Главная > Документ


отрезать этикетку. Закончилось все тем, что я прорезал в куртке большую дырку. На

следующий день Скотт обнаружил дырку, стянул с меня штаны и отшлепал меня тыльной

стороной щетки для одежды.

Начались трудные времена. Мы жили в одном из самых бедных районов Гранд

Рапидс, и я пошел в новую школу. Тогда меня перестала волновать учеба, я превратился в

маленького хулигана. В возрасте пяти лет я ходил по школьному двору, страшно ругаясь,

умещая десятки матерных слов в одной фразе, пытаясь этим поразить своих новых друзей.

Однажды меня услышал учитель и вызвал в школу родителей. После этого во мне

укрепилось мнение, что сильные мира сего настроены против меня.

Другим проявлением моей неуравновешенности стал случай со Slim Jim. Я гулял с

другом, денег не было, поэтому в кондитерской я попытался украсть несколько конфет

Slim Jim. Владелец магазина позвонил моей маме. Я не помню, как меня наказали, но

мелкое воровство в магазинах было не самым подходящим поступком для шестилетнего

мальчика в Гранд Рапидс.

В июне 1968 моя мама вышла замуж за Скотта Сэн-Джона. На свадьбе я должен

был нести кольца, за это мне подарили сиреневый велосипед Stingray, что меня очень

порадовало. Так что этот брак я приравнял к классному велосипеду с дополнительными

колесами.

В этот период я почти не видел отца, потому что он уехал в Лондон и стал хиппи.

Время от времени я получал посылки из Англии: футболки, бусы, браслеты… Он писал

мне длинные письма, в которых рассказывал о Джимми Хендриксе и Led Zeppelin, и

других группах, и английских девушках. Как будто он был в Диснейленде, а я – в богом

забытом, занесенном снегом городке Нигдевилле, США. Я чувствовал, что где-то там

творится настоящее волшебство, а мой отец – в самом его центре. Но я в какой-то степени

наслаждался тем, что рос в более спокойной обстановке.

Тем летом я поехал на несколько недель в Калифорнию, чтобы повидаться с отцом,

который вернулся из Англии. У него была квартира в Хилдэйле в Западном Голливуде, но

большую часть времени мы проводили в Топанга-Каньоне, где у его девушки, Конни, был

дом. Конни была фантастической женщиной с копной огненно-красных волос и белой

кожей – она была действительно красивая, насколько можно было представить, и

сумасшедшая, насколько можно было быть. Помимо Конни, остальные друзья отца

представляли собой насквозь пропитанных наркотиками ковбоев-хиппи. Среди них был

Дэвид Уивер, внушительных размеров человек, с незакрывающимся ртом, волосами до

плеч, длинными, подкрученными вверх усами и типичным хипповым калифорнийским

прикидом (но, само собой, не таким стильным, как у моего отца). Он был довольно

вспыльчив и дрался как росомаха. Последним углом треугольника дружбы моего отца был

Алан Башара, ветеран вьетнамской войны, который носил прическу под африканцев и

большие, густые усы. Он совсем не был похож на эдакого мачо, крутого хиппи, скорее он

походил на Джорджи Джессела, все время откалывающего шуточки. Такое сочетание:

Дэвид, сильный, крепкий, задиристый парень; мой отец, творческий, умный, романтичный

человек; и Алан, прирожденный комик, - было выгодно всем троим, и они никогда не

испытывали недостатка ни в женщинах, ни в деньгах, ни в наркотиках, ни в развлечениях.

24 часа веселья в сутки.

Уивер и Башара жили в доме, недалеко от Конни, и наладили неплохой бизнес на

продаже марихуаны в Топанга-Каньоне. Оказавшись там впервые, я ничего не понял,

только видел, что огромное число людей все время курят траву. А однажды я зашел в

комнату, где Уивер пересчитывал пачки банкнот. Похоже, все было очень серьезно. Тогда

я подумал: «Ну, я даже, наверное, и не хочу находиться в этой комнате – они же тут

математикой занимаются», и пошел в другую комнату, где на куче брезента нашел горку

марихуаны. Из-за этого Конни приходилось все время гулять со мной в каньоне. Я только

и слышал «Не заходи в эту комнату! Не заходи в ту комнату! Эй вы, смотрите, чтобы

никто не зашел!» В воздухе постоянно висело напряжение, мы ведь делали что-то такое,

за что нас могли поймать. Это беспокоило меня, но, с другой стороны, мне было

любопытно: «Хм, что там происходит? Откуда у вас, ребята, столько денег? И что здесь

делают все эти девушки?»

