Главная > Документ

1

Смотреть полностью

СОДЕРЖАНИЕ

Автор:

Академическая премия им. С. Л. Рубинштейна за 2005 год

 

5

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ И ТЕОРЕТИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ПСИХОЛОГИИ

Уровень трудности задачи: метаимпликативная модель мотивации выбора

В. А. Петровский

6

Методологические проблемы психологии в начале XXI века

В. А. Мазилов

23

СОЦИАЛЬНАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Динамика ценностных ориентации молодежи в условиях социально-экономических изменений

Н. А. Журавлева

35

Групповая сплоченность и неформальные подгруппы

А. В. Сидоренков

44

ПСИХОЛОГИЯ ИНДИВИДУАЛЬНЫХ РАЗЛИЧИЙ

Психомоторика в структуре интегральной индивидуальности человека

Н. Е. Коренкова, Ю. Н. Олейник

54

ПСИХОФИЗИОЛОГИЯ

Феномен ";когнитивного захватывания"; при оценивании временных интервалов

Г. В. Портнова, Е. Ю. Балашова, А. В. Вартанов

67

КЛИНИЧЕСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ

Когнитивные нарушения и риск развития алкоголизма и наркоманий при синдроме дефицита внимания с гиперактивностью

А. Г. Полунина, Д. М. Давыдов, Е. А. Брюн

81

ИСТОРИЯ ПСИХОЛОГИИ

Советская психология в мировом историко-психологическом контексте (современные подходы к проблеме)

С. А. Богданчиков

89

ДИСКУССИИ

Объяснение в психологии

А. В. Юревич

97

К проблеме соотношения значений и смыслов в научной деятельности (опыт неравнодушного прочтения книги А. А. Леонтьева ";Деятельный ум";)

Е. Е. Соколова

107

ПСИХОЛОГИЯ И ОБЩЕСТВО

";Психологическое общество";: к характеристике феномена

И. Е. Сироткина, Р. Смит

114

стр. 1

СТРАНИЦЫ БУДУЩЕЙ КНИГИ

Проблема преодоления стресса. Часть 1: ";COPING STRESS"; и теоретические подходы к его изучению

В. А. Бодров

122

НАУЧНАЯ ЖИЗНЬ

Научная конференция ";Психология способностей: современное состояние и перспективы исследований"; (К 50-летию со дня рождения В. Н. Дружинина)

М. А. Холодная

134

Конференция ";Научное наследие Н. А. Менчинской и современная психология учения";

Г. А. Вайзер

138

V Международная конференция ";Интеллектуальные системы";

Т. Н. Савченко, Г. М. Головина

141

НАШИ ЮБИЛЯРЫ

Наталия Владимировна Крылова

 

144

ВНИМАНИЕ!

В N 6, 2005 г. на с. 51 следует читать:

16 (табл. 6, колонка ";Чеченцы";, кол-во, вторая позиция);

";... для чеченцевrs = 0.30..."; (левая колонка, вторая строка).

стр. 2

АКАДЕМИЧЕСКАЯ ПРЕМИЯ ИМ. С. Л. РУБИНШТЕЙНА ЗА 2005 ГОД

Автор:

13 сентября 2005 г. Президиум Российской академии наук по представлению Ученого совета Института психологии РАН принял решение о присуждении премии имени С. Л. Рубинштейна в области психологии за серию научных работ по единой тематике развития личности профессионала в индивидуальной и совместной деятельности доктору психологических наук, профессору Анцыферовой Людмиле Ивановне (Институт психологии РАН), чл. -корр. РАО, доктору психологических наук, профессору Журавлеву Анатолию Лактионовичу (Институт психологии РАН); академику РАО, доктору медицинских наук, профессору Пономаренко Владимиру Александровичу (Государственный научно-исследовательский испытательный институт военной медицины Минобороны России).

Лауреаты принадлежат к числу учеников и последователей С. Л. Рубинштейна. Они осуществили большой цикл теоретических, эмпирических и экспериментальных исследований по психологической проблематике развития личности в различных видах профессиональной деятельности.

Авторы получили признание научной общественности в России и за рубежом. Многие полученные ими результаты успешно внедрены в практику организации различных видов профессиональной деятельности, а также преподавания в университетах, педагогических, медицинских, технических и других вузах, в системе повышения профессиональной квалификации психологов, педагогов и медицинских работников.

стр. 5

Методологические и теоретические проблемы психологии. УРОВЕНЬ ТРУДНОСТИ ЗАДАЧИ: МЕТАИМПЛИКАТИВНАЯ МОДЕЛЬ МОТИВАЦИИ ВЫБОРА

Автор: В. А. ПЕТРОВСКИЙ

УРОВЕНЬ ТРУДНОСТИ ЗАДАЧИ: МЕТАИМПЛИКАТИВНАЯ МОДЕЛЬ МОТИВАЦИИ ВЫБОРА1

В. А. Петровский

Член-корреспондент РАО, Москва

В статье предлагается метаимпликативная модель интерпретации поведения субъекта в условиях выбора, составляющая альтернативу ";модели выбора риска"; Дж. Аткинсона. Ядро предлагаемой модели, в которой синтезируются идеи рефлексивной теории В. Лефевра и транзактной теории личности Э. Берна, включает в себя трактовку выбора как результата метаимпликации (х → * у) → * z , где х - уровень усилий, мобилизуемых субъектом для решения задачи выбранного уровня доступности, у - имеющиеся у него сведения об уровне доступности выбранной задачи, z - неосознаваемые установки, в которых воплощены фантазии субъекта о его способности решить задачу, → * - ";метаимпликация";, представляющая собой обобщение логической операции ";материальной импликации"; для рациональных чисел х, у, z на отрезке [0, 1] и психологически интерпретируемая как реализуемость устремлений субъекта на основе имеющихся у него внутренних и внешних ресурсов.

Ключевые слова: субъект, устремления, запрос, ресурс, состоятельность, выбор, модель выбора риска, мотивация достижения, настойчивость, эго-состояние, метаимпликация, ";рационалисты";, ";идеалисты";, ";золотое сечение";, мультисубъектная теория личности.

Общеизвестно, что испытуемые, в условиях свободного выбора задач различной степени трудности2 , подразделяются на две категории: ";А"; - испытуемые, в первую очередь выбирающие задачи в среднем диапазоне трудности; ";Б"; -испытуемые, осуществляющие экстремальные выборы, т.е. предпочитающие, в первую очередь, самые легкие и самые трудные задачи. Возможно, испытуемые группы ";Б"; никогда не были бы объединены исследователями в такую группу, и никогда их выборы не получили бы название ";экстремальных";, если бы этим испытуемым не был одинаково свойствен определенный тип мотивации - стремление избежать неудачу, в отличие от другой группы испытуемых, ";А";, которым свойствен другой тип мотивации - стремление к успеху. Классическая интерпретация этого явления заключаются в том, что испытуемые ";А"; характеризуются преобладанием мотива достижения успеха (в дальнейшем - ";надежда на успех";) над мотивом избегания неудачи (";боязнь неудачи";), в противоположность испытуемым ";Б";, у которых ";боязнь неудачи"; сильнее ";надежды на успех";.

Изящная математическая модель, разработанная Аткинсоном, на полвека вперед предопределила направление вдохновленных ею экспериментальных исследований. Модель выбора риска (risk-taking model) Аткинсона [33, 34] описывает привлекательность выбора задачи определенной степени трудности (результирующую тенденцию решать данную задачу) в виде алгебраической суммы тенденций успеха и избегания неудачи3 :

Результирующая тенденция = Тенденция успеха + Тенденция избегания неудачи = (Надеж. на усп. х Привл. дос. усп. x Суб. вер. усп.) + (Бояз. неуд. х Привл. изб. неуд. х Суб. вер. неуд.)

В этой модели ";Надежда на успех"; и ";Боязнь неудачи"; - это ";личностные диспозиции";, а ";Привлекательность достижения успеха"; и ";Привлекательность избегания задачи"; - ";ситуационные детерминанты";; последние, в свою очередь, напрямую связаны с ";Субъективной вероятностью успеха"; и с ";Субъективной вероятностью неудачи";. В положении о наличии такой связи и состоит фундаментальное допущение Аткинсона, придающее изящество этой модели. Согласно Аткинсону, привлекательность успеха в решении задачи (или, как говорит об этом Х. Хекхаузен [32], ";предвосхищающее чувство успеха решения задачи";) будет тем сильнее, чем ниже субъективная вероятность успеха (в наших терминах - чем

1 Работа выполнена при поддержке Российского Фонда фундаментальных исследований.

2 Первая ситуация такого рода была создана в работах Ф. Хоппе [36] - ученика К. Левина.

3 Мы не используем здесь латинских символов, чтобы не перегружать внимание читателя - нам оно еще потребуется в дальнейшем.

стр. 6

ниже воспринимаемая доступность задачи). И наоборот, привлекательность избегания неудачи в решении задачи данной степени воспринимаемой доступности будет тем сильнее, чем легче в глазах субъекта эта задача. Ради простоты принимается, что существует отношение взаимодополнительности между привлекательностью достижения успеха и субъективной доступностью этой задачи (чем менее доступна, тем приятнее было бы ее решить, ";тем больше притягивает";):

Привл. дос. усп. = 1 - Суб. вер. усп.,

а также - равенства между привлекательностью избегания неудачи и субъективной доступностью данной задачи (чем доступнее, тем неприятнее было бы потерпеть фиаско, ";тем больше отталкивает";):

Привл. изб. неуд. = Суб. вер. усп.

Для простоты принимается также, что субъективная вероятность успеха решения данной задачи (доступность) в сумме с субъективной вероятностью неуспеха (трудность в глазах субъекта) дают единицу, или, что иными словами:

Суб. вер. неуд. = 1 - Суб. вер. усп.

С учетом сделанных допущений, алгебраические преобразования исходной формулы, описывающей результирующую тенденцию решения задачи данной степени трудности, приводят к простой формуле:

Результирующая тенденция = (Над. на усп. - Бояз. неуд) х (Суб. вер. усп. - Суб. вер. усп.2)

Последний сомножитель представляет собой произведение Суб. вер. усп. х (1 - Суб. вер. усп). Это произведение всегда положительно и принимает значение 0 в двух случаях: при Суб. вер. усп. = 0 и Суб. вер. усп. = 1; оно принимает максимальное значение при Суб. вер. усп. = 0.50.

Из этого вытекает два важных следствия:

1. Если Над. на усп. - Бояз. неуд. > 0, то результирующая тенденция принимает максимальное значение при средней субъективной вероятности успеха. Это значит, что индивиды, у которых мотив успеха сильнее мотива избегания неудачи, должны будут предпочитать задачи средней степени доступности.

2. Но если Над. на усп. - Бояз. неуд. /I> 0, то результирующая тенденция, будучи во всех остальных случаях отрицательной (деятельность достижения лишена привлекательности), обретает свой максимум на крайних точках шкалы воспринимаемой доступности, т.е. при субъективных вероятностях достижения успеха, равных 0 и 1. Именно такие - ";экстремальные"; - выборы должны в соответствии с моделью принятия риска совершать испытуемые.

Насколько соответствует эта модель действительности?

Группы испытуемых ";А"; и ";Б";, о которых речь шла в начале этой статьи, существуют, но полноты соответствия между моделью и фактами нет. Для того чтобы согласовать эмпирические данные с идеальной моделью, авторы вводили дополнительные переменные и принимали специальные допущения.

В центре внимания многих исследователей оказался феномен смещения выборов, производимых испытуемыми ";А";, в направлении более трудных, чем предсказывает модель, задач. Вместо предсказанного моделью среднего уровня доступности (вероятность решения задачи, р = 0.5), испытуемые, мотивированные успехом, предпочитали выбирать задачи, вероятность решения которых располагалась в интервале (0.3 <р /I> 0.4). Это расхождение с моделью, по-видимому, нельзя объяснить просто тем, что в модели Аткинсона первоначально не различались объективная и субъективная вероятность достижения успеха (создатель модели, как отмечает Х. Хекхаузен [32], в момент ее создания, очевидно, был искренне убежден в том, что объективные и субъективные вероятности успеха объединяет конструкт ";ожидание";). Автор цитируемой монографии был первым, кто обратил внимание на то, что ";высокомотивированные испытуемые могли, вопреки модели (курсив мой. - В. П.), предпочесть фактическую вероятность, составлявшую менее 0.5. В реальности это происходит сплошь и рядом, однако в исследованиях впервые было отмечено лишь в 1955 - 1956 гг."; [32, с. 10]. Х. Хекхаузен при этом особо подчеркивает, что выбор этими испытуемыми более трудных (менее доступных задач) ";не означает отсутствия соответствия между объективной и субъективной вероятностями"; [с. 10].

Драматическая история обоснования и многочисленных уточнений этой модели представлена в цитируемой нами капитальной книге Хайнца Хекхаузена ";Мотивация и деятельность"; [32].

В настоящей работе феномен выбора трудности задачи получает новое освещение. Впервые для интерпретации фактов, полученных исследователями мотивации достижения, мы обращаемся к идеям рефлексивной теории В. А. Лефевра [9, 10]. Мы раскрываем концептуальные и эвристические возможности предложенной В. А. Лефевром модели биполярного выбора применительно к выбору задач определенного уровня трудности и, опираясь на эту модель, предлагаем собственную - метаимпликативную - модель мотивации выбора.

Предлагаемая нами метаимпликативная модель мотивации выбора, опирающаяся на булеву модель Лефевра, позволяет переосмыслить саму структуру мотивации выбора и феноменологию

стр. 7

различии между испытуемыми, придерживающимися различных стратегий выбора (между представителями групп ";А"; и ";Б";).

Заметим, что объяснительные и прогностические возможности разрабатываемой метаимпликативной модели мотивации выбора могут быть раскрыты и без привлечения каких-либо дополнительных концептуальных схем. Но, тем не менее, мы предлагаем транзактную версию метаимпликативной модели мотивации выбора. Привлечение понятийного аппарата транзактного анализа Э. Берна и его последователей [2, 3, 6, 7] позволяет прояснить социальные (социально-психологические, биографические, детско-родительские) истоки индивидуальных различий при выборе задач различных уровней трудности, а также наметить пути персонологического консультирования людей в ситуации жизненно важных выборов. Ибо ничто не исключает мысли о том, что стратегии наблюдаемых выборов в лабораторных условиях исследования уровня притязаний - это, своего рода, ";минисценарий"; поведения людей в условиях реального экзистенциального выбора.

В этой статье мы рассмотрим метаимпликативную модель мотивации выбора в ее транзактной версии. Переменные метаимпликативной модели будут осмысленны в терминах Взрослого, Родительского и Детского эго-состояний (будет введено также новое понятие: ";Нуклеарное эго-состояние"; - аналог философскому ";трансцендентальному Я";). Мы обратимся также к анализу структуры, объяснительных и прогностических возможностей метаимпликативной модели мотивации выбора на примере анализа двух психологических феноменов. Один из них - феномен ";смещенного выбора"; (отмеченное Хекхаузеном отклонение действительной картины выборов от расчетной согласно модели принятия риска). Другой феномен - ему, по праву, должно быть присвоить имя первооткрывателя - это феномен Физера (подкрепляющий модель принятия риска в контексте исследования настойчивости поведения).

МЕТАИМПЛИКАТИВНАЯ МОДЕЛЬ МОТИВАЦИИ ВЫБОРА

Одна из предложенных В. А. Лефевром формул, описывающая готовность субъекта выбирать позитивный полюс в условиях биполярного выбора, имеет вид:

Х = (х3 → х2 ) → х1 ,

где х1 - это ";давление среды";, х2 - ";знание о давлении среды";, х3- ";интенция";, и X - само значение функции готовности субъекта к выбору; стрелочка ";→"; здесь символизирует операцию импликации. Переменные х1 , х2 , х3рассматриваются как независимые и принимающие значения 1 или 0; X, соответственно, принимает также значения 1 или 0 в согласии с таблицей значений истинности импликации АВ = X:

ЗНАЧЕНИЯ ИСТИННОСТИ ИМПЛИКАЦИИ

АВ = X

1 → 1 = 1;

0 → 1 = 1;

0 → 0 = 1;

1 → 0 = 0.

Приведем только один пример того, как ";работает"; эта формула: если интенции субъекта позитивны (х3 = 1), среда воспринимается субъектом как побуждающая к выбору позитивного полюса (х2 = 1), а реально мир оказывает давление в противоположную сторону (x1 = 0), то субъект, находящийся во власти иллюзий, хотя и стремится осуществить позитивный выбор (например, выбор ";добра";), оказывается к нему не готов (фактически выбирает ";зло";):

(1 → 1) → 0 = 1 → 0 = 0.

Предполагается, что переменные х1 , х2и х3, под влиянием внешних и внутренних ";толчков"; (импульсов), принимают значение 1, соответствующее позитивному полюсу, с вероятностями, соответственно, p1 , p2 , р3 . Для простоты можно принять, что х1 = р1 , х2 = р2и х3= р3 . Доказывается, что символу X в этом случае будет соответствовать выражение

Х = x1 + (1 - x1 ) (1 - x2 ) x3

Заметим, что мы не можем здесь просто переписать ранее приведенное выражение X = (х3 → х2 ) → х1 , справедливое только для ";четких"; значений 1 и 0, так как х1 , х2 , х3в общем случае принимают и промежуточные значения на отрезке [0, 1]. Для преодоления этой трудности, мы вводим далее понятие ";метаимпликация";, позволяющее иметь дело с любыми рациональными значениями антецедента и консеквента данной операции на этом отрезке.

Только что приведенное равенство позволяет предсказать вероятность выбора субъектом позитивного полюса в ситуации биполярного выбора. Лефевр, таким образом, согласовывает собственную импликативную модель описания выборов с формулой ";готовности субъекта к биполярному выбору";, которая дедуцируется им из ранее принятых формальных допущений теории (см. подробнее [9, 10]).

Краеугольный камень теории Лефевра - идея ";интенционального выбора";. Речь идет о том, что некоторые интенциям субъекта суждено превращаться в равную им готовность к выбору (субъективные намерения здесь тождественны истин-

стр. 8

ной - объективной - устремленности субъекта к действию):

Х = x1 + (1 - x1 ) (1 - x2 ) x3 = x3

Это соотношение позволяет найти значение х3(интенция), отталкиваясь от известных значений х1(давление среды) и х2(представление субъекта о давлении среды)4 . Важность идеи ";интенционального выбора"; трудно переоценить. На базе этой идеи, В. А. Лефевру удалось в значительной мере продвинуться в осмыслении вечных проблем, с которыми сталкивается человек, будь то ";звездное небо над головой"; (буквально!) или ";нравственный закон внутри нас"; (буквально!) (см. ";Космический субъект"; [10] и ";Алгебра совести"; [9]).

Модель Лефевра, на наш взгляд, предоставляет исследователям уникальную возможность объяснить феномен смещенного выбора и другие феномены мотивации достижения не модифицируя модель принятия риска Аткинсона принципиально, а только доопределяя взаимоотношения между объективной и субъективной вероятностью решения задачи (что могло бы внести свою лепту в давнюю дискуссии о соотношении той и другой вероятностей в процессе выбора).

Поразительная вещь! - модель, без введения каких-либо дополнительных допущений, позволяет предсказать, в каком месте континуума значений стимула (например, на шкале различных оттенков серого цвета между полюсами ";черное - белое";) находится субъективная середина; или, наоборот, насколько переоценивается частота встречаемости равновероятных стимулов, если один из них принят за эталон для сравнения. Во всех этих случаях, функция готовности субъекта к биполярному выбору ";указывает"; нам на одно и то же число (обозначим его а); число это овеяно исторической славой и известно под именем ";золотое сечение"; (в математическом смысле, оно представляет собой действительный корень решения уравнения α + α2 = 1; α ≈ 0.62; значительную роль данное число сыграло в архитектуре, музыке и пр.).

Теперь допустим, что в ситуации свободного выбора уровня трудности задачи сверхтрудная задача (вероятность ее решения ≈ 0) являет собой позитивный полюс на шкале выбора. Примем также, что испытуемый осуществляет интенциональный выбор (напомним, что намерение х3тут совпадает с готовностью X). В свете полученных В. А. Лефевром данных становится ясным, ";где"; должна находится середина шкалы субъективной вероятности успеха. На шкале трудности это местоположение определяется числом ";золотое сечение";: уровень трудности ≈ 0.62, и, соответственно, уровень доступности (вероятность решения) ≈ 0.38. Но именно в этом диапазоне должны выбирать (и выбирают) уровень трудности задачи испытуемые, мотивированные успехом, если отталкиваться здесь от модели принятия риска, предложенной Аткинсоном! (подразумевается, что экстремальным значениям субъективных вероятностей успеха, 1 и 0, соответствуют те же значения на шкале объективной вероятности, что позволяет объяснить выбор самых простых и самых трудных задач испытуемыми, мотивированными избеганием неудачи).

Нам остается заметить только, что данный способ интерпретации феномена ";смещенного выбора"; был намечен нами лишь схематично. Существующих публикаций, посвященных ";функции готовности субъекта к биполярному выбору";, обладающей поразительной прогностической силой, вполне достаточно - без какой-либо трансформации модели принятия риска Аткинсона - для понимания сдвига производимых выборов в направлении более трудной задачи.

Эти соображения, надо отметить, противоречат обобщающему вердикту X. Хехаузена, согласно которому у испытуемых с мотивацией успеха ";максимум предпочтения, вне зависимости от того, определяется ли он как объективная или как субъективная вероятность успеха, находится ниже 0.5 и занимает промежуточное положение между 0.3 и 0.4"; [32, с. 20]. Однако, на наш взгляд, нельзя пройти мимо отмеченной здесь возможности интерпретации феномена смещенного выбора с опорой на прогностические возможности булевой модели Лефевра, учитывая неоднозначность эмпирических критериев субъективной вероятности успеха и вытекающую из этого противоречивость концептуальной картины детерминации выборов.

Эвристические возможности, представленные моделью В. А. Лефевра, позволяют предложить также и принципиальные иные схемы интерпретации рассматриваемых феноменов, переосмысливающие саму структуру мотивации выбора. Далее мы опишем построенную нами метаимпликативную модель мотивации выбора[20, 22, 23 - 26]. Непосредственным стимулом к построению авторской, метаимпликативной, модели послужили исследования математика Т. А. Таран, которая предложила многомерную интерпретацию функции готовности субъекта к биполярному выбору на основе использования булевых решеток [30, 31]. В метаимпликативной модели представлена идея перехода от ";четких"; значений переменных, включенных в импликативную конструкцию Лефе-

4 Формула Лефевра:

стр. 9

вра, к любым рациональным значениям этих переменных на отрезке между 0 и 1; при этом, что особенно важно, сохранялась сама форма лефевровской импликативной конструкции.

Соответствующая операция была названа нами ";метаимпликацией";. Автор изображает ее в виде стрелки со звездочкой справа вверху: ";→* ";. Таким образом, можно было импликативно связывать между собой дробные числа (например, 0.3 →* 0.5 или 2/3 →* 1/4 и т.п.) и вычислять соответствующие значения метаимпликации.

Впрочем, последние представляли собой не числа, а наборы чисел. В приведенных примерах:

0.3 →* 0.5 = [0.5; 0.6; 0.7];

2/3 →* 1/4 = 8/12 →* 3/12 = [4/12; 5/12; 6/12; 7/12]5 .

Вводя представление о среднем ожидаемом значении метаимпликации, мы можем перейти к конкретным численным значениям метаимпликации

a*b = 1 - b + ab,

( a* b)* c = c + (1 - c)(1 - b)a. (*)

(В дальнейшем вместо знака →* мы будем использовать знак ";→";.)

Эти равенства соответствуют формулам, описывающим функцию готовности субъекта к биполярному выбору, которые В. А. Лефевр выводит, отталкиваясь от аксиом предложенной им рефлексивной теории. Почему нам казалось важным сохранить импликативную форму записи (и саму идею импликации) для ";промежуточных"; значений чисел между 0 и 1? Это объяснялось необходимостью введения нового понятия, позволяющего описывать соотношение устремлений и ресурсов субъекта в терминах реализуемости первых посредством вторых: (мета)импликация здесь играет роль ";механизма"; перехода от запросов, воплощающих в себе устремления личности, к ресурсам - внешним и внутренним, - на основе которых субъект обретает необходимый ему уровень адаптации к внешним обстоятельствам жизнедеятельности. В этой связи мы говорим о ";состоятельности устремлений";.

Состоятельность устремлений - мера достаточности внутренних и внешних ресурсов субъекта для реализации запросов, выражающих его устремления. Примем следующие обозначения:

а - запрос субъекта, выражающий некоторое единичное устремление (например, устремление к познанию, достижению и т.д.);

b - внешний ресурс, отвечающий устремлению (например, уровень доступности задачи);

b1 - внутренний ресурс, отвечающий устремлению.

Предполагается, что предъявляемый во вне запрос а есть результат нехватки внутренних ресурсов, отвечающих данному устремлению, - субъект ";запрашивает"; то и только то, чего ему не хватает для реализации устремления:

а = 1 - b1 .

Общая формула состоятельности устремлений субъекта имеет следующий вид:

а → b = 1 - a + ab,

что, в свою очередь, сводится к сумме:

b1(внутренний ресурс) + аb (востребованный внешний ресурс).

Метаимпликативная модель мотивации выбора включает в себя представление о благополучии индивида во взаимоотношениях со средой, объединяющую в себе другие формы проявления состоятельности. Интуитивно, ";благополучие"; -это душевное равновесие, адаптированность, благоденствие, гармония, удовлетворенность собой, самоприятие, состояние ";О'К";. Речь здесь идет о том, насколько условия существования субъекта отвечают его устремлениям, предотвращая возможные негативные последствия его активности (такие, как неуспех, проигрыш, срыв и т.п.). И в этом смысле, ";благополучие"; - это также мера небезуспешности, беспроигрышности, безошибочности, безупречности. Человек может чувствовать себя вполне О'К не только тогда, когда он включает внешние ресурсы в орбиту своей активности, но и тогда, когда он отказывается использовать их и обращается к своим внутренним ресурсам. Удовлетворенность отказом (";Спасибо, нет!"; - слоган наркологов) в этом случае звучит для него не менее притягательно, чем удовлетворенность выбором (";Спасибо, да!";)6 .

5 В терминах ";запрос - ресурс";, состоятельность устремлений субъекта определяется как результат вычисления метаимпликации N* R и представляет собой диапазон возможных уровней состоятельности (какое из них будет актуализировано в данный момент времени - заранее неизвестно). Этот диапазон можно определить по известным значениям уровней запроса и ресурса. Пусть уровень запроса задан рациональной дробью N = n/q, уровень ресурса - R = r/q. Тогда диапазон изменения уровней состоятельности определяется соотношениями: Wmin = r/q + max{0, q - n- r}/q = R + max{0, 1 - N -R}, Wmaх = min {q, q - n + r)}/q = min {1, 1 - N + R} (см. [24, 25]).

6 Могут быть выделены две компоненты состоятельности устремлений: результативность запроса (т.е. величина произведения аb - ";присвоенный внешний ресурс";), и защищенность (т.е. величина 1 - а - ";актуализируемый внутренний ресурс";). См. также стр. 17 - 19.

стр. 10

Предварительно осмыслить понятие ";благополучие"; (";удовлетворенность собой";, ";самоприятие"; и т.п.) поможет нам запись, не использующая каких-либо сокращений и включающая в свои состав вполне понятные русские слова, которые в последующем, также в интересах удобства работы с моделью, будут замещены латинскими буквами.

Используя символы, ";благополучие";, W, изобразим следующим образом:

W (Well-being) = ((x → y)z) → f. (*)

Опишем основные переменные, фигурирующие в этом выражении:

* f - возможности, реально предоставляемые средой; исходы возможного опыта; непредрешенное; неизвестное; неопределенное; искомое; символически данное; а posteriori известное, являющееся post factum.

* z - чаянья; помыслы; хотения; мечты; внутренние допущения; ";желания, принимаемые за действительность";.

* у - сведения о мире, почерпнутые у других; указания окружающих; представление о собственных возможностях, основанное на чужих оценках; относится к категории знаний, полученных субъектом из внешних источников; достоверность таких знаний в глазах субъекта определяется доверием его к источнику.

* х - запрос; интенсивность осознаваемых субъектом усилий, обращенных к ресурсу, уровень притязаний.

Принимается также, что в общем случае перечисленные переменные могут быть независимы друг от друга.

Рассмотрим подробнее, что происходит внутри скобок, и что представляет собой переход из ";внутреннего пространства"; скобок во вне, - словом, как содержательно интерпретировать результат импликации аb и превращение этого результата в предпосылку новой импликации b) → ... на разных ступенях развертки активности субъекта.

Мы уже говорили, что знакосочетание ";аb"; может быть осмыслено как символ состоятельности устремлений вообще. Условимся, что пока это выражение не заключено в скобки, речь идет о процессе и результате использования субъектом имеющихся ресурсов для реализации своих устремлений. Но как только мы помещаем это выражение в скобки и рассматриваем его как антецедент (посылку) импликации следующей ступени, то речь в этом случае идет о предпосылке следующего акта реализации субъектом своих устремлений. А именно - об оценке перспективности (или, может быть, бесперспективности) продолжения активности в данном направлении. Итак:

1. а → b - ";состоятельность устремлений (вообще)";: ";мера достаточности ресурсов (внешнего - b и внутреннего - b1 ) для реализации запросов (а) , выражающих устремления личности.

1'. (а → b)... - ";оценкаперспективности (бесперспективности) действия в направлении данного устремления (а) с опорой на внешние и внутренние ресурсы (b и b1 )";... Во втором случае8 , как уже было отмечено, речь идет о результате применения импликации как предпосылке повторной реализации этой операции. Хотя формально выражения 1 и 1' рассматриваются как равные друг другу, содержательно они различаются. В пункте 1' подчеркивается, что мера состоятельности устремлений на предшествующей ступени активности выступает источником нового запроса.

7 Заметим, что логический оператор импликации получил прописку в рефлексивной алгебре В. Лефевра весьма рано. Исторически первые формальные подходы к предложенной им модели субъекта основывались на булевых соотношениях. Эффективность использования этого оператора в классической и многозначной булевой его трактовке, на наш взгляд, не вызывает сомнений. Но если иметь в виду не столько формальную, сколько содержательную сторону дела, каков смысл самого оператора? Вопрос этот нетривиален. Очевидно, что символ ";→"; не имеет ничего общего с формой условного высказывания ";Если М, то N";, указывающей на существование причинно-следственной связи между М и N. Импликация, в нашей трактовке, указывает на меру реализуемости устремлений посредством ресурсов (В. А. Петровский [23]).

Можно убедиться в том, что состоятельность системы, определяемая на основе импликации, интуитивно соответствует исходам четырех ситуаций ";запрос → ресурс"; (см. таблицу 1). Пояснения требует только один случай: 0 → 0 = 1. Но эта ситуация вполне объяснима, если принять во внимание, что субъект ";запрашивает"; то и только то, чего ему не хватает для реализации устремления. В данном случае отсутствие ресурса не отражается на ";самочувствии"; системы: актуализируются внутренние ресурсы взамен внешним запросам (";на нет и суда нет";).

8 Обратим внимание, что во втором случае (1'), в отличие от первого (1), импликация заключена в скобки, справа от которых изображена стрелочка и многоточие.

стр. 11

Принимаем, что уровень запроса (оценка перспективности или бесперспективности действия в заданном направлении) определяется ранее достигнутым уровнем состоятельности субъекта (постулат ";какова амуниция, таковы и амбиции"; [24]).

Формулируя постулат: ";амуниции равно амбиции";, косвенно, мы вводим представление о том, что самоосуществление в деятельности, связанной с достижением, представляет собой синтез двух форм активности субъекта: самоактуализации и самотрансценденции:

Самоосуществление = Самоактуализация + Самотрансценденция

";Самоактуализация"; здесь - это поиск и использование внутренних скрытых ресурсов (дефицит которых порождает запрос во вне), а ";самотрансценденция"; - расширение границ существования субъекта (территории его ";Я";) за счет присвоения внешних ресурсов, соответствующих запросу. Если субъект ничего не достиг на предшествующей ступени активности (уровень состоятельности = 0, ";кризис";), он начинает искать внутренние ресурсы, позволяющие вывести его из тупика (тенденция к самоактуализации =1); при этом его меньше всего влечет расширение территории ";Я"; (тенденция к самотрансценденции = 0). Но если достигнутый уровень состоятельности максимален (=1), нет смысла искать скрытый ресурс (тенденция к самоактуализации = 0), зато максимален запрос на расширение ";территории ";Я";"; (тенденция к самотрансценденции = 1)9 . Сочетание двух отмеченных тенденций имеет место тогда, когда достигнутый уровень состоятельности занимает промежуточное значение между полюсами 0 и 1. Таким образом, перед нами модель развивающегося субъекта (в противовес застойному): в момент кризиса, он обращается к себе и ";поднимает себя сам";, в момент триумфа - выходит за пределы себя, обращаясь к новым возможностям. Вместе с тем, это и модель рискующего существа: ведь для самого субъекта далеко не очевидно, будет ли удовлетворен его новый запрос, или, наоборот, ожидания, обусловленные его прежними достижениями, будут обмануты. Перспектива новых возможностей - это всего лишь шанс, который может быть как подтвержден, так и опровергнут.

Проследим логику развертки активности при переходе с одной ее ступени на другую.

ПЕРВАЯ СТУПЕНЬ АКТИВНОСТИ10: ";ПОРЫВ";

ВТОРАЯ СТУПЕНЬ АКТИВНОСТИ: ";РАСЧЕТ";

9 Избыточные возможности"; - ";могу"; - порождают желание действовать - ";хочу"; (";и буду!";) (В. А. Петровский [16, 17]).; тем самым, как мы отмечали в этих работах, к известной диаде ";долг"; и ";влечение"; присоединяется третий вектор активности, в котором реализуются возможности субъекта, рожденные в его деятельности. К. С. Лисецкий, развивая эту идею, добавляет к слову ";могу"; приставку ";с";, в результате чего приобретает адекватное терминологическое оформление идея осознаваемого субъектом импульса к действию - ";я смогу"; [12].

10 Существует также и некая изначальная, ";нулевая"; ступень, на которой возможности и устремления субъекта имеют для него абсолютный характер (аутистическое переживание всемогущества и непобедимой устремленности) - своего рода ";запал"; активности.

стр. 12

ТРЕТЬЯ СТУПЕНЬ АКТИВНОСТИ: ";ВОЛЯ";

ЧЕТВЕРТАЯ СТУПЕНЬ АКТИВНОСТИ: ";ПРОРЫВ";

Поскольку субъект никогда не знает заранее, что представляет собой конкретно f , а знает только, что он ничего не знает об этом (область истинного незнания), то мы не вводим этот символ в модель субъективного ожидаемого благополучия, и, таким образом, приходим к очень простой формуле, описывающей основной ориентир выбора субъектом уровня доступности решаемой задачи:

Wсуб = (x → у) → z

Итак, перед нами формула субъективного ожидаемого благополучия. Она включает в себя некоторые значения уровня притязаний (х ), сведения о доступности задачи (у ) и установки (z).

Все фигурирующие в приведенной модели переменные могут быть осмыслены в терминах транзактного анализа11 . Мы придаем принципиальное значение этой возможности, так как она задает новые - социально-психологические -ориентиры исследования генезиса мотивации достижения, а также возможные пути динамизации сложившихся подходов к выбору человеком задач различной степени трудности.

Напомним читателю, что, согласно Э. Берну, структура личности рассматривается как состоящая из трёх органов: экстеропсихики, неопсихики и археопсихики. ";Феноменологически и операционально"; эти органы личности ";проявляются как три типа эго-состояний, которые, соответственно, называются Родитель, Взрослый, Дитя";.

Каждое из эго-состояний обладает тем качеством, которое может быть обозначено как ";субъектность"; [21]; они - нечто большее, чем просто специфические паттерны мыслей, представлений, чувств, действий. ";Деление на три элемента, - пишет Берн, - следует понимать вполне буквально. Это как если бы в каждом пациенте присутствовали три разных человека"; [2, с. 272].

