Главная > Документ


Я пишу эти строки в доме, который находится в половине льё от имения подруги моей юности, но, похоже, мы так и умрем, не свидевшись друг с другом.

Одно охотничье воспоминание приходит мне на память: я, и никто другой, убил косулю, которую подавали у нее на свадьбе.

Морис стал хозяином Вилье‑Элона, но я его знал очень мало. Когда я гостил там, он обычно отсутствовал из‑за своей учебы в коллеже. Насколько я знаю, жизнь он прожил в родовом имении, обожая свою жену, которая отвечала ему не меньшей любовью.

Что же до господина Коллара, то он был самым живым и веселым собеседником, какого я только знал. Спорить он мог только из‑за двух вещей: у него в школе учились самые красивые барышни департамента, у него в овчарне находились самые породистые овцы Франции, и, хотя мериносы в те времена стоили очень дорого, я не думаю, что именно честные четвероногие проделали такую немыслимую брешь в его состоянии.

Г‑ну Коллару, довольному своей жизнью в Вилье‑Элоне, ни разу не захотелось принять участие в наших ожесточенных дебатах, продолжавшихся с 1815 по 1830 год. От Бурбонов, вернувшихся во Францию, он получил почетный крест за улучшение овечьей породы, или за мутноманию , как именует его страсть Мария Каппель в своих мемуарах40. Это и была вся выгода, которую ему принесло родство с герцогом Орлеанским.

Вместе с тем Луи‑Филипп не пренебрегал родственными связями, я встречал у него в доме и аббата Сен‑Фара, и аббата Сен‑Альбена – незаконнорожденных сыновей Филиппа Эгалите, которых он считал своими законными братьями; не скрывал он родства и с г‑ном Колларом и всегда останавливался у него, когда приезжал сам по‑старинному продавать леса в Вилье‑Котре.

Мария Каппель в своих мемуарах слегка касается темы овечек и пастушек:

«Все хозяйственные постройки он переделал, приспособив под овчарни, а все поля превратил в луга. В пастушеских посохах дед видел жезлы нового золотого века, и если овечки, в его глазах, были очаровательны, то еще очаровательнее были пастушки, заставлявшие его забывать об овечках»41. И далее она прибавляет: «Бабушка не любила ни овец, ни пастушек; к ней приезжали друзья и соседи, она растила и воспитывала детей, весной горевала о Париже, а осенью надеялась туда отправиться. Своих трех дочерей она рано выдала замуж»42.

Первой вышла замуж, конечно же, Каролина. В декабре 1815 года ее мужем стал г‑н Каппель, капитан артиллерии. В 1817 г. Эрмина вышла замуж за барона де Мартенса. Луиза – я вновь воспользуюсь красочным повествованием Марии Каппель – «оставила кукол, чтобы играть в жену»43, и вышла замуж в 1818 г. в возрасте пятнадцати лет за барона Гара.

Мы уже говорили об этих браках, но теперь указали и даты. Поверьте, для нашего повествования даты имеют немаловажное значение.

4

Мария Каппель родилась в 1816 году.

И вот удивительная загадка природы – в благоухающем свежестью, красотой и молодостью розарии появился изъян: Мария Каппель не была хорошенькой.

Позже мы нарисуем ее портрет и постараемся обрисовать характер. А пока послушаем, что говорит о себе она сама:

«Первое дитя – радость и гордость родителей, дедушек и бабушек – должно быть хорошеньким ангелочком. Но увы! Моя некрасивость заставила прозреть даже слепую материнскую любовь. Самые очаровательные чепчики и кокетливые платьица не могли помочь мне похорошеть. Добрые друзья, которым меня показывали, желая разделить обожание моей семьи, находившей в моей желтизне благородство слоновой кости и в худобе утонченность, вынуждены были жертвовать истиной во имя любезности»44.

Я не видел Марии Каппель во младенчестве и не могу судить, хороша она была или нет, мы познакомились с ней, когда ей исполнилось три года.

Случилось это в 1819 году, я приехал на праздник в живописную деревеньку Корси – теперь в тех местах проложили железную дорогу, и она тянется вдоль прудов. Мне было тогда семнадцать. Из‑за бог знает какой размолвки с очаровательной девушкой по имени Аглая45, чьи блестящие глаза подтверждали, что имя ей дано по справедливости, я жаждал одиночества. Но, по образному выражению А. де Мюссе, одиночество в семнадцать лет не рядится в траур. Яркое солнце освещало мое зеленое одиночество. Я брел по тропинке между живой изгородью из цветущего боярышника и лужком, радующим глаз маргаритками и лютиками, которые, как видно, и хотели бы, да не могли расселиться на песке дорожки. Белые кисти боярышника овевали меня чудесным ароматом, по его веткам с шипами и большими темно‑зелеными листьями прыгали, щебеча, славки и осыпали на землю белые лепестки. День светился втройне – лучилось солнце, лучилась весна, лучилась молодость.

