Главная > Документ


Теперь можно понять, что стояло за обращением Председателя к песне Мери, что значила карета с мертвецами и ";сон";, увиденный Луизой в обмороке, что противопоставлялось джаксоновскому смеху как истинная основа бесстрашия человека пред смертью.

Мы приходим к разгадке мотивов поведения Вальсингама довольно извилистым путем, ориентируясь по ведущим фигурам и идеям конца ХVIII – начала ХIХ веков. Но не идеализируем ли мы пушкинского героя, не усложняем ли, не приписываем ли ему драматизма, которого, может быть, и не знал человек пушкинского времени. Нужен какой-то мостик, свидетельство современников, которые показали бы, что затронутый нами круг вопросов действительно был предметом интереса, его знали и обсуждали. В этом отношении показателен спор ближайших друзей Пушкина – В.А.Жуковского и П.А.Вяземского.

В нем нет ни слова о Пушкине, но он, словно по заказу неведомого Председателя, тоже был спровоцирован голосом, что ";выводит звуки родимых песен с диким совершенством";. В поэзии Гомера В.А. Жуковского восхищала ";смесь дикого с высоким, вдохновенным и прелестным";. Главное же было в другом – в ";меланхолии, которая нечувствительно <...> все проникает, ибо эта меланхолия <...> заключается в самой природе вещей тогдашнего мира, в котором все имело жизнь, пластически могучую в настоящем, но и все было ничтожно";. ";Ничтожность"; вытекает из того, что ";душа не имела за границей мира своего будущего и улетала с земли безжизненным призраком; и вера в бессмертие <...> никому не шептала своих великих, всеоживляющих утешений"; (12, с.340).

Эти рассуждения и вызвали отклик П.А.Вяземского. По его мнению

В.А.Жуковский прав, но столь же, если не более, права г-жа Сталь, считающая, что только с ";религиею христианскою вошла в поэзию и вообще в литературу меланхолия";. Ее мысль развита им так: ";Религия древности есть наслаждение; <...> Религия наша – страдание; страдание есть первое и последнее слово христианства на земле. Следовательно с Евангелием должно было войти уныние в поэзию – стихия, совершенно чуждая древнему миру <...> Не будь бессмертия души, не будет и сомнения и тоски. Смерть тогда сон без пробуждения, и прекрасно! О чем тут тосковать?";. П.А.Вяземский, как видим, защищает позицию, аналогичную представляемой в пушкинской пьесе молодыми людьми, и договаривает до конца: ";Незаменяемость здешней жизни, раз утраченной, в виду чего-то, в виду живого чувства было бы грустно, но ввиду бесчувствия, ничтожества она, разумеется, и сама ничто. Кажется, Сенека сказал: ";Чего бояться смерти? При нас ее нет, при ней нас уже нет";. Вот вероисповедание древнего мира. А у нас напротив: ";Смерть есть начало всего. Тут поневоле призадумаешься"; (12, с.341, курсив В.А.Жуковского. - А.Б.).

Не такая уж разгульная и развратная компания пирует под предводительством Вальсингама, если в ней вполне мог оказаться и быть своим П.А.Вяземский. Каков ответ В.А.Жуковского? (Учтем, что ему, а не П.А.Вяземскому посылал Пушкин на отзыв ";Моцарта"; и ";Пир";, что своим ";переводом"; из Вильсона Пушкин был не очень доволен, а его ";учитель"; был доволен, ставил ";Чуму"; едва ли не выше ";Каменного Гостя";. Можно предположить, что наставник Пушкина не был объективен, более того, был пристрастен, ибо ";шотландская грусть"; была предметом его специальных размышлений – ему русская публика обязана блестящими переводами ";кладбищенских"; поэтов). ";Хорошо же твое вероисповедание древнего мира! Если оно подлинно таково, то поневоле, как ты говоришь, призадумаешься; поневоле примешься потом плясать, пить, веселиться и петь, чтобы как-нибудь докружиться до этого сна беспробудного, столь сладкого, как мгновенное последнее событие, и столь печального, как цель долговременной целой жизни <...> И есть о чем тут тосковать тому, пред кем мерещится вдали один только этот сон как итог <...> Вся тоска в том, что он смотрит на жизнь как на лоскуток чего-то <...> и смотрит так потому, что, заключив эту жизнь в тесных пределах здешнего праха, хочет ее разгадать своим умом, строящим свои доказательства из того же праха, по закону необходимости, признаваемой гордостью его за свободу, и не спрашивается с вечным откровением, которое <...> убедило бы его, что жизнь не билет лотерейный, <...> а вечный жребий, благодатно даруемый свободной душе любовию и правосудием спасающего Бога"; (12, с.349).

