Главная > Анализ


АГЕНТ XX ВЕКА. ВЕРБОВКА ДЖОНА УОКЕРА

Летом 1967 года произошел крупный провал в работе резидентуры: были арестованы два ценных агента из числа шифровальщиков Пентагона, с которыми работали в Вашингтоне заместитель резидента Николай Попов и в Нью Йорке – заместитель резидента по линии ПР Анатолий Киреев. Агентура была проверенная и сотрудничала с нашей разведкой много лет. В прессе прокатилась бурная волна о тотальном советском шпионаже. Газеты наперебой сообщали сенсационные подробности из личной жизни агентов, выдвигали различные версии их разоблачения. Как всегда одна из них – превышение расходов над доходами. Недели за две до их ареста за Поповым и его семьей ФБР установило жесткую круглосуточную открытую слежку, явно преследующую цель оказать на него и других сотрудников резидентуры психологическое давление. Под предлогом отпуска Попов срочно выехал в Москву и уже там был лишен американской въездной визы. Киреева объявили нежелательным лицом для дальнейшего пребывания в США. В день ареста агентов и он покинул Нью Йорк.

Спустя месяц в первый отпуск поехал и я. С Николаем Поповым у меня сложились в Вашингтоне дружеские отношения, мы часто с семьями проводили выходные дни, выезжая на природу, посещали исторические места в близлежащих штатах. В Москве я увиделся с ним. Трудно найти подходящие слова, которыми можно было бы описать его переживания по поводу произошедшего провала и, как он сам оценивал, случившейся трагедии с агентами. Чувство своей вины его не оставляло и просто подавляло, хотя по линии разведки каких либо претензий ему не предъявлялось. Но случается и такое в жизни разведчиков. К сожалению, Попов слишком рано ушел из жизни, но светлая память о нем сохраняется его друзьями.

Вернувшись в Вашингтон, я продолжил свою работу. Руководить линией КР пришлось мне – вплоть до 1970 года. В один из дней октября согласно графику я с девяти утра до девяти утра следующего дня дежурил в посольстве. В обязанности дежурного дипломата входили прием посетителей, почты, ответы на телефонные звонки в вечернее время и решение других вопросов. Рабочее место, стол с телефоном, располагалось в холле на первом этаже напротив входа в посольство.

Вечером в семь часов в небольшом зале на втором этаже, вмещавшем не более пятидесяти человек, начался киносеанс для работников посольства и членов их семей. В помещении резидентуры к этому часу, как правило, оставался только резидент Соломатин. Но в тот вечер там находились еще два три сотрудника, которые под предлогом киносеанса могли поработать подольше. Несколько сотрудников вместе с семьями смотрели кинофильм.

Никто не мог предположить, что в этот осенний день 1967 года откроется еще одна историческая страница успешной деятельности советской внешней разведки.

Сидя за столом дежурного, я просматривал свежий выпуск вечерней столичной газеты «Ивнинг стар». Около половины восьмого вечера в посольство быстро вошел посетитель. Внешне он выглядел неприметно – ниже среднего роста, темноволосый, с мелкими чертами лица, худощавый. На нем был черный плащ, такого же цвета костюм и шляпа. Обратившись ко мне, он сказал, что хочет переговорить с работником посольства, занимающимся вопросами безопасности. Хотя голос его был спокойным и говорил он неторопливо, было видно, что он внутренне напряжен, чувствует себя неуверенно и старается скрыть волнение.

Посещения посольства американцами с такими просьбами не были частыми, но время от времени случались. Приходили бывшие подставные, но вскрытые прежде агенты американской контрразведки, люди, желавшие получить политическое убежище в СССР, и просто лица с нарушенной психикой. Но встречались и такие, кто хотел заработать на продаже секретной информации. Каждый приход рассматривался с разных позиций, главное – определить истинную цель. Если посетитель приносил секретную информацию, то разобраться было легче.

Каких либо ограничений на вход в посольство не существовало, он был свободным, без охраны. Позднее после взрыва небольшого устройства, подложенного в наружное окно, у посольства выставили полицейского, наблюдавшего за подозрительными лицами вблизи здания. Обычные посетители его не интересовали.