Дорога резко свернула, и я оказался лицом к лицу с людьми, идущими мне навстречу. Как я, они наслаждались благоуханным молодящим сиянием дня.

Женщина, девочка, молодой человек. Женщину я узнал сразу, мы с ней когда‑то очень дружили. Девочка, без сомнения, была ее дочь. Молодого человека я не знал вовсе. Я приблизился к ним – они ведь и без того шли мне навстречу – но с немалым замешательством, естественным для молодого человека, встретившего подружку, вместе с которой рос, которую называл по‑братски на «ты», но которая с тех пор повзрослела, стала женой и матерью. Я не видел баронессу Каппель с тех, уже давних, времен, когда звал ее попросту Каролиной. Здороваясь, я с улыбкой поклонился ей, она остановилась и заговорила:

– Господи! Неужели вы, Александр? Как давно мы не виделись и как рада я вновь вас увидеть! Вы стали таким великаном, что я уже не решусь обращаться к вам на «ты».

– Очень жаль, – отвечал я ей, – значит, вы и мне приказываете говорить вам «вы». Но у меня есть одно утешение: вы по‑прежнему называете меня «Александр», а значит, и я буду называть вас по старинке Каролиной, а не баронессой Каппель. А за руку вы держите, я полагаю, вашу дочку Марию?

– Да, Только не говорите мне: «Ах, какая хорошенькая!» Вы огорчите меня.

Я посмотрел на девочку. Похоже, она все понимала – закусила губку, почесала одной ножкой другую и поглядела на меня исподлобья смоляными глазами так, что я подумал: она куда старше своих лет.

Одета она была восхитительно.

– Мария, а вы не хотите меня поцеловать? – спросил я.

– Нет, – отвечала она, – целуются только красивые дети.

– Тогда позвольте, я вас поцелую, Мария, если не за красоту, так за ум.

Я взял ее на руки. Да, красивой ее не назовешь, но я никогда еще не видел такого выразительного лица четырехлетнего ребенка. Она была темноволосой худышкой с небольшими огненными глазами.

– Что касается меня, Мария, – сказал я, целуя ее, – я нахожу вас очаровательной, и если через двенадцать или четырнадцать лет вы захотите стать моей женой, то вспомните, что я был первым, кто попросил вашей руки.

– Бы слишком взрослый, чтобы на мне жениться.

– Нимало. Мне семнадцать, вам четыре.

– Три с половиной.

– Пусть три с половиной. У нас всего тринадцать лет разницы, и потом, вы вольны мне отказать, но я все‑таки повторю свое предложение.

– Пойдем, мама, он надо мной смеется.

– Погоди, дочка, я познакомлю Александра с твоим другом Адольфом. А Александр если и не станет в один прекрасный день твоим мужем, то твоим другом останется непременно, за это я готова поручиться.

Я поклонился молодому человеку, Каролина опиралась на его руку.

– Виконт Адольф де Левен, – представила она. Затем сообщила Адольфу: – Александр Дюма, сын генерала Дюма и подопечный моего отца. Он почти что нам родственник.

– Три года тому назад, Каролина, вы считали меня просто родственником, – заметил я.

Молодой человек в свой черед поклонился.

– Вы очень скоро встретитесь снова, – продолжала Каролина, – он освободится от меня и тоже отправится на праздник, там вы и познакомитесь поближе.

– Госпожа баронесса, – учтиво обратился к ней виконт, – вы назначаете непомерно дорогую цену за дружбу с этим господином.

– Удивительно, как мальчики быстро растут, – с улыбкой покачала головой баронесса, – настолько быстро, что я, того и гляди, стану старухой.

Я стал расспрашивать об Эрмине, Луизе. Эрмина жила в Берлине, Луиза в Париже. Сама Каролина жила в Мезьере46. Увы! И сестры теперь отдалились от нее, точно так же, как я.

Но в будущем году все очаровательные птички должны были подняться в воздух и со всех концов света вновь слететься в свое гнездо – они собрались приехать на праздник в Вилье‑Котре. Баронесса Каппель пригласила и меня приехать на будущий год в Вилье‑Элон, уверив, что в семейном гнезде всегда найдется местечко и для меня. Мы простились. Встреча с Каролиной, беседа с ней отвлекли меня от размолвки с возлюбленной. Я еще погулял немного и вернулся на лужок под деревьями, где танцевали.