В.А.Жуковский тоже мог оказаться на ";пиру";, но бок о бок с Председателем

(если не на его месте). Заметим, что в поэме Вильсона герой не отказывался от веры.

Более того, он вызвал на дуэль и убил человека, позволившего себе обидеть священника. Этот эпизод Пушкиным отброшен. Никакой такого рода подсказки не дается.

Это значит, что с верой у пушкинского Вальсингама дело обстоит сложнее, чем у английского Председателя.

С рассказом Луизы об увиденном во ";сне"; заканчивается экспозиция пьесы, задано проблемное поле и расставлены действующие лица, говорящие как бы на разных языках, в которых есть одно общее, но по разному нагруженное слово – ";веселье";. В фокусе напряжения оказывается главная фигура, Председатель, в которой сходятся, казалось бы, несовместимые смысловые потоки. Оставаться далее комментатором чужих выступлений он уже не может. Необходимо его прямое слово.

На это указывает и реакция молодого человека. Ему совсем не по душе то направление, которое принял пир. Обращаясь к председателю, он чуть ли не требует вернуться к духу их прежних собраний, завещанному Джаксоном:

...Послушай,

Ты, Вальсингам: <...> спой

Нам песню, вольную, живую песню,

Не грустию шотландской вдохновенну,

А буйную, вакхическую песнь,

Рожденную за чашею кипящей.

По тональности речи, по резкому ";ты";, чувствуется, что авторитет Председателя едва держится: еще одно ";томное"; слово и будет бунт. Но Вальсингам отважен. ";Таких не знаю"; – отвечает он, давая ясно понять, что ";вакхическое"; отношение к жизни и смерти не приемлет. Напряжение достигло предела и не заяви он сразу (через запятую) ";но спою вам гимн // Я в честь чумы";, быть бы взрыву того едкого остроумия, школу которого пирующие прошли у Джаксона. Крутой поворот к обещанному ранее безумному веселью с радостью принят:

Гимн в честь чумы! послушаем его!

Гимн в честь чумы! прекрасно! bravo! bravo!

Вальсингам поет. Ожидавшие от него обещанного ранее веселья, услышали нечто близкое к тому, что хотели:

Зажжем огни, нальем бокалы

Утопим весело умы

И, заварив пиры да балы,

Восславим царстие Чумы.

Однако, Пушкин почему-то не дал никакой ремарки о реакции пирующих . Указано лишь, что ";входит старый священник";. Его приход обрывает ";немую сцену";, в которой замерла компания.

Поскольку отсутствие пушкинской ремарки допускает разброс откликов, посмотрим, к каким выводам склонялась критика. По ";оправдательным"; версиям Председатель выразил общую для молодых людей идею бунта, направленного против власти Чумы и косвенно – против Бога (18). По ";обвинительным"; – та же самая идея,

но трактуемая как прямое кощунство. Оно в том, что ";мы в песне – апогее Пира – уже утратили страх, что мы из кары делаем – пир, из кары делаем дар, что не в страхе Божием растворяемся, а в блаженстве уничтожения"; (3). В обеих версиях принимается

за самоочевидное цельность сознания героя, непоколебимая уверенность в своем убеждении и, отсюда, сила, энергия жизнеутверждающего вызова. Этот последний момент действительно важен, но если бы смысл Гимна этим и ограничивался, то молодые люди просто не могли не вскричать ";браво, браво"; и ... это были бы последние слова пьесы. Если в герое нет сомнений, то нет и никаких драматургических оснований для прихода Священника.