Резидентурой был определен четкий порядок приема посетителей такого рода, ответственность за его соблюдение возлагалась на офицера безопасности, с посетителем, потенциально представляющим оперативный интерес, прежде всего беседовал он. Институт офицеров безопасности в 60 х годах только начинал формироваться и находился в ведении службы внешней контрразведки. В посольстве на этой должности, открытой для американских властей, работал Яков Константинович Букашев, опытный, уже немолодой контрразведчик, бывший до этого заместителем председателя КГБ одной из союзных республик. Для приема посетителей, с которыми требовалось обсудить конфиденциальные вопросы, использовалась небольшая комната на первом этаже возле стола дежурного. Пройти в нее я и попросил пришедшего в посольство американца.

На мой вопрос, кто он – он назвал свою фамилию и ответил, что служит в штаб квартире военно морского флота в Норфолке шифровальщиком и хотел бы предложить нам секретные материалы. Он принес с собой секретные документы и фотопленку. Я пригласил в комнату находящегося в холле технического работника посольства Виктора, молодого человека приятной наружности, в прошлом боксера, и оставил их вдвоем. Следуя установленному порядку, быстро нашел Букашева и попросил его провести беседу. В то время, пока они разговаривали, поднялся в резидентуру и доложил обо всем Соломатину, который дал «добро» на опрос американца и просил сообщить ему о результатах беседы. Затем спустился в холл. Минут через десять Букашев вышел из комнаты и сказал, что пришедший американец действительно служит дежурным офицером в оперативном штабе Атлантического флота США в Норфолке, имеет доступ к секретным шифрам и хочет передавать нам на постоянной основе за деньги секретную информацию. Для доказательства своих намерений он принес ключи к шифровальной машине и другие материалы.

Звали посетителя Джон Уокер, с которым советская разведка успешно проработала семнадцать лет – с 1967 по 1985 год. Он передавал ценнейшую информацию по военным стратегическим и тактическим планам США против СССР, по атомным подводным лодкам с ядерными ракетами в Атлантическом океане, снабжал шифрами, позволявшими нам читать секретную информацию Пентагона, АНБ, ЦРУ и других важнейших ведомств. Создал агентурную сеть, завербовав для работы на нас своего друга, брата и сына, которые передавали через него аналогичную информацию по военным вопросам. Ущерб, нанесенный американцам Уокером, можно исчислить несколькими миллиардами долларов, а потери США в случае военного конфликта великих держав в годы «холодной войны»  подсчету не подлежали бы. Западная пресса окрестила его «агентом ХХ го века»…

Букашев поднялся в резидентуру с материалами, взятыми у Уокера. Вскоре он вернулся и передал мне, что Соломатин просит срочно зайти к нему. После краткого обмена мнениями мы пришли к выводу, что американец не является подставой ФБР и с ним надо продолжить работу. Соломатин дал мне указание организовать его конспиративный вывоз из посольства и провести выброску в городе. Здесь же обговорили условия связи, которые следовало ему передать и объяснить. В резидентуре в это время находился сотрудник линии ПР Владимир Митяев, который не вел оперативной работы «в поле»  и занимался подготовкой наиболее важных и срочных сообщений в Центр по политическим вопросам. Он своим телосложением был схож с Уокером, хотя ростом чуть выше. Решили перед выходом из посольства надеть на Уокера плащ и шляпу Митяева, а для выброски использовать посольскую машину с опытным оперативным водителем Валентином Середняковым, до командировки в Вашингтон работавшим в 7 управлении КГБ. Личные автомобили сотрудников посольства использовать было нельзя – все они парковались вдоль улицы и к ним нужно было идти сто двести метров, а ко входу в здание подъезжали только служебные машины. Второго входа не было. С Середняковым наметили примерный проверочный маршрут.

Операцию следовало провести скрытно фактически под прямым наблюдением ФБР. Напротив посольства метрах в пятидесяти в пятиэтажном здании размещалось контрразведывательное подразделение ФБР, осуществлявшее круглосуточное наблюдение за всеми входящими и выходящими лицами. При посещении посольства отдельными американцами сотрудники ФБР, как правило, потом подходили к ним и выясняли причину захода. При возникновении каких либо подозрений их задерживали.

Решили выходить с Уокером из посольства после окончания киносеанса, как бы в числе тех, кто на нем присутствовал.