Переходя к уже известной нам символической форме записи этого выражения и вводя нижние индексы12 , имеем:

wл = (xByр )zД ,

wл- субъективное ожидаемое благополучие личности (внутренняя состоятельность);

zД(помыслы) - чаянья о возможном исходе выбора с позиции Дитя (подчиняющиеся императиву ";по щучьему веленью, по моему хотенью";).

уР(убеждения) - мнение о возможном исходе выбора с позиции Родителя.

xB(намерения) - уровень притязаний; усилия, мобилизуемые Взрослым.

11 До меня попытку синтеза этих идей предпринял В. Ю. Крылов [13], о чем мне довелось узнать уже после того, как первый очерк моей модели был построен и опубликован [22] - увы, через несколько лет после ухода из жизни этого замечательного исследователя. Предложенную мною модель с моделью Крылова роднит интенция синтеза, все остальное в моделях различно. Исключение составляет лишь пункт, согласно которому Дитя противополагается Взрослому. В модели Крылова это противостояние постулируется; в ";рефлексивной модели транзактного выбора"; такое противостояние дедуцируется как одна из возможностей (что соответствует берновскому ";бунтующему Дитя";, а в современном транзактном анализе - ";негативному Дитя";).

12 В дальнейшем, для простоты изложения, мы будем опускать нижние индексы при символах.

стр. 13

АНАЛИЗ ФЕНОМЕНА СМЕЩЕННОГО ВЫБОРА

Классическая ";модель принятия риска"; Аткинсона предсказывает поведение людей в условиях свободного выбора трудности задачи. Почему испытуемые с доминантой успеха, вместо того чтобы выбирать задачи, занимающие центральное положение на шкале трудности, как предсказывает модель (вероятность решения - 0.5), предпочитают более трудные задачи? Чем замечателен интервал (0.3 < р /I> 0.4), внутри которого выбиралась трудность задачи? Эти вопросы продолжают оставаться открытыми, несмотря на упорные попытки исследователей дать на них ответ (некоторые версии упомянуты в начале этой статьи).

Импликативная модель мотивации выбора предлагает свой путь интерпретации этого феномена смещенного выбора. Иное объяснение получает также и тот факт, что в другой группе испытуемых (где доминирует боязнь неудачи) предпочтение отдается экстремальным выборам (берутся либо самые легкие, либо самые трудные задачи).

Разное поведение людей в условиях свободного выбора задач - средних по трудности, сверхлегких или сверхтрудных - еще не создает особой психологической проблемы. Здесь значимо то, что люди, выбирающие сверхлегкие и сверхтрудные задачи образуют, как ни парадоксально, психологически однородную группу Б, отличающуюся по своим характеристикам от группы А, в которую входят люди, предпочитающих решать средние по сложности задачи. Указан признак, по которому удается дифференцировать эти группы - сдвиг в ту или иную сторону баланса двух сил: надежды на успех и боязни неудачи. Эмпирический портрет сходств и различий групп А и Б отчасти соответствует теоретической модели ";выбора риска";. Но уточнения этой модели утяжеляют ее, нарушая изящество объяснения, и, в свою очередь, требуют дополнительных обоснований.

Сохраняя идею существования глубинного критерия дифференциации испытуемых на группы А (смещенный выбор) и Б (экстремальные выборы), откажемся - по крайней мере, на время - от конструктов ";надежда на успех"; и ";боязнь неудачи";, чтобы в дальнейшем проверить возможности предлагаемой нами новой, метаимпликативной модели мотивации выбора. Эта модель позволяет увидеть другие, возможно, не менее глубокие основания для различения групп А и Б (= Б1 + Б2 ): ";принцип реальности";, ";принцип удовольствия"; и ";принцип танатоса";, если прибегнуть здесь к терминам З. Фрейда. Мы убедимся также в том, что представители группы А могут быть названы рационалистами (более резко - прагматиками), а группы Б - идеалистами; среди последних обнаруживаются сверхадаптивные (группа Б1 ) и активно-неадаптивные (группа Б2 ). В разделе ";Перспективы исследования"; мы вернемся к конструктам ";мотив достижения успеха"; и ";мотив избегания неудачи";, с тем чтобы переосмыслить их в специфических терминах метаимпликативной модели.

Положим, что человек в порядке свободного волеизъявления может выбрать для себя как уровень доступности задачи для решения, так и уровень усилий, мобилизуемых в процессе будущего решения. Нужно пояснить, что ";уровень доступности"; - это уровень трудности ";наоборот";, также как и ";решаемость"; задачи - вероятность ее решения в заданных условиях. Будем считать, что силы на решение избираемой задачи и трудность ее решения согласованы, т.е. запрос на определенный уровень доступности задачи отвечает силам, мобилизуемым на ее решение, а те, в свою очередь, определяются избираемым уровнем доступности.

Пусть D - избираемый уровень доступности, а U - предпочитаемый уровень усилий. Спрашивается: в каком соотношении будут находиться U и D?

Логично считать (и это является ключевым допущением), что в случае свободы выбора уровня доступности задач и, одновременно, уровня предпочитаемых усилий последние должны покрывать разницу между 1 (абсолютная доступность) и D (доступность предпочитаемой задачи):

U = 1 - D.

Иными словами, мы вводим здесь принцип комплиментариста, согласно которому сила запроса восполняет ограниченность запрашиваемого ресурса (подчеркнем, что речь идет об условиях свободного выбора, и только).

Тогда система уравнений, описывающая всех испытуемых (как рационалистов, так и идеалистов), имеет вид:

(х → у) → z = x

(условие интенциональности)

х = 1 - y

(условие комплиментарности эго-состояний Взрослого и Родителя)

(x → y) = 1 - z

(условие комплиментарности Взросло-Родительской эго-системы и эго-состояния Дитя)

Замещая в первом и третьем уравнениях хна 1 -у , получаем:

((1 - y) → y) → z = 1-y,

((1 - y) → y) = 1 - z.

стр. 14

Поскольку

z = 1 - ((1 - y) → y),

условие интенциональности может быть записано теперь так:

((1 →y) →y) → (1- ((1 - y) → y))=1 - y,

что эквивалентно уравнению

(1 - (1 - y)2 )2 = y.

Находим три приемлемых его решения:

(испытуемый выбирает повышенный уровень трудности задачи, соответствующий ";золотому сечению";, 0.618... );

2. у = 1(испытуемый выбирает самые легкие задачи - их доступность равна 1);

3. у = 0(испытуемый выбирает самые трудные задачи - их доступность равна 0 ).

Теперь мы определим различие между рационалистами и идеалистами.

Рационалисты - те, кто избирают задачи, уровень трудности которых соответствует первому полученному решению. В условиях свободы выбора эти испытуемые будут выбирать задачу, уровень доступности которой ниже среднего, т.е. скорее задачу высокого, нежели среднего или низкого уровня трудности; центр распределения выборов может быть указан точно - это задача, вероятность решения которой равна 0.382 ..., уровень доступности, соответственно, примерно равен 0.612 ... (";золотое сечение";).

Мы обозначили испытуемых, которые следуют данному правилу выбора, рационалистами, так как они придерживаются ";золотой середины"; в своих предпочтениях13 .

Идеалисты - те, кто избирает полярные уровни доступности задачи, соответствующие второму и третьему полученным решениям (т.е. 1 и 0). Почему мы называем таких индивидуумов ";идеалистами";? Возможно, здесь могли бы быть использованы и другие обозначения (например, ";утописты"; и т.п.). Но заметим, что в обоих случаях принятия решения о выборе уровня доступности задачи эти испытуемые предпочитают не иметь дело с реальностью - либо, по сути, отказываясь от решения задач вообще (выбор сверхлегких задач), либо выбирая из них сверхсложные. Термином идеалисты мы, таким образом, фиксируем факт отклонения от требований реальности.

Теперь мы можем обратить внимание на то,

что у рационалистов уР = zД .

Дитя здесь придерживается тех же позиций, что и Родитель,

т.е. в терминах транзактного анализа представляет собой Подчиняющееся (Позитивное) Дитя.

У идеалистов zД = 1 - уР .Таким образом,

Дитя здесь - это ";Родитель наоборот";,

т.е. в терминах транзактного анализа - это Бунтующее (Негативное) Дитя.

Данное положение имеет силу независимо от того, совершает ли индивид выбор сверхлегкой (у = 1 ) или сверхтрудной задачи (у = 0 ), что позволяет, согласно единой психологической природе детерминации выборов (Дитя противостоит Родителю), объединить таких индивидов в одну группу (выше она была обозначена как группа Б).

Можно полагать, что идеалисты, осуществляя парадоксальные выборы (исследователи мотивации достижения называют их ";экстремальными";), втайне считают, что они получат то, чего заслуживают; они будто исходят из принципа, что ";каждому - по его деяниям";.

В дальнейшем будем различать два итоговых показателя проявлений активности человека в ситуации достижения. Один из них - введенный нами ранее показатель благополучия человека при реализации его устремлений, т.е. в результате выбора (или отказа от выбора) задачи определенного уровня доступности, Wсубf. Новый показатель характеризует уровень результативности устремлений и описывается произведением Wсуб * f . Такое понимание вполне отвечает нашим интуитивным представлениям: результативность устремлений прямо пропорциональна энтузиазму, с которым человек берется за дело, т.е. уровню Wсуб(надежда), и вместе с тем величине шансов на успех, f. В крайних вариантах имеем: 1 * 1 =1, 1 * 0 = 0; 0 * 1 = 0; 0 * 0 = 0.

Сравним теперь итоговые характеристики активности рационалистов по двум критериям: состоятельности устремлений (в виде итогового показателя уровня благополучия, Wсубf) и результативности устремлений (Wсуб * f ). Заметим, что благополучие рационалистов никогда не бывает меньше значения 0.382 . В этом легко убедиться, допустив, что задача реально неразрешима (о чем испытуемый не знает, полагаясь на сведения, полученные им от экспериментатора, как в экспериментах Физера - см. далее). Действительно, в этой ситуации Wсубf = 0.6180 = 1 - 0.618 + 0.618 * 0 = 0.382.В остальных случаях, когда решающий задачу имеет реальные шансы на

13 А. К. Ерофеев [8], имея в виду тенденцию испытуемых выбирать средние уровни трудности задачи, ввел термин ";реализм";. Точнее, по-видимому, не скажешь! Однако для нас здесь появляется риск контекстуального смешения терминов: в ";Космическом субъекте"; [10] В. А. Лефевр использует термин ";реализм"; для обозначения факта соответствия интенции субъекта его готовности к выбору; в ";Алгебре совести"; [9] выборы, совершаемые ";Реалистами";, имеют название ";интенциональный выбор"; (в этой статье мы используем термин ";интенциональный выбор"; при описании как рационалистов, так и идеалистов). Вполне возможно применение терминов ";рационалист"; и ";реалист"; как синонимов.

стр. 15

успех, уровень благополучия будет выше значения 0.382.

Рационалисты: Благополучие

0.382 ≤ Wсуб → f ≤ 1.

Рассмотрим уровень результативности устремлений Wсуб *f = 0.618 *f. Поскольку в общем случае 0 < f < 1 , результативность устремлений варьирует в следующих пределах:

Рационалисты: Результативность

0 /B> Wсуб * < 0.618.

Мы видим, что показатели результативности и состоятельности устремлений рационалистов частично перекрывают друг друга, образуя интервал 0.382 - 0.618.Однако они скорее более благополучны, чем результативны, и при этом меньше рискуют благоденствием, чем результативностью своих достижений.

Рассмотрим особенности поведения идеалистов.

Индивиды, отказывающиеся от усилий, строят ";воздушные замки";, предчувствуя свою неудачу. Они пытаются добиться своих целей ";малой кровью"; и достигают немного. ";Минималисты"; сверхадаптивны; можно сказать, что их адаптация запредельна. Идеализируя предмет своих ожиданий, они игнорируют трудности и ";риски"; мира.

Если принять во внимание, что субъективное ожидаемое благополучие у ";минималистов"; близко к нулю (они ни на что не надеются) ((0 → 1) → 0) → ... = 0 , то такие люди не должны ощущать себя в проигрыше. Уровень их адаптированности максимален: Wсуб → f = 0 → f = 1при любых значениях f. ";Влечение к удовольствию"; торжествует. Но если обращать внимание на результаты, то принцип удовольствия разбивается о принцип реальности. ";Подводит"; результативность устремлений. Здесь она минимальна: Wсуб * f = 0при любом f. Факт закономерного подтверждения библейского ";блаженны нищие духом";.

Индивиды, мобилизующие усилия для решения сверхтрудных задач, знают, что их усилия могут оказаться напрасными, поэтому готовы к потерям и поражениям. Но они все-таки верят в осуществление своей надежды. ";Невозможно?... Ну, в таком случае, - через невозможное!";14 . Таких людей я называю активно-неадаптивными, - действующими ";над ситуацией";. Максималисты обретают ощущение авторства, субъектности, Я, берясь за выполнение задачи с непредсказуемыми исходами (когда неизвестно, имеет ли она решение вообще). Они рискуют без прагматических оснований для риска, переходя границы там, где другие воздерживаются.

Насколько в итоге благополучны те, кто придерживается активно-неадаптивной стратегии выбора (А. Г. Асмолов и М. С. Нырова называют их ";неадаптантами"; [1])? Метаимпликативная модель выбора позволяет дать общий ответ на этот вопрос. В предельном случае максималисты выбирают задачи, считающиеся неразрешимыми. Примем, что с точки зрения внешнего наблюдателя, переменная f, символизирующая неизвестный уровень доступности задачи, имеет значение f0, соответствующее данному уровню доступности задачи. В этом случае Wсубf0 = ((10)1)f0= f0 .Иными словами, уровень адаптации активно-неадаптивных субъектов соответствует возможностям, реально присущим ситуации действия. Так, испытатель, предельно рискуя, очерчивает возможности, реально присущие предмету его проверки. Но требуется именно риск - его предельная степень - для того, чтобы искомое (если следовать в трактовке этого термина А. В. Брушлинскому) было открыто. Критерий результативности устремлений дает тот же результат, что и критерий их состоятельности: Wсуб * f0 = 1 * f0 = f0 .Какова адаптивность, такова же и результативность; соотношение, контрастирующее с тем, что было отмечено нами у сверхадаптивных (здесь - тождество, там - противоположность). Активно-неадаптивные не выбирают между ";приспосабливаться или достигать";; они руководствуются скорее принципом: ";головой в омут";, ";кто не рискует, тот не выигрывает";, ";война план покажет";, ";есть упоение в бою"; и т.п. Фатализм! Как тут не вспомнить ";По ту сторону принципа удовольствия"; - ";принцип Танатоса"; - Фрейда?

Математическая модель раскрывает внутреннюю логику всех таких действий. Иррациональность приобретает рациональное объяснение и обобщенность. Экстремальные по сложности выборы задачи вовлекаются в общее поле исследований феноменов ";надситуативной активности"; [15 - 18].

АНАЛИЗ ФЕНОМЕНА ФИЗЕРА

Рассмотрим еще одно явление, значимое для апробации импликативной модели мотивации выбора. Речь идет о фактах, полученных Н. Т. Физером [35]. Они настолько нетривиальны, что могут быть названы ";феноменом Физера";.

Развивая представления о различиях в поведении людей, делающих свой выбор в зависимости от соотношения мотивов достижения и избега-

14 Впервые я услышал эти слова немногим менее 40 лет назад. Анатолий Александрович Якобсон, учитель литературы и истории, читавший нам, старшеклассникам 2-й физико-математической школы в Москве, лекции о Мандельштаме, Пастернаке, Блоке, Цветаевой, общественный защитник на процессе Даниеля и Синявского, уехавший из Москвы и ушедший из жизни в Германии, однажды сказал: ";Раннего Пастернака я люблю так, что невозможно любить больше. А позднего люблю еще больше - через невозможное.. .";. - В. П.

стр. 16

ния, Физер провел впечатляющие эксперименты, касающиеся настойчивости в процесс решения задач. Физер предлагал испытуемым решать неразрешимые задачи (о чем сами испытуемые, разумеется, не знали). В первом случае задача выдавалась за легкую (испытуемым-студентам сообщали, что она доступна приблизительно 70% студентов их уровня подготовленности), а во втором - за сверхсложную задачу (";только 5% студентов решили эту задачу";). Таким образом, в двух разных ситуациях предъявления задачи измерялась настойчивость испытуемых в процессе ее решения. Они знали, что в любой момент своей деятельности могут оставить решение этой задачи и взяться за решение другой (в одном из экспериментальных исследований Физера указывалось, что альтернативная задача характеризуется средней степенью сложности). Предварительно на основе тестирования выделялись две полярные группы испытуемых: ";мотивированные успехом"; (доминирует мотив достижения успеха, Му ) и ";мотивированные избеганием неудачи"; (доминирует мотив избегания неудачи, Ми ). Представители этих групп и были участниками эксперимента с неразрешимыми задачами.

Итак, первый вопрос заключался в следующем: в какой из серий - якобы простые или сложные задачи - испытуемые с доминированием мотива достижения успеха проявят больше настойчивости?

Второй вопрос касался поведения испытуемых с доминированием боязни неудачи. В какой ситуации они будут более настойчивы: при решении якобы простой (вероятность решения которой называлась равной 0.7) или якобы сложной задачи (заявленная вероятность решения которой была равна 0.05)?

Третий вопрос: существуют ли различия в проявлениях настойчивости между испытуемыми с доминированием надежды на успех и боязнью неудачи при решении якобы сложной задачи?

Четвертый вопрос: существуют ли различия в проявлениях настойчивости, и если да, то какие: между испытуемыми с доминированием мотива успеха и доминированием боязни неудачи при решении якобы простой задачи?15

При решении поставленных вопросов Физер предварительно сформулировал следующие гипотезы:

Гипотеза 1. Когда мотив достижения успеха сильнее мотива избегания неудачи У > МИ ), настойчивость в первых пробах решения задач должна быть большей, чем когда исходная субъективная вероятность успеха велика (Ps > 0.50), по сравнению с условием низкой субъективной вероятности успеха (Ps /I> 0.50).

Гипотеза 2. Когда МИ > МУ , настойчивость испытуемых при низком уровне субъективной вероятности решения задач (Ps /I> 0.5) выше, чем в случае высокого уровня субъективной вероятности решения (Ps > 0.5).

Гипотеза 3. Когда исходное значение Psвелико (Ps > 0.50), испытуемые с МУ > МИпроявляют больше настойчивости, чем субъекты, у которых МИ > МУ .

Гипотеза 4. Когда исходное значение Psмало (Ps /I> 0.50), испытуемые с МИ > МУ , более настойчивы, чем с МУ > МИ .

Физер получил результаты, убедительно подтверждающие все выдвинутые гипотезы:

1) испытуемые с преобладанием мотива успеха проявляют большую настойчивость при решении ";более простой"; задачи;

2) испытуемые с преобладанием избегания неудачи проявляют большую настойчивость при решении ";более сложной"; задачи;

3) якобы более простые задачи настойчивее решались испытуемыми из группы мотивированных успехом и менее настойчиво - избегающими неудачу;

4) обратный результат наблюдается в случае решения ";сверхсложных"; (однако якобы решаемых) задач: мотивированные успехом испытуемые менее настойчивы, чем испытуемые, мотивированные избеганием неудачи.

Красота картины, полученной Физером, определяется не только парадоксальностью полученных фактов, но и поразительной точностью их соответствия всем четырем гипотезам, вытекающим из ранее принятой экспериментатором модели выбора риска Аткинсона. Исследователь исходил из следующей идеи: по мере выявления испытуемым фактической трудности решаемой задачи, предъявленной как ";простой";, субъективная вероятность ее решения приближается к среднему значению 0.5, что придает ей привлекательность в глазах испытуемых, мотивированных успехом, и отталкивает тех, кто мотивирован избеганием неудачи; в процессе решения задачи, считающейся очень сложной, субъективная вероятность ее решения все больше отдаляется от среднего значения 0.5, тем самым снижая ее привлекательность для испытуемых, мотивированных успехом, и повышая ее привлекательность для тех, кто мотивирован избеганием неудачи.

15 Читатель может оценить нетривиальность полученных Физером данных, попытавшись самостоятельно предсказать ответы на каждый из четырех вопросов. Нужно отметить, что понятие ";нетривиальность факта"; характеризует несовпадение результатов опыта и суждений с точкой зрения здравого смысла. Нетривиальность операционализируется в ходе сопоставления эмпирических данных, полученных в условиях определенного испытания, направленных на проверку конкретной гипотезы, и мнений независимых экспертов, прогнозирующих результаты этого испытания на основе информации об условиях его проведения [19, 20].

стр. 17

Трактовка Физера при всей ее красоте и убедительности базируется на неявной посылке неуклонного понижения Psпо ходу решения. Подразумевается, что сначала испытуемый конструирует образ доступности (сложности) задачи, исходя из того, о чем оповещает его экспериментатор, а затем пересматривает свои представления под давлением опыта неудач: субъективная вероятность решения постоянно падает, либо приближаясь к отметке 0.50 (группа А), либо все более отдаляясь от нее и приближаясь к нулю (группа Б). Но так ли это? Не противоречит ли это допущение некоторым переживаниям, которые, бесспорно, знакомы многим по опыту: ощущение, будто решение задачи как бы уже есть - ";на кончике пера";, переживание ";вот-вот решения";, чередование чувства отчаянья и надежды, падения и взлетов и т.п.? Мы оставляем этот вопрос открытым (см. ";Перспективы исследования";).

Импликативная модель мотивации выбора предлагает иную трактовку феномена Физера, не прибегающую к идее приближения (отдаления) субъективной вероятности успеха в решении задачи Psк значению (от значения) Ps = 0.50.

Причину различий мы усматриваем в механизмах детерминации поведения у рационалистов и идеалистов.

Вернемся к базовой формуле

W = ((xy)z) = x

и опишем ее с учетом тех перемен, которые должны быть отмечены в новом контексте исследования мотивации выбора - при переходе от ситуации свободного выбора к условию ограниченного выбора трудности задачи. В отличие от ситуации свободного выбора, в которой испытуемые могли еще до начала действия подбирать себе уровень приемлемой трудности задачи в сочетании с оправданным уровнем мобилизуемых усилий, в данном случае мы застаем субъекта уже ";втянутым"; в деятельность: он не выбирал стартового уровня трудности задачи - в начале деятельности ему просто ";вручили"; (да еще и слукавив) задачу указанной степени трудности. Поэтому мы не станем требовать жесткого соблюдения условия комплиментарности в сочетаниях xи у , а также комплиментарности у)и z, но, придерживаясь критерия интенциональности выборов, сохраняем ранее введенный критерий различения рационалистов и идеалистов; в первом случае по-прежнему z приравнивается у(позиции ";я хочу, я надеюсь"; соответствует позиция ";ты должен, у тебя получится";), а во втором случае эти позиции рассматриваются как полярные: z= 1 - у(желания и помыслы испытуемого противостоят авторитетным оценкам экспериментатора).

Итак, необходимо найти решения следующих четырех уравнений, позволяющих предсказать уровни настойчивостирационалистов и идеалистов при решении ";простых"; (Ps = 0.70) и ";сложных"; (PS = 0.05) задач.

Рационалисты. ";Легкая"; задача (Ps = 0.7)

(x0.7)0.7 = 0.70 + 0.3 0.3 х = x;

х = 0.769...

Идеалисты. ";Легкая"; задача (Ps = 0.7)

(x0.7)0.3 = 0.3 + 0.7 0.3 х = x;

х = 0.380...

Рационалисты. ";Трудная"; задача (Ps = 0.05)

(x0.05)0.05 = 0.05 + 0.95 0.95 х = x;

х = 0.513...

Идеалисты. ";Трудная"; задача (Ps = 0.05)

(x0.05)0.95 = 0.95 + 0.05 0.95 х = x;

х = 0.997...

Мы видим, что рационалисты мобилизуют значительно больше усилий при решении ";легкой"; задачи, чем при решении ";трудной";:

храционалисты, легкая задача = 0.769... > xрационалисты, трудная задача = 0.513...

Тем самым, подтверждается первая гипотеза Физера.

При предъявлении идеалистам ";трудных"; и ";легких"; задач в 7первом случае мобилизуется больше усилий, чем во втором:

хидеалисты, трудная задача = 0.997... > xидеалисты, легкая задача = 0.380...

Подтверждается вторая гипотеза Физера.

Рационалисты мобилизуют больше усилий при решении ";легкой"; задачи по сравнению с усилиями идеалистов:

храционалисты, легкая задача = 0.769... > xидеалисты, легкая задача = 0.380...

Подтверждается третья гипотеза Физера.

При предъявлении рационалистам и идеалистам ";трудной"; задачи, первые мобилизуют меньше усилий, чем вторые:

храционалисты, трудная задача = 0.513... > xидеалисты, трудная задача = 0.997...

Подтверждается четвертая гипотеза Физера.

Осталось сравнить полученные значения настойчивости хс уровнем готовности испытуемых перейти к решению средней по доступности (альтернативной) задачи, о которой предварительно сообщал испытуемым экспериментатор.

стр. 18

Готовность испытуемых к выбору трудной задачи может быть рассчитана согласно условию:

(x0.50)0.50 = 0.50 + 0.50 0.50 х = x, х = 0.666...

Итак, средние по трудности альтернативные задачи способны ";сбить с толщ"; рационалистов, решающих ";трудную"; задачу (0.513... < 0.666...) , и идеалистов, решающих ";легкую"; задачу (0.380...< 0.666...).

Устоять перед соблазном ";дьявольского числа"; трех шестерок удается лишь рационалистам, решающим ";легкую"; задачу (0.769... > 0.666...) , и идеалистам, решающим ";трудную"; задачу (0.997... > 0.666...) .

Таким образом, метаимпликативная модель мотивации выбора предсказывает в полном соответствии с гипотезами и экспериментальными данными Физера тенденцию предпочтения альтернативы и отказа от нее у рационалистов и идеалистов в зависимости от указанного им уровня доступности основной задачи.

ПЕРСПЕКТИВЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Опишем приоткрывающиеся перспективы разработки предложенной нами модели.

Построение более общих моделей. Мы рассмотрели то, что может быть названо моделью уверенности субъекта в выполнимости задания (кратко - моделью уверенности). Положим, однако, что у субъекта, как и предполагал Физер, от попытки к попытке накапливается ощущение неуверенности в том, что задача может быть решена. Вопрос теперь в том, что в действительности представляет собой психологическая ";траектория"; продвижения в глубь неразрешимой задачи? Для того, чтобы понять, что этот вопрос не является праздным, достаточно лишь одного примера: математик Бойаи заклинал своего сына (в будущем - открывателя, как и Лобачевский, неевклидовой геометрии) отказаться от попыток доказать V постулат Евклида, ибо в истории математики бывали случаи безумия на почве невозможности решить и отказаться от решения этой проблемы.

Идея понижающейся субъективной вероятности решения по мере накопления опыта неудач, таким образом, сохраняет свое значение и требует дополнительной проверки. Она может быть инкорпорирована в расширенную модель состоятельности устремлений (мы назовем ее моделью сомнений субъекта в выполнимости задания - моделью сомнений):

W* = ((((x → y) → z) → h) → q) ...,

где h - мысленные допущения испытуемого, а q -инфантильные убеждения испытуемого, касающиеся уровня доступности задания. Высокому уровню W*соответствует состояние включенности субъекта в действие, а низкому - состояние отрешенности, ";недеяния";.

Модель сомнения, так же как и модель уверенности, применима в ситуациях: 1) ничем не стесненного выбора задачи (при переходе со ступени на ступень импликативной конструкции действует то же правило комплиментарности, что и в модели уверенности) и 2) ограниченного выбора (правило комплиментарности снимается).

Реализуя модель сомнений в условиях свободы выбора при осуществлении первоначальных выборов (т.е. на старте деятельности), мы получаем те же экстремальные выборы и ";золотое сечение";, что и в модели доверия применительно к идеалистам и рационалистам.

В плане проверки гипотезы Физера интерес представляет оценка адекватности модели в условиях стесненного выбора. В этой ситуации условие комплиментарности, как уже отмечено выше, снимается, но сохраняется условие интенциональности выборов (так было и прежде - в модели уверенности); остаются также и определенные соотношения между zи у : у реалистов чаяния соответствуют осведомленности, z = у идеалистов они противостоят сведениям, z = 1 - у . Постулируется также, что у рационалистов h = q(допущения принимаются на веру), в отличие от идеалистов: h = 1 - q(реципрокные взаимоотношения между верой и собственными допущениями). Предполагается, что выдвигаемые испытуемым собственные гипотезы относительно разрешимости задачи первоначально соответствуют информации, полученной извне (от экспериментатора), а потом все больше отклоняются от нее в сторону понижения. ";Запуская"; процесс понижения h(обозначим его ↓h ), начиная со значений 0.7и 0.05у рационалистов и идеалистов, мы решаем уравнения:

(((x →0.7) →0.7) →↓h) 0.7 = x и (((x →0.05) →0.05) →↓h) →0.05 = x

(рационалисты);

(((x → 0.7) → 0.3) →↓h) → 0.3 = x и (((x →0.05) →0.95) →↓h) →0.95 = x

(идеалисты).

Проводя необходимые вычисления, убеждаемся, что и в этой системе отсчета эмпирические данные Физера подтверждаются нашей моделью.

Идеалистам, в отличие от рационалистов, приходится трудно: чем меньше оснований думать ";Я прав";, тем больше вера в свою правоту и настойчивее попытки решения.

Решить прекратить - просто. Но как прекратить решать? (Ф. Д. Горбов) Для того, чтобы ответить на этот вопрос, затронем еще одну возможную переменную: j(первая буква в слове ";joker";). Будем считать, что в конечном счете именно она замыкает собой импликативную цепочку из переменных х, у, z, h, q и является симво-

стр. 19

лом абстрактной возможности существования некоего неизвестного еще решения. Такова многообещающая латинская буква, скрывающая под собой или нечто, о чем в данный момент ничего неизвестно, или утешительное и интригующее ";знаю, что ничего не знаю";, или квазифизические представления об ";иных измерениях бытия";, или аудиторную уловку методологов - ";подвешенный вопрос";, или символы высшей реальности и т.д. Обращаясь к символам существования решения вообще, те, кто верит в их достоверность, способны обрести поддержку в условиях глубокого кризиса - краха надежды; мера переживаемой могущественности этих сил не столь уж важна (W* → j = (=0) → j =1). Более того, выход из кризиса становится возможным лишь в том случае, если решающий задачу воздерживается от дальнейших попыток напрямую (";в лоб";) исследовать реалистичность этих символов веры, ";проверять реальность"; - такие ходы лишь возвращают его к опыту неудач, дублируя jпоследовательностью нескончаемых j', j";, j'";и т.д. и т.п., до бесконечности (дурной). Выскажемся категоричнее: должны быть начисто исключены какие-либо пробы ";эмпирической верификации"; презумпции существования решения. Здесь важна сама возможность обращения к таким символам, переживание подобной возможности.

Есть ли имя, чтобы обозначить эту спасительную для субъекта обращенность к символам запредельного опыта? Может быть, упование! Таким образом, в состав нашей модели включается термин, неведомый ";академической"; психологии личности. С его помощью могут быть описаны механизмы и процессы, непосредственно завершающие терапевтический акт (Ф. Е. Василюк); в данном случае ";упование"; есть решающее условие ";самотерапии";; оно позволяет субъекту примириться с собой, когда какого-либо решения задачи у него нет, все мыслимые гипотезы исчерпаны, но расстаться с задачей, перестать решать ее, он не в силах.

Полная метаимпликативная модель, таким образом, должна охватывать множество переменных, включая в себя трансцендентальное (то, что предшествует возможному опыту16 ) и трансцендентное (то, что превосходит возможный опыт).

Соотнесение традиционных и новых конструктов. Существенно важный вопрос дальнейшего исследования касается также необходимости использования схем транзактного анализа в построении метаимпликативной модели мотивации выбора. ";Бритва Оккама"; пощадила бы их, ибо они, на наш взгляд, не просто проясняют (или упрощают) картину детерминации выбора, а переводят размышления о мотивации поведения в новую плоскость, позволяющую проследить генез выборов и до известной степени оказать влияние на уже сложившиеся механизмы выбора. Это - социально-психологическая плоскость исследований. Мотивация достижения, относясь, бесспорно, к категории высших психических форм побуждения индивида к действию, может рассматриваться как результат превращения интерпсихологических образований в интрапсихологические (если взглянуть на них с позиции культурно-исторической теории Л. С. Выготского [5]17 ). То, что вчера еще имело форму содружества или конфликта между реальным ребенком и его реальными родителями, сегодня приобретает форму единения или противоборства между эго-состояними Дитя и Родитель, что в конечном счете и обусловливает характер производимых выборов.

Обоснование этого положения, конечно, относится к перспективам исследования. Однако можно уже сейчас назвать методы, которые позволяют раскрыть интересующую нас архитектонику внутренних взаимодействий между эго-состояниями Дитя, Родитель и Взрослый.

Таков, в частности, предложенный мной метод транзактной реинтерпретации существующих методов психологического исследования личности [18]. Идея метода заключается в том, чтобы в транзактных терминах описывать любые индивидуальные проявления испытуемых, тестируемые традиционными методами. Предполагалось, в частности, что любое суждение ";работающего"; в клинике личностного опросника может быть представлено как символ скрытых транзакций, свидетельствующих о единстве, конфронтации, компромиссах между эго-состояними. В соавторстве с В. К. Калиненко, нам удалось подвергнуть транзактной реинтерпретации опросник Кеттела и получить некоторые неожиданные результаты [21]. Например, выяснилось, что люди, соблюдающие диету, характеризуются единством Взрослого и Дитя Ω Д) , а ";срывающиеся"; с диеты - конфронтацией Родителя и Дитя (Р ↔ Д).Подтвердилось также наше предположение о том, что склонные к ";бескорыстному (активно-неадаптивному) риску";, люди характеризуются конфронтацией Дитя и Родителя Р)[18].

Та же процедура может быть применена, например, и к таким ";полупроективным"; методикам,

16 См. примечание 8.

17 Сравнивая теории Л. С. Выготского и Э. Берна, мы отмечали: ";Берн часто обращается к Пиаже. Имя ";Моцарта в психологии";, Л. С. Выготского, ему неизвестно. Между тем, трудно не заметить общности двух систем: ";социальной психиатрии"; Берна и ";культурно-исторической"; психологии Выготского. Автор культурно-исторической теории, Л. С. Выготский, формулируя в 20-е годы идею интериоризации социальных отношений, идею системного строения сознания, идею опосредствованного строения высших психических функций, идею знака как психологического орудия, идею сосуществования и взаимодействия культурного и натурального ряда в психике, вплотную подошел к тем аспектам бытия человека, которые в последующем приоткрылись Берну. Сознание - арена межсубъектных коллизий"; [27, с. 20].

стр. 20

как решетка мотива достижения, предложенная Шмальтом [37 - 39], сочетающая в себе ";преимущества ТАТ с экономичностью и однозначностью опросника"; [32, т. 1, с. 270 - 271]. Выявляется тесная связь между данной методикой и методикой ТАТ по Хекхаузену: мотивированные на успех предпочитают проблемы средней трудности, а мотивированные на избегание неудачи - экстремальные степени трудности. Предпринятая автором этой статьи (пока еще без привлечения коллег в роли независимых экспертов) пробная транзактная реинтерпре-тация пунктов опросника Шмальта дает основания полагать, что пункты, соотносимые с ориентацией на успех, свидетельствуют о единстве Родителя и Дитя а пункты избегания неудачи - о конфронтации (комплиментарности) Родителя и Дитя Р),что соответствует нашему различению рационалистов и идеалистов.