Помню, тогда я постоянно волновался за отца. Однажды его друзья переезжали в

другой дом, а вещи перевозили на грузовичке с открытым кузовом. И вот мой отец

забрался на самый верх груды их барахла и устроился на каком-то матраце. Грузовик

тронулся, дорога пролегала через горы, и я все время выглядывал, как там отец

балансирует на матраце, приговаривая: «Пап, не свались».

«А, не волнуйся», - отвечал он, но я волновался. Это было самым началом моих

смертельных переживаний, которые продолжатся очень долго, за жизнь отца.

Помню еще, мы много веселились. Отец, Конни, Уивер и Башара часто проводили

время в «Коррал» - это маленький бар в середине Топанга-Каньона, где регулярно

выступали Линда Ронстадт, Eagles и Нейл Янг. Я всегда был единственным ребенком в

толпе зрителей. Они все были либо пьяны, либо под кайфом, а я просто танцевал.

Вернувшись в Мичиган, я обнаружил, что почти ничего не изменилось. Я отучился в

первом классе, и это ничем мне не запомнилось. Мама работала секретаршей в

юридической фирме целыми днями, поэтому, возвращаясь из школы, я сидел с няней. Но

осенью 1969, когда мы переехали на Пэрис Стрит, моя жизнь резко изменилась к

лучшему. Раньше мы жили в бедном районе города, застроенном хибарами и лачугами, а

Пэрис Стрит казалась одной из картин Нормана Роквелла. Милые домики на одну семью

были окружены ухоженными газонами и чистыми гаражами. К этому времени Скотт уже

почти исчез из поля зрения, однако его присутствия до этого хватило, чтобы моя мама

забеременела.

Неожиданно я заметил, что три девушки регулярно наблюдают за мной после

школы. Я был еще слишком мал – мне было семь лет – чтобы испытывать к ним какие-

либо чувства, кроме братских. Мне очень нравилось приводить время в их обществе: мы

смотрели телевизор, плавали в бассейне и просто гуляли, изучая окрестности. Они

открыли для меня Пластер Крик, местечко, которое стало мне настоящим убежищем на

следующие пять лет, святилищем, защищенным от мира взрослых, где мы с друзьями

могли скрыться в лесу, построить лодку и ловить раков и прыгать с мостов в воду. Так что

переезд в этот район, где все казалось лучше, и где росли цветы, очень помог мне.

Мне даже нравилось учиться. Прежняя школа казалась темной, мрачной и

ужасающей, а Бруксайд Элементари располагалась в большом здании, рядом, недалеко от

Пластер Крик, находились спортивные площадки. Я не мог одеваться в Джей-Си Пенни

(сеть универсальных магазинов, принадлежащая компании ";Джей-Си Пенни"; [J. C.

Penney Co., Inc.]), как мои одноклассники, потому что мама родила сестренку, Джули, и

мы жили на пособие. Я ходил в поношенных вещах, которые доставались нам из

различных благотворительных организаций. Еще от отца я получил футболку с надписью

“Liverpool Rules”. Не было сильно заметно, что мы живем на пособие; только год спустя,

когда мы были в бакалейном магазине: все расплачивались наличными, а мама вдруг

достала талоны на еду.

Маму беспокоило то, что мы живем на пособие, а меня этот так называемый позор

совсем не волновал. Живя только с матерью, в то время как мои друзья имели обоих

родителей, я нисколько им не завидовал. Нам жилось хорошо, а с появлением Джули я

стал чувствовать себя самым счастливым парнишкой на свете. Я все время защищал и

охранял ее, пока пару лет спустя она не стала объектом моих экспериментов.

К третьему классу во мне развилось твердое противостояние администрации школы,

потому что, если что-то шло не так, если что-то было сломано, если кто-то был избит, они

сразу вызывали меня в учительскую. Скорее всего, я был виноват в 90% этих безобразий,

но вскоре я так здорово научился врать, выдумывать и обманывать, что почти всегда

выходил сухим из воды. Все чаще мне стали приходить в голову бредовые идеи, вроде «а

что если отцепить железные гимнастические кольца, которые висят рядом с качелями,

использовать их как лассо и запустить в главный витраж здания школы?» Однажды ночью

я со своим лучшим другом, Джо Уолтерсом, выбрались из дома и проделали этот трюк. А

когда это увидела администрация школы, мы, словно лисы, улизнули в Пластер Крик. Нас

так и не поймали. (Много, много лет спустя, я анонимно послал в Бруксайд деньги за

причиненный ущерб.)