Важно было проконтролировать обстановку снаружи посольства – как реагировало ФБР на заход Уокера. Была ли реакция в эфире, и как ведут себя дежурные бригады наружного наблюдения вокруг посольства? Эту работу выполнил сотрудник линии КР Виктор Андрианов. Как он сказал, посты ФБР никак не отреагировали на заход, в эфире тоже было спокойно. Киносеанс оканчивался где то в восемь тридцать, и времени оставалось минут пятнадцать двадцать.

Спустившись в холл и зайдя в комнату, в которой продолжали беседовать Уокер и Букашев, не торопясь стал объяснять гостю условия следующей встречи.

Он вынул из внутреннего плаща блокнот и стал записывать число, время и название торгового центра в пригороде Вашингтона. На мое замечание, что записи делать нежелательно и лучше запомнить, он ответил, что может кое что забыть. Тут же объяснил ему: мы вывезем его незаметно из посольства на машине и высадим в городе в безопасном месте. Он согласился.

Настроение Уокера, которое, конечно, не осталось без нашего внимания, после того как он пробыл в посольстве около часа, заметно изменилось. Он стал спокоен, говорил ровно и уверенно и, по всей вероятности, в какой то мере убедился, что находится вне опасности. Увидел благожелательное и теплое к себе отношение.

Через пять минут закончился кинофильм и, после того как основной поток людей вышел из посольства, я снова вернулся в комнату и предложил Уокеру сменить его плащ и шляпу на принесенные Андриановым плащ и шляпу Митяева. Мы вдвоем вышли из комнаты, в холле для создания видимости толпы к нам присоединились Андрианов и Митяев. Машина с Середняковым за рулем уже стояла у подъезда метрах в двух от входной двери. Чтобы уйти от возможного фиксирования Уокера постом ФБР с противоположного здания, Митяев вышел первым, быстро уселся на заднее сиденье машины, затем я пропустил туда Уокера, а сам сел рядом с водителем, чтобы согласовывать проверочный маршрут. Примерно через пятнадцать минут, когда стало ясно, что наружное наблюдение за нами не ведется, машину остановили, я открыл заднюю правую дверцу и пожелал Уокеру удачи. Проверяться большее время в условиях города было опасно, так как можно случайно попасть под наблюдение – машина имела дипломатический номер и была, естественно, хорошо известна ФБР и полиции.

Вернувшись в посольство на дежурство, я доложил Соломатину об успешно проведенной операции. Следует отметить, что вербовка Уокера была проведена без какой либо суеты и торопливости. Все ее участники действовали профессионально. Кстати, об этом факте в дальнейшем никто из нас не вспоминал вплоть до ареста Уокера в 1985 году.

ФБР ДЕЛАЕТ МНЕ ПРЕДЛОЖЕНИЕ

5 ноября 1967 года накануне 50 летия Октябрьской революции ФБР сделало ко мне вербовочный подход. Повод для этого имелся.

В один из дней мая Попов приехал ко мне в гости с семьей. Примерно через час он предложил выйти на улицу покурить и немного пройтись. Оказалось, ему надо провести тайниковую операцию где то в километре от моего дома в небольшом торговом центре, и мы не торопясь направились к месту расположения тайника. Наружного наблюдения не обнаружили. Подходя к тайнику, договорились, что Попов зайдет в магазин купить сигарет, а я подожду на улице. Когда он выйдет и подаст мне условный сигнал, я подойду к тайнику и изыму контейнер. Место он визуально показал перед тем как зайти в магазин. Так всё и сделали, и благополучно вернулись домой.

Перед подходом ФБР усилило за мной наружное наблюдение. Две машины наружки «бампер в бампер»  сопровождали меня почти ежедневно в течение двух недель, хотя вели себя корректно. Такого раньше не случалось. Один сотрудник, сидевший рядом с водителем в первой машине, все время пытался обратить на себя внимание. Утром, когда я отвозил свою дочь и детей других дипломатов в школу при посольстве, этот сотрудник пытался их рассмешить, показывая разные знаки и делая гримасы. Он же оказался возле моей машины, когда я вышел из химчистки, куда накануне сдал свой костюм. Следуя своему правилу не замечать наружников и не вступать с ними в разговоры, когда они пытаются это сделать, я подошел к машине, повесил костюм и, как бы никого не видя, открыл свою дверцу. В этот момент, приветливо улыбаясь, наружник подошел ко мне и спросил, узнаю ли я его. Я не стал отрицать, решив выяснить, с какой целью он пошел на контакт.