Там я вновь увидел Адольфа – без баронессы он чувствовал себя очень одиноким. Я заметил его в тот миг, в какой он заметил меня, и мы разом двинулись навстречу друг другу. Я забыл набросать портрет Адольфа, который стал мне другом тогда, в 1819 году, и остался им по сей день.

Тогда он был высоким сухощавым брюнетом, стриженным «под ежик», с выразительными глазами, тонким, резко очерченным носом и великолепными белоснежными зубами. Он отличался аристократической небрежностью манер, а одет был по моде немецких студентов: серый сюртук, светло‑синие панталоны, клеенчатая каскетка и верблюжий жилет.

Остановившись возле меня, он убрал в карман блокнот и карандаш.

– Неужели вы пришли сюда, чтобы делать зарисовки? – спросил я.

– Нет, я пишу стихи, – ответил он.

Я взглянул на него с изумлением, мне никогда не приходила в голову мысль попробовать писать стихи.

– Стихи? – повторил я. – Так, значит, вы пишете стихи?

– Да, пишу иногда.

– И кому вы их посвящаете?

– Луизе.

–Луизе Коллар?

– Да.

– Но она ведь замужем.

– Что с того? Элеонора, муза Парни, была замужем. Эшарис Бертена тоже была замужем. Лодойска, вдохновлявшая Луве, была замужней дамой47. Я увидел Луизу и влюбился в нее.

– Вы снова увидитесь с ней в Париже?

– Очень не скоро. Мы не имеем права ехать в Париж.

– Кто же лишил вас этого права?

– Людовик ХVIII.

– А откуда вы приехали?

– Из Брюсселя.

– Так вы живете в Брюсселе?

– Да, вот уже три года. Отец и я сотрудничали там в «Нэн жон», однако нас вынудили его покинуть.

– Журнал отказался вас публиковать?

– Нет, нас вынудили покинуть Брюссель.

– Кто же это сделал?

– Вильгельм.

– Кто такой Вильгельм?

– Король Голландии.

Виконт де Левен, сын графа Риббинга, мгновенно вырос в моих глазах: он не только оказался поэтом, не только дерзнул влюбиться в замужнюю Луизу, тогда как я был влюблен всего‑навсего в гризетку, он еще имел небывалый вес во внешнем мире, коль скоро сам король Вильгельм занимался им и его отцом и был обеспокоен до такой степени, что выдворил обоих за пределы своей страны.

– И теперь вы живете в Вилье‑Элоне? – задал я вопрос.

– Да, господин Коллар – старинный друг моего отца.

– И сколько времени вы здесь проживете?

– Ровно столько, сколько Бурбоны позволят нам прожить во Франции.

– У вас какие‑то сложности с Бурбонами?

– У нас сложности со всеми королями.

Последняя фраза, брошенная с величественной небрежностью, покорила меня окончательно.

В самом деле, граф де Риббинг, как мы уже говорили, спокойно прожил во Франции все время царствования Бонапарта, а в1815 году полиция Бурбонов, припомнив ему судебный процесс в Швеции, вынудила его покинуть Францию и искать себе прибежища в Брюсселе, где кроме него хватало изгнанников, которые объединились и под руководством Антуана Арно, автора романа «Марий в Минтурнах», основали журнал «Нэн жон» («Желтый карлик»). Однако случилось так, что за табльдотом какой‑то офицер заговорил о Ватерлоо и французах в тоне, который пришелся не по душе графу де Риббингу. Граф, горячая голова, хоть и стал на двадцать лет старше после дуэли с д'Эссеном, подошел к офицеру, отвесил ему пару оплеух и молча уселся на свое место.

Встречу назначили на следующее утро на девять часов утра. Но в семь часов утра у дома г‑на де Риббинга остановилась карета, жандармы подняли с постели его и сына, посадили в карету и сказали кучеру: «По дороге на Маэстрихт». Лошади припустили в галоп.

Прусские власти уладили дуэль, отправив графа де Риббинга с сыном в крепость. К счастью, подъезжая к крепости, те повстречали принца Оранского48, того самого, кто так отважно сражался при Ватерлоо.

Он осведомился, что это за карета, почему ее сопровождают конные жандармы и какие преступники находятся в ней? Граф де Риббинг знал принца лично, он выглянул из окна кареты и пожаловался па произвол, жертвой которого стал.