Мои проблемы с властями увеличивались по мере моего взросления. Я не выносил

школьных директоров, а они не выносили меня. Учителя мне нравились вплоть до пятого

класса. Все они были женщинами, добрыми и мягкими, и, я думаю, они видели мой

потенциал к учебе. Но к пятому классу я возненавидел и их.

К тому моменту в моей жизни не было ни одного человека мужского пола, кто бы

смог контролировать мое антисоциальное поведение. (Как будто кто-то мог им управлять

вообще!) Когда сестренке Джули было три месяца, полиция начала слежку за нашим

домом – они искали Скотта, потому что он использовал украденные кредитные карточки.

Однажды вечером они пришли к нам, и мама отправила меня к соседям, пока полицейские

ее допрашивали. Пару недель спустя к нам в дом ворвался Скотт, он был в ярости. Он

узнал, что кто-то позвонил маме и сказал, что он ей изменяет. Он бросился к телефону и

вырвал его из стены.

Я стал следить за ним повсюду, потому что мама была напугана, а я совсем нет. Он

заходил в мою комнату, чтобы воспользоваться телефоном, но я набрасывался на него. Не

думаю, что мои попытки дать ему отпор имели успех, но я был готов драться с ним,

используя все те приемы, которым он сам научил меня несколькими годами раньше. В

конце концов мама послала меня за соседями, но уже было ясно, что Скотту в нашем доме

больше не рады.

Годом позже он снова предпринял попытку возобновить отношения с моей матерью.

Она полетела в Чикаго с маленькой Джули, но встретиться им так и не удалось – полиция

поймала его раньше. У нее не было денег на обратный билет, но авиакомпания

согласилась провезти ее бесплатно. Мы навестили его в тюрьме строгого режима, мне это

показалось довольно волнующе, но и привело в некоторое замешательство. По дороге

домой мама сказала: «Это первый и последний раз», и сразу же подала на развод. К

счастью, она работала в юридической фирме, поэтому процедура развода ей ничего не

стоила.

Тем временем восхищение, которое я питал к отцу, росло по экспоненте. Каждое

лето я с нетерпением ждал тех двух недель, когда я полечу в Калифорнию. Он по-

прежнему жил на втором этаже двухквартирного дома в Хилдэйле. По утрам я

просыпался рано, а отец спал часов до двух дня, потому что веселился всю ночь напролет,

поэтому мне приходилось искать себе развлечения на первую половину дня. Я ходил по

квартире, разыскивая, что было почитать, и как-то наткнулся на большую стопку

журналов “Penthouse” и “Playboy”. Я просто проглотил эти журналы. Даже прочитал

статьи. У меня не было ощущения, что это «грязные» журналы, или что это что-то

запретное, потому что отец бы не подошел и не сказал: «О господи, что ты делаешь?»

Скорее он бы посмотрел и спросил: «Эта девочка чертовски сексуальна, да?» Он всегда

старался обращаться со мной, как со взрослым человеком, и этому свободно говорил со

мной о женских гениталиях и о том, что с ними нужно делать.

Спальня отца находилась в задней части дома, рядом росло дерево; помню, как он

объяснял мне устройство своей системы раннего оповещения и план побега. Если вдруг за

ним придут копы, я должен был задерживать их у парадной двери, пока он выпрыгнет в

окно, по дереву спустится на крышу гаража, переберется в соседний многоквартирный

дом, а оттуда уже на улицу. Подобные речи меня пугали – мне было всего восемь. «А

давай копы просто к нам не придут?» Но он сказал, что уже сидел за хранение марихуаны

пару лет назад, и что копы бьют его хотя бы за то, что у него длинные волосы. Я от таких

слов чуть в штаны не наложил. Мне совсем не хотелось, чтобы папу били. Все это еще

более усилило мою ненависть к властям.