Разработка персонологических аспектов ме-таимпликативной модели мотивации выбора. Понимание внутренних взаимоотношений между эго-состояниями - ключевой пункт в прогнозировании мотивационных последствий социальной ситуации развития, имевшей место в прошлом, а также реорганизации раннего опыта в условиях коррекции существующих форм поведения. Так, в частности, метаимпликативная модель мотивации выбора позволяет локализовать поиск ";контаминации"; (зон смешения) Родителя и Взрослого, ограничивающих возможности стимуляции активности Дитя: ";заставить"; Детскую часть личности ";захотеть"; чего-либо невозможно, но если Взрослый вступит в диалог с Дитя, избавившись от ";поддержки"; Родителя, то появится шанс на успех [22]. Кроме того, может быть установлена область необходимых ";перерешений"; - новых решений взамен ";ранних";, локализованных в Дитя и являющихся источником дезадаптации.

За счет привлечения схем транзактного анализа метаимпликативная модель мотивации выбора предстает перед нами как мультисубъектная модель мотивации. ";Академическая"; психология личности объединяется с практической психологией, что соответствует проекту ";общей персонологии"; [28], [29].

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Предлагается метаимпликативная модель интерпретации поведения субъекта в условиях выбора, составляющая альтернативу ";модели выбора риска"; Дж. Аткинсона, позволяет под новым углом зрения проанализировать классический феномен мотивации достижения - выбор испытуемыми задач различной степени трудности. Ядром предлагаемой модели является трактовка выбора как результата метаимпликации

(x →*y) →* z,

где х - уровень усилий, мобилизуемых субъектом для решения задачи выбранного уровня доступности, у - имеющиеся у него сведения об уровне доступности выбранной задачи, z- неосознаваемые установки, в которых воплощены фантазии субъекта о его способности решить задачу. Знак ";→*"; в выражении а →* b вводится для обозначения операции метаимпликации, с помощью которой устанавливается мера реализуемости устремлений субъекта посредством внутренних и внешних ресурсов (предполагается, что устремления выражают себя в запросе а на внешний ресурс b; при этом субъект располагает также ";внутренним ресурсом";, равным 1 - а, дефицит которого и побуждает его обратиться с запросом а во вне). Операция метаимпликации представляет собой обобщение логической операции ";импликации"; на все рациональные значения из [0, 1].

Исходя из понятия ";интенциональный выбор";, введенного В. А. Лефевром,

(x →* y ) →* z = x

и определяя комплиментарные (взаимодополнительные) отношения между хи у : х = 1 - у, а также между х →* уи z:х →* у = 1 - z, мы приходим к уравнению, имеющему три решения из [0, 1]:

Решения (y1 , х1 )дают нам формулу рационалиста, выбирающего задачи повышенного уровня сложности (вероятность решения равна 0.382 ...), а решения 2 , х2 )и 3 , х3 ) - формулу идеалиста, действующего либо на минимуме (вероятность решения близка к 1), либо на максимуме своих возможностей (вероятность решения близка к 0).

Метаимпликативная модель мотивации выбора позволяет назвать ";идеальные точки"; предпочтений для рационалистов и идеалистов, что соответствует эмпирической картине выборов испытуемых с доминированием мотива достижения успеха над страхом неудачи (это совпадает с теоретически предсказанными выборами ";реалистов";) и - мотива избегания неудачи над мотивом достижения успеха (так должны вести себя, согласно модели, ";идеалисты";).

Если допустить, что рационалисты - это испытуемые, мотивированные успехом, а идеалисты - избеганием неудачи, то следует признать: метаимпликативная модель мотивации выбора позволяет указать более точно область возможных выборов, предпринимаемых ими (вероятность решения задачи - 0.3 - 0.4 ; именно здесь расположено число 1 - 0.618 = 0.382 ), чем модель принятия риска Дж. Аткинсона, предсказываю-

стр. 21

щая в качестве ориентира предпочтении средние по трудности задачи (для другой группы испытуемых обе модели одинаково прогнозируют экстремальные выборы).

Метаимпликативная модель мотивации выбора согласуется с четырьмя гипотезами и подтверждающими их эмпирическими данными Физера относительно проявлений настойчивости у испытуемых, мотивированных надеждой на успех, а также избеганием неудачи при решении якобы простых и трудных задач (в действительности задачи не имели решения). В отличие от модели принятия риска, метаимпликативная модель мотивации выбора не нуждается во введении дополнительных предположений о понижающейся по ходу неудач субъективной вероятности успеха; однако и эта гипотеза, если ее принять, находит свое подтверждение в рамках расширенной метаимпликативной модели выбора.

Представляет интерес эмпирическая оценка более общих, чем предложенная, метаимпликативных моделей мотивации выбора.

К очевидным перспективам исследования относится прямая проверка гипотезы о том, что различия между рационалистами и идеалистами соответствуют эмпирически установленным различиям в проявлении мотивации достижения у испытуемых (у рационалистов надежда на успех должна преобладать над страхом неудачи, а у идеалистов должно наблюдаться противоположное соотношение).

Кроме того, должна быть проверена гипотеза о генетической преемственности указанных особенностей проявления мотивации достижения (доминирует ли надежда на успех или страх неудачи) по отношению к типу интериоризируемых детско-родительских отношений. Эта гипотеза вытекает из транзактной интерпретации различий между рационалистами и идеалистами: первые характеризуются единством эго-состояний Родитель и Дитя (Дитя здесь придерживается тех же позиций, что и Родитель); вторые - конфронтацией между этими эго-состояниями (Дитя здесь - это ";Родитель наоборот";).

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Асмолов А. Г., Нырова М. С. Нестандартное образование в культурно-исторической перспективе. Новгород, 1994.

2. Берн Э. Трансактный анализ в психотерапии. М.: Академический проект, 2001.

3. Берн Э. Групповая психотерапия. М.: Академический проект, 2001.

4. Василюк Ф. Е. Психология переживания. М.: Изд. Московского Университета, 1984.

5. Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. М.: Изд-во АПН РСФСР, 1956.

6. Гулдинг Р., Гулдинг М. Психотерапия нового решения, М.: Класс, 1997.

7. Джойнс В., Стюарт Я. Современный транзактный анализ. СПб.: Социально-психологический центр, 1996.

8. Ерофеев А. К. Развитие методов исследования уровня притязаний: Автореф. дисс. канд. психол. наук. М., 1983.

9. Лефевр В. А. Алгебра совести. М., 2004.

10. Лефевр В. А. Космический субъект. М.: Инкварто 1996.

11. Лефевр В. Рефлексия. Когито-центр, М., 2003.

12. Лисецкий К. С., Литягина Е. В. Психология не-зависимости. Самара, 2004.

13. Крылов В. Ю. Математическая психология. М., 2001.

14. Митина О. В., Петровский В. А. Транзактная модель рефлексивного выбора: опыт эмпирического обоснования // Образование и наука. Российская научно-методическая конференция 6 - 7 февраля 2004 г.: Сборник статей. Самара, 2004. С. 138 - 145.

15. Петровский В. А. К психологии активности личности//Вопросы психологии. М. N 3. 1975.

16. Петровский В. А. Активность как ";надситуативная деятельность";: Тез. научных сообщений советских психологов к XXI Международному психологическому конгрессу. М., 1976.

17. Петровский В. А. Психология неадаптивной активности. М.: Горбунок, 1992.

18. Петровский В. А. Личность в психологии: парадигма субъектности. Ростов на/Д: Феникс, 1996.

19. В. А. Петровский. Научное знание сквозь призму обыденного. Три ответа на вопрос ";Ну и что?";. // Модели мира. М., 1997.

20. Митина О. В., Петровский В. А. Нетривиальность научного факта и психологическая экспертиза психологов как экспертов // Мир психологии. N 4. 2001.

21. Шадур С. С., Самсонов М. А., Петровский В. А., Калиненко В. К. Роль эмоционально-волевых черт личности в выполнении больными ИБС диетических рекомендаций в процессе длительного диспансерного наблюдения. // Вопросы питания. 1989. N 5 С. 28 - 33.

22. Петровский В. А. Транзактная модель рефлексивного выбора. Рефлексивные процессы и управление: Тез. III Международного симпозиума. М., 2001.

23. Петровский В. А. ";Эго-состояния"; и готовность к рефлексивному выбору: Тез. конференции по практической психологии // Ежегодник Российского психологического общества: Психология и ее приложения. М., 2002. Вып. 9.

24. Петровский В. А. Метаимпликативная модель экзистенциального выбора // Известия самарского научного центра Российской академии наук. Декабрь 2002. С. 95 - 102.

25. Петровский В. А., Таран Т. А. Импульсная модель экзистенциального выбора // КИИ-2002. VIII национальная конференция по искусственному интеллекту с международным участием: Тр. конференции. Том 1. М.: Физматлит, 2002.

26. Петровский В. А., Таран Т. А. Модель рефлексивного выбора: транзактная версия//КИИ-2002. VIII национальная конференция по искусственному ин-

стр. 22

теллекту с международным участием: Тр. конференции. Т. 1. М.: Физматлит, 2002.

27. Петровский В. А. Метасловарь транзактного анализа (предисловие) // Берн Э. Транзактный анализ в психотерапии. М., 2001.

28. Петровский В. А. Общая персонология: наука личности // Известия самарского научного центра Российской академии наук. Специальный выпуск ";Актуальные проблемы психологии";. Самарский регион, 2003.

29. Петровский В. А. Мультисубъектная персонология: Сб. трудов конференции Института экзистенциальной психологии и жизнетворчества. М., 2004.

30. Таран Т. А. Многозначные булевы модели рефлексивного выбора // Рефлексивное управление: Сб. статей. М.: Институт психологии РАН, 2000.

31. Таран Т. А. Булевы модели рефлексивного управления в ситуации выбора // Автоматика и телемеханика. 2001. N 10.

32. Хекхаузен Х. Мотивация и деятельность: В 2 тт. / Под ред. Б. М. Величковского. М.: Педагогика, 1986.

33. Atkinson J. W. Motivational determinants of risk-taking behavior // Psychological Review. 1957. N 64.

34. Atkinson J. W. An Introduction to Motivation. N. J.: Princeton, 1964.

35. Feather N. T. The Relationship of Persistence at a task to expectation of success and achievement related motives// J. of Abnormal and Social Psychology, 1961. V. 63. N 3. P. 552 - 561.

36. Hoppe F. Untersuchungen zur Handlungs- und Affektpsychologie. IX. Erfolg und Miberfolg - Psychologische Forschung. 1930. N 14.

37. Schmalt H. -D. Die GITTER-Technik - ein objektives Verfahren zur Messung des Leistungsmotivs bei Kindern // Zeitschrift fur Entwiklungspsychologie und Pedagogische Psychology. 1973. N 5.

38. Schmalt H. -D. Die Messung des Leistungsmotivs. Gottingen, 1976a.

39. Schmalt H. -D. Das LM-GITTER. Handanweisung. Gottingen, 1976b.

TASK DIFFICULTY LEVEL: METAIMPLICATIVE MODEL OF MOTIVATION OF CHOICE

V. A. Petrovsky

Corresponding member of RAE, Moscow

Metaimplicative model of interpretation of subject's behavior under the conditions of choice which is alternative to the ";risk-choice model"; by J. Atkinson is proposed. The core of the proposed model in which ideas of V. Lefevr's reflection theory and E. Berne's transaction personality theory are synthesized includes interpretation of choice as metaimplication (x →* y) →* z, where x - degree of efforts which is mobilized by a subject to solve a task of chosen level of availability; y - available information about availability level of chosen task; z - unconscious beliefs in which subject's fantasies about his/her ability to solve task are realized; →* -";metaimplication"; which represents generalization of logical operation ";material implication"; for rational quantities x, y, z in [0, 1] segment and is interpreted psychological as realizability of subject's aspirations on the basis of his/her internal and external resources.

Key words: subject aspirations, demands, resource, opulence, choice, risk-choice model, motivation of achievement, persistency, ego-state, metaimplication, ";rationalists";, ";idealists";, ";golden section";, multisubjects personality theory.

стр. 23

Методологические и теоретические проблемы психологии. МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ПСИХОЛОГИИ В НАЧАЛЕ XXI ВЕКА

Автор: В. А. МАЗИЛОВ

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ПРОБЛЕМЫ ПСИХОЛОГИИ В НАЧАЛЕ XXI ВЕКА1

В. А. Мазилов

Доктор психологических наук, профессор, Ярославский государственный университет, зав. кафедрой общей и социальной психологии

Анализируется ситуация кризиса в современной психологической науке, констатируется его методологический характер. Делается вывод о том, что причины различных симптомов кризиса психологии коренятся в узком понимании ее предмета, что препятствует осуществлению интегративных процессов, в которых так нуждается психология в начале XXI века. Показано, что прообразом нового понимания предмета может стать трактовка ";психе"; в юнговской аналитической психологии. Подобного рода понимание способно послужить ";ключом"; к преодолению кризиса, т.к. оно является необходимым условием разработки содержательной методологии психологии, направленной, в частности, на интеграцию психологического знания.

Ключевые слова: кризис в психологии, методология психологической науки, предмет психологии, аналитическая психология, экспериментальная психология.

1 Работа выполнена при финансовой поддержке РГНФ, грант 04 - 06 - 00218.

стр. 23

Многих представителей психологического сообщества волнует вопрос: что являет собой научная психология, вступившая в XXI век, находится она в кризисе или, напротив, с уверенностью смотрит в будущее. Конечно, психология не столь однородна, чтобы в отношении ее дать прямолинейные и однозначные ответы на поставленные вопросы, тем более, что ряд перспективных тенденций в ней давно уже существуют и активно разрабатываются (хотя и не стали господствующими). В то же время многое в психологической науке сегодняшнего дня, по сути, уже принадлежит прошлому. Для психологии, которая не столь жестко парадигмальна, как, скажем, естественные науки (хотя наличие неукоснительно признаваемых парадигм и в них многими сегодня оспаривается), очень важен ";вектор"; поисков и ожиданий.

Существующее мнение о сегодняшней психологии как находящейся в кризисе встречает возражение: утверждается, что она интенсивно развивается как академическая наука, о чем свидетельствуют выходящие тысячи томов монографий, сотни научных журналов, проходящие многочисленные конференции, симпозиумы и конгрессы и т.п. Как практически ориентированная область знания психология востребована социумом, а услуги психологов хорошо оплачиваются. Таким образом, есть продукция и востребованность, поэтому следует уточнить: когда психологи говорят о кризисе - речь идет именно о научной психологии.

Как любая наука, призванная адекватно объяснять свой предмет, психология претендует на создание теории психического. И, будучи честной перед собой, она признает: модели, которые она продуцирует, пока весьма далеки от того, чтобы дать непротиворечивую картину психической жизни человека во всей ее полноте и сложности. Если оказывается, что наука ее упрощает, подвергает редукции, сводит к каким-то частным проявлениям, то именно это обстоятельство и заставляет говорить о наличии кризиса в психологии2 . В этом смысле не подлежит сомнению кризис современной психологии, даже учитывая достижения и наработки во всех ее областях и отраслях. Кроме того, фиксация кризиса является дополнительным стимулом, корректирующим направление развития научной психологии.

В периоды кризисов, как это хорошо известно, оказываются наиболее востребованными методологические знания, так как только основанный на них анализ позволяет понять глубинные причины сложившейся ситуации и обозначить направление выхода из нее. Ж. Пиаже отмечал: ";Науки более развитые, чем наша, уже давно пришли к пониманию того, что успехи науки в периоды ее кризисов обычно связаны с ретроактивной критикой употребляемых понятий, следовательно, с внутренней (и независимой от философии) эпистемологической критикой"; [20, с. 189]. Суть в том, чтобы кризис стал плодотворным.

КРИЗИС В ПСИХОЛОГИИ И ЕГО ФОРМЫ

К началу XXI в. появились суждения об очередном кризисе в психологии. Е. Д. Хомская констатирует ";наличие методологических трудностей в различных областях психологии"; [27, с. 113]. В комментарии к ее статье фиксируется ";ситуация методологического кризиса, сложившаяся в отечественной психологии за последние годы"; [19, с. 125]. В отклике на статью Е. Д. Хомской Н. И. Чуприкова утверждает, что соглашается в целом с поставленным диагнозом, отмечая наличие ";очередного методологического кризиса, возникшего в отечественной психологии в связи с новой социальной и внутрипсихологической ситуацией (в частности, вследствие широкого распространения психоанализа, психотерапевтической практики и идей гуманистической психологии)"; [28, с. 126].

С тем, что в современной психологии существуют ";острые теоретические и методологические трудности и противоречия";, был согласен и В. В. Давыдов [10, с. 127]; об этом же писали в последние годы К. А. Абульханова [2], А. В. Брушлинский [4], В. П. Зинченко [12], О. К. Тихомиров [25] и мн. др. Кризис в психологии зафиксирован и зарубежными авторами [36, 8 и др.]. В этой связи вспоминается также знаменитый ";открытый кризис"; в психологии, описанный и проанализированный К. Бюлером [35] и Л. С. Выготским [7], К. Левином [38] и С. Л. Рубинштейном [22, 23].

Если же пойти в глубь истории, то окажется, что даты возникновения кризиса совпадают со временем самого становления научной психологии. Об этом писал еще в 1914 г. Н. Н. Ланге: ";Кто знаком с современной психологической литературой, с ее направлениями и тенденциями, особенно в отношении принципиальных вопросов, не может, я думаю, сомневаться, что наша наука переживает ныне тяжелый, хотя и крайне плодотворный, кризис. Этот кризис, или поворот (начало которого можно отнести еще к 70-м гг. прошлого столетия), характеризуется, вообще говоря, двумя чертами: во-первых, общей неудовлетворенностью той прежней доктриной или системой, которая может быть названа, вообще ассоциационной и сенсуалистической психологией,

2 Чтобы избежать возможных недоразумений, заметим, что речь вовсе не идет о создании какой-то единой глобальной теории, которая бы ";отменила"; ныне существующие. Как проницательно заметил в свое время К. Г. Юнг, ";время глобальных теорий в психологии еще не пришло";. Современная психология страдает (об этом в первую очередь свидетельствует кризис) от взаимного непонимания психологов, принадлежащих различным направлениям и школам, а также от отсутствия содержательной конструктивной коммуникации.

стр. 24

и, во-вторых, появлением значительного числа новых попыток углубить смысл психологических исследований, причем обнаружилось, однако, огромное расхождение взглядов разных психологических направлений и школ"; [16, с. 69]. Н. Н. Ланге определил и основной признак кризиса: реально работал критерий ";огромного расхождения"; (";отсутствия общепринятой системы в науке";); если оно существует, то психология не имеет ";основы";, ";фундамента"; [там же].

За сорок лет до этого Ф. Брентано в работе ";Психология с эмпирической точки зрения"; (1874) писал: ";Не столько в разнообразии и широте мнений, сколько в единстве убеждений испытывает сегодня психология острую нужду. И здесь мы должны стремиться приобрести то же, чего - одни раньше, другие позже - уже достигли математика, физика, химия, физиология; нам нужно ядро признанной всеми истины, которое в процессе взаимодействия многих сил затем быстро обрастет новыми кристаллами. На место психологии мы обязаны поставить психологию"; [3, с. 11]. Вероятно, под этими словами могли бы подписаться многие научные психологи и в начале третьего тысячелетия. Если принципиально ситуация не изменилась за сто тридцать лет (для науки срок немалый), то это можно рассматривать как симптом глубокого внутреннего неблагополучия в психологии.

И это не только наша оценка. Современные американские авторы вполне обоснованно утверждают, что ";сегодня психология еще более неоднородна, чем сто лет назад, и кажется, мы как никогда далеки от того, что хоть как-нибудь напоминало бы согласие относительно характера психологии... В конце [XX] столетия нет никакой единой системы, никаких единых принципов для определения психологической дисциплины и ведения исследований... Психология... представляет собой не единую дисциплину, но собрание нескольких различных ветвей... Американская психология разделена на враждующие фракции"; [29, с. 33].

Таким образом, нынешний кризис в психологии в конце второго тысячелетия глобален, объемен, интернационален и многопланов. В России он переживается острее в силу особенностей нашей социокультурной ситуации. Его проявления можно усмотреть в самых разных плоскостях. Каковы же основные, наиболее существенные проявления кризиса? Их можно определить в первую очередь как глубокую диссоциацию (буквально: ";разъединение";, ";разделение";; термин, широко используемый ныне в разных школах психиатрии и психотерапии).

Она обнаруживается, во-первых, в традиционной для психологии кризисной симптоматике, когда отсутствует единый подход: нет основы, объединяющего начала - ";Психологии много, нет психологии";. Идет борьба между психологией объективной и субъективной, объяснительной и понимающей, материалистической и спиритуалистической, поведенческой и психологией сознания и т.д. В настоящий момент она наиболее ярко выражается в противостоянии естественнонаучного и герменевтического (гуманистического) подходов (см. подробнее [8]).

Во-вторых, наблюдается противопоставление научной (академической) психологии и психотехник (практической психологии) (см. подробнее [6]): психологическая практика, как это ни печально, чаще всего исходит из каких угодно ";теорий";, но только не из концепций научной психологии. Разрыв между теорией и практикой в психологии, существовавший в двадцатые годы (о нем писал Л. С. Выготский в 1927 году), ныне углубился и превратился в глубокую пропасть - в первую очередь, по причине многократного увеличения масштабов психологической практики.

В-третьих, наблюдается разрыв между научной психологией и техниками, ориентированными на углубленное самопознание (от мистики и эзотерических учений до современной трансперсональной психологии и т.п.). Человек, интересующемуся познанием Я, ищущий свой духовный путь, обращается не к научной психологической литературе, - эта ";ниша"; прочно занята специалистами, далекими от научной психологии. И литература, и поэзия и философия дадут в этом отношении существенно больше, чем научные психологические труды.

В-четвертых, полнее обнажается различие между психологией западной и восточной. Действительно восточные учения в XX столетии стали постоянной составляющей интеллектуальной жизни западного общества. Но на научную, академическую психологию они не оказали практического влияния. В значительной степени ассимилировавшая опыт восточной психологической мысли трансперсональная психология до сих пор фактически не признана официальной наукой.

В результате этих диссоциаций (перечень можно продолжить) ";пострадавшей"; стороной оказывается именно научная психология, так как происходит постепенное сужение ее пространства, а многие проблемные поля ";уступаются"; разного рода ";практическим психологам";, среди которых немало откровенных шарлатанов. Таким образом, научная психология не идет по тому пути, который некогда указал создатель гуманистической психологии А. Маслоу, предлагавший психологической науке осваивать предметные области, традиционно относящиеся к сфере искусства и религии.

Не вызывает энтузиазма предложение превратить психологию в психотехнику, перейти от ";ис-

стр. 25

следования психики"; к ";работе с психикой";: это просто лишит психологию возможности стать в будущем фундаментальной наукой, основой для наук о человеческой психике. Если воспользоваться терминологией К. Д. Ушинского, то в этом случае психология вообще перестанет быть наукой и превратится в искусство. Все же психология, каково бы ни было ее настоящее, вне сомнения является наукой.

В начале XXI столетия стало совершенно ясно, что ни одна из диссоциаций не может быть разрешена ";силовым"; путем, посредством ";логического империализма"; одной из ";полупсихологий";, представляющих ";полюса"; в той или иной диссоциации. Это отмечают Л. Гараи и М. Кечке: экспансия естественнонаучной логики приводит к тому, что исследование все чаще ";будет натыкаться на несуразности... Не подает больше надежды также и обратный прием, когда общим знаменателем двух полупсихологий объявляется не позитивистская логика естественных наук, а, согласно новой моде, герменевтическая логика исторических наук. На язык этой последней ничего невозможно перевести из всего богатства открытий, сделанных за долгую историю естественнонаучной психологии, особенно касающихся связи психологических феноменов, с одной стороны, и стратегии живого организма, направленной на его выживание, с другой"; [8, с. 90 - 91].

Кажется естественным, что если существуют диссоциации, должен быть ";запущен"; механизм интеграции для их преодоления. Но, как это убедительно показали еще Л. С. Выготский и С. Л. Рубинштейн, ";синтез"; разнородного путем механического ";сложения"; обычно не осуществим: для этого необходимы особые условия. На наш взгляд, к ним в первую очередь относится пересмотр понимания предмета психологической науки, поскольку отмеченные выше диссоциации имеют одну причину - слишком узкое, ограниченное его понимание. Ситуация усугубляется тем, что отечественная психология стремительно меняется, пытаясь ассимилировать достижения зарубежной науки, от которых по известным причинам в течение многих лет была изолирована. Для преодоления кризиса требуется методологическая работа - ее ";первым пунктом"; должно быть уточнение понимания предмета психологической науки, его неоднородности и многоступенчатости.

В последнее время анализу кризиса в психологии в данном ракурсе уделяется достаточное внимание3 . Наиболее интересные выводы содержатся в работе венгерских психологов Л. Гараи и М. Кечке [8], а также в работе А. В. Юревича [33] -одной из немногих специальных исследований по данной проблеме.

А. В. Юревич справедливо указывает, что возлагавшиеся в 70-е гг. XX века большие надежды на появление универсальной теории, принимаемой всеми психологами и призванной объединить психологическую науку, не оправдались: психология сегодня еще более мозаична и непохожа на естественные науки, чем раньше.

Он четко определяет симптомы кризиса: 1) отсутствие единой науки, дефицит устойчивого знания, обилие альтернативных моделей понимания и изучения психического; 2) углубляющийся раскол между исследовательской и практической психологией; 3) конкуренция со стороны паранауки, возникновение пограничных между наукой и не-наукой систем знания. ";В этой дисциплине отсутствуют общие правила построения и верификации знания; различные психологические школы или, как их называл А. Маслоу, ";силы"; представляют собой ";государства в государстве";, которые не имеют ничего общего, кроме границ; психологические теории даже не конфликтуют, а, как и парадигмы Т. Куна, несоизмеримы друг с другом; то, что считается фактами в рамках одних концепций, не признается другими; отсутствует сколь либо осязаемый прогресс в развитии психологической науки, ибо обрастание психологических категорий взаимно противоречивыми представлениями трудно считать прогрессом, и т.д."; [33, с. 4].

Автор несомненно прав, когда утверждает, что неудачные попытки походить на естественные науки вызвали стремление обосновать исключительное положение психологии. Самоопределение психологии чаще всего осуществляется при помощи куновского понятия ";парадигма";. А. В. Юревич анализирует различные позиции относительно методологического статуса психологии и приходит к выводу о том, что их можно представить следующим образом: 1) психология представляет собой допарадигмальную область знания; 2) психология является мультипарадигмальной наукой; 3) психология - внепарадигмальная область знания. По его мнению, преобладающее сейчас определение методологического статуса психологии на основе третьей позиции позволяет психологии преодолеть комплекс непохожести на точные науки.

Главную причину кризиса психологии автор видит в общем кризисе рационализма, охватившем всю западную цивилизацию. ";В условиях общего кризиса рационализма границы между научной психологией и системами знания (или заблуждений), которые еще недавно считались несовместимыми с наукой, уже не являются непроницаемыми"; [там же, с. 9].

3 См. работу В. А. Мазилова ";Методология психологической науки";. Ярославль, 2003, где дается анализ истории вопроса и рассматриваются работы по проблеме, появившиеся в последние годы.

стр. 26

Используя важные понятия ";социодигмы"; и ";метадигмы";, А. В. Юревич пишет: ";Исследовательская же и практическая психология, обладая всеми различиями, характерными для разных парадигм, развиваются к тому же различными сообществами, и поэтому их следовало бы обозначить не как конкурирующие парадигмы, а как различные социодигмы"; [там же, с. 7]. Метадигмы связаны с выделением таких систем отношения к миру, как западная наука, традиционная восточная наука, религия и т.д.; они опираются на различные типы рациональности. ";Эти системы носят более общий характер, чем парадигмы и даже социодигмы, и, развивая данную терминологию, их можно назвать метадигмами, отведя им соответствующее место в иерархии когнитивных систем"; [там же, с. 9]. Наука, согласно А. В. Юревичу, зависима от общества не только социально, но и когнитивно, впитывая и включая в состав научного знания порожденные другими метадигмами и распространенные в обществе представления (см. таблицу).

Не вдаваясь в дальнейшее обсуждение этой оригинальной и интересной работы, отметим, что не со всеми ее положениями можно согласиться.

Несомненно, что кризис психологии может быть преодолен только целенаправленной совместной работой психологического сообщества, т.е. социальным путем. Но его первопричина лежит, по нашему мнению, именно в когнитивной плоскости и заключается в неадекватном понимании психологической наукой своего предмета.

ПРЕДМЕТ ПСИХОЛОГИИ: НЕОБХОДИМОСТЬ ";НОВОГО ВЗГЛЯДА";

Определение предмета психологии осуществляет ряд важных функций. Во-первых, оно должно выполнять роль ";операционального стола";, который бы позволял реально соотносить результаты исследований, проводимых в рамках разных подходов и научных школ. Во-вторых, не должно быть ";искусственно"; сконструированным, а существовать реально и указывать на предмет науки в подлинном смысле слова. В-третьих, ему следует быть внутренне достаточно сложным, чтобы содержать в себе сущностное, позволяющее выявлять собственные законы существования и развития; такое определение по сути не сводит внутренне ";простое"; психическое к чему-то внеположному, делая неизбежной его редукцию. Отсюда следует необходимость теоретических исследований в области предмета психологии, т.е. речь идет о содержательной методологии психологической науки [39]). Заметим, что в отечественной психологии существовала традиция именно содержательной методологии на исторической основе (Н. Н. Ланге, В. Н. Ивановский, Л. С. Выготский, С. Л. Рубинштейн, а в более поздний период эти проблемы интенсивно разрабатывались К. А. Абульханова [1], А. В. Брушлинский [4], Б. Ф. Ломов [17] и др.). В-четвертых, понимание предмета должно позволять разрабатывать науку по собственной логике, не сводя развертывание психологических содержаний к чуждой для психологии логике естественного или герменевтического знания.

Можно продолжать, поскольку будут и ";в-пятых";, и ";в-шестых";. В целом в начале XXI века понимание предмета, которое сложилось в современной научной психологии, является многоступенчатым (";декларируемый";, ";рационализированный";, ";реальный";), что не позволяет сколько-нибудь удовлетворительно решить стоящие перед наукой задачи. Важно и другое: ";закрывая"; эту проблему (как часто это и происходит), мы лишаемся надежды на установление какого-либо взаимопонимания в психологии. Корни такого положения можно усмотреть в истории выделения психологии в самостоятельную научную дисциплину, но не только в истории [18].

Для иллюстрации сложившегося положения воспользуемся работой классика психологии XX столетия Ж. Пиаже. В главе, посвященной проблеме объяснения в психологии, он замечает: ";В самом деле, поразительно, с какой неосторожностью многие крупные психологи пользуются физическими понятиями, когда говорят о сознании. Жане употреблял выражения ";сила синтеза"; и ";психологическая сила";. Выражение ";психическая энергия"; стало широко распространенным, а выражение ";работа"; даже избитым. Итак, одно из двух: либо при этом в скрытой форме подразумевают физиологию и остается только уточнять, а вернее, измерять, либо говорят о сознании и прибегают к метафоре из-за отсутствия всякого определения этих понятий, сопоставимого с понятиями, которыми пользуются в сфере физических законов и физической причинности. В самом деле, все эти понятия, прямо или косвенно предполагают понятие массы или субстанции, которое лишено всякого смысла в сфере сознания...

Таблица. Общие типы когнитивных систем (А. В. Юревич [33])

Когнитивные системы

Примеры

Конституирующие признаки

Метатеории

Когнитивизм, бихевиоризм, психоанализ

Объяснение психологической реальности, способы ее исследования

Парадигмы

Позитивистская и гуманистическая психология

Модели человека, подходы к его изучению

Социодигмы

Исследовательская и практическая психология

Различные внутридисциплинарные сообщества

Метадигмы

Западная наука, восточная наука, паранаука, религия

Типы рациональности

стр. 27

Понятие причинности не применимо к сознанию. Это понятие применимо, разумеется, к поведению и даже к деятельности; отсюда и разные типы причинного объяснения, которые мы различаем. Но оно не ";подведомственно"; сфере сознания как такового, ибо одно состояние сознания не является ";причиной"; другого состояния сознания, но вызывает его согласно другим категориям... Трудности теории взаимодействия возникают именно от того, что она пытается распространить сферу действия причинности на само сознание"; [20, с. 190]. А это означает, что реальный предмет оказывается ";разорванным"; между двумя сферами, поэтому не стоит удивляться, что ";одушевляющая связь"; (Гете) также разрывается и ";подслушать жизнь"; (как всегда и бывает в таких случаях) не удается. Остается заботиться о том, чтобы психическое в очередной раз не оказалось эпифеноменом: ";Все это поднимает, следовательно, серьезную проблему, и для того, чтобы решение, состоящее в признании существования двух ";параллельных"; или изоморфных рядов, действительно могло удовлетворить нашу потребность в объяснении, хотелось бы, чтобы ни один из этих рядов не утратил всего своего функционального значения, а, напротив, чтобы стало понятным по крайней мере, чем эти разнородные ряды, не имеющие друг с другом причинного взаимодействия, тем не менее дополняют друг друга"; [там же, с. 189].

Психическое и физиологическое оказываются разорванными, разнесенными также и в современной психологии. Разрыв между ними таков, что делает первое безжизненным, лишенным самодвижения (в силу постулируемой простоты психического). В современной науке научились противостоять такому искушению. Поэтому психическое подлежит ";объяснению"; за счет апелляций к ";организмическому"; или ";социальному";, разница между ними принципиального значения в данном случае не имеет. Иначе при этой логике и быть не может - ведь предполагается, что предмет ";внутренне простой";!

Но это - роковая ошибка, ведь на самом деле психическое существует объективно (как это убедительно показано еще К. Г. Юнгом), имеет собственную логику движения. Поэтому известное правило Э. Шпрангера ";psychologica - psychological"; (объяснять психическое через психическое) в чем-то обоснованно: если психическое имеет свою логику движения, то объяснение должно происходить ";в пределах психологии"; (для того, чтобы сохранить свою качественную специфику). Все трудности, которые зафиксированы в работе Ж. Пиаже, имеют общее ";происхождение";: современная научная психология неудачно определяет свой предмет.

Отечественная история убедительно свидетельствует, что нашему национальному характеру важно сформулировать ";вечные"; вопросы: ";Кто виноват?";, ";Что делать?"; и ";С чего начать?";. Правда, история не менее убедительна и в следующем: получить ответы на эти вопросы для нас почему-то куда менее важно, чем их задать. Сделаем это и обсудим возможные варианты ответов.

На первый вопрос возможен точный и однозначный ответ в ";общем виде";: виновата та логика, которую использовали для становления и первоначального развития научной психологии. Психология, как хорошо известно, стала выделяться из философии значительно позднее других научных дисциплин. При ее становлении были опробованы пути, которыми шли естественные науки. В историческом аспекте многократно и обстоятельно проанализирована роль Декарта и Локка в формировании основ психологии нового времени [11, 21 - 23 и др.]. Вместе с тем представляется, что в становлении конкретного облика научной психологии несколько недооценено влияние Канта. Обычно полагают, что роль кантианства состоит в критике рациональной психологии и метода интроспекции.

М. Дессуар справедливо замечает, что ";фигура Канта не представляется историку психологии такой значительной и возвышающейся над всеми другими как историку каждой другой философской дисциплины"; [11, с. 115]. И. Кант, разумеется, не был психологом. Вместе с тем, по-видимому, нельзя утверждать, что ";система Канта глубоко антипсихологична"; [21, с. 66]. Кант был одним из первых методологов психологии, его методология (в этом проявились особенности самого Канта как мыслителя) приняла форму критики рациональной психологии, которая в известной мере предопределила дальнейшее развитие психологии как эмпирической науки. Он писал: ";Рациональная психология как доктрина, расширяющая наше самопознание, не существует; она возможна только как дисциплина, устанавливающая спекулятивному разуму в этой области ненарушение границы, с одной стороны, чтобы мы не бросились в объятия бездушного материализма, а с другой стороны, чтобы мы не заблудились в спиритуализме, лишенном основания в нашей жизни..."; [14, с. 382]. В другой работе Кант настаивает на необходимости различения Я как субъекта и Я как объекта. ";О Я в первом значении (о субъекте апперцепции), о логическом Я как априорном представлении, больше решительно ничего нельзя узнать - ни что оно за сущность, ни какой оно природы... Я во втором значении (как субъект перцепции), психологическое Я как эмпирическое сознание, доступно разнообразному познанию..."; [15, с. 191 - 192].