Обедненная трактовка гимна Вальсингама в немалой степени обусловлена странным желанием приписывать Пушкину чувства чужие или неизвестные дотоле культурному миру. М.Цветаева, например, увидела в гимне невероятное, ";равного которому во всей мировой поэзии нет";, переживание блаженства уничтожения. Это скорее (не говоря сейчас о силе поэтического выражения) чувство тютчевское – ";Дай вкусить уничтоженья // С миром дремлющим смешай!";. Оно связано с языческой компонентой тютчевского мировосприятия, с идеей творческого хаоса, совершенно чуждой уму Пушкина. Показательно, что логика вынуждает М.Цветаеву перечеркнуть ";козырную для добра строку"; в гимне, согласно которой ";все, все, что гибелью грозит";, есть ";бессмертья, может быть, залог";. Эта строка о бессмертии – ";если не кощунственная, то явно языческая";. Прямо противоположным ощущением от гимна поделился философ, Л.Шестов. По его словам, более ужасной картины, чем в ";Пире";, не придумать и самой мрачной фантазии. ";Человеческий ум, по-видимому, должен со страхом

и трепетом отступить перед всесильным призраком всепобеждающей смерти. Кто дерзнет взглянуть прямо в лицо всесильной стихии, вырывающей у нас все, наиболее нам дорогое. Пушкин дерзнул, ибо знал, что ему откроется великая тайна"; (19). Насчет дерзости – уже чистая риторика. Об этой тайне поведано человеку в ";Новом завете";

о душе бессмертной и жизни вечной. Поведано и о том, какой ценой искуплены

грехи человека, а у смерти вырвано жало ее, почему каждый верующий может дерзко смотреть в лицо смерти.

Общее, что сквозит в обоих высказываниях – удивление перед чувством ";блаженства";, любви к смерти. Удивительно само это удивление людей верхнего яруса культуры, хорошо знавших источник любви к смерти. О нем, как сказано в стихотворении М.Цветаевой, ";пели нам попы";, в частности, о том, ";Что смерть есть жизнь, и жизнь есть смерть";. Если настоящая жизнь ";там";, за гранью смерти, то ревность в вере принимает форму любви к самой смерти. Приписывать честь изобретения этого чувства Пушкину можно лишь при допущении религиозной индифферентности поэта и современного ему общества, воспитанного на просветительских идеях ХVIII века.

Этот век, действительно, многое ";забыл";. Если строка поэта ХVI века ";я умираю оттого, что не умираю"; варьировала едва ли не ";общее место";(20), то через полтора века, когда реакция на просветительский рационализм вызвала оживление религиозных интересов, эти ";общие места"; пришлось открывать заново. Кажется, именно поэтому поэзия ";пасторов";, в особенности Э.Юнга, получила мощный общеевропейский (включая Россию) резонанс(15). Круг идей этих поэтов оказал сильное влияние на В.А.Жуковского. Интересно, что Н.М.Карамзин в поэтическом отзыве о Э.Юнге акцентировал внимание именно на той стороне творчества английского поэта, которая связана с рассуждениями о смерти.

Ты бальзам в сердце льешь, сушишь источник слез,

И с смертию дружа, дружишь ты нас и с жизнью.

";Дружбе со смертью"; отвечает у Э.Юнга многократно варьируемая мысль о том, что ";мы ласкательствуем жизни нашей, а смерть порицаем излишне";. В ";Нощи третия"; она выливается в настоящий Гимн смерти, который больше говорит об одной из важнейших компонент Гимна Чуме пушкинского Вальсингама, чем текст Вильсона. Как известно, именно при переводе песни Вальсингама Пушкин наиболее далеко отошел от оригинала.

";О смерть! не ужель размышления о тебе не причинит мне ни малейшия радости? Смерть есть великий советник, всякою благородною мыслию и всяким изящным деянием человека одушевляющий. Смерть есть избавитель, спасающий человека. Смерть наградитель, увенчивающий спасенного! Смерть освобождает рождение мое, которое без того было бы проклятием. Изобильная смерть дает всем попечениям моим, трудам, добродетелям, и упованиям действительность; без нее все они остались бы химерою. Смерть есть конец мучений всех, а не радостей, источник же и предмет радостей вечно пребывает невредимым, первый в душе моей, а последний в великом своем Отце <...>. Смерть уязвляет, дабы исцелить нас: мы кончаемся, возстаем, владычествуем! летим из уз наших и приемлем небеса во свое владение <...> Сей страха Царь есть Царь мира";(17, с.115).