После ареста агентуры Попова у ФБР могли быть основания подозревать меня в принадлежности к разведке, и я, понимая это, был готов к возможным провокациям. Но по всему было видно, что сотрудник не настроен враждебно. Других наружников вблизи не было. Продолжая, он сказал, что мой агент арестован и в день праздника 7 ноября меня объявят персоной нон грата. Я про себя ужаснулся: неужели арестован Ларк? Виду не подал и заставил себя спокойно с улыбкой ответить, что ФБР явно заблуждается, у меня нет агентов, я дипломат и не имею отношения к «шпионским» делам. «Вы же с Поповым встречались с агентами, а говорите, что не разведчик»,  – ответил он. К моей огромной радости, которую старался не показать, я понял, что речь идет не о Ларке. Внутреннее напряжение моментально спало – его слова, что я встречался с агентами, а не изымал контейнер, свидетельствовали о том, что ФБР не знает о моих истинных действиях в тот злополучный вечер. Дальнейшая беседа не представляла для меня затруднений. Вынув пачку сигарет и закурив, предложил ему сигарету, но он отказался и сказал, что не курит.

– Но я видел вас в машине курящим, а говорите, что не курите, – начал я, пытаясь перехватить инициативу в разговоре. Он понял это и в свою очередь сказал:

– Вы на машине часто нарушаете правила движения, и когда были зимой в Нью Йорке, то из за вас наши ребята попали в аварию. Однажды проезжали на красный свет все перекрестки и специально уходили от нас.

Да, на самом деле эти случаи имели место. В марте 1967 года я четыре дня находился там в командировке по линии посольства и все время за мной выставлялось наблюдение, проводившееся, как обычно, почти открыто. В последний день утром, выйдя из гостиницы, увидел знакомых в лицо наружников в машине, стоявшей метрах в ста от моей. Радости это у меня не вызвало. Никаких оперативных дел тогда в Нью Йорке у меня не было, и проводились деловые встречи с американцем, связанные с нашей предстоящей выставкой в США. С ним я периодически встречался с 1966 года и по нашим достоверным данным он работал на ФБР. Поэтому причины выставления наружки в этот приезд являлись вроде бы «профилактическими» – ФБР знало, чем я занимался с утра до вечера. Поэтому мне захотелось уйти от них и посмотреть, приедут ли они без меня к этому американцу. Улица была с двусторонним движением. Разогрел машину, и когда от светофора двинулся встречный поток, быстро развернулся и въехал в его начало. Машина наружки не успела влиться и столкнулась с какой то другой машиной. Я спокойно уехал.

Конечно, с оперативной точки зрения я поступил неправильно, но так хотелось и получилось.

Во втором же случае моей вины не было. Как то раз я встречал советскую делегацию в аэропорту имени Кеннеди вместе с сотрудниками представительства СССР при ООН. Ее надо было отвезти в гостиницу и обговорить программу пребывания. Время позднее, дорогу в город знал плохо. Договорился с водителем представительского микроавтобуса не ехать быстро, чтобы мог за ним поспевать. Но он устроил прямо таки настоящие автомобильные гонки – сам ехал на желтый свет и мне приходилось проезжать только на красный. Следовавшие за мной машины ФБР чудом несколько раз избежали столкновения, и в конце концов отстали…

В ответ на слова наружника я, конечно, обвинил ФБР в незаконной слежке за мной и все его претензии отверг. Далее он стал вести разговор по разработанному плану – предложил мне остаться в США, обещая предоставить большие деньги, дачу (так назвал загородный дом), машину и прочее – все из обязательного набора атрибутов вербовочной беседы. Было понятно, что ему их надо перечислить. По всей вероятности, наш разговор записывался. Мой отрицательный и возмущенный ответ, похоже, его не удивил. В ходе беседы он не допустил никаких грубостей, в целом вел себя даже как то неуверенно. В конце не сдержал своего волнения – глубоко с облегчением вздохнул и невольно вытер вспотевшие ладони о пиджак. На вид ему было лет тридцать пять, с приятной, располагавшей к себе внешностью, вежливый в общении. Выглядел не так, как обычные сотрудники наружного наблюдения. Перед моим отъездом из США мы пытались его найти и провести вербовку «в лоб», но усиленные поиски тогда оказались безрезультатными.