стр. 28

Кант следующим образом рисует перспективы эмпирической психологии: ";Подтверждением и примером этого может служить всякое внутреннее, психологическое наблюдение, сделанное нами; для этого требуется, хотя это связано с некоторыми трудностями, воздействовать на внутреннее чувство посредством внимания (ведь мысли, как фактические определения способности представления, также входят в эмпирическое представление о нашем состоянии), чтобы получить прежде всего в созерцании самого себя знание о том, что дает нам внутреннее чувство; это созерцание дает нам представление о нас самих, как мы себе являемся; логическое же Я хотя и указывает субъект существующим сам по себе в чистом сознании, не как восприимчивость, а как чистую спонтанность, но не способно ни к какому познанию своей природы"; [там же, с. 192].

Нельзя пройти мимо одного замечания Канта, имевшего для будущего психологии несомненное методологическое значение. В предисловии к ";Антропологии"; (1798) он отмечает, что ";учение, касающееся знания человека и изложенное в систематическом виде (антропология), может быть представлено с точки зрения или физиологической, или прагматической"; [там же, с. 351]. Фактически, здесь речь идет об основаниях эмпирической науки. Хотя о связи психологии и физиологии мозга говорили многие, именно Кант дал ясное обоснование возможности выделения научной дисциплины. И. Гербарт в своей ";Психологии"; рассмотрел такую возможность, но отверг ее, ибо физиология в начале XIX столетия не располагала необходимыми данными. И хотя Кант строит свою антропологию как прагматическую, возможность систематического ее изложения (и, следовательно, психологии как частной науки, раздела антропологии) с точки зрения физиологической остается освященной кантовским авторитетом. Психология (эмпирическая) могла рассматриваться (и рассматривалась Кантом) как часть антропологии, а, следовательно, ";перенос"; ";логики обоснования"; на психологию является достаточно правомерным. Именно эту возможность использовал в свое время Вундт, который сознательно решал задачу выделения физиологической психологии как самостоятельной научной дисциплины; в этом отношении современная научная психология является ее ";законной наследницей";.

Можно полагать, что кантовские слова представлялись психологам следующих поколений обязательным методологическим требованием к психологии, если она захочет быть наукой. Действительно, многие психологи принимали кантовский ";вызов";, стараясь с удивительным упорством решать именно эти две задачи: экспериментировать и вычислять. Кант пишет в ";Метафизических началах естествознания"; (1786): ";эмпирическое учение о душе должно всегда оставаться далеким от ранга науки о природе в собственном смысле, прежде всего потому, что математика неприложима к явлениям внутреннего чувства и к их законам... Но даже в качестве систематического искусства анализа или в качестве экспериментального учения учение о душе не может когда-либо приблизиться к химии, поскольку многообразие внутреннего наблюдения может здесь быть расчленено лишь мысленно и никогда не способно сохраняться в виде обособленных [элементов], вновь соединяемых по усмотрению; еще менее поддается нашим заранее намеченным опытам другой мыслящий субъект, не говоря уже о том, что наблюдение само по себе изменяет и искажает состояние наблюдаемого предмета. Учение о душе никогда не может поэтому стать чем-то большим, чем историческое учение и - как таковое в меру возможности - систематическое учение о природе внутреннего чувства, т.е. описание природы души, но не наукой о душе, даже не психологическим экспериментальным учением"; [15, с. 60].

Опираясь именно на такого рода суждения, М. Дессуар писал: ";Психология никогда не станет наукой в собственном смысле слова, т.к. нельзя ни приложить математику к явлениям и процессам сознания, ни воздействовать экспериментально на душу других"; [11, с. 126]. Все же есть основания говорить о своего рода ";двойной программе"; И. Канта применительно к психологии. Первая программа - его критика возможности психологии стать естественной наукой, содержащая формулировку условий, при которых она может приблизиться к идеалу таковой науки, вторая - обоснование психологии посредством физиологии. Эта двойная программа составила методологическую задачу, над которой трудились несколько поколений психологов XIX столетия, поскольку кроме критики она содержала и ";положительный"; эскиз научной эмпирической психологии. В. Вундт, осуществляя историческую миссию выделения психологии из философии, твердо следовал именно кантовской ";программе";.

В. Дильтей, шедший скорее за Гегелем, нежели за Кантом, реализовал другую логику, поскольку в гегелевском подходе кроме историзма присутствовала идея целостности. Поэтому и Брентано протестовал главным образом против ";атомизма"; вундтовской психологии, а Дильтей против ее конструктивизма. Они очень хорошо понимали, что к такому сложному феномену, каковым является психика, возможны различные подходы. Поэтому ни Брентано, ни Дильтей вовсе не были ";радикалами";, ";ниспровергателями";, требовавшими замены одной психологии на другую (к примеру, Дильтей признавал сосуществование объяснительной и описательной психологии).

стр. 29

Очень важен другой аспект проблемы: какая психология окажется общей психологией? Л. С. Выготский свое знаменитое методологическое исследование начинает с обсуждения именно этого вопроса. Важность этого прекрасно понимал и Н. Н. Ланге - кризис для него означал отсутствие общей науки: ";Ныне общей, то есть общепризнанной, системы в нашей науке не существует"; [16, с. 72].

Отвечая на вопрос ";Что делать?";, надо учитывать: представители других дисциплин обвиняют современную психологию в постыдном равнодушии к собственной судьбе: ";Поражает какая-то принципиальная узость в обсуждении психологических концепций, идей, подходов(конечно, когда такие обсуждения вообще бывают). Складывается впечатление, что психология не только глубоко равнодушна к общей методологии и философии науки, но и остальной науке вообще. Она не только не смотрится в зеркало методологии и философии, она не хочет вообще смотреться ни в какие ";зеркала"; других научных дисциплин, соотносить себя с общенаучным движением и развитием научной мысли XX в. Наука, которая одним из своих разделов считает учение о рефлексии, кажется полностью отказывается от попыток отрефлексировать свои основания, методы, программы и результаты"; [21, с. 25]. К сожалению, в этих словах очень много правды.

Ответ на вопрос ";Что делать?"; Л. С. Выготский дал еще в 1927 году: разрабатывать методологию. В противном случае результаты огромного количества эмпирических исследований, проводимых в психологии, рискуют превратиться из ";Монблана фактов"; в ";кучу сырого фактического материала";. Л. С. Выготский в свое время заметил: ";Какая будет эта методология и скоро ли она будет, мы не знаем..."; [3, с. 422 - 423]. Трудно дать точный ответ и много лет спустя, можно лишь высказать предварительные соображения на этот счет.

В последние годы заметно стремление некоторых психологов свести методологию психологии к описанию конкретных процедур планирования, проведения эмпирического исследования и статистической обработки полученных результатов. Под эмпирическим исследованием имеются в виду преимущественно эксперимент и квазиэксперимент. В результате методология психологии как науки оказывается методологией экспериментальной психологии. Признавая ведущую роль эксперимента в современной психологической науке, мы, тем не менее, не склонны соглашаться с подобной трактовкой.

Возражения против такого понимания методологии коренятся в глубоком убеждении, что психология не может столь безоговорочно принимать модель, сформировавшуюся в естественных науках. По сути, сведение методологии к чисто техническим вопросам планирования и осуществления экспериментального исследования (при всей их несомненной важности) на деле означает признание ";окончательной решенное?"; проблемы предмета научной психологии и фактический отказ не только от дальнейшего ее исследования, но и от ее обсуждения. Такая позиция представляется ошибочной. Нельзя исключить и того, что научная психология еще не нашла своего подлинного предмета. Поскольку такая вероятность существует, первая задача методологии состоит в научной проработке комплекса проблем, связанных с исследованиями, в том числе и теоретическими (что в современной психологии, будем честными, большая редкость), по предмету психологии.

Это, по-видимому, должна быть методология на исторической основе, плюралистическая, свободная от идеологии, ориентированная не только на задачи познания, но и на практику. В ней должны быть представлены познавательный, коммуникативный и практический блоки (см. подробнее [18, 39]).

Важно, чтобы методология давала возможность максимально широкого понимания предмета. Это необходимо в первую очередь для того, чтобы появилась возможность реального, а не декларативного соотнесения результатов исследований, полученных при разных подходах.

В настоящее время в исследованиях, выполненных в расходящихся методологических традициях, психологи склонны видеть все что угодно, только не методологические открытия. История психологии дает множество свидетельств, что за работами А. Адлера, К. Г. Юнга, А. Маслоу и др. современники с готовностью и с легкостью признают те или иные конкретные достижения, но ";ростков"; новой методологии они стараются ";не замечать";. Методологии, которая жизненно необходима нашей науке, ибо без нее невозможно приблизиться к решению проблемы соотношения психологической науки и жизни, поставленной В. Дильтеем в конце позапрошлого столетия. Проблема до сих пор не решена, хотя сейчас, в начале XXI века, это одно из основных условий существования научной психологии.

ПЕРСПЕКТИВА ИНТЕГРАЦИИ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ЗНАНИЯ

Наконец, на вопрос ";С чего начать?"; ответ будет следующим: с разработки нового подхода к предмету психологической науки, с нахождения в истории психологии образцов такого его понимания, которые в большей мере будут соответствовать задачам сегодняшнего дня.

стр. 30

В начале XXI столетия стало очевидно, что современной психологии предстоит проделать ";работу понимания";, обращенную на свой предмет. Как справедливо указывает В. В. Знаков, ";проблема понимания оказывается как бы на стыке двух направлений в науке: анализа гносеологического отношения ученого к объекту познания и изучения методологических принципов отдельных наук, определяющих своеобразие присущих каждой из них способов понимания предмета исследования"; [13, с. 35 - 36]. Второе направление имеет сегодня для научной психологии первоочередную значимость. Нельзя не согласиться также с тем, что понимание является необходимым условием коммуникации ученых [там же, с. 35]. Обратив внимание на проблему предмета, можно осуществить следующий шаг: разработку новой методологии психологии, которая была бы ориентирована не только на познание, но и на коммуникацию, и на практику (о познавательной, коммуникативной и практической методологии см. подробнее [39]).

Выше уже упоминалось, что сложившееся понимание предмета психологии, конечно, достаточно для продолжения исследований в рамках традиционно сложившихся подходов, школ и научных направлений, но оно принципиально недостаточно для выхода за их ";пределы";. Особенно стоит подчеркнуть, что такое традиционное понимание практически делает невозможным осуществление интеграции.

Основные характеристики нового понимания предмета ";негативно"; заданы, т.к. они вытекают из сформулированных выше недостатков традиционного понимания. Но на вопрос, каким оно должно быть позволяет ответить история психологической мысли, где можно увидеть несколько подходов, которые приблизились к такому пониманию. Несомненно, одним из наиболее разработанных вариантов нетрадиционного понимания предмета является подход, сформулированный в аналитической психологии К. Г. Юнга [30 - 32, 34, 36, 5] и др.

Прежде всего должна быть отмечена его попытка вернуть в науку психическое как реальность. ";Чтобы правильно понять теорию Юнга, мы должны прежде всего принять его точку зрения, согласно которой все психические явления совершенно реальны. Как ни странно, эта точка зрения относительно нова"; [34, с. 388]. Магия психической реальности оказалась настолько сильной, что переводчик книги на русский язык И. Якоби интерпретирует юнговский термин Psyche (психе, психика) как психическую субстанцию, хотя у Юнга речь об этом все же не идет [34].

Трактовка психического как реальности, несомненно существующей и составляющей предмет изучения психологии, очень важна. Согласно Юнгу, ";психическая субстанция (психика - В. М.) так же реальна, как и тело. Будучи неосязаемой, она, тем не менее, непосредственно переживается; ее проявления можно наблюдать. Психическая субстанция - это особый мир со своими законами, структурой и средствами выражения"; [там же, с. 388]. Именно поэтому К. Г. Юнг отказывается от попыток соотношения психического и физиологического, психического и биологического для того, чтобы сосредоточиться на исследовании психики как таковой. ";Я посоветовал бы ограничиться психологической областью без каких либо допущений о природе биологических процессов, лежащих в их основании. Вероятно, придет день, когда биолог и не только он, но и физиолог протянут руку психологу и встретятся с ним в туннеле, который они взялись копать с разных сторон горы неизвестного"; [31, с. 91]. ";Психика вполне заслуживает того, чтобы к ней относились как к самостоятельному феномену; нет оснований считать ее эпифеноменом, хотя она может зависеть от работы мозга. Это было бы так же неверно, как считать жизнь эпифеноменом химии углеродных соединений"; [36, р. 8].

Согласно этой логике, психология обретает свой собственный предмет (психика для Юнга - не свойство другой вещи!), а именно то, что реально может исследоваться с помощью вполне ";рациональных"; методов. Другое дело, что эти методы не похожи на традиционные процедуры расчленения содержаний сознания на элементы (достаточно сравнить амплификативный метод Юнга и традиционную интроспекцию). ";С помощью своего основного определения психики как ";целокупности всех психических процессов, сознательных и бессознательных";, Юнг намеревался очертить зону интересов аналитической психологии, которая отличалась бы от философии, биологии, теологии и психологии, ограниченных изучением либо инстинкта, либо поведения. Отчасти тавтологический характер определения подчеркивает обособление проблемы психологичностью исследования"; [24, с. 116].

Таким образом, психология возвращается к соблюдению знаменитого шпрангеровского ";psychologica - psychological"; - требования объяснять психическое психическим. Принципиально важно утверждение об объективности психического: психика ";феномен, а не произвол... Психология должна ограничиваться естественной феноменологией, раз уж ей не велено вторгаться в другие области. Констатация психической феноменологии вовсе не такая простая вещь, как о том свидетельствует наш пример этой общераспространенной иллюзии произвольности психического процесса... Сама психика преэкзистентна и трансцендентна по отношении к сознанию"; [31, с. 100 - 101]. Трудно переоценить значение осуществленного Юнгом отказа от понимания психического как механиз-

стр. 31

ма, состоящего из постоянных элементов. Взгляд на психологию радикально изменится, если мы ";постараемся рассматривать душу (психе - В. М.) не как твердую и неизменную систему, а как подвижную и текучую деятельность, которая изменяется с калейдоскопической быстротой..."; [32, с. 33 - 34].

Юнговская психология предпочитает работать с целостностями: ";Аналитическая или, как ее еще называют, комплексная психология отличается от экспериментальной психологии тем, что не пытается изолировать отдельные функции (функции восприятия, эмоциональные явления, процессы мышления и т.д.), а также подчинить условия эксперимента исследовательским целям; напротив, она занята естественно происходящим и целостным психическим явлением, т.е. максимально комплексным образованием, даже если оно может быть разложено на более простые, частичные комплексы путем критического исследования. Однако эти части все-таки очень сложны и представляют собой в общем и целом темные для познания предметы. Отвага нашей психологии - оперировать такими неизвестными величинами была бы заносчивостью, если бы высшая необходимость не требовала существования такой психологии и не подавала ей руку помощи"; [31, с. 101]. Обращение к анализу сложнейших психических феноменов, как считает Юнг, требует изменения и методов исследования: ";Отличие аналитической психологии от любого прежнего воззрения состоит в том, что она не пренебрегает иметь дело с наисложнейшими и очень запутанными процессами. Другое отличие заключается в методике и способе работы нашей науки. У нас нет лаборатории со сложной аппаратурой. Наша лаборатория - это мир. Наши опыты - это действительно события каждодневной человеческой жизни, а испытуемые - наши пациенты, ученики, приверженцы и враги и, last not least, мы сами"; [там же, с. 102].

Значимые для определения предмета психологии основные положения юнговской ";общей психологии"; таковы: 1) психическое - далеко не гомогенное образование; напротив, это кипящий котел противоположных импульсов, запретов, аффектов и т.д.; 2) психическое - чрезвычайно сложное явление, поэтому на современном этапе исчерпывающая его теория невозможна; 3) психическое имеет свою структуру, динамику, что позволяет описывать и изучать собственно психологические законы; 4) источник движения психики - в самой психике; она сложна, поэтому психология вполне может обойтись без той или иной формы редукции психического; 5) можно говорить о психической энергии; 6) психическое представляет собой целостность; 7) объяснение психического не сводится лишь к причинному объяснению (синхронистичность как акаузальный принцип); 8) в психологии разработаны свои, особые методы (например, синтетический, амплификации и т.д.); 9) важная роль отводится построению типологий, позволяющих сохранять ";специфику"; рассматриваемых явлений; 10) теория скорее инструмент анализа, чем формализованная система (иными словами, в этом случае возможно достижение единства теории и метода).

Как легко увидеть, понимание предмета у Юнга таково, что позволяет избежать ";диссоциаций";, неизбежных при ";узкой"; его трактовке. Хотелось бы специально подчеркнуть: сам Юнг хорошо понимал, что он создает основы новой психологии, даже новой общей психологии (в смысле Л. С. Выготского), а не разрабатывает частные вопросы. Он писал: ";Свои суждения и концепции я рассматриваю как опыт построения новой научной психологии, основанной прежде всего на непосредственном опыте общения с людьми. Мое учение нельзя назвать разновидностью психопатологии; это скорее общая психология с элементами патологии"; [30, с. 387].

Разумеется, дело не в том, чтобы ";заменить"; традиционное представление о предмете, сформировавшееся в академической науке, парадигмой аналитической психологии, ";заставить"; развивать идеи К. Г. Юнга. Эти положения приведены лишь для того, чтобы показать принципиальную возможность иного понимания предмета психологической науки. Разрабатывать ее методологию - да и создавать теорию психического в современной психологии - нам в XXI веке предстоит самостоятельно.

НА ПУТИ К НОВОМУ ПСИХОЛОГИЗМУ (ВМЕСТО ЗАКЛЮЧЕНИЯ)

Пример аналитической психологии был приведен лишь для иллюстрации того, что психология вполне может отказаться от некоторых допущений, недостаточная продуктивность и перспективность которых вполне доказана исторически. Можно найти и другие попытки преодолеть названные выше ";конструктивные дефекты"; традиционной трактовки предмета (достаточно вспомнить работы Л. С. Выготского). Представляется, что новое понимание указанного предмета откроет богатые перспективы. Такое понимание станет также основой для разработки методологии психологии: содержательной, на исторической основе, допускающей плюрализм, деидеологизированной, ориентированной не только на исследование, но и на практику. Принципиально важно, что в психологии возникнет возможность отказаться, наконец, от воспроизведения либо естественнонаучных, либо герменевтических логических схем и пойти по собственному пути (в соответствии с реальной сложностью собственного предмета). В этом случае науки о психичес-

стр. 32

ком составят особый класс научных дисциплин со своей логикой и своими методами, а внутри психологии окажется возможным соотнести достижения естественнонаучной психологии, с одной стороны, и понимающей, герменевтической, гуманистической, трансперсональной психологии - с другой. Именно для этого необходима новая коммуникативная методология психологии [39].

В классификации наук О. Конта психологии, как известно, места не нашлось. Отец позитивизма полагал, что психология не стала еще положительной наукой, а находится (согласно закону трех стадий) на метафизической ступени. Для первой половины XIX столетия эта констатация была в целом справедливой, хотя попытка заменить психологию френологией уже современниками воспринималась как курьез. С тех пор многое изменилось: психология выделилась в самостоятельную науку, в значительной степени стала ";положительной";. Классификации наук в двадцатом столетии составлялись неоднократно. При этом почти все авторы недвусмысленно указывали на особое, центральное положение психологии среди других наук. Многие известные психологи высказывали мысли о том, что психология в будущем займет ведущее место в структуре человеческого знания, что психологическое знание должно явиться основой для наук о духе и т.п.

Сегодня, когда мы вступили в XXI век, приходится констатировать, что эти прогнозы и надежды в целом не оправдались: статус психологии вовсе не так высок, а ее влияние на другие дисциплины не так сильно, как это следует из определения психологии как науки, имеющей особое положение среди других.

Научная психология на рубеже третьего тысячелетия должна создать новую методологию. Цели психологии были хорошо известны еще Иоганну Гербарту, первому ученому, стремившемуся сделать ее подлинной наукой, который писал, ";что психология не должна превращаться в художественное описание. Она должна не удивлять, но объяснять, не показывать редкости, но сделать для всех понятным человека, каков он есть, не вознося его на небеса и не приковывая совершенно к земле, и не заметать пути своего исследования, но открывать его"; [9, с. 103].

Книга, из которой взяты эти слова, появилась в русском переводе ПО лет тому назад. Намеченная в них перспектива актуальна и в новом тысячелетии.

Вероятно, тогда сбудутся пророчества, высказываемые не только великими психологами, но и представителями других наук, согласно которым психология занимает особое положение и действительно может послужить основой для наук о духе.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Абульханова К. А. О субъекте психической деятельности: Методологические проблемы психологии. М.: Наука, 1973.

2. Абульханова К. А. Российский менталитет // Человек. Власть. Общество: Материалы Азиатско-Тихоокеанского Международного конгресса психологов. 21 - 24 мая 1998 года. Хабаровск: Дальний Восток, 1998. С. 6 - 8.

3. Брентано Ф. Избранные работы. М.: Дом интеллектуальной книги; Русское феноменологическое общество, 1996. С. 176.

4. Брушлинский А. В. Психология субъекта. М.: ИП РАН, СПб: Алетейя, 2003.

5. Брушлинский А. В. Жизнь и творчество Карла Густава Юнга // Юнг К. Г. Структура психики и процесс индивидуации. М.: Наука, 1996. С. 252 - 260.

6. Василюк Ф. Е. Методологический смысл психологического схизиса // Вопросы психологии. N 6. 1996. С. 25 - 40.

7. Выготский Л. С. Собрание сочинений. М.: Педагогика, 1982. Т. 1.

8. Гараи Л., Кечке М. Еще один кризис в психологии! // Вопросы философии. N 4. 1997. С. 86 - 96.

9. Гербарт И. Ф. Психология. С. -Петербург: Пантеон литературы, 1895. С. 278.

10. Давыдов В. В. Исчерпала ли себя естественнонаучная парадигма в психологии? // Вопросы психологии. 1997. N 3. С. 127 - 128.

11. Дессуар М. Очерк истории психологии. С. -Пб.: Книгоизд. О. Богдановой, 1912.

12. Зинченко В. П. Методология или ";охранная грамота";?//Вопросы психологии. 1997. N 3. С. 129 - 131.

13. Знаков В. В. Понимание в познании и общении. М.: ИП РАН, 1994.

14. Кант И. Сочинения в 6 т. М.: Мысль, 1964. Т. 3.

15. Кант И. Сочинения в 6 т. М.: Мысль, 1966. Т. 6.

16. Ланге Н. Н. Психический мир: Избранные психологические труды / Под ред. М. Г. Ярошевского. М.; Воронеж: НПО Модэк, 1996.

17. Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М.: Наука, 1984.

18. Мазилов В. А. Теория и метод в психологии. Ярославль: МАПН, 1998.

19. От редколлегии // Вопросы психологии. 1997. N 3. С. 125 - 126.

20. Пиаже Ж. Характер объяснения в психологии и психофизиологический параллелизм // Фресс П., Пиаже Ж. Экспериментальная психология. 2. М.: Прогресс, 1966. Вып. 1, 2. С. 157 - 194.

21. Психология и новые идеалы научности: материалы ";круглого стола"; // Вопросы философии. N 5. 1993. С. 3 - 42.

стр. 33

22. Рубинштейн С. Л. Философские корни экспериментальной психологии // Рубинштейн С. Л. Проблемы общей психологии. М.: Педагогика, 1973. С. 68 - 90.

23. Рубинштейн С. Л. Основы общей психологии. М.: Гос. уч. -пед. изд. -во мин. проев. РСФСР, 1946.

24. Сэмьюэлз Э., Шортер Б., Плот Ф. Критический словарь аналитической психологии К. Юнга. М.: ЭСИ, 1994.

25. Тихомиров О. К. Понятия и принципы общей психологии. М.: МГУ, 1992.

26. Философия и методология науки / Под ред. В. И. Купцова. М.: Аспект-Пресс, 1996.

27. Хомская Е. Д. О методологических проблемах современной психологии // Вопросы психологии. 1997. N3. С. 112 - 125.

28. Чуприкова НИ. Какой должна быть сегодня научная психология? // Вопросы психологии. 1997. N 3. С. 126 - 127.

29. Шульц Д. П., Шульц С. Э. История современной психологии. СПб: Евразия, 1998.

30. Юнг К. Г. Дух и жизнь. М.: Практика, 1996.

31. Юнг К. Г. Конфликты детской души. М.: Канон, 1995.

32. Юнг К. Г. Божественный ребенок. М.: Олимп, 1997.

33. Юревич А. В. Системный кризис психологии // Вопросы психологии. N 2. 1999. С. 3 - 11.

34. Якоби И. Психологическое учение К. Г. Юнга // Юнг К. Г. Дух и жизнь. М.: Практика, 1996. С. 385 - 534.

35. Buhler K. Die Krise der Psychologie. Jena: Fischer, 1927. XV. 223 S.

36. Cole M. Alexander Luria and the Resolution of the Crisis in Psychology //1 Международная конференция памяти А. Р. Лурии - First International Luria Memorial Conference: Abstracts. Moscow, Russia, September 24 - 26,1997. M.: MGU. P. 117.

37. Jung C. G. Collected Works. N.Y.; L., 1968. V. 8.

38. Lewin K. The Conflict between Aristotelian and Galilean Modes of Thought in contemporary Psychology // J. Gen. Psychol., 1931. P. 141 - 177.

39. Mazilov V. A. About Methodology of Russian Psychology of Today // Psychological Pulse of modern Russia. M. -Yaroslavl: IAPS, 1997. P. 126 - 135.

METHODOLOGICAL PROBLEMS OF PSYCHOLOGY AT THE BEGINNING OF THE XXI CENTURY

V. A. Mazilov

Sc. D. (psychology), professor, head of chair of common and social psychology, Yaroslavl State University

Crisis situation in modern psychological science is analyzed; its methodological origin is established. The conclusion that causes of various symptoms of crisis in psychology are rooted in narrow understanding of its object and that such understanding prevents integrative processes in which psychology at the beginning of the XXI century has need for was drawn. It is shown that prototype of new understanding of an object can be find in the interpretation of ";psyche"; in Yung's analytical psychology. Understanding of this kind can be a ";clue"; to crisis overcoming because it is a necessary condition for working out the pithy methodology for psychology aimed to integration of psychological knowledge.

Key words: crisis in psychology, methodology of psychological science, object of psychology, experimental psychology.

стр. 34

Социальная психология. ДИНАМИКА ЦЕННОСТНЫХ ОРИЕНТАЦИИ МОЛОДЕЖИ В УСЛОВИЯХ СОЦИАЛЬНО-ЭКОНОМИЧЕСКИХ ИЗМЕНЕНИЙ

Автор: Н. А. ЖУРАВЛЕВА

Н. А. Журавлева

Кандидат психологических наук, научный сотрудник ИП РАН, Москва

Представлены результаты 10-летнего (1994 - 2003 гг.) исследования динамики ценностных ориентации учащейся молодежи в изменяющихся социально-экономических условиях России конца XX -начала XXI в. Выполнен сравнительный анализ структуры ценностных ориентации старших школьников и студентов в периоды сразу же вслед за острыми социально-экономическими кризисами (1992 - 93 гг. - ";срез"; 1994 г. и 1998 г. - ";срез"; 1999 г.) и в периоды относительной стабилизации социально-экономических условий жизнедеятельности (1997, 2001 и 2003 гг.).

Ключевые слова: ценностные ориентации, терминальные ценности, инструментальные ценности, социально-экономические изменения, социально-экономических кризис.

Формирование различных структур сознания личности, в том числе и ценностной структуры, в большой степени детерминировано теми социально-экономическими условиями, в которых она осуществляет свою жизнедеятельность. Поэтому, когда преобразуется общество, ценностные ориентации личности и различных социальных групп в целом закономерно трансформируются [5, 7, 13, 15].

Ценностные ориентации понимаются нами как относительно устойчивая, социально обусловленная направленность личности на те или иные цели, имеющие для нее смысложизненное значение, и на определенные способы их достижения, выражающиеся в виде каких-либо личностных качеств, образцов (способов) поведения и являющиеся относительно независимыми от социальных ситуаций.

Сложившийся в итоге коренных социальных преобразований специфический комплекс социально-экономических, социально-политических, историко-культурных и других условий в России 90-х гг. XX в., во-первых, определил новую специфику в проявлении системы ценностей и идеалов, норм и стандартов поведения, а, во-вторых, стимулировал - на основе нового жизненного опыта личности, переустройства ее жизненных планов, изменения самого характера взаимоотношений с окружающей социальной действительностью (прежде всего с другими людьми) - переоценку личностью системы ее ценностей.

Когда трансформируются социально-экономические условия в обществе, то люди с различными личностными характеристиками по-разному адаптируются к новой социальной среде, изменяя свои приоритеты в ценностных ориентациях. Кроме этого, в условиях преобразования общества появляются новые социальные нормы и ценности, правила и образцы социального поведения, преобразовываются социальные представления, ожидания и идеалы, на которые личность и различные социальные группы в целом начинают ориентироваться, по-другому их оценивать.

Проблема данного исследования состоит в выявлении закономерностей динамики ценностных ориентации молодежи под влиянием радикальных трансформаций российского общества с 1994 по 2003 г. В частности, исследование направлено на изучение того, как в динамике ценностных ориентации молодых россиян отражаются кризисные и относительно стабильные социально-экономические условия в исторический период интенсивных макросоциальных изменений.

В исследовании были поставлены следующие задачи:

1. Выполнить сравнительный анализ структуры ценностных ориентации молодежи в 2003 г. и середине 90-х гг. XX в.

2. Проанализировать общую динамику ценностных ориентации молодежи в период 1994 - 2003 гг. для выявления ее исторической специфики.

3. Изучить структуру и динамику ценностных ориентации молодежи в периоды сразу же вслед за острыми социально-экономическими кризисами (после 1992 - 93 и 1998 гг.).

Ценностное сознание молодежи, которое формировалось в условиях интенсивных социально-экономических преобразований в российском обществе, подвергалось радикальным и одновременно разнонаправленным изменениям [5, 6, 14]. Наиболее активно личностное самоопределение молодежи в различных жизненно важных сферах

стр. 35

(образовании, будущей профессиональной деятельности, семейной жизни, культуре, политике и т.д.) происходит в старшем школьном возрасте [2, 10, 12], продолжаясь в студенческий период [1, 3, 9, 16]. Именно на данном возрастном этапе происходит активное формирование системы идеалов, ценностей и ориентации в жизни любого индивида. Указанная система еще недостаточно стабильна в силу возрастно-психологических особенностей развивающейся личности, поэтому наше исследование особенно интересно в связи с фактом наложения изменений ценностных ориентации молодежи на условия ценностно-нормативной неустойчивости, характеризующей социальное развитие России указанного периода.

Из вышесказанного следует, что по своему содержанию данное направление исследований носит междисциплинарный характер. Оно находится на пересечении проблем психологии личности, социальной, экономической и исторической психологии. Результаты же исследования, во-первых, помогают продвинуться в понимании закономерностей взаимодействия макросоциальных изменений и психологических феноменов сознания личности и социальных групп, способствуя выявлению значимых тенденций в исторических изменениях ценностных ориентации в целом. Во-вторых, они способствуют пониманию направлений общего социального развития других социально-демографических и социально-экономических групп, так как молодежь во многом является детектором приоритетов социального развития. В-третьих, исследование позволяет понять, чем обусловливается социальное поведение личности и группы на уровне не столько отдельных поступков в конкретных социальных ситуациях, сколько более длительных поведенческих программ, направленных на достижение отдаленных целей.

В целом, изучение динамики ценностных ориентации молодежи в связи с социально-экономическими трансформациями в обществе способствует построению более обоснованного прогноза социального развития личности и социальных групп в изменяющихся социально-экономических условиях России 90-х гг. XX в. и начала XXI в.

МЕТОДИКА

Исследование было организовано методом ";поперечных срезов"; и включало 5 этапов: 1994, 1997, 1999, 2001 и 2003 гг. Основным объектом выступили представители учащейся молодежи (школьники 10 - 11 классов г. Москвы и студенты московских высших учебных заведений) общей выборкой 100 чел. в 1994 г., 140 чел. в 1997 г., 293 чел. в 1999 г., 100 чел. в 2001 г. и 145 чел. в 2003 г. На разных этапах исследование выполнялось на строго сопоставимых разнородных выборках, которые уравнивались по полу, возрасту, семейному статусу, представительству от классов и курсов обучения, овладеваемым профессиям, числу учащихся от того или иного учебного заведения, соотношению уроженцев Москвы и иногородних и т.п.

Для изучения ценностных ориентации личности применялся адаптированный В. А. Ядовым, А. Гоштаутасом, А. А. Семеновым [11] вариант методики М. Рокича ";Ценностные ориентации"; [17]; он был модифицирован Д. А. Леонтьевым [8] и В. А. Хащенко (предложена авторская инструкция и форма представления опросника [15]).

Для данного исследования интерес представляет анализ радикальных социально-экономических изменений, которые выступают факторами, в значительной степени определяющими жизнедеятельность личности и группы, то есть, существенно изменяющими отношения между людьми, их социальные представления, ценностные ориентации и т.п. При планировании эмпирического исследования учитывалась в первую очередь интенсивность изменений социально-экономических условий в обществе. Исследовательские ";срезы"; осуществлялись через 2 - 3 года в относительно спокойные в социально-экономическом плане периоды (не менее, чем через 1 год после острых экономических кризисов).

Так, состояние ценностных ориентации учащейся молодежи впервые фиксировалось осенью 1994 г. после острого социально-экономического кризиса 1992 - 1993 гг.; далее - в период, отличавшийся более высокой, по сравнению с первым, экономической стабильностью, осенью 1997 г. Третий исследовательский ";срез"; был сделан примерно через год после экономического дефолта августа 1998 г. - осенью 1999 г., когда были относительно нейтрализованы лишь прямые последствия кризиса. Четвертый и пятый исследовательские ";срезы"; были выполнены весной 2001 г. и осенью 2003 г. - в условиях относительной экономической стабилизации.

Периоды острых кризисных социально-экономических условий в обществе в рамках данного исследования идентифицировались по следующим основным признакам: резкое падение уровня производства, нарушение интеграционных связей между отраслями производства, резкое возрастание безработицы, резкое падение курса рубля по отношению к твердой валюте, интенсивные инфляционные процессы.

Сравнительный анализ ранговых структур ценностных ориентации учащейся молодежи в разные исследовательские ";срезы"; был выполнен с помощью t -критерия Стьюдента.

стр. 36

Таблица 1. Ранговая структура ценностных ориентации студентов в разные исследовательские ";срезы";*

Терминальные ценности

1994 г.

1997 г.

1997 г.

2001 г.

2003 г.

Инструментальные ценности

1994 г.

1997 г.

1997 г.

2001 г.

2003 г.