Хотя я сильно переживал за отца, поездки в Калифорнию были лучшим временем в

моей жизни. Я ходил на концерты Deep Purple и Рода Стюарта. Мы смотрели фильмы

Вуди Аллена и даже фильмы, которые были запрещены для показа лицам до 17 лет. А

потом мы сидели дома и смотрели по телевизору сумасшедшие шоу, вроде “The Monkees”

и “The Banana Splits Adventure Hour”, в котором люди были одеты в собак, ездили на

маленьких машинках и искали приключений. Так и я смотрел на жизнь – психоделичную,

веселую, яркую. Все было хорошо.

Время от времени отец приезжал к нам в Мичиган. Он появлялся неожиданно, с

огромным количеством чемоданов, которые складывал в подвале. Бывая в Калифорнии, я

узнал, что он участвовал в перевозках марихуаны, но по его виду, когда он был у нас, ни о

чем и догадаться было нельзя. От его присутствия я был в эйфории. Он, как никто другой,

отличался от остальных жителей всего Мичигана. Каждый человек в нашем квартале,

каждый, с кем я сталкивался, носили короткие волосы и рубашки на пуговицах с

короткими рукавами. Мой отец выходил на улицу в ботинках под змеиную кожу на

шестидюймовой серебристой платформе, с нарисованной на них радугой, джинсах-клеш,

отделанных вельветом, с массивным поясом, бирюзовых, в обтяжку, футболках,

открывающих живот и обязательно с какой-нибудь надписью, и вельветовых рокерских

куртках из Лондона. Начинающие редеть волосы спускались до талии, у него были густые

усы, подкрученные вверх, и большие бакенбарды.

Мама не относилась к моему отцу, как к хорошему другу, но понимала, как много он

для меня значил, и поэтому всячески поддерживала наше общение. Мы с ним сидели в

моей комнате, а когда он уходил, приходила мама, и я писал отцу открытки с

благодарностями за подарки, которые он привозил мне, и время, проведенное вместе.

К пятому классу во мне стал обнаруживаться актерский талант. Я собирал соседских

детей, и мы устраивали представления в нашем подвале. Я ставил пластинку, обычно

Partridge Family, в качестве инструментов мы использовали швабры и тазы. Я всегда был

за Кейта Партриджа, мы делали вид, что пели, и танцевали, развлекая соседских детей,

которые сами не хотели участвовать в представлениях.

Конечно я постоянно искал способ подзаработать денег, поэтому как-то раз, когда

мы устраивали очередное представление в подвале одного из моих друзей, я решил, что

надо бы брать с детей, которые хотят увидеть концерт Partridge Family, деньги, у кого что

было – хоть дайм (10 центов), хоть никель (5 центов), хоть четвертак. Посреди гаража я

повесил занавеску, а проигрыватель установил за ней и обратился к собравшимся

зрителям: «Partridge Family очень стесняются, да и к тому же, они слишком известны,

чтобы играть здесь, в Гранд Рапидс, поэтому играть они будут из-за занавески».

Я зашел за занавеску и сделал вид, будто разговариваю с музыкантами. Потом я

включил проигрыватель. Дети были поражены: «Они что, правда там?»

«Ну конечно. Но им сейчас нужно быть в другом месте, поэтому вам пора

расходиться», - сказал я. Благодарные зрители накидали мне целую пригоршню мелочи.

Учась в пятом классе, я придумал способ улучшить свои отношения с

администрацией школы, которую так ненавидел, но это было необходимо, потому что они

собирались исключить меня за то, что я проколол ухо. Однажды учитель спросил у класса:

«Кто хочет быть президентом класса?»

Я поднял руку и сказал: «Я хочу». Но тут руку поднял еще один мальчишка. Я

бросил на него испепеляющий взгляд, но он продолжал настаивать, что хочет быть

президентом. Тогда после урока я вызвал его на разговор и сказал, что именно я буду

президентом, и что если он не согласится, ему не поздоровится. Так президентом стал я.

Директор школы был в шоке. Я отвечал за все собрания, и когда в нашу школу приезжали

особо важные гости, сопровождал их я.