Если такова смерть, то ведущие к ней ";несчастные случаи есть друзья";. Сопоставим этот панегирик ";Царю мира"; с гимном ";царице"; Чуме и выделим ударную строфу:

Есть упоение в бою,

И бездны мрачной на краю,

И в разъяренном океане,

Средь грозных волн и бурной тьмы,

И в аравийском урагане,

И в дуновении Чумы.

Все, все, что гибелью грозит,

Для сердца смертного таит

Неизъяснимы наслажденья –

Бессмертья, может быть, залог!

Прямо по Э.Юнгу, ";все, что гибелью грозит"; – ";друзья";. Поставленный на грань смерти человек не чувствует, а предчувствует наслажденья, они ";таятся";, раскроются за гранью, и потому являются лишь ";залогом";, оконцем в царство истинного наслаждения. ";Упоение"; в данном случае не имеет никакого отношения к ";блаженству";. Этим словом передается ";высшая степень возбуждения, экстаза, восторга, восхищения"; (21). Чрезвычайный эмоциональный накал возникает из одновременного переживания своей ничтожности и величия. По Э.Юнгу, страшным языком стихий провидение проповедует свою волю грешному и грешащему человеку. Сила этого гнева не имела бы смысла, если человек бесповоротно порочен. Но она не может быть иной, потому что ";человек обладает славным и страшным могуществом быть вечно совершенно злосчастным, или совершенно блаженным"; (17, с.70). Сверхчеловеческая мощь природных явлений призвана не столько пригнуть, сколько распрямить человека. ";Не все ли стихии высокое достоинство души един за другим подписали, и мудрому закляли? Не старались ли огнь, воздух, океан, землетрясение оному, яко диамант твердому человеку, вселить истину сию?"; – втолковывал неверующему Лоренцо Э.Юнг (17, с.72).

Вернемся к ";козырной для добра строке";. Имеется ввиду Пушкиным, конечно, бессмертье в Боге, а не в смысле бессмертной частицы природного круговорота, метампсихоза по Гезиоду или ";что-нибудь такое"; (22). Пафос ";залога";, предощущение бессмертия зиждется не на разумном философском трюке, ";сшивающем"; противоречия бытия, а на сильнейшем переживании полноты экстатического состояния, рождаемого единоборством со стихиями, мощью своей заведомо превосходящими человека. Столь мощные эмоциональные взлеты редки и потому являются только ";залогом";. Если бы ежедневная жизнь состояла из них, не выдержало бы ни тело, ни сердце. Если ";за гробом"; душа горит от сопричастности силе, красоте, свету Создателя, если приходит к нему не робкой и запуганной, а преображенной, готовой к интенсивности бытия, невозможной в земных формах, тогда ";счастлив тот, кто средь волнений"; земной жизни ";обретал и ведал"; эти проблески инобытия.

Религиозной компоненты пушкинского гимна читатель не видит потому, что с пушкинских времен сильно изменился круг чтения. Как эстетически и философски ";превзойденная";, из него выпала литература века Просвещения, а вместе с нею скрылся из глаз, растворился в общем культурном массиве органичный для пушкинской мысли литературный и проблемный контекст. Сам же Пушкин ";век минувший"; ставил высоко. М.П.Погодину, например, писал: ";я в душе уверен, что 19-ый век, в сравнении с 18-м в грязи";. Показателем ";грязи"; (т.е. порочности, нравственной низости,) была, в частности, широкая популярность сладкозвучного, но однообразного Ламартина с его ";Религиозными гармониями"; (23). Штрих важный в аспекте нашего разговора, т.к. в связи с французским поэтом всплывает нужное нам имя: ";Lamartine скучнее Юнга, а не имеет его глубины";. В предпочтении, отданном английскому поэту-проповеднику, можно видеть и указание на генезис песни Вальсингама. Для его понимания необходимо отметить и момент размежевания, ту грань, за которой параллель ";расходится";.