Здоровье

1

1

1

1

1

Образованность

1

1

1

1

1

Любовь

2

3

2

2

3

Твердая воля

2

10

3

3

3

Семья

3

4

3

4

2

Честность

3

3

4

11

4

Друзья

4

2

4

3

4

Независимость

4

2

5

2

2

Материальная обеспеченность

7

7

5

6

5

Предприимчивость

11

9

2

4

8

Работа

6

8

6

8

7

Ответственность

8

14

6

8

10

Свобода

5

5

8

5

6

Самоконтроль

5

4

7

7

5

Уверенность в себе

9

5

7

7

8

Терпимость

7

5

9

14

6

Богатство

14

14

11

10

11

Жизнерадостность

15

7

10

6

9

Мудрость

11

12

10

9

10

Смелость в отстаивании взглядов

10

8

12

10

7

Активная жизнь

9

13

9

14

9

Эффективность в делах

13

13

8

5

11

Красота

12

15

14

11

14

Богатство

13

12

11

9

12

Познание

13

9

13

12

12

Воспитанность

6

6

14

18

13

Творчество

8

10

12

13

15

Широта взглядов

9

11

13

13

13

Счастье других

15

17

15

15

16

Рационализм

12

14

15

14

16

Развлечения

17

10

16

16

13

Исполнительность

16

16

16

16

15

Бессмертие

16

16

17

17

17

Чуткость

17

18

18

19

17

Собственность

18

18

18

18

18

Собственность

18

18

17

12

18

 

 

 

 

 

 

Непримиримость к недостаткам в себе и других

19

19

19

18

19

-----

* В таблице приведены приписанные ранги, в основе которых лежат средние ранговые значения.

РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ДИНАМИКИ ЦЕННОСТНЫХ ОРИЕНТАЦИИ СТУДЕНТОВ В ПЕРИОД С 1994 г. ПО 2003 г.

Описание динамики ценностных ориентации студентов показывает, что она характеризовалась большим ";единством";, сходством, тогда как динамика ценностных ориентации старших школьников являлась более разнообразной (табл. 1).

Если сравнивать ценностное сознание студентов 2003 г. и середины 90-х годов (1994 г. и 1997 г.), то в настоящее время оно характеризуется более выраженной ориентацией на ценность семьи (с 4-го места она передвинулась на 2-ое), ценности деловой (и экономической) активности и прагматические ценности1 : материальную обеспеченность (с 7-го на 5-ое место), эффективность в делах (с 13-го на 11-ое место), предприимчивость (с 11-го на 8-ое место) и смелость в отстаивании взглядов (с 10-го на 7-ое место) (табл. 1). Менее значимыми, по сравнению с серединой 90-х гг., для студентов стали ценности здоровья (достоверно снизился его ранговый ";вес";, но сохранилось 1-ое место), творчества (с 8-го на 15-ое место) и этические ценности: честность (с 3-го на 4-ое место) и воспитанность (с 6-го на 13-ое место).

Таким образом, можно констатировать произошедшее за последнее десятилетие смещение акцентов в ценностном сознании студентов с направленности на творческую самореализацию и этические ценности к ориентации на деловую активность и прагматические ценности.

Перечисленные трансформации в структуре ценностных ориентации студентов (за исключением снижения рангового ";веса"; ценности творчества, имевшего место в 1997 г., и возрастания значимости семьи - в 2003 г.) в резкой форме обнаружились после экономического кризиса 1998 г. - в исследовательском ";срезе"; 1999 г. Изменение значимости данной группы ценностей, зафиксированное с 1999 г., по нашему мнению, является инерционным следствием действия острого экономического кризиса 1998 г., когда необходимость выживания в неблагоприятных социально-экономических условиях нередко сопрягалась, в частности, с нарушениями этических норм.

Если говорить в целом об общей динамике структуры ценностных ориентации студентов на протяжении изучаемого периода, то достоверные изменения состояли в том, что в 1994 - 2001 гг. от ";среза"; к ";срезу"; все большую значимость для

1 Здесь и далее группирование ценностей выполнено по результатам корреляционного анализа.

стр. 37

студентов приобретали ориентации на образованность (1-е место) и ценности социально-психологического комфорта: любовь (2-е место), уверенность в себе (переместилась с 9-го на 5 - 7-е ранговые позиции в 1997 - 2001 гг.). Более значимыми для студентов в указанный период становились и прагматические ценности: эффективность в делах (с 13-го на 5-е место), предприимчивость (с 11-го на 2-е место) и экономические ценности: богатство (с 14-го на 10-е место в списке терминальных ценностей и с 13-го на 9-е место в списке инструментальных ценностей) и собственность как инструментальная ценность (с 18-го на 12-е место).

Особое внимание привлекает тот факт, что в 2003 г., по сравнению с 2001 г., впервые зафиксировано существенное снижение значимости группы ценностей, ";вес"; которых для студентов постоянно возрастал с 1994 по 2001 г.: в 2003 г. она снизилась до уровня, зафиксированного в 1999 г. При этом ранг ";предприимчивости"; упал еще ниже - до уровня 1997 г., а ранговый ";вес"; ";уверенности в себе"; - до уровня 1994 г.

В свою очередь, от 1994 г. к 2001 г. студенты в меньшей степени ориентировались на этические ценности и ценности личностного развития: честность (с 3-го на 11-е место), воспитанность (с 6-го на 18-е место), терпимость (с 5-го на 14-е место), самоконтроль (с 5-го на 7-е место), чуткость (с 17-го на 18 - 19-е ранговые позиции в 1997 - 2001 гг.) и широту взглядов (с 9-го на 13-е место). К 2003 г. их значимость достоверно возросла: ранг ";честности"; (до 4-го ранга), ";воспитанности"; и ";широты взглядов"; (до 13-го места), т.е. уровня, зафиксированного в 1999 г., ранговый ";вес"; ценностей ";самоконтроля"; (до 5-го ранга) и ";терпимости"; (до 6-го места) - уровня 1997 г., а значимость ";чуткости"; (17-е место) - уровня 1994 г. Постепенное снижение значимости в ценностном сознании студентов продолжается лишь с одной ценностью - ";творчеством";.

Обнаруженный в 2003 г. поворот в динамике ценностных ориентации студентов, имевшей место с первой половины 90-х гг. XX в. и в начале XXI в., свидетельствует о некоторой переоценке системы ценностей, существовавшей на протяжении как минимум 8-ми лет (1994 - 2001 гг.). В результатах эмпирического ";среза"; 2003 г. ярко проявились процессы переосмысления (некоторого снижения) значимости прагматических ценностей и возвращения к более выраженной ориентации личности на этические ценности.

По результатам исследования в течение 90-х гг. XX в. и начале XXI в. выявлена волнообразная динамика двух комплексов терминальных и инструментальных ценностей студентов, которая имела место в периоды смены относительно стабильных социально-экономических условий жизнедеятельности острым социально-экономическим кризисом, и наоборот. Ее особенность заключается в следующем: когда в ценностном сознании личности возрастает (или снижается) значимость одного комплекса ценностей, тогда достоверно снижается (или, соответственно, возрастает) значение другого.

Нами были зафиксированы все заслуживающие внимание тенденции в структуре ценностных ориентации студентов в периоды после острых социально-экономических кризисов (табл. 2).

Ниже рассматриваются те, значимость которых изменялась не только в высоко достоверных границах, но и в более широких пределах, например: на уровне значимости р /I> 0.15 при сравнении одной из трех пар исследовательских ";срезов"; (1994 - 1997 гг., 1997 - 1999 гг. или 2001 - 2003 гг.), р /I> 0.35 при сравнении второй из оставшихся пар и р /I> 0.65 при сравнении последней из трех пар.

В периоды после острых социально-экономических кризисов (после 1992 - 93 гг. - ";срез"; 1994 г. и после 1998 г. - ";срез"; 1999 г.), по сравнению с периодами относительной стабилизации социально-экономических условий жизнедеятельности (1997 и 2001 - 2003 гг.) структура ценностных ориентации студентов меняется. Возрастает значимость первого комплекса ценностей, в который входят ценности деловой и экономической активности: материальной обеспеченности (с 7-го места она перемещается на 5-е), работы (с 8-го на 6-е место), активной жизни (с 13-го на 9-е место), а также твердой воли (с 10-го на 2-е место) и ответственности (с 14-го на 6-е место). Полученные данные можно объяснить резким снижением уровня материального благосостояния студентов в условиях экономического кризиса в обществе, необходимостью совмещать учебу с работой.

В посткризисные же периоды в ценностном сознании студентов формируется второй комплекс ценностей: снижается значимость ориентации личности на активное проведение досуга: общение с друзьями (со 2-го на 4-е место), жизнерадостность (с 15-го на 6-е место) и развлечения (с 10-го на 17-е место), а также самоутверждение: независимость (со 2-го на 5-е место), свободу (с 5-го на 8-е место) и смелость в отстаивании взглядов (с 8-го на 12-е место). Соответственно, в условиях относительной социально-экономической стабилизации ранговый ";вес"; данных ценностей повышается. Этот факт, по-видимому, связан с увеличением свободного времени для досуга, общения с друзьями и развлечений, с одной стороны, и благоприятными условиями для самоутверждения, - с другой.

Таким образом, динамика ценностных приоритетов студентов в условиях экономического кризиса в обществе характеризуется переходом от направленности на общение и самоутверждение

стр. 38

Таблица 2. Динамика ценностных ориентации студентов в периоды после острых социально-экономических кризисов в российском обществе (1994 г. и 1999 г.)

Ценности

Приписанный ранг (среднее значение ранга)

Уровень значимости различий между эмпирическими ";срезами";

1994 г.

1997 г.

1997 г.

2001 г.

2003 г.

1994 - 1997

1994 - 199719

1999 - 2001

2001 - 2003

Ценности, значимость которых возрастает после острых экономических кризисов

Активная жизнь

9 (6.79)

13 (7.34)

9 (7.06)

14(7.61)

9 (7.00)

0.25

0.36

0.03*

0.02*

Материальная обеспеченность

7 (6.25)

7 (6.49)

5 (5.65)

6(6.17)

5 (5.79)

0.66

0.04

0.13

0.31

Твердая воля

2 (5.04)

10 (6.54)

3 (5.21)

-

3 (5.69)

0.03*

0.01**

-

0.15 1999 - 2003

Ответственность

8 (6.25)

14 (7.26)

6 (6.29)

-

10 (6.47)

0.07

0.02*

-

0.51 1999 - 2003

Работа

6(6.17)

8 (6.51)

6 (5.93)

8 (6.28)

7 (6.25)

0.52

0.14

0.29

0.24 1999 - 2003

Ценности, значимость которых снижается после острых экономических кризисов

Независимость

4 (5.63)

2 (5.03)

5 (6.27)

2 (5.04)

2(5.53)

0.32

0.003**

0.001***

0.25

Свобода

5 (6.08)

5 (5.91)

8 (6.34)

5 (5.72)

6(6.13)

0.330

0.33

0.09

0.34

Жизнерадостность

15 (7.25)

7 (6.34)

10 (6.66)

6 (5.98)

9(6.31)

0.12

0.44

0.06

0.44

Развлечения

17 (7.75)

10 (7.26)

16 (7.74)

16 (7.81)

13 (7.48)

0.17

0.01**

0.50

0.03 1999 - 2003

Друзья

4 (5.50)

2 (4.60)

4(5.31)

3(5.11)

4 (4.97)

0.12

0.09

0.56

0.22 1999 - 2003

Смелость в отстаивании взглядов

10 (6.83)

8 (6.46)

12 (6.95)

10 (6.67)

7 (6.24)

0.52

0.15

0.33

0.004** 1999 - 2003

-----

Примечание. * р /I> 0.05; ** p /I> 0.01; ***p < 0.001.

(типичной для данной возрастной и социальной группы) к направленности на экономическую и деловую активность (свойственной работающим социальным группам).

В 2003 г. преобладающая часть перечисленных ценностей, составляющих два вышеназванных комплекса, проявила ту же тенденцию изменения своей значимости, как и в предыдущем стабилизационном ";срезе"; 2001 г. Однако динамика части из них характеризовалась обратной тенденцией, т.е. фиксируемой в периоды социально-экономических кризисов. Так, в 2003 г. в ценностном сознании студентов вновь выявлено некоторое возрастание рангового ";веса"; ценностей материальной обеспеченности (с 6-го на 5-е место) и активной жизни (с 14-го на 9-е место), а также снижение значимости независимости (достоверно снизился ее ранговый ";вес";, но сохранилось 2-е место), свободы (с 5-го на 6-е место) и жизнерадостности (с 6-го на 9-е место). Данный факт, по-видимому, объясняется некоторым изменением состава студентов в связи с широким распространением платного образования. Это особенно проявляется в современных условиях относительной социально-экономической стабилизации и акцентирует ориентации студентов на материальные условия жизнедеятельности, но которое, в свою очередь, не приводит к массовому вынужденному совмещению учебы с работой.

Следует специально отметить те ценностные приоритеты, которые оставались относительно устойчивыми в историческом времени и практически не подвергались изменениям. К ним относятся следующие: ценности познания - 12-е место, исполнительности - 15-е место, счастья других -16-е место и собственность как терминальная ценность - 18-е место. Можно поэтому предположить: несмотря на сравнительно низкие ранги, перечисленные ценности, относящиеся к категории относительно стабильных, являются важнейшими и во многом инвариантными составляющими ценностного сознания социальной группы студентов в целом.

РЕЗУЛЬТАТЫ ИССЛЕДОВАНИЯ ДИНАМИКИ ЦЕННОСТНЫХ ОРИЕНТАЦИИ СТАРШИХ ШКОЛЬНИКОВ В ПЕРИОД С 1994 г. ПО 2003 г.

При сравнении структур ценностных ориентации старшеклассников 2003 г. и середины 90-х годов (1994 г. и 1997 г.) было выявлено, что ярче выраженными становятся их ориентации на ценности социальной ответственности: семью (с 5-го места она переместилась на 4-е) и ответственность (с 11-го на 3-е место). Более значимыми стали ценности деловой (и экономической) активности и прагматические ценности: работа (с 10-го

стр. 39

Таблица 3. Ранговая структура ценностных ориентации старших школьников в разные исследовательские ";срезы";*

Терминальные ценности

1994 г.

1997 г.

1997 г.

2001 г.

2003 г.

Инструментальные ценности

1994 г.

1997 г.

1997 г.

2001 г.

2003 г.

Здоровье

1

1

1

1

1

Образованность

1

1

2

1

1

Любовь

2

2

2

3

2

Твердая воля

3

2

3

2

2

Семья

4

5

3

2

4

Честность

4

3

1

3

4

Друзья

3

2

4

4

3

Независимость

2

4

6

4

5

Материальная обеспеченность

8

7

5

5

6

Предприимчивость

13

10

10

9

9

Работа

10

6

7

7

5

Ответственность

11

8

5

5

3

Свобода

7

4

8

9

7

Самоконтроль

8

7

12

12

11

Уверенность в себе

5

9

6

6

8

Терпимость

6

15

4

7

8

Богатство

9

8

10

9

9

Жизнерадостность

5

6

8

10

6

Мудрость

6

10

11

11

13

Смелость в отстаивании взглядов

8

9

9

6

7

Активная жизнь

13

12

15

12

11

Эффективность в делах

12

11

13

14

10

Красота

14

15

9

8

12

Богатство

10

5

11

11

13

Познание

12

18

12

16

14

Воспитанность

6

11

7

8

12

Творчество

16

16

17

14

16

Широта взглядов

18

13

16

13

14

Счастье других

11

14

13

13

15

Рационализм

17

18

18

19

15

Развлечения

18

181

13

15

10

Исполнительность

19

17

15

15

19

Бессмертие

15

13

16

16

17

Чуткость

14

14

14

16

17

Собственность

17

17

18

18

18

Собственность

15

15

18

17

16

 

 

 

 

 

 

Непримиримость к недостаткам в себе и других

19

19

19

18

18

-----

В таблице приведены приписанные ранги, в основе которых лежат средние ранговые значения.

места она передвинулась на 5-е), материальная обеспеченность (передвинулась с 8-го на 6-е место), эффективность в делах (с 12-го на 8-е место), предприимчивость (с 13-го на 9-е место) и рационализм (с 18-го на 15-е место) (табл. 3).

Следует отметить, что на протяжении изучаемого периода (1994 - 2003 гг.) перечисленные ценности характеризовались тремя разными вариантами (или типами) динамики. Так, от ";среза"; к ";срезу"; все большую значимость для старших школьников приобретали ориентации на ценности работы, предприимчивости и ответственности. До 1999 г. аналогичной динамикой характеризовались ценности семьи и материальной обеспеченности. В дальнейшем (в 2003 г.) ранговый ";вес"; ценности семьи несколько снизился (со 2-го на 4-е место), а значимость материальной обеспеченности оставалась относительно устойчивой. В отличие от предыдущих двух групп ценностей, значимость эффективности в делах и рационализма была относительно устойчивой в иерархии ценностных ориентации старших школьников, лишь к 2003 г. их ";вес"; достоверно возрос.

В настоящее время менее значимыми для представителей данной социальной группы, по сравнению с серединой 90-х гг., являются ценности самоутверждения: независимость (переместилась со 2-го на 5-е место), собственность как терминальная ценность (с 17-го на 18-е место). Снизился в иерархии ценностных приоритетов старших школьников и вес группы альтруистических ценностей: счастье других (с 11-го на 15-е место) и чуткость (с 14-го на 17-е место). Снижением своей значимости с 6-й на 13-ю ранговую позицию характеризовалась также ценность духовного развития - мудрость.

Более детальный анализ показывает, что в данном случае также имели место три типа динамики ценностных ориентации старших школьников. В период исследования с 1994 г. по 2003 г. от ";среза"; к ";срезу"; снижался ранговый ";вес"; терминальной ценности счастья других; в период 1997 - 2003 гг. в иерархии инструментальных ценностей аналогично снижалась значимость чуткости. К 1997 г. на более низкие ранговые позиции передвинулась ценность независимости, а в последующий период ее значимость оставалась относительно стабильной. Третий же тип динамики обнаружился в изменениях значимости терминальной ценности собственности, которая, снизившись к 1999 г. с 17-го на 18-е ранговое место, далее продолжала оставаться на тех же местах в иерархии ценностных ориентации.

стр. 40

Таблица 4. Динамика ценностных ориентации старших школьников в периоды после острых социально-экономических кризисов в российском обществе (1994 г. и 1999 г.)

Ценности

Приписанный ранг (среднее значение ранга)

Уровень значимости различий между эмпирическими ";срезами";

1994 г.

1997 г.

1997 г.

2001 г.

2003 г.

1994 - 1997

1994 - 199719

1999 - 2001

1999 - 2003

Ценности, значимость которых возрастает после острых экономических кризисов

Честность

-

3 (5.54)

1 (4.32)

3 (5.76)

4(5.88)

-

0.03*

0.01**

0.001*

Уверенность в себе

5 (6.44)

9 (6.94)

6 (6.12)

6 (6.53)

8 (6.60)

0.30

0.06

0.34

0.20

Познание

12 (7.12)

18 (7.69)

12 (7.38)

16 (7.74)

14 (7.58)

0.11

0.29

0.21

0.44

Образованность

1 (4.20)

1 (5.03)

2 (4.48)

1 (3.45)

1 (4.56)

0.22

0.29

0.01** 1997 - 2001

0.06 2001 - 2003

Здоровье

1 (2.00)

1 (3.71)

1 (2.46)

1 (2.61)

1 (2.54)

0.02*

0.01**

-

-

Терпимость

6 (5.96)

15 (7.17)

4 (5.94)

7 (6.45)

8 (6.26)

0.04*

0.01**

-

-

Воспитанность

6 (5.96)

11 (6.83)

7 (6.32)

8 (6.53)

12 (6.48)

0.15

0.22

-

-

Ценности, значимость которых снижается после острых экономических кризисов

Широта взглядов

18 (7.80)

13 (6.86)

16 (7.61)

13 (6.95)

14 (7.28)

0.01**

0.01**

0.01**

0.12

Собственность (инстр.)

15 (7.72)

15 (7.17)

18 (7.78)

17 (7.61)

16 (7.46)

0.17

0.01**

0.36

0.09

Развлечения

18 (7.84)

11 (7.06)

13 (7.50)

15 (7.68)

10 (7.14)

0.01**

0.05*

0.03* 1997 - 2001

0.08 2001 - 2003

Свобода

7 (6.64)

4 (5.74)

8 (6.36)

9 (6.71)

7 (6.36)

0.16

0.18

-

-

Друзья

3 (5.16)

2 (4.26)

4 (4.84)

4 (5.05)

3 (4.84)

0.13

0.20

-

-

Творчество

-

16 (7.43)

17 (7.87)

14 (7.53)

16 (7.70)

-

0.01**

0.02*

0.12

Активная жизнь

-

12 (7.20)

15 (7.56)

15 (7.56)

11 (7.22)

-

0.12

0.03*

0.13

Богатство (терм.)

-

8 (6.69)

10 (7.11)

9 (6.71)

9 (6.78)

-

0.25

0.26

0.30

Богатство (инстр.)

-

5 (6.09)

11 (6.75)

11 (6.71)

13 (6.56)

-

0.14

-

0.61

-----

Примечание. * р/I> 0.05; ** p /I> 0.01; *** p < 0.001.

В последнем столбце таблицы представлены данные сравнения 1999 - 2003 гг., а не 2001 - 2003 гг. в связи с тем, что динамика указанных ценностей в 1999 - 2001 гг. и 2001 - 2003 гг. являлась однонаправленной и уровень значимости различий между эмпирическими ";срезами"; 1999 г. и 2003 г. в большей степени показывает выраженность происходивших изменений в ценностных ориентациях старших школьников за этот период.

Можно заключить, что за последнее десятилетие в структуре жизненных приоритетов старшеклассников произошел переход от направленности на самоутверждение и альтруистические ценности к направленности на деловую активность и прагматические ценности.

Специально следует сказать об однонаправленно изменившейся значимости для старших школьников в 1994 - 2001 гг. группы ценностей, в динамике которой в 2003 г. зафиксировано возвращение к степени значимости, характерной для более ранних исторических периодов. Так, на протяжении 1994 - 2001 гг. приоритетное положение в иерархии ценностных ориентации постепенно стала занимать ценность красоты (с 15-го места она передвинулась на 8-е), а в 2003 г. ее значимость снизилась до уровня, зафиксированного в 1997 г. (12-е место). Как уже отмечалось выше, аналогичной тенденцией характеризовалась и динамика ";веса"; ценности семьи: сначала с 5-го она переместилась на 2-е место, а затем в 2003 г. снизилась на 4-е. В 1997 г. более выраженной стала ориентация старших школьников на исполнительность (с последней 19-й ранговой позиции она передвинулась на 17-ю), оставаясь по значимости относительно устойчивой, она в 2003 г. переместилась вновь на 19-е место в иерархии ценностных приоритетов (до уровня ее значимости в 1994 г.). В период 1994 - 2001 гг. в иерархии ценностных приоритетов старшеклассников постепенно низкие места занимала инструментальная ценность жизнерадостности (с 5-го на 10-е место), а в 2003 г. она вновь стала 6-ой по значимости для представителей данной социальной группы, как и в 1997 г. С 1994 по 1999 г. в ценностном сознании старших школьников происходило снижение значимости ценности самоконтроля с 8-го до 12-го места, а в 2003 г. ее ранговый ";вес"; снова (хотя и недостоверно) несколько возрос до 11-го ранга, т.е. уровня, зафиксированного в 1997 г. (р /I> 0.23).

В таблице 4 показано, какими особенностями характеризуется структура ценностных ориентации учащихся старших классов в периоды после острых социально-экономических кризисов (после 1992 - 1993 гг. - ";срез"; 1994 г. и после 1998 г. -";срез"; 1999 г.), по сравнению с периодами относительной стабилизации социально-экономических

стр. 41

условий жизнедеятельности (1997 г. и 2001 - 2003 гг.).

В условиях после острого социально-экономического кризиса в структуре ценностных ориентации старших школьников, возрастает значимость первого комплекса ценностей, в который входят прежде всего группа этических ценностей: честности (передвижение с 4-го на 1-е место), воспитанности (с 11-го на 6-е место) и терпимости (с 15-го на 4-е место), а также ценности здоровья (1-е место) и уверенности в себе (с 9-го места она переместилась на 5-е). Кроме того, в посткризисные периоды более важную роль старшие школьники отводят познавательным ценностям: образованности (1-е место) и познанию (с 18-го на 12-е место), также относящимся к первому комплексу.

В периоды после острых социально-экономических кризисов в ценностном сознании старших школьников формируется и второй комплекс ценностей, характеризующийся следующими особенностями. Во-первых, снижается значимость ориентации личности на самореализацию: свободу (с 4-го места она резко уходит на 9-е), активную жизнь (с 12-го на 15-е место), творчество (с 14-го места перемещается на 17-е) и широту взглядов (с 13-го на 18-е место). Во-вторых, снижается ранговый ";вес"; ценности межличностных отношений, прежде всего общения с друзьями (со 2-го места перемещается на 4-е). В-третьих, обнаруживается снижение рангового ";веса"; высокого материального благосостояния и тех ценностей-целей, для реализации которых необходимо финансовое обеспечение. Речь идет о ценности богатства (с 5 - 8-х ранговых позиций передвигается на 10 - 11-е места), собственности как инструментальной ценности (с 15-го на 18-е место) и ценности развлечений (с 11-го на 18-е место). Данная тенденция в некоторой степени является ожидаемой, поскольку возможность реализации высоких - даже завышенных - экономических притязаний, отличающих социальную группу старших школьников и выступающих сверхзначимыми для них [4], в период радикального ухудшения материальных условий жизни резко снижается.

Оценивая в целом выявленные тенденции, можно говорить о двух центральных осях в динамике ценностных ориентации старших школьников в условиях радикальных социально-экономических трансформаций. Условия экономического кризиса в обществе стимулируют замещение характерной для данной возрастной группы направленности на общение и активную жизнь ориентацией на получение образования и достижение ";жизненного тонуса"; (здоровья и уверенности в себе), свойственной более старшим возрастным группам людей. Однако при снижении значимости высокого материального благосостояния приоритетными становятся обратно связанные с ней (по нашим данным) ориентации на этические ценности.

Некоторые из вышеперечисленных ценностей, будучи чрезвычайно динамичными в 1994 - 1999 гг., в период 1999 - 2003 гг. являлись относительно устойчивыми и оставались на ранговых позициях посткризисного исследовательского ";среза"; 1999 г. К ним относятся ценности здоровья, терпимости и воспитанности, значимость которых на протяжении уже как минимум пяти лет соответствует сравнительно высокому уровню, зафиксированному в посткризисных экономических условиях. В эту группу входят также ценности общения с друзьями и свободы, значимость которых продолжает оставаться сравнительно низкой после дефолта 1998 г. Подобной же устойчивостью в 1999 - 2003 гг. характеризуется и упоминавшаяся выше значимость терминальной ценности собственности после отмеченного снижения в 1999 г. По-видимому, в данном случае играют роль долговременность и отсроченный характер влияний экономического кризиса, проявляющиеся в ценностном сознании старшеклассников. Поэтому можно предположить, что несколько менее значимое положение в ближайшие годы при социально-экономической стабилизации в структуре ценностных ориентации старших школьников предстоит занять ценностям здоровья, терпимости и воспитанности, а более высокий ранг получат ценности общения с друзьями, свободы и собственности.

Были выделены ценности, значимость которых в 2001 г. характеризовалась той же тенденцией изменения в ценностном сознании старших школьников (даже еще в более выраженной форме), как и в предыдущем посткризисном ";срезе"; 1999 г. Речь идет о ценности образованности, значимость которой возрастала в условиях радикальных социально-экономических изменений, и ценности развлечений, снижавшейся в своей значимости для старшеклассников в данных условиях. Но к 2003 г. обнаружился поворот в их динамике, соответствующий периоду социально-экономической стабилизации в обществе. Данный факт еще раз подтверждает отсроченный характер воздействий социально-экономических кризисов, проявляющихся в ценностном сознании представителей данной социальной группы.

К категории относительно устойчивых в историческом времени ценностных ориентации старшеклассников можно отнести значимость честности - 4-е место, активной жизни - 11-е место, богатства как терминальной ценности - 9-е место. Следует отметить, что они характеризовались ";временной"; динамикой в результате последствий острого экономического кризиса 1998 г., но

стр. 42

восстановили свою прежнюю значимость за короткий период.

Подобная особенность (";временная"; динамика устойчивых ценностных ориентации в условиях острейшего экономического кризиса) не обнаруживалась в социальной группе студентов. Этот факт можно объяснить тем, что структура их ценностных приоритетов является в большей степени сформированной и, соответственно, более устойчивой, по сравнению с иерархией ценностных ориентации учащихся старших классов. Эта особенность проявилась и в том, что структура ценностных ориентации старшеклассников (выраженная динамика была характерна для 16-ти ценностей), по сравнению со студентами (динамичными были 11 ценностей) оказалась более динамичной в условиях после острого социально-экономического кризиса.

ВЫВОДЫ

В целом за последнее десятилетие в ценностном сознании молодежи произошли серьезные изменения: во-первых, состоялся переход от направленности на самореализацию и самоутверждение к направленности на деловую и экономическую активность, а во-вторых, наблюдалось смещение акцентов в ценностных ориентациях: от этических и альтруистических к прагматическим.

Однако в 2003 г. в динамике ценностных ориентации студентов обнаружен выраженный поворот, который коснулся 14 ценностей и характеризовался некоторым возвращением к структуре, имевшей место в более ранний исторический период (середине 90-х гг. XX в.). Он связан прежде всего с выявленным возрастанием значимости этических ценностей и некоторым снижением значимости прагматических, поднявшихся достаточно высоко в иерархии ценностных приоритетов на рубеже веков (1999 - 2001 гг.). Нельзя охарактеризовать столь масштабным изменением структуру ценностных ориентации старших школьников, хотя можно предположить, что вышеуказанная тенденция у них также наметилась. Верность данного предположения подкрепляется и общей готовностью структуры ценностных приоритетов социальной группы старших школьников к отсроченным изменениям.

Результаты исследования свидетельствуют о том, что резкие изменения социально-экономических условий жизнедеятельности обычно сопровождаются значительными преобразованиями структуры ценностных ориентации молодежи. Динамика ценностных приоритетов студентов в условиях после острого социально-экономического кризиса в обществе (дважды выявленная - в 1994 г. и 1999 г.) связана с переходом от направленности на общение и самоутверждение (характерной для данной возрастной и социальной группы) к направленности на экономическую и деловую активность (свойственную не учащимся, а прежде всего работающим социальным группам). Если говорить о ценностном сознании старших школьников, то условия острого экономического кризиса в обществе сопровождаются замещением характерной для данной возрастной группы направленности на общение и активную жизнь ориентацией на получение образования и сохранение ";жизненного тонуса"; (здоровья и уверенности в себе), свойственной более старшим возрастным группам людей. Исследование также показало, что для динамики ценностных ориентации старших школьников часто характерны долговременность и отсроченный характер последствий социально-экономических кризисов в обществе.

Необходимо отметить наличие у всей учащейся молодежи относительно устойчивой подструктуры жизненных ценностей, которая в наименьшей степени подвергается изменениям в условиях социально-экономических трансформаций. Эта подструктура условно может быть обозначена как ";ядро"; ценностного сознания данной социальной группы. Являясь менее жесткой в социальной группе старших школьников, она динамичнее меняет в условиях острого кризиса в обществе, однако присущие ей ценностные приоритеты могут вскоре вновь становиться прежними, и данный феномен заслуживает особого внимания исследователя. Выявлена и следующая особенность: после острого социально-экономического кризиса структура ценностных ориентации старшеклассников является более динамичной, чем система жизненных ценностей студентов.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Бобнева М. И., Дорофеев Е. Д. Изменение ценностных систем личности в период преобразования общества // Ценностное сознание личности в период преобразования общества. М.: Изд-во ";Институт психологии РАН";, 1997. С. 32 - 46.

2. Бубнова С. С. Ценностные ориентации личности как многомерная нелинейная система. М.: Изд-во ";Институт психологии РАН";, 1998. 27 с.

3. Дырин С. П., Чичаева И. И. Проблемы формирования профессиональных ценностей у студентов управленческих специальностей // Социально-психологические проблемы образования: ценностно-мотивационный аспект. Казань, 1999. С. 65 - 74.

4. Журавлева Н. А. Динамика ориентации на экономические ценности представителей различных социальных групп в условиях экономических изменений // Проблемы экономической психологии. Т. 2. М.: Изд-во ";Институт психологии РАН";, 2004. С. 401 - 432.

5. Журавлева Н. А. Динамика ценностных ориентации личности в условиях социально-экономичес-

стр. 43

ких изменений. Дисс. ... канд. психол. наук. М., 2002. 226 с.

6. Козлов А. А., Гришина Е. А., Ильинский И. М. Ценностные ориентации молодежи // Молодежь России: тенденции, перспективы. М.: Молодая гвардия, 1993. С. 167 - 189.

7. Лапин Н. И. Пути России: социокультурные трансформации. М., 2000. 194 с.

8. Леонтьев Д. А. Методика изучения ценностных ориентации. М.: Смысл, 1992. 17 с.

9. Леонтьев Д. А. Ценностные представления в индивидуальном и групповом сознании: виды, детерминанты и изменения во времени // Психологическое обозрение. 1998. N 1. С. 13 - 25.

10. Попова И. В. Тенденции изменений ценностных ориентации старшеклассников в условиях реформ 1990 - 1993 гг. (на примере Костром, обл.). Дисс. ... канд. социол. наук. М., 1994. 157 с.

11. Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности/Под ред. В. А. Ядова. Л.: Наука, 1979. 264 с.

12. Собкин В. С. Динамика ценностных ориентации в старшем школьном возрасте. Докт. дисс. в виде научн. докл. М., 1997. 88 с.

13. Советова О. С. Основы социальной психологии инноваций: Учебное пособие. СПб.: Изд-во СПб. ун-та, 2000. 152 с.

14. Фомичева Т. В. Образовательные ценности молодежи. М.: МГСУ, 2003. 201 с.

15. Хащенко В. А. Ценностные ориентации различных социальных групп в условиях разных форм собственности // Социальная психология экономического поведения. М.: Наука, 1999. С. 56 - 67.

16. Чичикин А. Т. Формирование нравственных ценностей студенческой молодежи. Н. Новгород: ВГИПА, 2002. 116 с.

17. Rockeach M. Understanding Human Values. New York, 1979.

YOUTH VALUES ORIENTATION DYNAMICS IN CONDITIONS OF SOCIAL AND ECONOMIC CHANGES

N. A. Zhuravleva

PhD, research assistant, Psychological Institute of RAS, Moscow

The results of decennial (1994 - 2003 years) study of values orientation dynamics of students in conditions of social and economic changes in Russia in the late 90-th of the 20-th century and at the beginning of the 21-st century are presented. The comparative analysis of values orientation structures of senior schoolboys/girls and students in the periods just after sharp socio-economic crisis (after 1992 - 93ys - 1994 y. ";shear"; and after 1998- 1999y. ";shear";) and in the periods of relative socio-economic living conditions stabilization (1997, 2001 and 2003 years) was carried out.

Key words: values orientation, terminal values, instrumental values, social and economic changes, socio-economic crisis.

стр. 44

Социальная психология. ГРУППОВАЯ СПЛОЧЕННОСТЬ И НЕФОРМАЛЬНЫЕ ПОДГРУППЫ

Автор: А. В. СИДОРЕНКОВ

А. В. Сидоренков

Кандидат психологических наук, доцент кафедры психологии развития, зам. декана факультета психологии РГУ, Ростов-на-Дону

Обозначен традиционный и предложен новый подходы к пониманию групповой сплоченности. Отличительные особенности последнего состоят в том, чтобы рассматривать сплоченность группы не столько через связи каждого члена с другими или с группой в целом, сколько через связи между неформальными подгруппами; принимать во внимание не только сплоченность группы в целом, но и сплоченность каждой подгруппы; понимать динамику сплоченности группы и каждой подгруппы в их взаимосвязи и на основе анализа процессов их внешней и внутренней интеграции-дезинтеграции. Изложены результаты исследования, в котором сопоставлены показатели сплоченности группы, неформальных подгрупп и совокупности не включенных в подгруппы членов; противоречивость отношений между неформальными подгруппами и сплоченностью группы.

Ключевые слова: микрогрупповая концепция, малая группа, неформальные подгруппы, сплоченность.

стр. 44

Сплоченность исторически рассматривается как важнейшая переменная малой группы [3, 6, 23, 26] и находится в фокусе различных дисциплин, включая социологию, социальную, организационную, юридическую, педагогическую, спортивную и военную психологию [12]. Это не случайно, так как изначально сплоченность понималась в качестве необходимого условия стабильного функционирования и продуктивности деятельности группы.