Иногда моя власть основывалась на запугивании, я часто дрался, но у меня была и

другая сторона. Бруксайд была экспериментальной школой, программа которой включала

обучение слепых, глухих и отсталых детей вместе с нормальными. Как ни странно, все эти

дети стали моими друзьями. Известно, какими злыми могут быть дети по отношению к

тем, которые чем-то отличаются от них, поэтому инвалидам постоянно доставалось на

переменах. Но я стал их самопровозглашенным защитником. Я приглядывал за слепой

девочкой и глухим мальчиком, и если кто-то из придурков начинал приставать к ним, я

подкрадывался сзади и бил его чем-нибудь по голове. Определенно, у меня уже тогда

сформировались свои принципы, от которых я не отступал.

Учась в шестом классе, я стал приходить домой на ланч, и мои друзья приходили со

мной. Мы играли в бутылочку, даже несмотря на то что у нас были свои подружки.

Обычно мы целовались взасос, а иногда определяли время, сколько должен длиться

поцелуй. Я старался упросить свою подружку снять спортивный лифчик и дать мне

потрогать ее грудь, но на уговоры она не поддавалась.

К концу шестого класса я решил, что мне пора жить с отцом. Мама не знала, что со

мной делать, я совсем вышел из-под ее контроля. Она не разрешила мне переехать к отцу,

я серьезно обиделся. После очередной ссоры она отправила меня в мою комнату, чтобы я

остыл и подумал над своим поведением. А я вылез через окно на улицу – по-моему, даже

не взяв ничего из вещей, - чтобы поехать в аэропорт, позвонить отцу и как-нибудь сесть

на самолет до ЛА. (Прямых рейсов до ЛА не было, но тогда я этого не знал.) До аэропорта

я так и не добрался. Мое путешествие закончилось в доме одной из знакомых моей

матери, в нескольких милях от собственного дома. Та позвонила маме, и она забрала меня

домой.

После этого случая мама поняла, что мне нужно давать больше свободы. Большое

значение имело и появление в ее жизни человека по имени Стив Айдема. Когда Скотт

Сэн-Джон отправился в тюрьму, мама поняла, что ее идея перевоспитания плохих парней

не увенчалась успехом. Стив был юристом и занимался предоставлением адвокатских

услуг бедным. Он был добровольцем в VISTA (Volunteers in Service To America -

Добровольцы на службе Америке) на Виргинских островах. Он был честным,

трудолюбивым и чутким человеком с золотым сердцем. Мама просто сходила по нему с

ума. Как только я понял, что он хороший человек, и что они действительно любят друг

друга, я начал сильнее настаивать на своем переезде в Калифорнию к отцу.

2.

Паук и сын

Spider and Son

Покидая Мичиган в 1974 в двенадцатилетнем возрасте, всем своим друзьям я сказал,

что переезжаю в Калифорнию, чтобы стать кинозвездой. Но как только я начал ездить на

прогулки с отцом в его Healy, подпевая попсе, звучавшей по радио (что у меня не особо

получалось), я объявил: ";Я хочу стать певцом. Это то, чем я действительно собираюсь

заниматься";. Хотя я и сказал это, я не задумывался над этим обещанием в течение многих

лет.

Я был слишком занят своей любовью к Калифорнии. Впервые в жизни я

почувствовал, что это то самое место, где я должен быть. Здесь были пальмы и ветра

Святой Анны, люди, на которых я любил смотреть и с которыми любил разговаривать, и

время, которое я берег. Я открыл дружбу с отцом, которая крепла с каждым днем. Он

считал, что это потрясающе, т.к. у него был молодой парень, который мог о себе

позаботиться, и которого любили все его друзья и подруги. Я не беспокоил его по

мелочам; если что, я всегда поддерживал его. Итак, дружба была взаимовыгодна. А я

стремительно набирался новых впечатлений.

Некоторые из наиболее запомнившихся событий случились именно в маленьком

доме отца на Палм Авеню. Он жил в одной половине дома, поделенного на две части. В

доме была старая кухня и обои примерно 30-х годов. Там вообще не было спален, но мой

отец переделал маленький чулан в спальню для меня. Она находилась в задней части

дома, и мне приходилось проходить через ванную, чтобы попасть туда. Спальней моего

отца была каморка: комната с тремя дверями, которые вели в гостиную, кухню и ванную.

В комнате были симпатичные черные обои с большими цветами и окно, выходящее на

задний дворик, изобилующий утренним великолепием.

Я жил там всего несколько дней, когда отец позвал меня на кухню. Он сидел за

столом с хорошенькой восемнадцатилетней девушкой, с которой он тусовался всю

неделю. ";Хочешь покурить косяк?"; – спросил он у меня.