Приехав домой и зная, что квартира прослушивается, рассказал жене, что надо собирать вещи и готовиться к возвращению домой. Отметил, что хорошего в жизни в этой стране мало и в Москве несравненно лучше. Жена со всем согласилась. Сказал, что утром доложу обо всем послу. Машина наружки с моим знакомым караулила меня на парковке у дома до поздней ночи.

Утром наблюдения не было. Приехав в резидентуру, доложил Соломатину о состоявшемся подходе. Решили, что у ФБР нет достаточных свидетельств о моем изъятии контейнера и вряд ли с предложением выдворить меня согласится госдепартамент. Подготовили шифровку в Центр, в которой резидент сообщил, что не считает нужным отзывать меня в Союз и предложил оставить и, более того, продолжить работу с Ларком – нестандартный подход в данной ситуации. В те годы в подавляющем большинстве подобных случаев работников срочно отзывали из страны, чтобы предотвратить возможные провокации. Центр с предложением резидента согласился. Оставалось ждать решения американских властей. Его не последовало.

Несколько слов – о моей гражданской и профессиональной позиции в отношении страны и американских спецслужб, которой придерживался за все время работы в США. В первый год у меня сложилось, а в последующие годы укрепилось, устойчивое мнение о недостатках и пороках американского общества, его достоинствах и преимуществах. С этих позиций я строил свои отношения со знакомыми американцами, не скрывая своих взглядов. При негативных высказываниях о внешней и внутренней политике Советского Союза не вступал в дискуссии, дипломатично переводил разговор на те проблемы их общества, которых у нас в то время в таких размерах не существовало – преступность, наркомания, проституция, богатство и бедность, трудности платного обучения молодежи, война во Вьетнаме, и многие другие. Практически не было случаев, чтобы кто то из моих знакомых, даже сотрудников спецслужб, высказал мне антисоветские взгляды.

Кроме того, я глубоко и обоснованно верил, что моя работа в США, как по основной профессии, так и по прикрытию, моя и моей семьи безопасность обеспечиваются могуществом Родины и заботой Службы. Я твердо знал, что на любые провокации последуют ответные действия КГБ. Осознание себя гражданином великой страны давало мне полную независимость от американских спецслужб и вселяло уверенность в работе. Это не громкие слова, это – точка зрения.

Сейчас некоторые из тех, кто участвовал в «холодной войне», считают, что она была нами проиграна и нет больше великой державы. Убежден: создание новой России отнюдь не является чьим то поражением. Наша роль в мировом сообществе приобретет другое, еще более значимое содержание. Экономические трудности России – явление временное, а историческое место великой страны – постоянное.

ВОЗНИКНОВЕНИЕ НЕДОВЕРИЯ К ЛАРКУ

Странная все таки вещь – интуиция: и отмахнуться

от нее нельзя, и объяснить невозможно.

Интуиция в обычном понимании – есть, в сущности, впечатление,

основанное на логическом выводе или на опыте.

Агата Кристи.

До 1968 года Ларк ни в Центре, ни у меня не вызывал каких либо подозрений. Хотя его материалы не были документальными, все они соответствовали действительности и подтверждались. Дезинформации не было. В связи с тем, что многие его данные свидетельствовали об утечке важной информации с оборонных предприятий и некоторых других спецобъектов в Советском Союзе, они передавались во Второе главное управление КГБ для использования. Сотрудники управления не могли установить точные каналы получения информации американской разведкой и предполагали, что она исходит от спутников шпионов, а также получена путем радиоперехвата и анализа открытой печати. Не исключались и агентурные источники. Подобная оценка казалась вполне логичной – Ларку документы давались в РУМО и ЦРУ обезличенными без указания источников их получения.

Его информация по ЦРУ во многом ограничивалась характеристикой тех работников, с которыми он общался, и освещением материалов по ВМФ СССР, к анализу которых он периодически привлекался.

К 1968 году окончательно определились разведывательные возможности Ларка – конкретизировались направления его использования и стали ясны пределы доступа к секретным материалам РУМО и ЦРУ. Тщательно изучив переданные за эти годы материалы, я убедился, что они не наносят ущерба национальным интересам США. В связи с этим передо мной встали две задачи: активизировать его работу и одновременно провести глубокую проверку, установить, передает ли он все материалы, к которым имеет доступ, или что то скрывает, опасаясь за свою безопасность или по другим причинам.