Интерес к данному феномену стал проявляться в последней четверти XIX столетия [30], но начало серьезному изучению было положено в ранней работе Л. Фестингера [20], в которой было дано формальное определение групповой сплоченности. Заданного этим автором понимания сплоченности в дальнейшем придерживались многие исследователи [28]. В то же время в разных теориях малой группы прямо или косвенно выдвигались различные взгляды на ее природу. Помимо этого, проводилось множество прикладных исследований, в которых фиксировались те или иные эмпирические индикаторы сплоченности, но игнорировались описывающие ее теоретические конструкты.

Если на протяжении 1950 - 1960-х гг. сплоченность являлась одной из приоритетных тем, то в 1970 - 80-х гг. интерес к ней несколько упал [21]. Хотя в зарубежной психологии периодически наблюдался некоторый всплеск исследовательской активности, например, в связи с изучением влияния сплоченности на продуктивность деятельности и пониманием ее как многомерного феномена, тем не менее, исследование сплоченности не приобрело былого масштаба. Подобная картина наблюдалась и в отечественной социальной психологии [7].

Можно отметить как минимум два обстоятельства, определивших не только снижение количества публикаций по сплоченности, но и их качественные недостатки. Во-первых, как подчеркивается в зарубежной литературе, в истории изучения сплоченности ";преобладала путаница, несообразность и почти непростительная небрежность в подходе к определению конструкта"; [25, с. 45]. Кроме того, существует значительное противоречие между позициями академических исследователей и практиков относительно определения и измерения сплоченности [15]. В прикладных исследованиях часто соединяются пункты различных методик и подвергаются факторному анализу без учета их концептуальных ограничений. Скрытая природа сплоченности часто путается с ее причинами и следствиями [12]. Во-вторых, отсутствуют принципиально новые подходы к анализу групповой сплоченности. Периодически предлагаемые на страницах научной литературы идеи являются, по большей части, вариацией или комбинацией ранее сложившихся представлений. Это относится, например, к трактовке сплоченности в перспективе социальной идентичности или к выдвигаемой четырехфакторной модели сплоченности.

Сказанное выше дает основания предполагать, что в зарубежной и отечественной социальной психологии в значительной мере исчерпаны концептуальные потенциалы изучения групповой сплоченности, поэтому необходимо задавать новые исследовательские координаты. С позиции микрогрупповой концепции, которая представляет собой социально-психологическую концепцию малой группы [8,9], можно под новым углом зрения осмыслить этот, а также многие другие феномены и процессы.

Далее мы кратко обозначим широко распространенные подходы к пониманию природы сплоченности малой группы, рассмотрим микрогрупповую концепцию данного феномена, а затем опишем результаты эмпирического исследования, проведенного в контексте этой концепции.

ТРАДИЦИОННОЕ ПОНИМАНИЕ СПЛОЧЕННОСТИ

Хорошо известно, что сплоченность группы представляет собой сложный и многогранный феномен.

Существует три направления исследований групповой сплоченности, в которых делается акцент на том или ином групповом процессе: приоритет в рассмотрении отдается либо эмоциональным элементам межличностных отношений и эмоциональному отношению индивида к группе; либо когнитивно-оценочным аспектам внутригрупповой активности; либо оптимальному внутригрупповому взаимодействию [3]. Эмоционально-межличностный аспект понимания сплоченности представлен в социометрической теории [5]; когнитивно-оценочный аспект - в теории социального сравнения [19], в концепции социальной идентичности [24, 25, 31, 32, 33], в теории деятельностного опосредствования межличностных отношений (ценностно-ориентационное единство [6] и предметно-ценностное единство [3]); поведенческий аспект - в интеракционизме и социально ориентированном бихевиоризме, например, в теории взаимозависимости [4].

Следует отметить, что выделение аспектов сплоченности является в определенном смысле условным, так как некоторые подходы к пониманию сплоченности могут фиксировать одновременно несколько аспектов. Например, в перспективе социальной идентичности сплоченность группы ставится в зависимость от когнитивных процессов и аффективной стороны воспринимаемых объектов, а более конкретно - от позитивной групповой идентичности [31, 32], от соотно-

стр. 45

шения субъективно воспринимаемых различий между членами группы, а также между ними и представителями других групп [33], от привлекательности группы, которая определяется доминированием социальной аттракции (основанной на деперсонализации и групповой идентичности) над межличностной (опирающейся на персональную идентичность) [24, 25].

В зарубежной психологии стало традицией рассматривать сплоченность как многомерный конструкт [11, 12, 17, 28, 34, 35, 36]. Так, в середине 1980-х гг. В. Видмеер, Л. Брэули и А. Кэррон предложили многомерную модель сплоченности спортивной команды [34], которая привлекла к себе повышенный интерес и стала подвергаться проверке применительно к иным типам групп [11, 15, 17, 18, 22, 29]. Авторы этой модели определяют сплоченность как ";динамический процесс, отраженный в тенденции группы держаться вместе и оставаться единой в преследовании ее инструментальных целей и/или для удовлетворения аффективных потребностей ее членов"; [14, с. 213]. Они выделяют два измерения сплоченности, в каждом из которых представлено два конструкта: a) GI - групповая интеграция (индивидуальные представления о сплоченности группы, сходстве членов, целостности, степени единства группового пространства) и ATG - индивидуальная привлекательность группы (мотивация оставаться в группе и персональные отношения к группе); б) Т - инструментальное основание (стремление достигать организационных целей, коллективные действие, стремления и потребности) и S - социальное основание (мотивация к развитию и поддержанию социо-эмоциональных отношений в группе) [12, 13, 14, 34]. Сочетание этих измерений задает четырехфакторную модель сплоченности: инструментальная групповая интеграция (GI-T), социальная групповая интеграция (GI-S), индивидуальная привлекательность групповой инструментальности (ATG-T), индивидуальная привлекательность групповой социальности (ATG-S). На этой основе был разработан опросник групповой среды (Group Environment Questionnaire, GEQ) [34].

Относительно приведенной модели можно сделать несколько комментариев: во-первых, сплоченность рассматривается скорее через связи ";индивид-группа";, чем ";индивид-индивид";; во-вторых, модель одновременно отражает когнитивно-оценочный (GI and ATG) и эмоциональный (ATG) аспекты сплоченности; в-третьих, параметры инструментальности и социальности сплоченности соотносятся с широко распространенным за рубежом представлением о двух основных сферах групповой активности; в-четвертых, мера представленности каждого из четырех аспектов сплоченности не является одинаковой в разных группах или в одной и той же группе на разных этапах ее существования, что зависит от множества факторов (природы образования и ведущей функции группы, уровня ее развития и типа взаимодействия членов и др.).

Надо отметить, что идея о двух разновидностях сплоченности (инструментальной и социальной), реализованная на основе иного понятийного аппарата, была предложена в теории деятельностного опосредствования межличностных отношений (ДОМО) [6]. В этой теории предлагается рассматривать сплоченность и некоторые другие феномены с точки зрения иерархизации групповых процессов, которая происходит при освоении членами группы целей и содержания совместной деятельности. В диффузной группе, которая не имеет иерархически структурированных процессов, доминируют относительно непосредственные эмоциональные отношения, а значит, в ней имеет место только социо-эмоциональная сплоченность. В группе высокого уровня развития существует иерархизация процессов и более важное значение приобретает сплоченность на уровне межличностных отношений, опосредованных совместной деятельностью и/или нормами, ценностями группы. Фактически, речь идет о сплоченности, которая за рубежом рассматривается как инструментальная.

В литературе отмечается необходимость принимать в расчет изменчивую природу групповой сплоченности [12]. Подчеркивается, что сплоченность - это неустойчивая характеристика, каждая из разнообразных форм которой может изменяться в процессе развития группы.

В теориях малой группы прямо или косвенно рассматриваются переменные групповой динамики и, в частности, изменения групповой сплоченности. Например, в теории взаимозависимости ведущим фактором динамики выступает психологический обмен. В концепции социальной идентичности социальные потребности и мотивы (потребность в позитивной самооценке, мотивы самосовершенствования, самоуважения) фактически понимаются как источник, а социально-перцептивные процессы (сравнение, категоризация, идентичность) - как средство формирования и изменения сплоченности. В контексте теории ДОМО основным средством формирования сплоченности на уровне межличностных отношений, опосредованных совместной деятельностью, выступает процесс освоения этой деятельности.

НЕФОРМАЛЬНЫЕ ПОДГРУППЫ В МАЛОЙ ГРУППЕ И СПЛОЧЕННОСТЬ

Вышеописанные взгляды исследователей на феномен сплоченности объединяет то, что она рассматривается либо с позиции связи каждого члена группы с другими членами (";индивид-инди-

стр. 46

вид";), либо в контексте связи индивида с группой в целом (";индивид-группа";). Первый подход характерен для социометрической теории, теорий социального сравнения, взаимозависимости и ДОМО. Второй свойственен перспективе социальной идентичности и четырехфакторной модели сплоченности. Кроме того, все процедуры измерения сплоченности, независимо от их концептуальной обоснованности, фиксируют связи каждого человека или с другими людьми, или с группой в целом. Различия в подходах заключаются в том, на каком уровне рассматривается сплоченность - эмоциональном, когнитивном или поведенческом, каковы источники и средства формирования и изменения сплоченности (например, сравнение, категоризация, идентичность или усвоение совместной деятельности). Ни в одном из них фактически не ставятся вопросы об анализе сплоченности малой группы с учетом существующих в ней неформальных подгрупп и об анализе сплоченности подгрупп между собой. Это выглядит парадоксально, так как подгруппы возникают в совершенно разных типах малых групп, будь то высшие эшелоны власти или группы заключенных, группы дошкольников или трудовые коллективы, семьи или воинские подразделения и т.д. Например, в наших исследованиях [8, 9] не было выявлено ни одной группы (учебные, трудовые, воинские), в которой не было бы подгрупп. В среднем более половины членов группы оказались включенными в подгруппы. Количество подгрупп в разных группах варьируется от двух до десяти, хотя чаще встречаются три-шесть подгрупп.

Основное методологическое ограничение фактически всех теорий малой группы и мини-теорий, а значит, объяснительных схем отдельных феноменов (в том числе, сплоченности) состоит в том, что внутригрупповая активность рассматривается как репрезентируемая активностью индивидов. Согласно микрогрупповой концепции групповая активность реперезентирована не только отдельными личностями (Р-режим активности), но также неформальными подгруппами (S-режим активности). Во втором случае неформальные подгруппы выступают как коллективные субъекты (субъекты общения и совместной деятельности), которые концентрируют по отношению к себе (внутренний вектор) и к группе (внешний вектор) активность членов и выполняют различные социально-психологические функции для своих членов и группы в целом.

Внутренний вектор концентрации активности индивидов на подгруппах предполагает, что:

* подгруппы, образующиеся в группе, имеют по сравнению с ней более высокую плотность и глубину связей, а также интенсивность взаимодействия на основе выраженной соотнесенности их членов по наиболее значимым для них признакам;

* подгруппы, в отличие от отдельных членов, обладают всеми теми свойствами, которыми характеризуется группа; причем одни свойства (";интегративные"; феномены, например, сплоченность, идентификация) проявляются значительно сильнее, а другие свойства (";дезинтегративные"; феномены, например, конфликты, конкуренция) - слабее в подгруппах, чем по группе в целом;

* подгруппы как субъекты жизнедеятельности имеют свои цели, нормы и ценности, регламентирующие поведение их членов внутри подгрупп;

* подгруппы принимают на себя функции по отношению к своим членам (информирование, оказание поддержки в реализации индивидуальных целей, обеспечение реализации индивидами социальных потребностей, обеспечение безопасности внутри группы, нормирование), которые обычно приписываются малой группе в целом.

Внешний вектор концентрации активности индивидов на подгруппах выражается в том, что:

* цели, нормы и ценности подгруппы регламентируют поведение ее членов не только внутри подгруппы, но также в контексте всей группы, и, возможно, за пределами группы (причем такие параметры лидирующей подгруппы, скорее всего, являются общегрупповыми);

* подгруппы так же, как и их отдельные члены, обладают определенным психологическим статусом в группе, хотя это статус иного порядка, аналогичного тому, каким характеризуется вся группа во внешней социальной среде;

* подгруппы в той или иной мере выполняют функции по отношению к группе в целом (упорядочение внутригрупповой активности, реализация целей групповой деятельности, организация и координация активности группы, включение нового члена в группу).

Исходя из этих общих положений микрогрупповой концепции об S-режиме активности, мы можем выделить три аспекта анализа групповой сплоченности в контексте неформальных подгрупп.

1. Сплоченность малой группы и неформальной подгруппы. Сплоченность отдельных относительно устойчивых неформальных подгрупп по тем или иным основаниям (эмоциональному, когнитивному и/или поведенческому, инструментальному и/или социо-эмоциональному) значительно выше сплоченности всей малой группы по тем же основаниям.

Эта позиция микрогрупповой концепции имеет не только теоретическое, но и прикладное значение. То есть, сплоченность группы, определяемая традиционными методами, намного ниже, чем сплоченность отдельных подгрупп, измеряе-

стр. 47

мая теми же методами. Такая постановка вопроса касается фактически всех существующих исследовательских методик, в которых фиксируется связь ";индивид-индивид"; или ";индивид-группа";. В диагностике сплоченности малой группы без учета неформальных подгрупп дается слишком усредненная ее характеристика, которая на самом деле является малоинформативной. Следовательно, традиционный подход к оценке сплоченности будет приводить к теоретическим ошибкам, когда проводится экспериментальное исследование с целью проверки гипотез, и к практическим ошибкам, когда осуществляется работа с конкретной группой с целью оптимизации ее активности. Исключение составляют те редкие случаи, когда в группе нет подгрупп.

2. Отношения между подгруппами и сплоченность малой группы. Наличие в группе неформальных подгрупп предполагает изучение сплоченности всей группы с точки зрения активности подгрупп, отношений между ними по тем или иным основаниям (эмоциональному, когнитивному и/или поведенческому, инструментальному и/или социо-эмоциональному), а не только через отношения между отдельными индивидами, а также ими и группой в целом. Таким образом, сплоченность группы должна рассматриваться сквозь призму связи ";подгруппа-подгруппа";, а также ";подгруппа-не включенные в подгруппу члены";.

В соответствии с этой позицией микрогрупповой концепции методическая процедура оценки сплоченности должна учитывать ряд переменных, таких как количество подгрупп и не включенных в них членов, а также характер отношений между всеми ними. В литературе, например, предлагается использовать в социометрической процедуре теорию графов и определять сплоченность группы с учетом численности ее членов, количества членов в максимальной по численности подгруппе, числа необходимых мостов [1]. Недостатком такой процедуры, на наш взгляд, является игнорирование количественной меры и содержания связей между подгруппами, а также подгруппами и не включенными в подгруппы членами. Поэтому в методический инструментарий надо включать связи между подгруппами (или лидерами подгрупп) оценку хотя бы по одной переменной: например, оценку антипатии/безразличия/симпатии (эмоциональный компонент), сотрудничества/избегания/соперничества/конфликта (поведенческий компонент), сходства/различия представлений (когнитивный компонент).

Надо отметить, что мы пока не ставили задачу разработать алгоритм определения сплоченности группы с учетом связей между подгруппами. Она представляется очень сложной, требующей специальной и объемной работы. Однако в эмпирической части исследования мы попытались соотнести противоречивость отношений между подгруппами со сплоченностью всей группы.

3. Механизм изменения сплоченности малой группы и неформальной подгруппы. Основным источником изменения сплоченности (как и любого другого феномена) группы в целом и каждой подгруппы выступают внешние и внутренние противоречия, а механизмом изменения - процессы внешней и внутренней интеграции и дезинтеграции, вытекающие из противоречий. Эти ключевые элементы изменения проявляются в трех взаимосвязанных пластах, а именно между группой и внешней средой; неформальными подгруппами (и/или неформальными подгруппами и не включенными в них членами); внутри неформальных подгрупп. Необходимо учитывать три переменных взаимодействия между и внутри указанных уровней: а) его содержание (интеграция-дезинтеграция); б) интенсивности (интенсивность-изолированность); в) полезность результата взаимодействия (эффективность-неэффективность).

Закономерности изменение сплоченности всей группы и каждой подгруппы подчиняются природе и общим закономерностям противоречий и процессов интеграции-дезинтеграции, которые описаны в работе [8].

Во-первых, на уровне внутренней активности подгруппы усиление интеграции чаще всего ведет к повышению сплоченности подгруппы, а дезинтеграции - к ее ослаблению.

Во-вторых, на уровне внешней активности подгруппы имеется связь между характером этой активности и сплоченностью подгруппы. Есть основания утверждать, что внешняя интеграция подгруппы (например, с другой подгруппой) связана с ослаблением, а внешняя дезинтеграция - с усилением сплоченности внутри подгруппы. Однако в случае регулярно неэффективного внешнего дезинтегративного взаимодействия подгруппы будет происходить снижение ее внутренней сплоченности.

В-третьих, на уровне внешней активности всей группы существует связь между особенностями взаимодействия группы с внешней средой и сплоченностью группы в целом, а также сплоченностью каждой подгруппы. Можно предположить, что внешняя интеграция группы (например, с другой группой) связана с ослаблением, а внешняя дезинтеграция - с усилением сплоченности группы. Дезинтегративное взаимодействие группы с внешней средой часто обусловливает снижение внутренней сплоченности подгрупп, что необходимо для консолидации всех (большинства) членов группы и эффективного противодействия внешней среде. Однако регулярно неэффективное внешнее дезинтегративное взаимодействие

стр. 48

ведет, как правило, к снижению сплоченности всей группы и повышению внутренней сплоченности подгрупп. В случае ограничения связей группы с внешней средой высока вероятность усиления сплоченности внутри подгрупп и снижения сплоченности группы в целом.

Изучение изменения сплоченности группы и подгруппы является объемным и сложным исследовательским направлением, которое требует своей тщательной проработки, хотя некоторые первоначальные эмпирические данные уже получены [8].

МЕТОДИКА

Исследование проводилось для проверки следующих положений:

1) сплоченность отдельных неформальных подгрупп по каким-либо основаниям значительно выше сплоченности малой группы по тем же основаниям;

2) игнорирование отношений между подгруппами порождает ошибки в изучении сплоченности малой группы (в рамках этого исследования мы не можем проверить более общее положение - сплоченность малой группы определяется активностью подгрупп и отношениями между ними).

В задачи исследования входило:

- изучить и соотнести сплоченность малой группы, каждой неформальной подгруппы и совокупности не включенных в подгруппы членов;

- соотнести противоречивость-конфликтность отношений между неформальными подгруппами со сплоченностью малой группы.

Объектом исследования выступали реальные малые группы, общая численность которых составила 136 групп. В 69 группах было проведено повторное исследование спустя шесть месяцев, а в трех группах - третье (контрольное) исследование так же спустя шесть месяцев. Среди обследованных были такие типы малых групп, как учебные (десятые и одиннадцатые классы средней школы, среднепрофессиональные учебные группы, студенческие группы), трудовые коллективы (отделы государственных организаций и коммерческих фирм), воинские подразделения. Количество испытуемых составило в первом исследовании 3379 человек, в повторном - 2142, в третьем - 91.

В качестве диагностируемых параметров сплоченности малой группы и неформальной подгруппы были выбраны: сплоченность по межличностным взаимным выборам (СМВ) и ценностно-ориентационное единство (ЦОЕ). Определение СМВ с помощью социометрической процедуры получило очень широкое распространение за рубежом и в нашей стране. ЦОЕ было выделено и изучено при разработке отечественной теории ДОМО, а затем широко использовалось в различных прикладных исследованиях. В нашей работе мы также фиксировали параметр противоречивости отношений между представителями разных подгрупп (замер этого параметра проводился среди 53% из всех обследованных групп).

Для достижения поставленной цели был разработан и компьютеризирован комплексный метод исследования.

1. Определение неформальных подгрупп (их состава и плотности) и не включенных в них членов (";самостоятельных"; членов) осуществлялось с помощью формализованной процедуры [2]. Алгоритм этой процедуры позволяет выделять подгруппы, члены которых связаны друг с другом не только прямо, но и опосредствовано, т.е. дает возможность учитывать два способа образования подгруппы: централизованный (опосредованные связи) и децентрализованный (полностью взаимные связи). В нашем исследовании использовался не конкретизированный критерий выделения подгрупп, направленный на определение не предпочтений, а реальной сферы общения и взаимодействия человека, которому соответствовала следующая инструкций: ";Выберите из Вашей группы тех людей, с которыми Вы чаще всего общаетесь, поддерживаете наиболее тесные отношения и укажите их фамилии";. Данная процедура была математически и содержательно обоснована и позволяла выявлять лучший вариант разбиения группы на подгруппы на основе определения наиболее плотных группировок.

Эта же методика использовалась для определения коэффициента СМВ группы, каждой подгруппы и совокупности ";самостоятельных"; членов, который вычисляется по широко распространенной формуле:

КСМВ = 2Σ (Σ Aij )/N(N-1)). (1)

Численные значения коэффициента КСМВмогут варьироваться в интервале от 0 до 1.

2. Для определения ЦОЕ нами была разработана ";Методика определения сплоченности как сходства мнений членов малых групп и неформальных подгрупп"; [9]. Ее стимульный материал состоит из 33 пунктов, которые достаточно полно охватывают все возможные причины интеграции (мотивы, интересы, ценности). По результатам методики для малой группы в целом, а также для каждой неформальной подгруппы и для совокупности не включенных в подгруппы членов рассчитывался введенный нами коэффициент соот-

стр. 49

ветствия КЦОЕ(близкий к коэффициенту корреляции) по формуле:

где Nijc - совпадение выборов i -го и j -го членов по пункту методики; Nijhc - несовпадение выборов i- го и j -го членов по пункту методики (отсутствие выборов у обоих членов не учитывалось); N - количество членов малой группы(неформальной подгруппы, совокупности ";самостоятельных"; членов), принявших участие в исследовании.

Численные значения коэффициента сходства K могут варьироваться в интервале от -1 до 1. Однако наличие отрицательных значений К создает определенные неудобства при статистической обработке результатов исследования. Поэтому исходные коэффициенты преобразовывались в шкалу иной размерности по формуле:

В этом случае значения коэффициентов могут колебаться от 0 до 1.

3. Для изучения противоречивости отношений между представителями разных неформальных подгрупп была использована разработанная нами ";Методика изучения социально-психологических противоречий малой группы и ее структурных компонентов"; [9, 10]. Она предназначена для исследования шести видов социально-психологических противоречий в малой группе и дает возможность решать следующие задачи: а) изучать меру выраженности (по частоте возникновения и степени напряженности) каждого типа противоречий по группе в целом, каждой подгруппе и совокупности ";самостоятельных"; членов; б) определять уровень выраженности межличностных противоречий (в процентах ";отрицательных"; выборов, по частоте возникновения и степени напряженности) внутри подгрупп, между представителями разных подгрупп, между ";самостоятельными"; членами группы, между представителями подгрупп и ";самостоятельными"; членами группы и др.

В этой статье мы воспользуемся только данными, полученными по одному виду противоречий - межличностному. Отметим, что указанный инструментарий не позволяет проводить четкое различие, с одной стороны, между межличностным и микрогрупповым противоречием, а с другой, между межличностным противоречием и межличностным конфликтом. (Микрогрупповые противоречия или конфликты возникают между членами разных подгрупп, выражающих не столько свое личное мнение, свои непосредственный интерес, как в случае с межличностными противоречиями и конфликтами, сколько мнение и интерес своей подгруппы в целом, хотя первое и второе часто согласуются.) Тем не менее, эти ограничения не могут, на наш взгляд, принципиально отразиться на результатах и сделанных выводах.

РЕЗУЛЬТАТЫ И ИХ ОБСУЖДЕНИЕ

1. Сплоченность малой группы и неформальной подгруппы

Сопоставим сплоченность (СМВ и ЦОЕ) малой группы, каждой неформальной подгруппы и совокупности ";самостоятельных"; членов группы.

1. Установлено, что показатели СМВ малых групп варьируются в пределах от 0.03 до 0.33, хотя показатели большинства групп попадают в интервал от 0.11 до 0.19. В то же время коэффициенты СМВ неформальных подгрупп колеблются от 0.33 до 1. Причем подавляющее большинство подгрупп (82%) имеет очень высокий показатель - от 0.8 до 1, у незначительной части (10.1%) показатель СМВ попал в интервал от 0.5 до 0.8, а еще у меньшего количества (7.9%) он оказался в пределах 0.33 - 0.5.

Кроме того, в ряде групп сплоченность низкая или очень низкая, в то время как сплоченность каждой ее подгруппы - максимально высокая. Это можно пояснить на следующем примере. Предположим, группа состоит из 15 человек, и коэффициент ее сплоченности равен 0.11, что свидетельствует о достаточно низком уровне сплоченности. Анализ структуры группы показывает, что в ней имеются четыре подгруппы, в каждой из которых по три члена, а также три человека, которые не включены ни в одну подгруппу. Члены каждой подгруппы сделали по два выбора, то есть внутри подгрупп имеют место все возможные взаимные выборы. Не включенные в подгруппы члены также сделали по два выбора. Если использовать тот же способ расчета, который применялся для оценки коэффициента сплоченности всей группы, то в каждой подгруппе коэффициент сплоченности будет равен 1. Таким образом, показатель сплоченности по всей группе является низким (0.11), а по каждой подгруппе - максимально высоким (1).

Исследование также позволило установить, что во всех группах коэффициенты СМВ совокупности ";самостоятельных"; членов являются такими же низкими, как и показатели самих групп в целом. Однако ни в одном случае показатель СМВ какой-либо подгруппы не был меньше показателя совокупности не включенных в подгруппы членов.

стр. 50

Таким образом, полученные результаты позволяют говорить о том, что сплоченность каждой неформальной подгруппы по основанию межличностного выбора несравненно выше сплоченности своей группы, а также совокупности ";самостоятельных"; членов по этому основанию.

2. Выявлено, что коэффициенты ЦОЕ малых групп колеблются в пределах 0.25 - 0.55, хотя чаще они попадают в интервал 0.3 - 0.45. Показатели ЦОЕ неформальных подгрупп варьируются в более широких границах: от 0.17 до 1, и в некоторых случаях оказываются ниже общегруппового. Количество подгрупп, чей показатель равен или превышает показатель группы, к которой они принадлежат, составляет 83% от общего числа подгрупп всех малых групп.

Дополнительно установлено, что в подавляющем большинстве групп коэффициент ЦОЕ совокупности ";самостоятельных"; членов фактически такой же, как и коэффициент группы в целом. Кроме того, количество подгрупп, показатель ЦОЕ которых равен или превышает показатель совокупности ";самостоятельных"; членов своих групп, составляет 88% от общего числа подгрупп всех малых групп.

Следовательно, мы также наблюдаем отличия показателей ЦОЕ малых групп и подгрупп, подгрупп и совокупности ";самостоятельных"; членов, хотя не столь разительные, как в случае с СМВ. Наличие подгрупп, чей показатель ЦОЕ ниже общегруппового, не противоречит микрогрупповой концепции. С одной стороны, образование подгруппы не обязательно происходит на основе полного взаимного сходства мотивов, интересов, ценностей абсолютно всех ее представителей (децентрализованный тип подгруппы). Подгруппы нередко возникают и существуют на основе объединения какого-то количества людей вокруг одного-двух членов группы (централизованный тип подгруппы). В этих случаях может не наблюдаться высокого ЦОЕ подгруппы. (Тот факт, что в некоторых подгруппах показатель СМВ не является максимально высоким, также свидетельствует об опосредованных связях.) Следует отметить, что использованная нами формализованная процедура выделения подгрупп релевантна двум таким вариантам образования подгрупп, так как позволяет фиксировать и непосредственные, и опосредованные связи. С другой стороны, объединение людей в подгруппы может зависеть не столько от сходства их жизненных ценностей, сколько от непосредственных симпатий друг к другу, что не фиксировалось в использованной нами методике определения коэффициента ЦОЕ.

Итак, полученные результаты в целом свидетельствуют о том, что сплоченность большинства неформальных подгрупп по основанию ценностно-ориентационного единства выше сплоченности своих групп, а также совокупности самостоятельных"; членов по этому основанию.

2. Отношения между неформальными подгруппами и сплоченность малой группы

Как отмечалось, сплоченность малой группы обычно понимают и определяют с точки зрения связи каждого члена с остальными или с группой в целом. С позиции микрогрупповой концепции, сплоченность малой группы определяется активностью подгрупп и отношениями между ними. Сейчас мы можем проверить только частный случай этого положения - игнорирование отношений между подгруппами порождает ошибки в изучении сплоченности группы в целом.

Прежде, чем приступить к анализу данных эмпирического исследования по этому положению, обозначим три обстоятельства. Во-первых, в качестве параметра отношений между подгруппами рассматривается межличностное (микрогрупповое) противоречие.

Во-вторых, между разными типами групп установлены некоторые отличия по этому виду противоречия. Так, частота возникновения указанного противоречия по группам в целом оказалась выше всего в школьных классах (х = 4.8), немного меньше - в трудовых коллективах =4.1), еще меньше - в среднепрофессиональных учебных группах (х = 3.3) и меньшей всего - в студенческих группах (х = 2.5). Похожая картина, но с меньшими отличиями между типами групп, наблюдается в случае изучения степени напряженности противоречия. Отметим также, что группы одного и того же типа в разной степени отличаются между собой по уровню проявления этого вида противоречия.

В-третьих, в целях повышения ";чистоты"; проверки выдвинутого положения, производился отбор обследованных групп по определенной схеме. Первоначально на основе нормативных данных были отобраны группы с высокими показателями СМВ и/или ЦОЕ. Далее из этих групп рассматривались лишь те, в которых количество членов подгрупп составляло более 50% от общей численности членов группы. Таким образом во внимание принимались показатели противоречий между подгруппами только этих групп, оставшихся в результате проведенного отбора.

Оказалось, что в 57% групп с высоким показателем СМВ наблюдается высокий уровень противоречивости отношений по частоте проявления, а в 48% - по степени напряженности. В 46% групп с высоким показателем ЦОЕ также зафиксирован высокий уровень противоречия по частоте проявления и в 41% - по степени напряженности. (В то же время уровень межличностных противоречий

стр. 51

внутри подгрупп по проценту отрицательных выборов, частоте проявления и степени напряженности является несравненно меньшим, чем по группе в целом.) Таким образом, установленная посредством широко распространенных методических приемов высокая сплоченность у половины групп не подтвердилась.

Приведем пример того, как игнорирование отношений между подгруппами может приводить к ошибкам в оценке сплоченности группы в целом. Предположим, группа состоит из 15 человек и ее коэффициент СМВ равен 0.17, что свидетельствует о средневысокой сплоченности группы. Однако анализ структуры группы показывает, что в ней есть три подгруппы, в каждой из которых по четыре человека, и есть три члена, которые не включены ни в одну из этих подгрупп. В каждой подгруппе наблюдаются все возможные взаимные выборы, т.е. каждый выбрал трех остальных. Это означает, что сплоченность каждой из них равна 1. Три не включенных в подгруппы члена также сделали по три выбора, но между ними не было взаимных выборов. Таким образом, средневысокая сплоченность группы была получена только за счет взаимных выборов внутри каждой подгруппы по отдельности. Поэтому говорить о тенденции к высокой групповой сплоченности в этом случае вряд ли возможно. Если предположить наличие конфликтных отношений между всеми подгруппами, то вообще не возможно говорить о какой бы то ни было групповой сплоченности. Именно этот существенный момент, связанный с наличием подгрупп и природой отношений между ними, не принимался во внимание в ранее проводившихся исследованиях феномена групповой сплоченности.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Предлагаемый в микрогрупповой концепции подход к пониманию сплоченности малой группы не опровергает традиционные представления об эмоциональной, когнитивной и/или поведенческой, инструментальной и/или социо-эмоциональной природе сплоченности. Однако он имеет существенное отличие, состоящее в рассмотрении сплоченности группы не столько через связи каждого члена группы с другими вообще или с группой в целом, сколько через связи между неформальными подгруппами, а также подгруппами и не включенными в них членами. Предлагаемый подход также акцентирует внимание на сплоченности каждой неформальной подгруппы, а не только на сплоченности группы в целом. Кроме того, микрогрупповая концепция предлагает конкретное решение вопроса об источнике (противоречие) и механизме (процессы интеграции и дезинтеграции) изменения сплоченности группы и каждой ее подгруппы, описывает закономерности динамики сплоченности группы и подгрупп в их взаимосвязи. В то же время требуется проведение новых исследований для дальнейшей апробации изложенного в статье подхода.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Богданов В. А. Графы групповых отношений и метод измерения сплоченности малых групп (постановка вопроса) // Психология личности и малых групп. Л.: ЛГУ, 1977. С. 64 - 67.

2. Горбатенко А. С., Горбатенко Т. М. Структура межличностных отношений в старших классах: методика и результаты исследования. Ростов н/Д: РГПУ, 1996.

3. Донцов А. И. Проблемы групповой сплоченности. М.: МГУ, 1979.

4. Келли Г., Тибо Д. Межличностные отношения. Теория взаимозависимости // Современная зарубежная социальная психология. Тексты / Под ред. Г. М. Андреевой, Н. Н. Богомоловой, Л. А. Петровской. М.: МГУ, 1984. С. 61 - 81.

5. Морено Я. Л. Социометрия: экспериментальный метод и наука об обществе. М.: Акад. проект, 2001.

6. Психологическая теория коллектива / Под ред. А. В. Петровского. М.: Педагогика, 1979.

7. Сидоренков А. В. Анализ исследования малых групп в отечественной психологии по публикациям в журналах ";Вопросы психологии"; и ";Психологический журнал"; // Вопросы психологии. 2005. N 2. С. 58 - 67.

8. Сидоренков А. В. Динамика неформальных подгрупп в группе: социально-психологический анализ. Ростов н/Д: РГУ, 2004.

9. Сидоренков А. В. Неформальные подгруппы в малой группе: социально-психологический анализ. Ростов н/Д: АПСН СКНЦ ВШ, 2003.

10. Сидоренков А. В. Психологические противоречия в малой группе // Вопросы психологии. 2003. N 1. С. 41 - 50.

11. Carless S. A., Paola C. The measurement of cohesion in work teams // Small Group Research. 2000. V. 31. N 1. P. 71 - 88.

12. Carron A. V., Brawley L. R. Cohesion: Conceptual and measurement issues // Small Group Research. 2000. V. 31. N1. P. 89 - 106.

13. Carron A. V., Brawley L. R., Eys M. A. et al. Do individual perceptions of group cohesion reflect shared beliefs? An Empirical Analysis // Small Group Research. 2003. V. 34. N 4. P. 468 - 496.

14. Carron A. V., Brawley L. R., Widmeyer W. N. The measurement of cohesiveness in sport groups // Advances in sport and exercise psychology measurement / Ed. J. L. Duda. Morgantown, WV: Fitness Inform. Techn., 1998. P. 213 - 226.

15. Cota A. A., Evans C. R., Dion K. L., Kilik L., Longman R. S. The structure of group cohesion // Personality and Social Psychology Bulletin. 1995. V. 21. P. 572 - 580.

стр. 52

16. Dion K. R. Group cohesion: From ";field of forces"; to multidimensional construct // Group Dynamics: Theory, Research and Practice. 2000. 4. P. 7 - 26.

17. Dion K. L., Evans C. R. On cohesiveness: reply to Keyton and other critics of the construct // Small Group Research. 1992. V. 23. P. 242 - 250.

18. Dyce J. A., Cornell J. Factorial validity of the Group Environment Questionnaire among musicians // Journal of Social Psychology. 1996. V. 136. P. 263 - 264.

19. Festinger L. A theory of social comparison processes // Human Relations. 1954. V. 7. P. 117 - 140.

20. Festinger L. Informal social communication // Psychological Review. 1950. V. 57. P. 271 - 282.

21. Fisch R., Daniel H. D., Beck D. Kleingruppenforschung - Forschungsschwerpunkte und Forschungstrends// Gruppendynamik. 1991. V. 22. N 3. P. 237 - 261.