Воспевая человека бессмертного, повествуя о радостях, ожидающих человека на твердой земле жизни вечной, Э.Юнг всячески старается доказать опасность радостей земных. Мало того, что они отвлекают от мыслей от смерти и тем самым делают человека перед ней беззащитным. Они порабощают чувственности, открывают врата порокам гордости, сластолюбия, вожделения роскоши, а остроумие, сопровождающее веселия, примиряет эти пороки с дремлющей совестью. Человек мудрый, друг добродетели, стремится прочь от заразительного мира, любит блаженное уединение, где страсти усыплены, а душа советуется сама с собою,"; весит на весах своих дела прошедшие, назначает будущие <...> ответствует на всякую ложь жизни сея, и размышлениями своими оныя уничтожает";(17, с. 197). Следует ли такому взгляду на современного человека и его ";мудрость"; Вальсингам? Совсем нет, и заканчивает Гимн призывом прямо противоположным";:

Итак, – хвала тебе, Чума,

Нам не страшна могилы тьма,

Нас не смутит твое призванье!

Бокалы пеним дружно мы

И Девы-Розы пьем дыханье, –

Быть может... полное Чумы!

Выйдя к идее бессмертия, дав совершенное иное, чем прежний Председатель, основание для бесстрашия перед Чумой, Вальсингам делает крутой поворот ко ";лжи жизни сея";, вместо блаженного уединения зовет ";пенить бокалы";, т.е. к ";веселью";, обратиться к которому обещал ранее.

Признание за Э.Юнгом глубины не отменяет, однако, того, что он ";скучен";, т.е. Пушкину ясно видна грань, где ";глубина"; переходит в ";общие места";, давно известные ";старые словесы";. Видна она и пушкинскому Председателю. Он расходится с компанией молодых людей по мировосприятию, но совпадает с ними в отношении к ";скуке во время чумы";. Было бы, однако, опасной поспешностью принять легкость тона в оценке поэзии Э.Юнга за проявление отношения Пушкина к ";общим местам"; религиозной традиции. Подчеркнем, что ремаркой после Гимна Пушкин вводит в действие именно ";старого священника";. Со старыми истинами будет связана вторая часть пьесы, противостояние Вальсингама и Священника.

Священник входит и сразу, не пытаясь даже вникнуть в ситуацию, начинает говорить. Это значит, что ему и не надо было что-либо слышать и видеть, достаточно самого факта ";пира";. А все же как он попал на пир, на эту улицу, на которой... нет Чумы ?! Почему нам не верить словам молодого человека, сказанным Луизе: ";улица вся наша // Безмолвное убежище от смерти,// Приют пиров, ничем не возмутимых.";(подчеркнуто мною. - А.Б.). Вот Джаксон жил на другой улице и сгинул."; Наша"; же улица какая-то меченая, чума ее обходит. Более того.

Сам Священник о чуме не упоминает, не произносят этого страшного слова ни Мери, ни Луиза, а молодой человек, поминая Джаксона, говорит о ";заразе, гостье нашей";. Только Вальсингам назвал эту гостью чумой. Правда, тоже как-то нетвердо, ибо мог бы назвать и ";жницей роковою";. Ведь поет же он в гимне, что ";Чума <...> льстится жатвою богатой";. От ее серпа и косы ";пало столько // Отважных, добрых и прекрасных жертв";. Кстати, сам Пушкин почти буквально повторит эти слова о ";ранних и бесценных жертвах";, поминая (в письме П.А.Плетневу) Дельвига и Веневитинова, которых ";скосила"; вовсе не чума.

";Зараза";, ";гостья"; (часто с прибавлением – непрошеная), ";жрица роковая"; – перифразы одного и того же образа – смерти. Из того же ряда – черная телега с черным негром. В отличие от Вильсона, в пьесе которого обстоятельно повествуется об ужасах чумы, Пушкин не дает никаких реалистических деталей, указующих на эпидемию. С той же целью – максимального ослабления первичного, физиологического смысла ";чумы"; – Пушкин устраняет признаки исторического и местного колорита. У него нет даже упоминания города, как места действия. А что есть?