– А где вы жили до того, как приехали в Бельгию, граф? – спросил принц.

– Во Франции, ваше высочество.

Принц обратился к жандармам:

– Отвезите этих господ к французской границе, а там они свободны ехать куда пожелают.

– К какой именно границе вы желаете быть доставлены? – задал вопрос жандарм.

– К той, к какой пожелаете доставить вы, – ответил граф де Риббинг с присущим ему философским безразличием.

Жандармы повернули карету обратно, пересекли Брюссель, сопроводили узников до ближайшей границы, приказали кучеру остановиться, простились и приготовились возвращаться обратно.

– Извините, господа, но, прежде чем нам расстаться, будьте так любезны сказать, на какой дороге мы находимся? – осведомился граф.

– На дороге, ведущей в Мобеж.

– Спасибо.

Жандармы удалились рысью.

Держа в руках шапку, кучер подошел к седокам.

– Что приказали те господа? – спросил он.

– Доставить нас в Мобеж. А там будет видно.

– Где вас оставить в Мобеже?

– На почтовой станции.

Кучер сел па облучок и тронул поводья. Часа через два он доставил своих седоков в гостиницу при почтовой станции. Друзья наши отправились в путь на голодный желудок и странствовали часов с семи утра, так что нет ничего удивительного, если они успели проголодаться. Они заказали себе обильный завтрак и принялись изучать карту в почтовой книге, соображая, куда им направиться дальше. Из Мобежа вели две дороги: одна в Лан, другая в Ла Фер.

– А почему бы нам, ей‑богу, не двинуться в Ла Фер? – заговорил граф, обращаясь к сыну. – Там у меня есть друг, он комендант крепости. Я попрошу у него пристанища. Если он отважный человек, то поселит нас у себя. Если трусливый – откроет дверь в камеру. Быть узником в Ла Фере лучше, чем еще где‑нибудь.

Лошадей перепрягли, и, когда кучер осведомился, куда господ везти, граф без малейших колебаний ответил:

– В Ла Фер.

Станционный смотритель не поинтересовался, есть ли у путешественников паспорта, кучер поехал по дороге вправо, и на следующее утро они уже были в Ла Фере.

Граф де Риббинг не скрыл от своего друга, что он беглец и изгнанник, тот пожал ему руку и поселил у себя. Граф прожил у него чуть ли не месяц. Однако, понимая, какой опасности он подвергает отважного коменданта, граф решил отправиться дальше, вспомнив о своем друге Колларе, которому когда‑то продал Вилье‑Элон. Он простился с комендантом и в одно прекрасное утро появился в Вилье‑Элоне, где его приняли с распростертыми объятиями. Там он прожил год, затем снял себе дом в Вилье‑Котре и прожил в нем еще три года.

Потом он отправился в Париж и там остался до конца своих дней.

Полиции ни разу не пришло в голову спросить, кто он такой и откуда приехал.

Изгнание из Брюсселя подарило графу чудесную почтовую карету, король Пруссии не потребовал ее обратно.

В своих мемуарах я описал влияние, какое виконт Адольф де Левен, сын графа де Риббинга, оказал на мою жизнь.

Однако вернемся к Марии Каппель.

5

Марии исполнилось пять лет, когда у нее появилась сестра. Вторую дочь мадам Каппель назвали Антониной и окрестили в тот же день, что и дочерей мадам Гара и мадам де Мартене. Трое крестин справили в один день, и Мария Каппель стала крестной матерью малютки Мартене, которую в честь матери назвали Эрминой.

Антонина имела счастье прожить свою жизнь незаметно, ничем не привлекая к себе внимания. Она вышла замуж за моего троюродного брата и удовольствовалась тем, что составила счастье своего мужа. Странное дело, но я не был знаком с ней и не видел ни разу в жизни.

Маленькая Мария Каппель оказалась страшно ревнивой, она мучительно переживала появление в семье второго ребенка, который неизбежно потребует любви отца и матери. Вполне возможно, что мадам Каппель была не совсем справедлива к своей старшей дочери и предпочитала Антонину Марии.

В 1822 году Марию постигло настоящее горе – умерла ее бабушка г‑жа Коллар. Хотя надо сказать, что дед Коллар любил старшую внучку больше всех на свете. Барон Каппель – он стал к тому времени уже полковником – заметил несправедливость жены по отношению к Марии; он постарался, чтобы ребенок позабыл об этой несправедливости, но ребенок забывать не умел и всю жизнь о том сожалел.