22. Gammage K. L., Carron A. V., Estabrooks P. A. Team cohesion and individual productivity: the influence of the norm for productivity and the identifiability of individual effort // Small Group Research. 2001. V. 32. N 1. P. 3 - 18.

23. Golembiewski R. The small group. Chicago: University of Chicago Press. 1962.

24. Hogg M. A. The social psychology of group cohesiveness: From attraction to social identity. Hemel Hempstead, England: Harvester Wheatsheaf, 1992.

25. Hogg M. A., Abrams D., Otten S., Hincle S. The social identity perspective: Intergroup relations, self-conception, and small groups // Small group research. 2004. V. 35. N 3. P. 246 - 276.

26. Lott A. J., Lott B. D. Group cohesiveness as interpersonal attraction: A review of relationships with antecedent and consequent variables // Psychological Bulletin. 1965. V. 64. P. 259 - 309.

27. Mudrack P. E. Defining group cohesiveness: A legacy of confusion // Small Group Behavior. 1989. V. 20. P. 37 - 49.

28. Mullen B., Copper C. The relation between group cohesiveness and performance: An integration//Psychological Bulletin. 1994. V. 115 (2). P. 210 - 227.

29. Schutz R. W., Eom H. J., Smoll F. L., Smith R. E. Examination of the factorial validity of the Group Environment Questionnaire // Research Quarterly for Exercise and Sport. 1994. V. 65. P. 226 - 236.

30. Steiner I. D. Group process and productivity. New York: Academic Press, 1972.

31. Tajfel H., Turner J. An integrative theory of intergroup conflict // The Social psychology of intergroup relations/Eds. W. Austin, S. Worchel. Monterey, CA: Brooks/Cole, 1979. P. 33 - 47.

32. Tajfel H., Turner J. The social identity theory of intergroup behaviour // Psychology of intergroup relations / Eds. S. Worchel & W. Austin. Chicago: Nelson-Hall, 1986. P. 7 - 24.

33. Turner J., Hogg M., Oakes P., Reicher S., Wetherell M. Rediscovering the social group: A self-categorization theory. Oxford, England: Blackwell, 1987.

34. Widmeyer W. N., Brawley L. R., Carron A. V. Measurement of cohesion in sport teams: The Group Environment Questionnaire. London, Canada: Spodym Publishers, 1985.

35. Zaccaro S. Nonequivalent associations between forms of cohesiveness and group-related outcomes: Evidence for multidimensionality // Journal of Social Psychology. 1991. V. 131. P. 387 - 399.

36. Zaccaro S., Lowe C. Cohesiveness and performance: Evidence for multidimensionality // Journal of Social Psychology. 1988. 128. P. 547 - 558.

GROUP COHESION AND INFORMAL SUB-GROUPS

A. V. Sidorenkov

PhD, asisstant professor, developmental psychology chair RSU Rostov-on-Don

The tradition is reveled and new group cohesion approach is proposed. Distinctive features of this approach are: to examine group cohesion not only through relations of each member with others or with the group as a whole but through relations between informal sub-groups; to take into account not only group cohesion as a whole but cohesion of each sub-group; to interpret group and sub-group cohesion dynamics in terms of their interrelations and on the basis of external and internal integration-disintegration processes analysis. The results of investigation in which group cohesion is compared to subgroups cohesion and to totalities of not included into sub-groups members and relations contradiction between informal sub-groups is compared to group cohesion are stated.

Key words: microgroup conception, small group, informal sub-group, cohesion.

стр. 53

Психология индивидуальных различий. ПСИХОМОТОРИКА В СТРУКТУРЕ ИНТЕГРАЛЬНОЙ ИНДИВИДУАЛЬНОСТИ ЧЕЛОВЕКА

Автор: Н. Е. КОРЕНКОВА, Ю. Н. ОЛЕЙНИК

Н. Е. Коренкова*, Ю. Н. Олейник**

* Кандидат психологических наук, доцент кафедры общей психологии и истории психологии Московского гуманитарного университета, Москва

** Кандидат психологических наук, заведующий кафедрой общей психологии и истории психологии, там же

Исследовались особенности психомоторной организации человека в период ранней юности. В структуре интегральной индивидуальности она рассматривается как многоуровневый, разносистемный и полифункциональный феномен. Эмпирически выявлены: общая структура психомоторики юношей и девушек 15 - 17 лет, представленная в 5-факторной структуре ее организации: возбудимость-тормозность; скорость реакции выбора; точность движений; сенсомоторная координация, скорость простой реакции, а также типологические особенности психомоторной организации, отраженные в 4 типах индивидуальных психомоторных профилей: скоростном, монотонном, точностном и импульсивном. Установлена взаимосвязь изученных особенностей психомоторного развития юношей и девушек с их индивидно-личностными свойствами и характеристиками как субъектов деятельности. Разработаны прогностические формулы для выявления типа индивидуального психомоторного профиля по личностному опроснику Кеттела, а также определения доминантности левого полушария и типа темперамента по данным психомоторных методик.

Ключевые слова: психомоторика, психомоторная организация, тип индивидуального психомоторного профиля (ИПП).

Для современной отечественной психологии характерной устойчивой тенденцией является изучение человека как индивидуальности. Она понимается как ";единство и взаимосвязь его свойств как личности и субъекта деятельности, в структуре которых функционируют природные свойства человека как индивида"; [3, с. 334]. С этой точки зрения особый интерес представляет психомоторика - одно из сложных индивидных свойств человека, связанных не только с его половозрастными и нейродинамическими характеристиками, особенностями билатерального регулирования и темперамента, но и с рядом личностных и субъектно-деятельностных качеств. Именно на основе изучения психомоторики можно уточнить ряд положений, выводов, касающихся взаимосвязи половозрастных и индивидуально-типических свойств человека, и получить новые данные, отражающие закономерности его функционирования одновременно как индивида, личности, субъекта деятельности и индивидуальности. Так, одна из ведущих исследователей психомоторики Н. А. Розе пишет: ";Исследование особенностей психомоторного развития взрослого человека представляет особый интерес в связи с тем, что практически в моторной организации человека, в его поведении, деятельности, речи отражается вся целостная характеристика его и как индивида, и как личности, и как субъекта при всей неповторимой индивидуальности человека"; [22, с. 4].

Основополагающими вопросами при изучении проблемы психомоторики являются: 1) понимание и трактовка сущности психомоторики; 2) представления о ее структуре и компонентах. Контент-анализ психологических словарей и научной литературы показывает, что нет общепринятого, однозначного толкования термина ";психомоторика"; и понимания его сущности. Так, например, К. К. Платонов подразделяет психомоторику на сенсомоторные (основная подструктура), идеомоторные процессы и произвольные моторные действия [16]. В исследованиях Н. А. Розе анализируются особенности психомоторных характеристик разного уровня развития (от непроизвольных автоколебательных движений типа тремора до самых сложных графических и рабочих движений) [22]. По мнению Е. П. Ильина, психомоторная сфера человека состоит из двигательных умений и качеств (способностей) [21]. В. П. Озеров предлагает рассматривать психомоторные способности в качестве ядра двигательных способностей [15].

Перспективное направление в изучении психомоторики, на наш взгляд, связано с рассмотрением ее как системного образования в структуре целостной индивидуальности, что предполагает понимание данного явления в качестве интегрального

стр. 54

звена различных уровней психического отражения.

До сих пор, несмотря на конструктивность предлагаемых решений, в психологии остается неразрешенной и эмпирически не проверенной обозначенная Н. А. Бернштейном проблема возможности выявления индивидуальных моторных профилей, т.е. индивидуальных, конституционально и функционально обусловленных соотношений между степенями совершенства и способности к развитию отдельных уровней построения движений. Эта проблема касается и моторной одаренности. ";У разных вполне нормальных людей встречаются очень различные относительные степени развития отдельных координационных уровней. Есть лица, отличающиеся большим изяществом и гармонией телодвижений (уровень В), руки которых в то же время необычайно беспомощны и не умеют управляться даже с наиболее примитивным орудием. Другие обладают исключительной точностью мелких движений, требующихся, например, при работе часовщика или гравера, но мешковаты, неловки, спотыкаются на ровном полу и роняют стулья, мимо которых проходят; у этих лиц резко преобладают уровни С2 и D над уровнем В"; [5, с. 224].

Исходными предпосылками данного эмпирического исследования являются полученные ранее при изучении психомоторики следующие положения:

1. Системный подход (Б. Ф. Ломов [11], В. П. Кузьмин [10], П. К. Анохин [4] и др.), согласно которому психомоторика рассматривается как многоуровневый, разносистемный и полифункциональный феномен психической организации человека, является наиболее конструктивным в ее изучении.

2. Психомоторика в структуре интегральной индивидуальности представляет единство и взаимосвязь свойств индивида, личности и субъекта деятельности (В. С. Мерлин [13]; Б. Г. Ананьев [3] и др.). С учетом данного положения появляется возможность использования психомоторных характеристик в качестве объективных индикаторов психических свойств и состояний личности и широкого применения их в психодиагностике.

3. Изучение вертикального (уровневого) строения психомоторики целесообразно проводить на основе уровневой теории построения движений, разработанной Н. А. Бернштейном в 1934 г., что позволяет анализировать и выявлять механизмы нарушений психомоторики, осуществлять ее коррекцию [5].

4. Психомоторная организация человека отражает свойства всех уровней интегральной индивидуальности.

Цель исследования: выявление и описание типологических особенностей структуры психомоторных показателей человека в форме индивидуальных психомоторных профилей и изучение их взаимосвязей с индивидными, личностными и субъектно-деятельностными характеристиками человека как интегральной индивидуальности.

Теоретическая гипотеза: психомоторные показатели человека имеют индивидуальную меру выраженности и качественное своеобразие, взаимосвязанные с особенностями психологических характеристик его индивидуальности.

Гипотезы эмпирического исследования:

1. Совокупность индивидуальных психомоторных показателей у юношей и девушек 15 - 17 лет может быть представлена в виде нескольких психомоторных профилей.

2. Каждый из индивидуальных психомоторных профилей характеризуется соответствующими индивидно-личностными особенностями человека.

Объект исследования: психомоторная организация человека периода ранней юности в структуре интегральной индивидуальности.

Предмет исследования: типологические особенности психомоторики и их взаимосвязь с индивидно-личностными свойствами девушек и юношей 15 - 17 лет.

Задачи исследования:

1. Выявление и описание общей факторной структуры психомоторики юношей и девушек и ее системообразующих показателей.

2. Изучение индивидуальных и типологических особенностей структуры психомоторных показателей и описание индивидуально-типологических психомоторных профилей юношей и девушек 15 - 17 лет.

3. Выявление взаимосвязей психомоторики с такими индивидными характеристиками юношей и девушек 15 - 17 лет, как билатеральное регулирование и темперамент.

4. Выявление взаимосвязей психомоторики с личностными и субъектно-деятельностными свойствами юношей и девушек 15 - 17 лет.

5. Определение возможности прогнозирования индивидуального психомоторного профиля человека по его личностным особенностям.

МЕТОДИКА

Участники исследования: учащиеся 11-х классов средней образовательной школы и 1-го курса института в возрасте от 15 до 17 лет (Me = 16). Общее количество испытуемых (после исключения результатов, превышающих установленные значения по шкалам социальной желательности) составило 139 чел., в том числе юношей - 65 чел., девушек - 74 чел., добровольно изъявивших желание участвовать в исследовании.

стр. 55

Таблица 1. Схема соотношения методов и принципов изучения психомоторной организации человека

Уровень организации нервной системы

Уровни построения движений по Н. А. Бернштейну

Уровни двигательной активности субъекта по Б. Г. Ананьеву

Методы и методики изучения психомоторики

Кортикальный

Е

Деятельность

Изучение пространственно-временных координационных характеристик:

D

Действия

- графических

- ручной умелости

- реакции выбора

С

Макродвижения

- простой сенсомоторной реакции

В

 

Изучение нейродинамических психомоторных характеристик:

- силы возбуждения

- баланса возбуждения и торможения

Субкортикальный

А

Микродвижения

 

Выбор возрастной категории обследуемых был обусловлен данными исследований, посвященных изучению развития движений у детей школьного возраста, свидетельствующих о том, что возрастное развитие двигательного анализатора и систем управления движениями к 13 годам в основном завершается. ";13 лет - это возраст полной зрелости двигательного анализатора, уровень которого свойственен взрослому человеку"; [25, с. 169].

Согласно Б. Г. Ананьеву, обозначившему период 15 - 17 лет как первую фазу юности (вторая ее фаза - 18 - 25 лет), обследуемых мы характеризовали как юношей и девушек [2].

Методики:

1. При изучении индивидно-личностных особенностей человека: Опросник личностных поведенческих черт Р. Кеттела (16 PF, форма С) [19], Опросник формально-динамических свойств индивидуальности В. М. Русалова (ОФДСИ взрослый вариант) [23], Анамнестический опросник черт темперамента и характера В. Л. Марищука (ЧТХ) [12], методики определения индивидуального профиля асимметрии и доминантного полушария [6].

2. При изучении психомоторных особенностей: Теппинг-тест (Е. П. Ильин) [18], ";Скорость реакции выбора";, ";Сенсомоторная координация"; (К. К. Платонов) [17], ";Психомоторная ригидность"; (Р. Кеттелл), кинематометрическая методика для определения баланса возбудительного и тормозного процессов (Е. П. Ильин) [18], ";Ловкость пальцев"; (М. Г. Давлетшин) [18], методика миокинетической психодиагностики Е. Мира-и-Лопеца (субтесты ";Линеограммы";, ";Зигзаги";, ";Лестница";, ";Круги";) [27]. Указанные методики валидны, широко используются в психологических исследованиях и учебных практикумах при подготовке психологов. При их отборе авторы руководствовались адекватностью поставленной цели и задачам, надежностью диагностируемых показателей, возможностью обеспечить компактность программы исследования.

В самом общем виде схема соотношения методов и принципов изучения психомоторной организации человека [18] представлена в табл. 1.

Поскольку движения самого низшего уровня построения движений - руброспинального (А) - в основном непроизвольны, самостоятельные движения данного уровня не рассматривались. Координации уровня синергии и штампов или таламо-паллидарный уровень (В) представлены в нашем исследовании данными кинематометрической методики и Теппинг-теста. Данные методики ";Сенсомоторная координация"; выявляют преимущественно координации пирамидно-стриального уровня или уровня пространственного поля (С). Особенности двигательных координации уровней D и Е изучались в нашем исследовании методиками ";Скорость реакции выбора";, ";Ловкость пальцев";, ";Психомоторная ригидность"; и с помощью теста миокинетической психодиагностики Е. Мира-и-Лопеца (графические движения).

В связи с большим количеством использованных методик и в соответствии с программой исследования особое внимание было уделено сохранению валидности (исследование осуществлялось в два этапа, контролировались: параметры утомляемости, функциональное состояние, время работы с каждым испытуемым и др.).

Обработка и интерпретация результатов исследования. Учитывая сложность многоуровневой организации разных двигательных систем человека, интегральную природу и многокомпонентную структуру психомоторики, необходимо было наиболее полно проанализировать набор изучаемых параметров. Теоретически задача исчерпывающего описания неразрешима, однако в практическом исследовании удовлетворительным решением может служить такая система ка-

стр. 56

тегорий (факторов), которая достаточно адекватно передает информацию, имеющуюся в наборе параметров. В связи с этим в анализе и интерпретации данных мы опирались на следующие положения:

- большое количество значимых корреляций между показателями одного психического явления свидетельствует о его высокой интегрированности, гомогенности;

- в структуре корреляционных связей основную системообразующую функцию выполняет показатель (показатели) с наибольшим количеством значимых корреляционных связей;

- совокупность отдельных показателей образует обобщающий скрытый фактор: ";...наблюдаемые или измеряемые параметры являются лишь косвенными характеристиками изучаемого объекта или явления, на самом же деле существуют внутренние (скрытые, не наблюдаемые непосредственно) параметры или свойства, число которых мало и которые определяют значения наблюдаемых параметров. Эти внутренние параметры принято называть факторами"; [26, с. 7].

При определении доминантного полушария и выявлении особенностей структуры психомоторики лево- и правополушарных юношей и девушек мы исходили из следующего положения: под индивидуальным профилем асимметрии понимается присущее каждому человеку сочетание моторных, сенсорных и психических асимметрий/симметрий. В реальной действительности для большинства людей характерны правые асимметрии рук, ног, зрения, преобладание левых частей органов осязания; левое полушарие мозга доминирует в функциях обеспечения речи и основанных на ней психических процессов. Поэтому этот наиболее распространенный в человеческой популяции профиль асимметрии следовало бы обозначить как ";смешанный";, но пока он продолжает обозначаться как ";правый"; на основании того, что для людей, имеющих его, характерны правые асимметрии органов движений, слуха и зрения. Как смешанный обозначается профиль асимметрии того человека, у которого правые асимметрии одних из только что упомянутых органов сочетаются с левой асимметрией или симметрией других. Исследования многих авторов подтверждают, что у здоровых людей возможны два профиля асимметрии: правый и смешанный; левый же профиль обнаруживается у больных с патологией мозга, особенно при повреждениях левого полушария [6]. Таким образом, условно, для удобства изложения, под правшами мы будем иметь в виду людей с правым, под левшами - со смешанным профилем асимметрии.

Анализ данных проводился в статистическом пакете ";Статистика 5.0"; с использованием корреляционного, факторного, кластерного и дискриминантного методов. Применялся, в первую очередь, корреляционный анализ, который позволяет ";определить структуру связей между компонентами многомерного признака, сопоставив каждой паре компонентов двоичный ответ (";связь есть"; или ";связи нет";)"; [1, с. 393]. План статистической обработки данных включал несколько этапов.

Первый этап. Исследовались внутрифункциональные связи показателей психомоторики и изучалась система статистически вычисленных латентных факторов, определяющих эмпирическую структуру психомоторики юношей и девушек в целом. Для этого использовался ряд статистических процедур анализа данных.

1. Корреляционный анализ Пирсона (с вычислением коэффициента г) всех психомоторных показателей между собой, в ходе которого выявлялись переменные, имеющие корреляционные связи на высоком уровне значимости (р /I> 0.01), их направление (положительное, прямое или отрицательное, обратное) и сила или теснота (по абсолютной величине) в соответствии с классификацией, приводимой в литературе [24, с. 203 - 204]. При интерпретации данных обращалось внимание на анализ переменных, корреляционно связанных между собой наиболее тесно, с наибольшим количеством значимых корреляций, а также на факты полного отсутствия согласованных изменений параметров.

2. Факторный анализ методом главных компонент (Principal components) с ротацией факторов по методу Varimax. При его проведении использовался способ подстановки среднего вместо пропущенных значений. Полученное факторное решение приписывалось каждому испытуемому с соответствующими факторными весами, тем самым определялся его индивидуальный психомоторный профиль (ИПП).

Второй этап. Его задача - выделение типов ИПП. С этой целью:

1. На основе проведенного факторного анализа с использованием метода кластеризации К-means были выделены 4 кластера (группы испытуемых со статистически близкими по своей функциональной структуре ИПП).

2. Изучение внутрифункциональных связей показателей психомоторики внутри каждой выделенной группы испытуемых (типов ИПП) проводилось на основе корреляционного анализа Пирсона (аналогично первому этапу).

Третий этап. Изучались межфункциональные связи психомоторики с личностными характеристиками человека.

Применялись следующие статистические методы обработки данных:

1. Корреляционный анализ Пирсона (аналогично первому этапу).

стр. 57

2. Дискриминантами анализ, дающий возможность построения классификационного правила отнесения объекта к одному из нескольких классов:

- построение классификационной матрицы (Classification Matrix);

- построение классификационных функций (Classification Functions).

Использование данных статистических процедур позволяет на основе ряда выбранных переменных прогнозировать попадание объекта в определенный класс (получить математическую формулу).

В нашем исследовании с помощью дискриминантного анализа предпринята попытка определения:

- типа ИПП по личностным характеристикам;

- доминантного полушария по некоторым психомоторным характеристикам;

- типа темперамента по психомоторным характеристикам.

Четвертый этап. Изучались межфункциональные связи психомоторики с другими индивидными свойствами человека (функциональная асимметрия, темперамент). С этой целью были сформированы подвыборки на основе принципа билатерального регулирования - ";левополушарные-правополушарные";.

РЕЗУЛЬТАТЫ И ИХ ОБСУЖДЕНИЕ

Анализ данных корреляционной матрицы психомоторных показателей (всего использовано 52 показателя) в целом по исследуемой выборке обнаружил большое количество значимых коэффициентов корреляций и не выявил ни одного изучаемого показателя, который не имел бы значимых корреляций с другими психомоторными характеристиками. Это позволяет говорить о том, что психомоторика является высокоинтегрированным, относительно гомогенным феноменом. Большое число используемых в нашем исследовании психомоторных показателей и выявленные многочисленные взаимосвязи между ними приводят к обнаружению скрытых общих факторов, объясняющих связи между различными параметрами психомоторики. Факторный анализ данных по отдельным психомоторным показателям позволил выделить 5 факторов (прогностичность - 67%), определяющих общую структуру организации психомоторики юношей и девушек 15 - 17 лет (см. табл. 2).

Фактор 1, отражающий степень баланса нервных процессов, характеризует взаимосвязь нейродинамических особенностей психики и двигательной активности человека, остальные факторы -уровни построения движений (по Н. А. Бернштей-

Таблица 2. Факторная структура организации психомоторики юношей и девушек 15 - 17 лет

N п/п

Название факторов

Переменные, составляющие фактор

Факторные веса (f )

1

Возбудимость-тормозность

1) Длина последней линии, выполненной левой рукой в горизонтальной линеограмме

0.800513

2) Длина последней линии, выполненной правой рукой в саггитальной линеограмме

0.751682

3) Длина последней линии, выполненной левой рукой в саггитальной линеограмме

0.814624

4) Длина последней линии, выполненной правой рукой в вертикальной линеограмме

0.727461

Expl.Var

 

5.433036

Prp.Totl

 

0.129358

2

Скорость реакции выбора

1) Скорость моторного реагирования с выбором

0.927447

2) Скорость реакции выбора

0.900686

3) Чистое время выбора

0.743439

Expl.Var

 

3.503888

Prp.Totl

 

0.083426

3

Точность движений

1) Количество центробежных зигзагов (правая рука)

0.826247

2) Количество центробежных зигзагов (левая рука)

-0.728318

Expl.Var

 

4.183728

Prp.Totl

 

0.099613

4

Сенсомоторная координация

1) Время написания непривычным почерком

0.763014

2) Время сенсомоторной координации

0.801959

Expl.Var

 

3.381701

Prp.Totl

 

0.080517

5

Скорость простой реакции

1) Скорость простого моторного реагирования

0.736268

2) Скорость простой реакции

0.785136

Expl.Var

 

3.240547

Prp.Totl

 

0.077156

стр. 58

Рис. 1. Типы индивидуальных психомоторных профилей юношей и девушек, полученные в исследовании.

ну): 2, 3, 4 соответствуют уровням С2, D, а 5 - уровню С1.

Типологические особенности психомоторной организации. Эмпирически полученная общая факторная структура организации психомоторики характеризует каждого представителя изучаемой выборки. Это дало возможность провести кластерный анализ индивидуальных факторных решений, в результате которого (на основе полученной факторной структуры психомоторики) исследуемая выборка была разбита на 4 группы (кластера), значимо различающиеся между собой по факторной структуре психомоторных показателей, т.е. выделены 4 эмпирических типа индивидуальной структуры психомоторики или эмпирические типы индивидуальных психомоторных профилей (ИПП) юношей и девушек 15 - 17 лет. Первый тип ИПП - 18 чел., второй - 51, третий -38, четвертый - 32 (см. рис. 1).

Под ";профилем"; мы понимаем совокупность показателей, одновременно, взаимосвязанно и согласованно характеризующих психомоторику человека, и считаем возможным в нашем случае говорить о психомоторных профилях, а не психомоторных типах.

Сопоставление психологических особенностей обследуемых с характерным для них типом ИПП позволил дать типологическое описание юношей и девушек 15 - 17 лет с конкретным психомоторным профилем.

Представители ";скоростного"; типа ИПП (рис. 2) характеризуются высокой пластичностью при переключении с одних форм двигательной активности на другие, стремлением к разнообразным способам физической активности, высоким темпом психомоторного поведения и скоростью в различных видах двигательной активности, хорошим психомоторным тонусом, высокой способностью к тонкой двигательной координации. Им свойственны: высокая гибкость мышления, легкий переход с одних его форм на другие, стремление к разнообразию видов интеллектуальной деятельности, творческий подход к решению проблем; легкая плавная речь, быстрая вербализация, высокая скорость речевой активности; ";смешанный высоко активный"; тип темперамента, наличие ";среднего типа"; нервной системы, а также - мужественность, рассудочность, практичность, расчетливость, проницательность, уверенность в себе, склонность к экспериментированию, наличие интеллектуальных интересов, смелость. Их отличает высокая потребность в общении, широкий круг контактов, легкость в установлении социальных связей, стремление к лидерству.

У представителей ";монотонного"; типа ИПП (рис. 3) высоки показатели скорости в различных видах двигательной активности, темпа психомоторного поведения, гибкости при переключении с одних форм двигательной активности на другие. Их отличают средняя ручная умелость и наличие ";среднеслабого типа"; нервной системы. Они имеют ";неопределенный"; тип темперамента; темпераментальные показатели находятся в пределах нормы, характерной для среднетипичного индивида. Юноши и девушки этого типа смелы, эгоцентричны, подозрительны, уверены в себе, хлад-

стр. 59

Рис. 2. 1-й эмпирический тип ИПП - ";Скоростной''

Рис. 3. 2-й эмпирический тип ИПП - ";Монотонный''

Рис. 4. 3-й эмпирический тип ИПП - ";Точностный";

нокровны, с развитым воображением, экстравертированы, склонны к соблюдению групповых норм.

Для типичного представителя ";точностного"; типа ИПП (рис. 4) характерно преобладание уровня В (синергии и штампов), из чего следует склонность данного индивида к слаженным движениям всего тела, их плавность, ритмичность, стереотипность. Выработка двигательных навыков у юношей и девушек данного типа ИПП происходит медленно, но эти навыки очень устойчивы. Инертность нервной системы не позволяет с

стр. 60

Рис. 5. 4-й эмпирический тип ИПП - ";Импульсивный";.

легкостью перестраивать и изменять привычные движения и навыки. Ускорение движений и торопливость приводят к снижению точности и равномерности в работе. Работа, связанная с тонкой координацией, ловкостью пальцев, вызывает трудности, неуверенность в себе, тревожность. Стараясь добросовестно, правильно выполнить задание, человек такого типа проявляет излишнее внимание к мелочам, не торопится, выполняет максимум предупредительных, профилактических действий. Его отличают: пассивность и одновременно импульсивность, экспансивность, искренность в отношениях с людьми, неуверенность в себе, практичность, наивность, естественность поведения, высокая тревожность, а также высокая чувствительность, сильное эмоциональное переживание по поводу расхождения между ожидаемыми и реальными результатами умственной деятельности, сильное беспокойство по поводу работы, связанной с умственным напряжением. Характерный тип темперамента - ";смешанный высоко эмоциональный";.

Для представителей ";импульсивного"; типа ИПП (рис. 5) свойственны: высокая скорость при переключении с одних форм двигательной активности на другие и темп психомоторного поведения в различных видах двигательной активности, высокая гибкость мышления, легкий переход с одних форм на другие, творческий подход к решению проблем. Вместе с тем - нежелание умственного напряжения, узкий круг интеллектуальных интересов, низкая вовлеченность в процесс, связанный с умственной деятельностью. Для этих юношей и девушек характерен ";неопределенный"; тип темперамента, слабая нервная система. Отмечаемое преобладание уровней С и D обеспечивает вариативность и переключаемость, легкую модификацию привычных движений в ответ на неожиданное изменение ситуации, отсюда хорошая сенсомоторная координация и высокая психомоторная пластичность. Слабая нервная система и высокая чувствительность в ситуации эмоционального напряжения, возможно, не позволяют добиваться наилучшего результата при наличии всех остальных необходимых характеристик. Для индивидов со слабой нервной системой высокий эмоциональный накал является запредельным и вызывает ухудшение состояния организма, нарушение координации движений, потерю точности мышечных ощущений, что в конечном итоге снижает их результативность. Юношей и девушек данного типа ИПП характеризует деловая направленность, работоспособность, настойчивость в достижении цели, смелость, чувствительность, способность к сопереживанию, эмпатии, консервативность, напряженность и неудовлетворенность собой.

Личностные характеристики и типы ИПП в совокупности были подвергнуты дискриминант-ному анализу, результаты которого представлены в табл. 3, 4.

В результате дискриминантного анализа были получены прогностические формулы, с помощью которых появляется возможность определения типа ИПП на основе так называемых ";сырых"; данных личностного опросника Кеттела. Наиболее значимыми показателями являются: адекватность самооценки (MD), замкнутость-общительность (А), подчиненность-доминантность (Е), подверженность чувствам-высокая нормативность поведения (G), робость-смелость (Н), жесткость-чувствительность (I), практичность-развитое воображение (М), уверенность в себе-тревожность (О), консерватизм-радикализм (Q1), низкий самоконтроль-высокий самоконтроль (Q3). Полученные формулы выглядят следующим образом:

стр. 61

Таблица 3. Классификационная матрица прогноза распределения респондентов по типу ИПП на основе личностных характеристик (Classification Matrix)

Тип ИПП

%

1-й тип

2-й тип

3-й тип

4-й тип

кол-во чел.

1-й

66.6

12

4

2

0

2-й

80.3

2

41

4

4

3-й

64.8

2

6

24

5

4-й

71.8

1

0

8

23

Общее

72.5

17

51

38

32

для ";скоростного"; типа ИПП = -119.768 + 2.401 х MD + 4.831 х А + 1.527 х Е + 2.003 х G + 0.611 х Н + 0.474 х I + 7.819 х М + 3.455 х О + 3.907 х Q1 + 4.445 х Q3.

Диапазон суммарных показателей: от 120 до 132 и более;

для ";монотонного"; типа ИПП = -106.280 + 2.405 х MD + 4.218 х А + 2.026 х Е + 1.822 х G + 0.276 х Н + 1.147 х I + 7.101 х М + 3.054 х О + 3.418 х Q1 + 4.355 х Q3.

Диапазон суммарных показателей: от 95 до 111;

для ";точностного"; типа ИПП = -100.042 + 1.814 х MD + 3.972 х А + 1.508 х Е + 2.196 х G + 0.760 х Н + 0.826 х I + 6.704 х М + 3.078 х О + 3.967 х Q1 + 3.815 х Q3.

Диапазон суммарных показателей: от 88 до 94; для ";импульсивного"; типа ИПП = -106.187 + 1.571 х MD + 4.356 х А + 1.631 х Е + 2.275 х G + 0.294 х Н + 1.280 х I + 7.295 х М + 3.022 х О + 3.443 х Q1 + 4.315 х Q3.

Диапазон суммарных показателей: от 114 до 120.

На следующем этапе эмпирического исследования изучались межфункциональные связи психомоторики с другими индивидными свойствами человека (билатеральное регулирование, темперамент). С этой целью были сформированы подвыборки на основе доминирующего типа билатерального регулирования - ";левополушарные-правополушарные";.

Психомоторные характеристики и тип билатерального регулирования в совокупности были подвергнуты дискриминантному анализу, результаты которого представлены в табл. 5 и 6.

Таблица 4. Личностные классификационные функции, значимо влияющие на распределение респондентов по типам ИПП (Classification Functions)

Личностные показатели

Типы ИПП

1-й

2-й

3-й

4-й

Адекватность самооценки

2.401

2.405

1.814

1.571

Общительность-замкнутость

4.831

4.218

3.972

4.356

Подчиненность-доминантность

1.527

2.026

1.508

1.631

Подверженность чувствам-высокая нормативность поведения

2.003

1.822

2.196

2.275

Робость-смелость

.611

.276

.760

.294

Жесткость-чувствительность

.474

1.147

.826

1.280

Практичность-развитое воображение

7.819

7.101

6.704

7.295

Уверенность в себе-тревожность

3.455

3.054

3.078

3.022

Консерватизм-радикализм

3.907

3.418

3.967

3.443

Низкий самоконтроль-высокий самоконтроль

4.445

4.355

3.815

4.315

Константа

-119.768

-106.280

-100.042

-106.187

стр. 62

Таблица 5. Классификационная матрица прогноза распределения респондентов по типу билатерального регулирования на основе психомоторных характеристик (Classification Matrix)

Доминантное полушарие

%

Левое

Правое

кол-во чел.

Левое

98.2

111

2

Правое

17.4

19

4

Общее

84.5

130

6

Таблица 6. Психомоторные классификационные функции, значимо влияющие на распределение респондентов по типам билатерального регулирования (Classification Functions)

Психомоторные показатели

Доминантное полушарие

левое

правое

Скорость сенсомоторной координации (ТК)

.03696

-.00168

Скорость реакции выбора (ТВ)

.03831

.01992

Константа

-1.98157

-2.19756

Поскольку коэффициент прогностичности для определения доминантности правого полушария у юношей и девушек низкий (17.4%), то мы не описываем данную прогностическую формулу.

Прогностическая формула для определения доминантного левого полушария у юношей и девушек выглядит следующим образом:

= -1.98157 + 0.03696 х ТК + 0.3831 х ТВ.

Для каждого представителя изучаемой выборки был определен общий тип темперамента (по данным ОФДСИ В. М. Русалова). Всего, согласно методике ОФДСИ, выделяют 9 общих типов темперамента. В нашем исследовании представлены только 6 типов, в связи с тем, что в исследуемой выборке не обнаружилось представителей ";флегматического";, ";смешанного низко активного"; и ";меланхолического"; типов темперамента.

Анализ корреляционных связей психомоторных показателей и свойств темперамента показал, что такие важнейшие формально-динамические свойства, как активность и эмоциональность, имеют многочисленные связи на всех уровнях интегральной индивидуальности и являются основными параметрами, характеризующими психомоторную деятельность.

Психомоторные характеристики и типы темперамента были подвергнуты в совокупности дискриминантному анализу, результаты которого представлены в табл. 7 и 8.

На основе дискриминантного анализа были получены формулы, с помощью которых становится возможным определение типа темперамента по психомоторным показателям.

Полученные прогностические формулы выглядят следующим образом:

для типа СНЭ ";смешанный низко эмоциональный"; :

= -65.4036 + 0.6563 х Теппинг-ПЗ + + 2.2952 х Теппинг-Л1 0.0081 х ТВ + 0.1050 х ТК + 3.2309 х ГП - 0.4796 х Цс(П) - 1.1061 х Цб(П) + 1.8803 х Цс(Л) + 1.7041 х Цб(Л).

Диапазон суммарных показателей: до 60; для типа С ";сангвиник"; :

= -77.2951 + 1.1528*Теппинг-ПЗ + + 2.9289*Теппинг-Л1 - 0.0156*ТВ + 0.737*ТК - 1.565*ГП - 0.7193*Цс(П) - 1.0155*Цб(П) + 1.6142*Цс(Л) + 1.5624*Цб(Л).

Диапазон суммарных показателей: от 82 до 100;

для типа Н ";неопределенный"; :

= -62.8589 + 1.0572*Теппинг-ПЗ + 2.4409*Теппинг-Л1 + 0.0241*ТВ + 0.743*ТК + 0.7585*ГП - 0.6411*Цс(П) - 0.8636*Цб(П) + 1.5499*Цс(Л) + 1.5062*Цб(Л).

Таблица 7. Классификационная матрица прогноза распределения респондентов по типу темперамента на основе психомоторных характеристик (Classification Matrix)

Тип темперамента

%

СНЭ

С

Н

СВА

СВЭ

Х

кол-во чел.