Есть, как поясняет ремарка, ";Улица. Накрытый стол. Несколько пирующих мужчин и женщин";. Что-то знакомое слышится в этой ремарке – отзвук, игра, ";машинный перевод"; фразеологического оборота ";Будет и на нашей улице праздник";. Задана ситуация не просто праздника, а ";пира";, т.е. автор говорит нам, что ";дела"; пирующих вполне и вполне в порядке. Но вместе с тем это тот пир, при котором каждый знает, что ";когда соберут со стола, уже другого ему не накроют"; (В.А.Жуковский). Молодые люди ";явились на жизненный пир";, ";пируют за трапезой жизни";, ";гостят на празднике жизни";. ";Пир"; и ";чума"; – экспрессивные образы, фразеологические синонимы ";жизни"; и ";смерти";.

Вернемся к завершающим ";кощунственным"; строфам ";Гимна Чуме";, где перечисляется ";все, все, что гибелью грозит"; – бой, океан, ураган. Эти слова в поэтике Пушкина принадлежат к типу фразеологизмов ";жизни"; (24, с.191). Например:

На море жизненном, где бури так жестоко

Преследуют во мгле мой парус одинокой...

Аравийский ураган – жар жизни, в противоположность Зиме, т.е. Смерти. Через образ огня (пламень, жар, пыл) выражалась высокая степень проявления и протекания чувства (24, с.211). К тому, что ";гибелью грозит";, помимо океана и урагана следует причислить и вино, и негу, и любовь:

Пусть наша ветреная младость

Потонет в неге и вине.

Перифраза несет на себе необычайно сильную нагрузку в пьесе. Через нее создается как бы второй текст с иным, иногда обратным, смыслом по отношению к тому, что предстает при прямом,"; нехитром"; чтении. В первую очередь это относится к проблематике пьесы: Пушкина интересует вовсе не веселье во время эпидемии, а смысл жизни человека в виду неминуемой смерти. Ибо, по выражению В.Хлебникова, ";смерть есть один из видов чумы, и, следовательно, всякая жизнь всегда и везде есть пир во время чумы"; (25). Если так, то молодые люди ведут жизнь вполне обыкновенную, никакой особой скандальной экстравагантности, граничащей с преступлением, в их весельи нет. А что до чумы, то она выступает как символ смерти, т.е. выполняет ту же роль, что в пирах глубокой древности выполнял скелет или мумия покойника. По Плутарху, ";египтяне на пиры свои приносят скелет, чтобы напомнить пирующим, что скоро и они такими же будут"; (26). Нам этот обычай ни о чем не говорит, но о многом говорил мыслителю, в ";Опытах"; которого многое было если не своим, то близким Пушкину. Наряду с массой других пример Плутарха приведен Монтенем в рассуждениях ";О том, что философствовать – это значит умирать";. Монтень настойчиво убеждал учиться умирать, приучать себя к смерти. Зачем? Ответ весьма важен: ";Размышлять о смерти – значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения"; (27). В том числе – от принуждения церковного. В пьесе этот мотив проявится в раздраженной реакции молодых людей на властный тон и требования Священника. И нельзя сказать, что она продиктована лишь испорченностью или легкомыслием, не имеет за собой ничего положительного. Священник осуждает не поведение данной частной группы людей, а ";дух века";, осуждает с позиций, для этого века уже, мягко выражаясь, не ";модных";. Обе стороны говорят на разных ";языках";, диалог бессмыслен. Иное дело Вальсингам, противостоявший компании на протяжении пира. И коль скоро в финале Гимна он, как кажется, ";переметнулся"; на ее сторону, то это результат его мучительных ночных дум, поиска решения проблемы ";свободы от принуждения"; человеком, который, – скажем цитатой из пушкинского письма, – ";все чает в воскресение мертвых";. Что скрывается в этом аспекте за последней, принимающей на себя (по правилам версификации) особую смысловую нагрузку, строфе Гимна чуме ?

Если чувства, сопровождавшие основной текст песни, можно назвать, вслед за скупым рыцарем, ";приятными и страшными вместе";, то в конце к ним добавляется нечто новое, вызывающее гамму эмоций, в том числе и внеэстетических:

И Девы-Розы пьем дыханье, –

Быть может... полное Чумы!