В то время между моей матерью и г‑ном Колларом возникло охлаждение. Когда речь зашла о выборе для меня жизненного поприща, матушка обратилась к г‑ну Коллару и столкнулась с прохладцей, какой не ожидала встретить у старинного друга, всегда к нам расположенного и доброго.

Я уже рассказывал, как попал к герцогу Орлеанскому с помощью генерала Фуа. Г‑н Коллар, благодаря своим родственным связям с его высочеством, мог, разумеется, сделать для меня, своего подопечного, то же, что сделал генерал Фуа, который и знаком‑то со мной не был. Однако, с тех пор, как я получил место в секретариате принца, г‑н Коллар осведомлялся обо мне всегда с большим интересом. Он до такой степени уверил меня в его интересе, что я, как только предоставился случай побывать в Вилье‑Котре, взял ружье, застегнул гетры на все пуговицы и отправился, охотясь по дороге, с визитом к своему доброму опекуну.

Увидев меня, он улыбнулся своей доброй теплой улыбкой.

– А, это ты, мальчуган, – сказал он. – Добро пожаловать! Сейчас мы тебя угостим уткой.

– Почему уткой? – удивился я.

– Де Монрон тебе объяснит.

– Смотрите, какую дичь я принес! – Я вытащил из ягдташа зайца и три или четыре куропатки.

– Отнеси дичь на кухню, мы съедим ее после уток.

– А почему не сразу же?

– Де Монрон тебе объяснит.

Я знал упрямство своего опекуна и отправился прямиком на кухню, как он мне велел. С поваром мы всегда дружили.

– А‑а, это вы, г‑н Дюма? – приветствовал он меня.

– Я, славный мой Жорж.

– Что это вы принесли?

– Дичь.

– Свежую?

– Сегодняшнюю.

– Тем лучше, она может подождать.

– Подождать чего?

– Подождать, пока мы покончим с утками.

– У вас что же, наплыв уток?

– Ах, господин Дюма, взгляните, и вы содрогнетесь!

Он открыл погреб, там лежало уток тридцать, не меньше.

– И целых три дня мы их уже едим, – прибавил он. – Например, сегодня у нас на обед утиный суп, две утки с оливками, две утки под апельсиновым соусом, две жареные утки, утка, фаршированная по‑английски, и утиное рагу. Считайте, что десяток уток уйдет, но останется еще на завтра и послезавтра.

– И откуда же у вас такое утиное изобилие?



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Александр дюма мадам лафарг аннотация

    Документ
    Библиотека Альдебаран: Александр Дюма Мадам Лафарг OCR Roland; SpellCheck Дарья «Мадам Лафарг»: Гелеос; Москва; 2007 ISBN 5 8189 ... : М. Кожевникова Аннотация Впервые на русском языке! «Мадам Лафарг» – самый яркий роман Александра Дюма! Это больше ...
  2. Григорий петрович климов протоколы советских мудрецов аннотация

    Документ
    ... 5 7221 063 3 Аннотация «Протоколы советских мудрецов» раскрывают ... в семьях вырожденцев. И у Лафаргов тоже 3 ребёнка умерли в ... Эта Александра Толстая жила в Америке и, совместно с мадам Шауфус ... что этот лозунг изобрели Дюма или советские пионеры? ...
  3. Титул Вместо предисловия

    Книга
    ... анекдот с подробными аннотациями, то смешно ... язык Пьера Лафарга. Удивительно талантлива ... которые воевали с ассирийцами, Мадай - мидийцы, которые завоевали ... эффект. Жан Дюма - химик, ... превращений стали). АЛЕКСАНДР ЧИЖЕВСКИЙ. Александр Чичибабин - химик ...
  4. Титул Вместо предисловия

    Книга
    ... анекдот с подробными аннотациями, то смешно ... язык Пьера Лафарга. Удивительно талантлива ... которые воевали с ассирийцами, Мадай - мидийцы, которые завоевали ... эффект. Жан Дюма - химик, ... превращений стали). АЛЕКСАНДР ЧИЖЕВСКИЙ. Александр Чичибабин - химик ...
  5. Нюхтилин в – мельхиседек

    Книга
    ... анекдот с подробными аннотациями, то смешно ... язык Пьера Лафарга. Удивительно талантлива ... которые воевали с ассирийцами, Мадай - мидийцы, которые завоевали ... эффект. Жан Дюма - химик, ... превращений стали). АЛЕКСАНДР ЧИЖЕВСКИЙ. Александр Чичибабин - химик ...

Другие похожие документы..