Начиная примерно с середины 1968 года у меня возникло и со временем усилилось какое то интуитивное чувство настороженности. На первых порах оно было вызвано некоторой медлительностью в разговорах, едва заметным раздумыванием над моими вопросами и ответами на них. Иногда он мне казался не совсем искренним. Невольно я постоянно фиксировал в памяти выражение его лица, взгляд, манеру поведения в целом. Ловя себя на этом, я, конечно, понимал, что моя настороженность прежде всего вызывалась тем, что он был предателем, хотя и пошел с нами на сотрудничество, но опять таки по нашей инициативе. Правда, он отличался от других предателей, в частности, от Голицына и Носенко тем, что решился на такой шаг в своей жизни не ради корысти, а из за любви к молодой и красивой женщине, гражданке другой страны. В те годы никто не позволил бы им пожениться. Имелись непроверенные сведения о его не вполне благополучных отношениях с бывшей женой. Он, по существу, не хотел быть врагом своей родины, и стал им после измены. Но, несмотря на все это, я не мог к тому времени с полной уверенностью сказать, что он до конца честен с нами.

Сложилась ситуация, при которой, с одной стороны, Ларк заслуживал доверия, учитывая передаваемые им материалы, с другой – вызывал определенные подозрения, в то время основанные лишь на субъективных наблюдениях. Необходимо было предпринять какие то меры, чтобы положить конец этому двойственному чувству. Провести полную проверку, основываясь на передаваемых им материалах, было невозможно. Поэтому я решил добиться от него информации, которая явно наносила бы ущерб США и могла быть полностью проверена силами резидентуры. Важно получить от него подлинные документы, с которыми он работал в РУМО, а если удастся, то и в ЦРУ. Он сам высказал в своем заявлении в Президиум просьбу об искуплении вины, и каких либо морально этических проблем по работе против США у него не должно было возникать…

Одновременно следовало заполнить весьма важный пробел в его изучении перед вербовкой. В принципе, мы не знали о некоторых сторонах его жизни. Каково его истинное отношение к американским спецслужбам, и особенно к ЦРУ, которое содействовало получению им гражданства, устроило его на работу и сейчас оказывает «моральную» и материальную поддержку?

Отношение к своему поступку он выразил в заявлении в Президиум – но можно ли верить в него, не было ли это шагом контрразведки ЦРУ, в ведении которой он, как и другие изменники, находился? Возникали и другие важные вопросы. Ответы на многие из них мне можно было получить лишь самому, взяв его в личную разработку. Я понимал, что мне придется значительно глубже изучить его работу в РУМО, связи с ЦРУ, личные контакты, выяснить его взгляды на перспективу в семейной жизни в случае возвращения в Союз и многое другое. Мои действия могли насторожить ЦРУ. Поэтому я должен приложить все усилия, чтобы в общении с Ларком оставаться естественным и не вызвать даже малейшего сомнения в своей искренности. Следует продолжать поддерживать образ дружественного ему сотрудника разведки, откровенно заботящегося о нем и полностью ему доверяющего. Даже небольшая ошибка в поведении могла привести к срыву наших многолетних усилий и к непредсказуемым последствиям.

Конечно, при этом существовала и большая опасность потерять ценный источник, если он честен с нами, а мы его необоснованно подозреваем.

Продумал меры, которые должны были бы рассеять возможные подозрения. Прежде всего, продолжать работать с ним, как с надежным и ценным источником, не дать повода усомниться в нашем полном доверии. На встречах положительно оценивать его материалы, постепенно передать ему оперативную технику – специальный контейнер для хранения письменных сообщений и тайнописной копирки, заменив ее на более высокую категорию надежности, специальную фотокамеру для съемки документов, аппаратуру для радиосвязи. Сообщить, что Президиум учел его раскаяние, честное сотрудничество с нами и вынес решение о помиловании. Руководством КГБ рассматривается вопрос о восстановлении воинского звания. Но самым главным являлось то, что он, как весьма ценный и надежный источник, после моего отъезда из США в целях сохранения его безопасности якобы будет передан на связь разведчику нелегалу. Конечно, при его согласии.