Еще в лицейский период Пушкин усвоил символику ";розы"; как быстротечности любви, красоты и молодости. Но в то же время имя Роза было условным

именем девиц легкого поведения (см. о Сент-Беве: ";он уже не ходит к Розе, но признается иногда в порочных вожделениях";). С таким смысловым оттенком корреспондируют далее по тексту слова Вальсингама о ";ласках погибшего, но милого созданья";.

Из этих компонент складывается первый слой метафоры ";Девы-Розы"; – перифразы чувственной любви, не исключающей ";грехов молодости";. Эпатирующего эффекта достаточно для раздражения ";нравственной ценсуры"; (Пушкин), но явно мало для напряженности вызова, звучащего в этих строках.

Обратим внимание на отточие, которым Пушкин отделил ";Быть может"; от ";

полное Чумы";. Оно собирает, концентрирует внимание на резком ,парадоксальном,

даже эпатирующем образе, чуждом поэтике ХVIII века с его античными ориентирами, чувством вкуса, требованием ";приятности"; как условия настоящего искусства. Жуткий образ девы со смертоносным дыханьем заимствован из литературы, скорее всего, аскетической, развивавшейся с первых веков христианства и учившей о ";презрении миру";. На перифрастическом языке этого мироотношения человеческое тело называлось ";болезнью";, ";пыткой души";, ";бременем";, ";неволей"; и т.п. Писатель V века Паллад

с брезгливостью писал о самом дыхании человека (28). Паллада Пушкин мог и не знать, но Петрарку знал хорошо. Диалог Петрарки ";о презрении к миру"; наполнен сетованиями на тягость телесных уз, волнующие человека страсти названы ";чумными";, само обиталище человека – чумным местом. С аскетической точки зрения ";гимн жизни";

есть в полном смысле ";гимн чуме";. Чтобы избавиться от наваждения любви к женщине герой диалога бл. Августин рекомендовал собеседнику представить себе, как ее тело будет разлагаться после смерти (29). Аргумент рассчитан на естественную физиологическую реакцию отторжения. Вальсингам, знающий, как видится бренный мир ";из могилы";, подводит свою песнь к тому же аргументу – и отвергает его (";пьем дыханье... полное Чумы";).



Скачать документ

Похожие документы:

  1. 850-летию Москвы посвящают издатели эту книгу о выдающемся москвиче

    Документ
    ... . Ей, этойпредыстории нового, христианского мира, этой языческой древности, ... пушкинское: «Суди, дружок, не свыше сапога!»1. Лосев не сдавался. Он ... к ИФ АН СССР оннеимеет (об этом у меня выше). ... прислушается и скажет: «Этупьесу каждый день играл тогда ...
  2. На гранях логики культуры Книга избранных очерков

    Книга
    ... к опыту формирования этого духа, к его “предыстории”, т.е. требует уже ... монологика, поскольку онанеимеет начала. Это движение в дурную ... же феномен «трагической пьесы» («Те же и ... новом ключе. Пушкинское отношение к речи, пушкинское переживание речи ...
  3. Слово — это действие 5 анализ действием 11 оценка фактов 23

    Документ
    ... этой задаче и замкнется. Он будет во власти технологической задачи, которая неимеет ... не погрузится в нервную, взвинченную атмосферу происходящего, онне сыграет второй части пьесы ... убеждению, что онне смог овладеть пушкинским стихом. Перегрузив каждое ...
  4. " Что такое любовь? Это род безумия

    Документ
    ... дворе Григорий Распутин. Предыстория его появления в ... и проведен в д. 8 по Пушкинской улице к проститутке Трегубовой, а ... этимне исчерпывается. Она участвовала в создании других пьес Брехта ... что придание гласности этому делу неимеет ничего общего с ...
  5. Название этой книги может ввести в заблуждение

    Документ
    ... роль гомосексуальная предыстория обоих поэтов, а это особая тема ... этоимеет отношение к искусству? Главное - тексты, а они хороши. Писал неон ... же поступил он и с пьесой собственной жизни ... смерть". Г. - одновременно пушкинская Татьяна, Вертер в юбке ...

Другие похожие документы..