Будучи в Мичигане, я бы сразу же отказался. Но пребывание в новой обстановке

сделало меня авантюристом. Тогда отец вытащил объемную черную коробку от American

Heritage Dictionary. Он открыл ее, она была заполнена марихуаной. Используя крышку как

место для подготовки, он отсыпал немного ";травы";, позволяя семенам скатиться к краям

крышки. Затем он вынул немного бумаги и показал мне, как скрутить идеальный по

форме косяк. Ритуал показался мне увлекательным.

Он зажег косяк и передал его мне. ";Будь осторожен, не вдыхай слишком много. Ты

же не хочешь выплюнуть свои легкие";, – посоветовал он.

Я сделал небольшую затяжку и вернул ему косяк. Он прошел по кругу несколько

раз, и вскоре все мы улыбались, смеялись и чувствовали себя действительно

расслабленными. И тогда я понял, что я под кайфом. Мне понравилось это чувство. Это

было как лекарство, которое умиротворяло душу и пробуждало чувства. Не было ничего

неловкого или пугающего – я не чувствовал, что потерял контроль, – наоборот, я

чувствовал, что у меня все под контролем.

Затем мой отец вручил мне фотоаппарат Instamatic и сказал: ";Я думаю, она хочет,

чтобы ты сделал несколько ее снимков";. Я подсознательно понимал, что некоторые

участки тела будут выставлены на показ, и поэтому сказал ей: ";Что, если ты снимешь

блузку, и я тебя сфотографирую?";.

";Хорошая идея, но я думаю, что будет более художественно, если она покажет

только одну грудь";, – сказал мой отец. Мы пришли к согласию. Я сделал несколько

фотографий, и никто не почувствовал дискомфорта.

Итак, мое вступление в мир марихуаны было гладким, как шелк. Когда я курил в

следующий раз, я был уже профи, крутя косяки с почти аналогичной аккуратностью. Но я

не стал зацикливаться на этом, хотя мой отец ежедневно курил марихуану. Для меня это

было еще одним калифорнийским событием.

Моей первоочередной задачей той осенью стало поступление в хорошую среднюю

школу. Предполагалось, что я пойду в Бэнкрофт, но когда мы пришли оформляться, то

увидели, что здание находилось в районе с дурной репутацией и пугало разными видами

бандитского граффити. Это место совсем не призывало: ";Давай пойдем в школу и

повеселимся";. Поэтому мой отец повез меня в школу Эмерсон, которая находилась в

Вествуде. Это было классическое калифорнийское средиземноморское здание с

роскошными лужайками и цветущими деревьями, и американским флагом, гордо

развевающемся на ветру. Плюс, везде, куда бы я ни посмотрел, были разгоряченные

маленькие тринадцатилетки, прогуливающиеся в облегающих джинсах Ditto.

";Чего бы мне это ни стоило, я хочу учиться здесь";, – сказал я.

Все, что потребовалось, это использование адреса в Бел Эир Сонни Боно как моего

домашнего адреса. Конни променяла моего отца на Сонни, который недавно разошелся с

Шэр. Но все остались друзьями, и я познакомился с Сонни в свой предыдущий визит, он

был хорош на выдумку, поэтому я поступил в школу.

Теперь мне было нужно найти способ добираться до школы. Если бы я пользовался

городским автобусом, то получалась прямая линия, 4.2 мили по бульвару Санта Моника.

Проблема была в том, что RTA бастовали. Мой отец определился со своим режимом:

вставать поздно, ложиться поздно, быть под кайфом большую часть времени,

круглосуточно развлекать женщин, – поэтому он не собирался быть мамочкой и отвозить

и забирать меня из школы. Его решением стала купюра в 5 долларов на такси, оставленная

на кухонном столе. Возвращение домой становилось моей задачей. Чтобы помочь с этим,

он купил мне скейт Black Knight с деревянной доской и колесами из глины. Итак, я ездил

на скейте или автостопом, или шел 4 мили до дома, исследуя Вествуд, Беверли Хиллс и

Западный Голливуд.