Если Ларк честен с нами, то все эти мероприятия не повлияют отрицательно на наши с ним отношения, наоборот, укрепят и расширят его агентурные возможности. Если же он подстава, то контрразведка вполне может поверить, что мы высоко его ценим и действительно передадим нелегалу. В этом случае после моего отъезда по окончании командировки в 1971 году следует прекратить с ним личные встречи и тайниковые операции, перевести на экстренную связь по радио и под легендой знакомства с нелегалом поэтапно вывести в третью страну, и затем в Союз для использования в наших интересах. Пришлось бы отказаться от его материалов, которые представляли интерес, хотя и не давали ответа об их источниках.

В противном случае продолжение работы с двойным агентом предоставляло американским спецслужбам возможность выявлять наши оперативные задачи, личный состав резидентуры, изучать методы и средства ведения разведывательной работы. Кроме того, подставленный агент мог быть использован в любое время в провокационных целях и для разжигания очередной антисоветской истерии в США. Вопрос о передаче через него дезинформации не ставился. В любом случае надо было решить вопрос о доверии Ларку.

В Вашингтоне происходила смена резидентов. На место Соломатина, назначенного заместителем начальника ПГУ, приехал Михаил Корнеевич Полоник, с которым я обсудил возникшие у меня подозрения по Ларку и свои мысли о мероприятиях по его проверке. Он их одобрил. Направили предложения в Центр, который с ними полностью согласился. Следует отметить, что начальник Службы внешней контрразведки Бояров, лично руководивший делом Ларка в Москве, и руководитель разведки Сахаровский, которому докладывались наиболее интересные материалы поддерживали все мероприятия резидентуры по Ларку и полагали, что резидентура лучше разберется во всех связанных с ним хитросплетениях.

Несколько слов о Полонике. Это был опытный работник политической разведки. По складу характера он разительно отличался от Соломатина. Никогда не позволял себе повысить голос на подчиненных, тем более допустить грубость. Был спокойным, выдержанным, рассудительным. Обладал терпением и высокой самодисциплиной. При решении вопросов всегда учитывал мнение сотрудника, считался с его опытом и знанием оперативной обстановки. Доверял ему, если полагал, что тот самостоятельно справится с задачей. С его приездом резко усилилась конспирация в работе резидентуры – он ограничил информирование сотрудников строго кругом их непосредственных задач. В дальнейшем это сыграло весьма важную роль в разработке Ларка. У нас сложились хорошие деловые отношения. Мы полностью доверяли друг другу. Общее направление в работе резидентуры, которое было взято при Соломатине, Полоник не только успешно продолжил, но и развил. К сожалению, он преждевременно ушел из жизни, уже находясь на пенсии в Москве.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. " Осиротеть самому и осиротить других"

    Документ
    ... , что забвение, замещение - предательство, эмоциональная, нравственная смерть. Ничего ... Горин прочитал книгу Э.Фромма "Анатомия человеческой деструктивности". Из книги ... чтению умных книг: привезенная "Анатомия чело­веческой деструктивности" Э.Фромма три ...
  2. " Осиротеть самому и осиротить других"

    Документ
    ... , что забвение, замещение - предательство, эмоциональная, нравственная смерть. Ничего ... Горин прочитал книгу Э.Фромма "Анатомия человеческой деструктивности". Из книги ... чтению умных книг: привезенная "Анатомия чело­веческой деструктивности" Э.Фромма три ...
  3. " Что такое любовь? Это род безумия

    Документ
    ... Шотландию. Словно желая загладить недавнее предательство и измену Карлу I, шотландцы с ... начал читать лекцию по анатомии, называя присутствовавшим все затронутые ... с молодым обольстителем восприняла как предательство. Венчание Рудольфо Валентино с ...
  4. " Нагромождение телесное как кровное родство препятствует принять осознание Братства"

    Книга
    ... заплатить древние долги!" - Неисчислимы предательства, совершавшиеся вокруг величайших Учителей ... интеллигентных кругов. Все эти предательства сослужат великую пользу, если ... служит символом этого достижения. ("Оккультная анатомия", М. Холл, стр. 293). - ...
  5. " И познаете истину и истина сделает вас свободными "

    Документ
    ... , но нашли-таки отделение патологической анатомии и просидели там ещё полдня под ... представил зрителям сюжет, который был предательством по отношению к людям, доверявшим нам ...

Другие похожие документы..