Первый день в Эмерсоне почти закончился, а я так и не нашел себе друзей. Я

забеспокоился. Все казалось новым и пугающим. Перейдя из маленькой школы на

Среднем Западе, я не очень преуспевал в учебе. Но в конце дня у меня был урок

искусства, и там же находился предполагаемый друг – Шон, чернокожий ребенок с

ясными глазами и широкой улыбкой. Это был один из тех моментов, когда ты просто

подходишь к кому-нибудь и говоришь: ";Ты хочешь быть моим другом?";. ";Да, я буду

твоим другом";. Оп, вы друзья.

Ходить в гости к Шону было для меня приключением. Его отец был музыкантом,

что было мне в новинку, отец, который идет в гараж, чтобы репетировать с друзьями.

Мама Шона была настолько заботливой и любящей, насколько можно было представить,

она всегда приглашала меня войти и предлагала разную экзотическую еду в качестве

перекуса после школы. Я же вышел из мира, где никто не интересовался кухней. Мой

кулинарный мир состоял из белого хлеба, Велвиты и говядины. Они ели йогурт и пили

странную жидкость под названием кефир. В моем мире это были Танг и Кул-Эйд.

Но обучение – это двухсторонняя улица. Я научил Шона новому воровскому

методу, который я изобрел в том семестре и назвал ";Удар";. Я выбирал жертву, шел ей на

встречу и сталкивался с ней, убедившись, что попал на нужный мне предмет. Это мог

быть бумажник или расческа, всякая всячина, обычно не превышающая по цене

нескольких долларов, потому что это было все, что имели большинство детей.

Мое недружелюбное поведение не ослабло и в Эмерсоне. Любой, кто пытался мне

противостоять любым способом, даже просто попросив уйти с дороги, в ту же минуту

получал от меня. Я был хилым парнем, но обладал хорошей реакцией, поэтому вскоре

стал известен как парень, с которым не нужно связываться. К тому же, у меня всегда

имелась хорошая история, чтобы избежать исключения из школы за драку.

Возможно, одной из причин того, что я не хотел, чтобы меня исключили, было мое

нежелание разочаровать человека, который был положительным примером для

подражания в моей жизни в тот период, – Сонни Боно. Сонни и Конни стали для меня

вторыми родителями. “The Sonny and Cher Show” была тогда самой популярной

телепередачей, и Сонни был щедр на уверения, что я получу любую заботу, какую только

захочу. В его особняке на Холмбай Хиллс была комната для меня и внимательный

персонал 24 часа в сутки, чтобы готовить все, что я захочу. Он заваливал меня подарками,

как то: новомодные лыжи, лыжные ботинки, палки и костюм, поэтому той зимой я смог

поехать кататься на лыжах с ним, Конни и Честити, дочкой Сонни и Шэр. Мы могли



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Наконец он нашел способ сделать это в музыке

    Документ
    ... найти еще место чтобы оторваться. Наконецоннашелспособсделатьэто в музыке. Объединившись со своими тремя школьными ... мы сделаемэто? - предложила она, - что, если мы сделаемэто в эти выходные, а потом поедем домой? - Это безумно ...
  2. Валерий максимович курганов рюриковичи исторические портреты

    Документ
    ... в одном возрасте, чтобы они смогли, наконец, примириться в Царстве Божьем. ... самое сердце непокорной Твери. И оннашелспособсделатьэто. Зимой 1339/40 года колокол ... литературе, живописи, кинематографе, даже в музыке. А памятника ему в нашей стране ...
  3. Валерий максимович курганов рюриковичи исторические портреты

    Документ
    ... в одном возрасте, чтобы они смогли, наконец, примириться в Царстве Божьем. ... самое сердце непокорной Твери. И оннашелспособсделатьэто. Зимой 1339/40 года колокол ... литературе, живописи, кинематографе, даже в музыке. А памятника ему в нашей стране ...
  4. Она выбрала платье цвета лазури

    Документ
    ... музыку и заниматься пением. При возмужании он сохранил дар, полученный при рождении. Сделавшись ... согласитесь со мной, что это лучший способ, что бы там ни ... и чтению. Все это время г н судья искал своего сына. Наконецоннашел его и освободил из ...
  5. Это одна из древнейших династий

    Документ
    ... . Только после преждевременных родов Берты оннаконец развелся с ней и женился на ... времена музыка играла лишь вспомогательную роль в балете, Петипа же сделал ее ... влюбленных, и Эдуард VIII нашелспособ решить эту проблему: он решил жениться. Но на ...

Другие похожие документы..