Смешанный низко эмоциональный (СНЭ)

60

6

1

0

0

3

0

Сангвиник (С)

50

1

5

2

1

1

0

Неопределенный (Н)

72.9

5

0

35

0

8

0

Смешанный высоко активный (СВА)

83.3

1

0

0

10

1

0

Смешанный высоко эмоциональный (СВЭ)

66.6

0

1

11

0

24

0

Холерик (Х)

85.7

0

0

1

0

0

6

Общее

69.9

13

7

49

11

37

6

стр. 63

Таблица 8. Психомоторные классификационные функции, значимо влияющие на распределение респондентов по типу темперамента (Classification Functions)

Показатели

Типы темперамента

СНЭ

С

Н

СВА

СВЭ

Х

Кол-во точек в 3-м квадрате (правая рука) (Теппинг-П3)

.6563

1.1528

1.0572

1.0557

.8738

1.131

Кол-во точек в 1-м квадрате (левая рука) (Теппинг-Л1)

2.2952

2.9289

2.4409

2.7195

2.4565

3.169

Скорость реакции выбора (ТВ)

-.0081

-.0156

.0241

-.0079

.0266

-.000

Сенсомоторная координация (ТК)

.1050

.0737

.0743

.0870

.1081

.170

Длина горизонтальной линии (ГП) (правая рука)

3.2309

-.1565

.7585

.8229

1.5356

.357

Кол-во центростремительных зигзагов (Цс) (правая рука)

-.4796

-.7193

-.6411

-.4761

-.8543

-3.011

Кол-во центробежных зигзагов (Цб) (правая рука)

-1.1061

-1.0155

-.8636

-.8636

-1.2872

-1.733

Кол-во центростремительных зигзагов (Цс) (левая рука)

1.8803

1.6142

1.5499

1.8980

1.6545

4.376

Кол-во центробежных зигзагов (Цб) (левая рука)

1.7041

1.5624

1.5062

1.9308

2.3192

2.159

Константа

-65.4036

-77.2951

-62.8589

-81.7800

-67.3315

-108.225

Диапазон суммарных показателей: от 60 до 69;

для типа СВА ";смешанный высоко активный"; :

= -81.7800 + 1.0557*Теппинг-П3 + 2.7195*Теппинг-Л1 - 0.0079*ТВ + 0.870*ТК + 0.8229*ГП - 0.4761*Цс(П) - 1.1836*Цб(П) + 1.8980*Цс(Л) + 1.9308*Цб(Л).

Диапазон суммарных показателей: от 121; для типа СВЭ ";смешанный высоко эмоциональный"; :

= -67.3315 + 0.8738*Теппинг-П3 + 2.4565*Теппинг-Л1 + 0.266*ТВ+ 0.1081*ТК + 1.5356*ГП - 0.8543*Цс(П) - 1.2872*Цб(П) + 1.6545*Цс(Л) + 2.3192*Цб(Л).

Диапазон суммарных показателей: от 69 до 82; для типа Х ";холерик"; :

= -108.225 + 1.131*Теппинг-П3 + 3.169*Теппинг-Л1 - 0.000*ТВ +0.170*ТК + 0.357*ГП - 3.011*Цс(П) - 1.733*Цб(П) + 4.376*Цс(Л) + 2.159*Цб(Л).

Диапазон суммарных показателей: от 100 до 121. В соответствии с задачами исследования были проанализированы взаимосвязи психомоторики с характеристиками юношей и девушек как субъектов деятельности.

Развитие сенсомоторных функций рук имеет важнейшее значение для успешного выполнения различных видов трудовой деятельности. Среди методов исследования координации движений особое место занимают методики исследования ручной умелости с учетом тонкости, уровня точности и сенсомоторной координации, которые мы рассматривали как субъектно-деятельностные характеристики человека. Использованная в нашем исследовании методика ";определения ловкости пальцев при одновременной работе обеих рук"; М. Г. Давлетшина [18] позволяет исследовать способности юношей к тонкой координации движений в условиях смоделированной производственной операции. Данные, полученные на нашей выборке, свидетельствуют о достаточно низкой способности испытуемых к тонкой двигательной координации: среднее время - 187 с (нормативные показатели, определенные М. Г. Давлетшином, от 115 до 216 с). При этом одним из факторов, снижающих эффективность деятельности, является повышенная тревожность, проявляющаяся в чрезмерной эмоциональности, чувстве некомпетентности, в предчувствии неудачи и т.д.

Полученные эмпирические данные показывают, что способность к тонким манипуляциям или ловкость пальцев выше у представителей ";скоростного"; типа ИПП. Корреляционные связи подтверждают наличие тесной взаимосвязи уровня развития речевых функций со способностью к тонкой координации движений (r = -0.65; р /I> 0.01). Также его характерными личностными чертами являются: эмоциональная устойчивость, сообразительность, обучаемость, нонконформизм, спокойствие, уверенность в себе; соответственно эмоциональность и беспокойство мешают эффективному выполнению деятельности. Время выполнения задания, определяющего ловкость пальцев, низкое у представителей ";импульсивного"; типа ИПП при наличии высоких показателей указанных выше индивидно-личностных характеристик и соответствующих корреляционных связей. Возможно, в данном случае сыграли роль такие факторы, как недостаточная мотивированность или неудачно выбранный стиль выполнения задания (распространенная ";ошибка";, когда вставленные ранее вкладыши закрывают собой отверстия в пластине и тем самым мешают вставлять последующие палочки-вкладыши).

стр. 64

";Правополушарные"; испытуемые показали достаточно высокую скорость при выполнении задания на ловкость пальцев. Корреляционные связи свидетельствуют о том, что данный параметр тесным образом связан с коммуникативной сферой (разнообразием социальных контактов, потребностью в общении, высокой скоростью речевой активности и т.д.) (r = -0.54; р /I> 0.01), уровнем развития первой (r = -0.43; р /I> 0.01) и второй (r = -0.45; р /I> 0.01) сигнальных систем, а также подвижностью нервных процессов (r = -0.60; р /I> 0.01).

ВЫВОДЫ

1. Определена эмпирическая факторная структура психомоторики юношей и девушек 15 - 17 лет, которую образуют пять факторов: 1) ";возбудимость-тормозность"; характеризует особенности баланса нервных процессов; 2) ";скорость реакции выбора"; показывает время выбора в сложной сенсомоторной реакции; 3) ";точность движений"; отражает точность и тонкость графических движений; 4) ";сенсомоторная координация"; свидетельствует о способности к сенсомоторной координации при смене двигательного стереотипа; 5) ";скорость простой реакции"; указывает время простой моторной реакции в структуре сложной реакции выбора.

2. В структуре психомоторики юношей и девушек 15 - 17 лет выделены эмпирические типы индивидуальных психомоторных профилей (типы ИПП): ";скоростной";, ";монотонный";, ";точностный"; и ";импульсивный";.

3. Доказана взаимосвязь психомоторики с поведенческими характеристиками личности и показана возможность определения эмпирического типа индивидуального психомоторного профиля юношей и девушек на основе данных личностного опросника Кеттела.

4. Выявлены различия в структуре психомоторики в зависимости от доминирующего типа билатерального регулирования. Обоснована необходимость выделения групп лево- и правополушарных испытуемых для наиболее адекватного и точного изучения психомоторики.

Показана возможность определения доминантности левого полушария юношей и девушек на основе данных, полученных с помощью психомоторных методик ";Скорость реакции выбора"; и ";Скорость сенсомоторной координации";.

5. Доказана взаимосвязь психомоторики с темпераментальными характеристиками. Обоснована важная роль таких формально-динамических свойств, как активность и эмоциональность, обнаруживающих многочисленные связи на всех уровнях интегральной индивидуальности и являющихся основными параметрами, характеризующими психомоторную деятельность.

6. Показана возможность прогнозирования типа темперамента юношей и девушек на основе данных, полученных с помощью психомоторных методик: ";Теппинг-тест";, ";Скорость реакции выбора";, ";Скорость сенсомоторной координации"; и миокинетическая психодиагностика Е. Мира-и-Лопеца (субтесты ";Линеограмма"; и ";Зигзаги";).

7. Выявлены психологические особенности юношей и девушек 15 - 17 лет, выступающие условиями их успешной деятельности: активность, высокая работоспособность, быстрота формирования навыков и их устойчивость, пластичность, легкость возникновения эмоционально-волевых процессов, сопротивляемость стрессу, выражающаяся при отсутствии снижения уровня достижений в состоянии нервно-психического напряжения.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Айвазян С. А., Мхитарян В. С. Прикладная статистика и основы эконометрики: Учебник для вузов. М.: ЮНИТИ, 1998. 1022 с.

2. Ананьев Б. Г. О системе возрастной психологии // Вопросы психологии. 1957. N 5.

3. Ананьев Б. Г. Человек как предмет познания. Л.: Изд-во ЛГУ, 1968.

4. Анохин П. К. Очерки по физиологии функциональных систем. М.: Медицина, 1975.

5. Бернштейн Н. А. Биомеханика и физиология движений / Под ред. В. П. Зинченко. Москва-Воронеж, 1997.

6. Брашна Н. Н., Доброхотова Т. А. Функциональные асимметрии человека. 2-е изд., перераб. и доп. М.: Медицина, 1988.

7. Бурлачук Л. Ф. Введение в проективную психологию. Киев, 1997.

8. Коренкова Н. Е. Изучение психомоторики с позиций системного подхода // Психология и практика: Материалы II Съезда РПО. Изд-во: ЯрГУ, МАПН, РПО. 1998. Т. 4. Вып. 1. С. 164 - 165.

9. Коренкова Н. Е. К проблеме периодизации исследований психомоторики // Формирование и развитие личности: теоретические и методологические проблемы. М.: Институт молодежи, 1999. С. 34 - 40.

10. Кузьмин В. П. Исторические предпосылки и гносеологические обоснования системного подхода // Психол. журн. 1982. Т. 3. N 3. С. 3 - 14.

11. Ломов Б. Ф. Системность в психологии / Под ред. В. А. Барабанщикова, Д. Н. Завалишиной и В. А. Пономаренко. М.: Изд-во ";Институт практической психологии";. Воронеж: НПО ";МОДЭК";, 1996.

12. Марищук В. Л., Афанасьев Ю. В., Кукса И. И., Михайлова Г. П. Вопросы организации и методики профессионального отбора в вузе. Л., 1972.

13. Мерлин В. С. Очерк интегрального исследования индивидуальности. М., 1986.

14. Никандров В. В. Психомоторика: Учебное пособие. СПб.: Речь, 2004.

стр. 65

15. Озеров В. П. Психомоторные способности человека. Дубна: Феникс+, 2002.

16. Платонов К. К. О системе психологии. М.: Мысль, 1972.

17. Платонов К. К. Психологический практикум: Учебное пособие для индустриально-педагогических техникумов. М.: Высшая школа, 1980.

18. Практикум по общей, экспериментальной и прикладной психологии: Учебное пособие / Под общей ред. А. А. Крылова, С. А. Маничева. СПб.: Питер, 2000.

19. Практическая психодиагностика. Методики и тесты: Учебное пособие / Ред. -сост. Д. Я. Райгородский. Самара: Издательский дом ";Бахрах";, 1998.

20. Психомоторика: Сб. научн. трудов / Под ред. Б. А. Ашмарина и Е. П. Ильина. Л.: ЛГПИ, 1976.

21. Психомоторная организация человека: Учебник для вузов / Под ред. Е. П. Ильина. СПб.: Питер, 2003.

22. Розе Н. А. Психомоторика взрослого человека. Л.: Изд-во ЛГУ, 1970.

23. Русалов В. М. Опросник формально-динамических свойств индивидуальности (ОФДСИ): Методическое пособие. М.: ИП РАН, 1997.

24. Сидоренко Е. В. Методы математической обработки в психологии. СПб., 1996.

25. Фарфель В. С. Управление движениями в спорте. М.: Физкультура и спорт, 1977.

26. Харман Г. Современный факторный анализ: Пер с англ. В. Я. Лумельского. М.: Статистика, 1972.

27. Mira E., Lopez G. Le psychodiagnostic myokinetiane. Paris, 1963.

PSYCHOMOTOR SYSTEM IN THE STRUCTURE OF HUMAN PERSONALITY

N. E. Korenkova*, Y. H. Oleynik**

* PhD, assistant professor, common psychology and history of psychology chair, Moscow University of humanities

** PhD, head of common psychology and history of psychology chair, the same place

Characteristics of human's psychomotor system organization in early youth were investigated. In the structure of personality it is considered to be multilevel, multisystem and polyfunctional phenomenon. It was revealed empirically that psychomotor system of 15 - 17 years old boys/girls is organized as five- factors structure: agitation-inhibition, choice reaction time, movements' accuracy and sensorimoto coordination. It was also shown that typological characteristics of psychomotor system organization can be represented in four types of personal psychomotor system profiles: rapid, motor, accurate and impulsive. Interrelation of the studied psychomotor system developmental peculiarities of boys/girls with their personal traits and characteristics as the subjects of activity was determined. Prognostic formulas for personal psychomotor system profile type revealing by Kettel's Personal Questionnaire and dominant hemisphere as well as temperament type determination by psychomotor techniques were elaborated.

Key words: psychomotor system, psychomotor system organization, personal psychomotor system profile (PPsP).

стр. 66

Психофизиология. ФЕНОМЕН ";КОГНИТИВНОГО ЗАХВАТЫВАНИЯ"; ПРИ ОЦЕНИВАНИИ ВРЕМЕННЫХ ИНТЕРВАЛОВ

Автор: Г. В. ПОРТНОВА, Е. Ю. БАЛАШОВА, А. В. ВАРТАНОВ

Г. В. Портнова*, Е. Ю. Балашова**, А. В. Вартанов***

* Студентка факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова, Москва

** Кандидат психологических наук, ведущий научный сотрудник, кафедра нейро- и патопсихологии, факультет психологии МГУ им. М. В. Ломоносова, Москва

*** Кандидат психологических наук, старший научный сотрудник, кафедра психофизиологии, факультет психологии МГУ им. М. В. Ломоносова, Москва

Описан феномен ";когнитивного захватывания";, суть которого состоит в зависимости характера восприятия (и отмеривания) временных интервалов от некоторых особенностей организации деятельности с помощью часов. Продемонстрировано влияние заполненности-незаполненности интервалов на точность их оценок и отмеривания. Установлено наличие возрастных особенностей этих явлений. Описаны паттерны активности мозговых структур, обеспечивающие решение различных задач, связанных с восприятием времени.

Ключевые слова: психическое отражение времени, захватывание, мозговые механизмы, возраст.

Проблема времени является актуальной для различных областей современного научного знания. Физика изучает физическое времякак природное явление, как сторону пространственно-временного континуума, подчиняющегося основным законам физики [31]. Социальное время -предмет изучения истории и социологии; оно рассматривается как время общественного развития, как форма реального движения человеческого общества. Личностное (психологическое) времяесть форма переживания времени, которая свойственна личности, представляющей данную культуру и порожденной ею. Для личности время становится не только объективным, но и формой внутреннего чувства, мерой интенсивности ее собственной деятельности. Анализируя личностное время, можно судить о степени его реализованности, насыщенности прожитой жизни и психологическом возрасте [25]. В искусстве используется понятие художественного времени,которое позволяет, с одной стороны, передать вечное и незыблемое, а с другой - запечатлеть мгновение [25]. Наконец, существует и биологическое времякак своеобразная форма соотнесения объективного времени с циклами жизненных процессов [1].

Биологические ритмы (особенно ритмы сна и бодрствования) запрограммированы генетически и могут сохранять свою периодичность, даже если индивид не получает никакой внешней объективной информации о времени суток [1]. Хотя им свойственно сохранять свою периодичность, человек способен также усваивать или ";захватывать"; внешние ритмы [2]. Такое усвоение внешних ритмов необходимо прежде всего для приспособления организма к меняющимся условиям. При постоянном действии внешнего фактора организм поддерживает этот приспособительный режим работы только некоторое время, затем следует период ослабления биосинтетических процессов [2, 37] .

В субъективном переживании и восприятии времени, по-видимому, должны быть задействованы те системы головного мозга, которые отвечают за возникновение и регуляцию биологических ритмов. В настоящее время установлено, что центральные ритмозадающие структуры ЦНС расположены в супрахиазменных ядрах гипоталамуса [1]. Существует мнение о том, что чувство времени обеспечивается и генетически определенными, различно возбуждающимися нейронами в других областях мозга. Данные современных психофизиологических исследований показывают, что чувство времени может быть связано с характеристиками так называемых пейсмейкерных механизмов. Именно они генерируют и воспроизводят ритмическую активность, в том числе и для достаточно коротких интервалов времени [26, 32, 39].

Восприятие времени как приспособительный процесс может зависеть от различных факторов. Известно, что некоторые физиологические изменения, например повышение температуры тела, вызывают переоценку времени, а ее понижение - недооценку. При воздействии некоторых фармакологических препаратов оценка времени также

стр. 67

может меняться [8, 15]. Обнаружена зависимость ";индивидуальной минуты"; от конституционально-биологических факторов. Наиболее короткая ";индивидуальная минута"; была выявлена у лиц с пикническим соматотипом, а также с циклоидными особенностями характера, наиболее же длинная регистрировалась при астенических чертах [24].

Человек воспринимает время, исходя из тех или иных форм обобщения прошлого опыта. В качестве своеобразных ";масштабов"; и ";мер"; времени могут быть использованы: объем выполненной работы, естественные и искусственные ритмы (ритм дыхания, счет секунд), степень мышечного утомления, а также восстанавливаемые в памяти образы хронометрических приборов [20]. Таким образом, возможна подстройка не только биологических, но и психологических часов, ";захватывание"; ритма для оптимального решения когнитивных задач. Этот феномен оперативной подстройки психологического времени (и по фазе, и по частоте) в дальнейшем будет обозначаться как феномен ";когнитивного захватывания";.

Подстройка психологического времени в свою очередь зависит от ряда факторов. Так, возраст и функциональное состояние испытуемого влияют на характер оценки времени. Например, дети, в отличие от взрослых, значительно переоценивают интервалы времени, заполненные любыми видами физической и умственной работы. Взрослые же переоценивают лишь время выполнения наиболее сложных заданий, например логических задач. Пустой интервал переоценивают и дети, и взрослые, но дети в большей степени [28]. В необычных ситуациях (например, предлагается новая задача) испытуемые не могут опереться на какие-то конкретные меры времени, поэтому оценивают интервалы наугад, интуитивно. При этом точность оценок также увеличивается с возрастом [5].

Многочисленные наблюдения показали, что оценка времени зависит от эмоционального состояния испытуемых. При положительных эмоциях происходит недооценка временных интервалов, а при отрицательных - их переоценка. Возможно, это связано с тем, что при отрицательных эмоциях (излишняя перестраховка, страх, боязнь не успеть) в коре преобладают тормозные процессы, при положительных - процессы возбуждения [15]. При депрессиях наблюдается укороченная ";индивидуальная"; минута; субъективное чувство замедленного течения времени; психологический возраст (произведение ожидаемой продолжительности жизни и реализованности психологического времени) при депрессивных аффективных расстройствах превышает реальный хронологический возраст. Для маниакального или гипоманиакального состояния характерно увеличение длительности ";индивидуальной минуты";: находясь в таком состоянии, человек субъективно молодеет. Возможно, при нарушениях аффективной сферы изменяется функционирование тех структур головного мозга, которые участвуют в работе ";биологических часов"; [24].

При старении наряду с перестройками в личностно-мотивационной сфере, в социальных отношениях изменяется и восприятие времени. Это касается прежде всего оценки продолжительных длительностей (более одного дня) и связано либо с замедлением биологических ритмов, либо с тем, что пожилой человек переживает меньше изменений, ведет более спокойный образ жизни [6, 13]. Кроме того, с возрастом снижается общий уровень ";положительной эмоциональности";, растет индекс депрессивности. При этом наблюдается так называемый ";сдвиг в прошлое";, который проявляется в том, что у пожилого человека переносится в прошлое временная перспектива: он начинает жить в прошлом [18]. На восприятии времени определенным образом должно отразиться снижение физической и социальной активности. Как известно, субъективное измерение временных интервалов базируется на внутренней мере времени - субъективном временном эталоне (это отношение длительности отмеренного интервала к заданной длительности), который формируется в течение всей жизни. Точность субъективного измерения времени будет зависеть от величины этого эталона, его соответствия физической мере времени. У пожилых людей обнаруживается тенденция к переотмериванию интервалов длительностью в одну секунду, возможно связанная с замедлением сенсомоторных реакций. Остальные интервалы диапазона от 1 до 10 с недоотмериваются, особенно интервал 10 с [28].

В соответствии с адаптационно-регуляторной теорией старения наряду с возрастными изменениями ЦНС в ходе старения мобилизуются адаптивные механизмы, направленные на увеличение продолжительности жизни [33]. При старении наблюдаются изменения в структуре клеток ряда подкорковыхобразований, гиппокампа,снижается пластичность структур лимбической системы [27]. Именно эти структуры принимают существенное участие не только в мотивации различных поведенческих реакций, но и в регуляции сна и бодрствования. Их возрастные изменения могут приводить к нарушениям восприятия биологического и психологического времени. При старении снижается способность нейронов усваивать ритмы и переходить с одного режима работы на другой [15]. Выраженное снижение плотности популяции нейронов в лобной и нижневисочной обла-

стр. 68

стях коры может стать причиной нарушения высших форм восприятия времени [37].

В процессе старения изменяется и функциональная асимметрия мозга [21]. В исследовании Н. Ю. Прахт показано, что при нормальном старении происходит перераспределение функций между полушариями мозга с возрастанием роли левого полушария [22]. Вместе с тем есть данные о том, что информация о времени преимущественно перерабатывается именно в левом полушарии [32]. Однако сравнение времени возникновения двух сенсорных сигналов требует участия не только левого, но и правого полушария. Таким образом, каждое полушарие вносит свой вклад в процесс отражения времени [32].

Ряд аспектов проблемы восприятия и переживания времени остается еще не до конца изученным. Несмотря на многочисленные исследования феномена ";захватывания"; ритма внешних, биологически значимых событий [22, 32 и др.], вопрос о влиянии социокультурных факторов (в частности, знакового опосредствования) на восприятие времени до сих пор является открытым. Особый интерес представляет и рассмотрение механизмов усвоения (";навязывания"; или ";захватывания";) внешнего ритма на коротких периодах выполнения когнитивной деятельности. В связи с этим важно определить, зависят ли данные механизмы от особенностей когнитивной задачи, от возраста (и опыта) испытуемых, от различных параметров работы тех ";психологических орудий"; [5], с помощью которых задаются внешние ритмы; существуют ли возрастные различия в оценке заполненных и незаполненных какой-либо деятельностью интервалов, в отмеривании интервалов различной длительности; каковы возможные причины таких различий.

Основная задача данного исследования - организовать специальные экспериментальные условия и деятельность испытуемых, которые позволили бы обнаружить и изучить феномен ";когнитивного захватывания";. В качестве внешнего средства, влияющего на восприятие времени, были использованы часы с меняющейся скоростью.

МЕТОДИКА

Схема эксперимента. Комплексное экспериментальное исследование проводилось как нейропсихологическими (и психологическими), так и психофизиологическими (электрофизиологическими) методами. Оно состояло из двух частей. Сначала испытуемым предлагалось выполнить с помощью компьютера различные когнитивные задачи, которые следовали в определенном порядке друг за другом и образовывали четыре серии. В ходе этих серий у некоторых испытуемых регистрировалась электроэнцефалограмма (ЭЭГ). Затем им предлагалось выполнить ряд тестов и нейропсихологических проб, которые также были организованы в определенном порядке.

Участники эксперимента. Всего в исследовании добровольно приняли участие 16 психически здоровых испытуемых, включая 11 женщин (68.75%) и 5 мужчин (31.25%); возраст - от 18 до 71 года, средний возраст - 36.1 года; 9 чел. (56.25%) имели высшее образование, 7 чел. (43.75%) - неоконченное высшее образование. 14 чел. были правшами, у 2 чел. имелись признаки левшества. Испытуемые были разделены на две группы: старшая - 7 чел. в возрасте от 50 до 71 года, и младшая - 9 чел. в возрасте от 18 до 25 лет. Регистрация ЭЭГ проводилось на 5 испытуемых младшей группы (4 женщины и 1 мужчина). Все испытуемые письменно выразили согласие на участие в эксперименте после того, как им была объяснена процедура исследования.

Процедура первой части эксперимента. В первой серии испытуемому предлагалось выполнить задачи на исключение. В центре темного экрана появлялись четыре слова, расположенные по углам прямоугольной цветной рамки. Из них испытуемый должен был выбрать лишнее; при этом ему не давалось никаких рекомендаций, на какой признак он должен ориентироваться. Всего предъявлялось 15 подобных задач. В конце этой серии на экране компьютера появлялись данные о том, сколько из предложенных задач испытуемый сделал правильно.

Во второй серии испытуемому предлагалось решать такие же задачи на исключение, но при этом просили, чтобы он решал каждую из них за одинаковые интервалы времени, которые выберет по своему желанию. Его предупреждали, что на экране будут идти часы и на них можно ориентироваться. Всего предъявлялось 60 задач. В конце на экране также появлялись сведения о том, сколько заданий испытуемый сделал правильно.

В третьей серии испытуемого просили при помощи нажатия клавиши ";Enter"; воспроизвести тот отрезок времени, который был выбран во второй серии. В этой серии часы не шли, экран оставался пустым. Всего испытуемому предлагалось отмерить интервал 50 раз.

В четвертой серии испытуемого снова просили воспроизвести тот же интервал, но при этом предупреждали, что будут идти часы, на которые можно ориентироваться. Всего ему предлагалось отмерить интервал 90 раз.

В первой, второй и четвертой сериях на экране было изображение в виде схематических часов со ";слепым"; циферблатом и одной условной секундной стрелкой, ход которой сопровождался звуко-

стр. 69

вым сигналом (тиканьем). В первой серии часы стояли. Во второй и четвертой сериях эти часы имели различный ход: ускоренный (120% нормальной скорости течения времени), замедленный (80%), нормальный (100%). Испытуемым предлагалась следующая последовательность действий: 15 раз отмерить заданный интервал при нормальной скорости хода часов, 30 раз отмерить тот же интервал при ускорении, 15 раз - при нормальной скорости хода часов и 30 раз - при их замедлении.

Длительность электроэнцефалографического исследования, включая время отдыха испытуемого между сериями, составляла 1 - 1.5 ч.

Содержание и последовательность применения психодиагностических и нейропсихологических методик во второй части эксперимента. Испытуемого просили заполнить Опросник для оценки функциональной асимметрии, Сенсибилизированный опросник для определения рукости (у подростков и взрослых) [35], после чего он выполнял некоторые нейропсихологические и психометрические пробы [16, 20]. Сначала он отмеривал субъективную минуту. Затем его просили назвать текущий год, время года, месяц, число, день недели. После этого выполнялась проба на реципрокную координацию и заучивание пяти слов. Далее испытуемый оценивал несколько интервалов между щелчками секундомера (5, 15, 10 с). Его просили еще раз припомнить пять слов. Потом выполнялись пробы Хэда и письмо под диктовку ведущей рукой, причем испытуемого просили оценить, сколько времени он писал. Исследовался также рисунок ведущей и неведущей рукой. В конце работы испытуемого просили, не сверяясь с часами, определить, какова была продолжительность обследования и сколько сейчас времени. Завешалась работа повторной оценкой интервалов между щелчками секундомера в 10, 5, 15 с.

Регистрация и обработка данных. Данные нейропсихологических и психометрических проб обрабатывались в соответствии с использованными методиками. В ходе выполнения испытуемым когнитивных задач в первой части эксперимента с помощью компьютерной программы с точностью до 0.001 с регистрировалось время от момента предъявления условия задачи до ответа испытуемого (момента нажатия клавиши ";Enter";). Регистрация ЭЭГ осуществлялась монополярно по 16 стандартным отведениям (система 10/20) на энцефалографе фирмы Nihon Kohden с вводом в компьютер; обработка и анализ ЭЭГ и ВП проводились с использованием системы программ ";BrainSys";. Анализировались как отдельные, так и усредненные отрезки ЭЭГ или потенциалы, связанные с определенным событием (ПСС). Записи с обнаруженными артефактами исключались из анализа. Для выделения ПСС использовались две процедуры: стандартная процедура усреднения потенциалов и специально разработанный алгоритм выделения ПСС с помощью факторного анализа одиночных ответов. Необходимость применения такого способа обработки данных была вызвана двумя причинами. Во-первых, исследуемые фрагменты ЭЭГ, соответствующие периодам изменения хода часов, содержали небольшое количество ответов испытуемого (после удаления артефактов в некоторых случаях их оставалось от 4 до 36), что не позволяло добиться хорошего соотношения сигнал - шум при стандартной процедуре усреднения. Во-вторых, в соответствии с одной из гипотез исследования изменение хода часов могло приводить к изменению как скорости протекания мозговых процессов, так и латентности компонентов ПСС. Поэтому применение стандартной процедуры усреднения не позволило бы обнаружить эти изменяющиеся компоненты ПСС. Новый метод выделения ПСС основывался на сопоставлении форм одиночных ответов (с учетом одновременно всех отведений), а также предполагал с помощью фазового сдвига выявить изменения латентности. Матрица коэффициентов корреляций образовывалась при дублировании и фазовом сдвиге каждого ответа с шагом 8 х 180 мс. Таким образом, общее количество анализируемых случаев определялось числом ответов, умноженных на 48. Далее применялся стандартный алгоритм факторного анализа (метод главных компонент) с вращением факторов по VARIMAX-методу. По выделенным факторам оценивалась величина фазового сдвига, необходимого для каждого из случаев, и выявлялась ";каноническая"; форма ПСС. Несмотря на то что полученные таким методом ПСС являлись нормированными, это не могло повлиять на результаты их мозговой локализации. Данные каждого испытуемого по каждой из серий, в которых изменялся ход часов, обрабатывались отдельно. При этом выбирались факторы, демонстрирующие сходную зависимость фазового сдвига с изменением отмериваемого интервала. В целом, комплекс задействованных методов позволил увидеть как общую картину мозговой активности в каждой из экспериментальных серий (при использовании стандартного метода усреднения), так и ее специфические изменения, связанные непосредственно с ходом часов (при применении нового метода выделения ПСС).

Пространственное определение источников мозговой активности, представляемой в виде эквивалентных токовых диполей, осуществлялась по методу дипольной локализации в программе BrainLoc (Brain Localization System), разработанной Ю. М. Коптеловым [7]. Эта программа позво-

стр. 70

ляет учитывать различия распространения тока в объемном проводнике для восьми типов ткани, а также реальную форму черепа и головного мозга. Для 16-канальной ЭЭГ использовалась двухдипольная модель с подвижными источниками. Качество вычисленного дипольного источника (качество дипольной модели) определяли по коэффициенту дипольности (КД), характеризующему степень сходства распределения ЭЭГ-потенциалов на поверхности головы и потенциалов, вычисленных для дипольной модели. Для более точной и достоверной локализации источников электрической активности с помощью дипольной модели полученные ПСС предварительно разделялись на корковую и глубинную составляющие по методу MUFASEL [4].

РЕЗУЛЬТАТЫ

Результаты компьютерного эксперимента о влиянии изменения скорости хода часов, наличии/отсутствии когнитивной задачи на восприятие времени, а также данные о возрастных особенностях отмеривания заданных интервалов и непосредственной оценки времени выполнения различных видов деятельности представлены в табл 1.

Из данных табл. 1 видно, что независимо от возраста изменение скорости хода часов в компьютерном эксперименте приводит к изменениям в оценке и отмеривании интервалов. При заполненных деятельностью интервалах и ускорении хода часов отмериваемый отрезок времени увеличивается (различие значимо на уровне 0.006). При незаполненном интервале ускорение хода часов приводит к противоположному эффекту - уменьшению выбранного интервала (различие значимо на уровне 0.018). Замедление хода часов (независимо от заполненности или незаполненности интервала деятельностью) свидетельствует об увеличении отмериваемого интервала (значимо на уровне 0.038). Если интервал заполнен деятельностью, то увеличение значительно менее заметно. При введении специальной инструкции (отмерить наиболее оптимальный для выполне-

Таблица 1. Средняя ошибка в оценке времени выполнения тестов и отмеривания заданных интервалов (в с)

Возрастные группы

Младшая

Старшая

Среднее время решения задачи

Серия 1 (часы стоят)

6.020 ± 0.733

7.748 ± 0.99

Отмеривание выбранного интервала при решении задачи на исключение слов

Серия 2 (нормальный ход часов)

6.126±1.22

6.820±1.53

Серия 2 (ускоренный ход часов)

7.491 ± 0.94

8.396±1.24

Серия 2 (нормальный ход часов)

8.323 ± 1.02

8.265 ± 1.42

Серия 2 (замедленный ход часов)

8.464 ± 0.96

9.663 ± 1.82

Среднее по серии 2

7.601 ± 0.99

8.275 ± 1.47

Отмеривание выбранного интервала в отсутствие дополнительной задачи

Серия 3 (в отсутствие часов)

7.827 ± 2.24

5.301 ± 1.30

Отмеривание выбранного интервала в отсутствие дополнительной задачи

Серия 4 (нормальный ход часов)

6.990± 1.19

6.413 ± 1.46

Серия 4 (ускоренный ход часов)

6.427±1.06

5.828 ± 1.16

Серия 4 (нормальный ход часов)

7.178 ± 1.19

6.319±1.47

Серия 4 (замедленный ход часов)

7.833 ± 1.31

7.048 ± 1.98

Среднее по серии 4

7.107±1.18

6.402±1.15

Непосредственная оценка времени выполнения

Реципрокная координация

7.8 ± 2.9

16.5 ± 1.9

Письмо

3.6 ± 2.9

9.3 ± 2.7

Оценка заданного интервала в начале обследования

-1.6 ± 0.63

-4± 1.4

10 с

-0.1 ± 1.05

-4.3 ± 2.69

15 с

-2.4±1.6

-6.8 ± 3.08

Оценка заданного интервала в конце обследования

-1.9 ± 0.9

-1.2 ± 0.6

10 с

-2.4± 1.4

-4.8 ± 1.9

15 с

-2.9 ± 2.7

-3.8 ± 2.2

стр. 71

ния задачи интервал) отмериваемый отрезок времени больше, чем без предъявления таковой.

Обнаруженные феномены проявляются неодинаково в разных возрастных группах. В первой и второй сериях старшая возрастная группа отмеривает в среднем более длинный интервал. При этом в третьей и четвертой сериях испытуемым старшей группы отмериваемый интервал представляется более коротким. Исследованные группы различались и по точности (стабильности) воспроизведения выбранного интервала: результаты старших испытуемых в большей степени зависели от изменения скорости хода часов.

Возрастные различия были выявлены при выполнении других заданий во второй части эксперимента. Так, большинство испытуемых не обнаружили затруднений в ответах на вопросы, касающиеся ориентировки в текущем времени; все абсолютно правильно назвали текущий год, время года, месяц и день недели. Вместе с тем некоторые испытуемые старшего возраста (14.5%) допускали незначительные ошибки в назывании числа: они говорили о прошедшей дате.

При непосредственной оценке текущего времени и продолжительности обследования (испытуемых в начале работы не предупреждали о том, что им предстоит отвечать на подобные вопросы) старшая возрастная группа была менее точна, чем младшая. При оценке текущего времени суток младшая группа ошибалась в среднем на 9 мин, а старшая - на 11.8 мин, при оценке продолжительности обследования - на 4.6 и 13.6 мин соответственно (приводятся стандартизированные показатели). В обеих возрастных группах преобладали ошибки, связанные с недооценкой.

При непосредственной оценке времени выполнения письма и реципрокной координации у всех испытуемых наблюдалась недооценка этих заданий. Однако пожилые испытуемые оказались в своих оценках более точными; их недооценка была менее значительна, чем у молодых (0.151). Анализ данных показал, что при оценке времени выполнения письма возрастные различия не значимы ( 0.336). Однако на уровне тенденции младшая группа больше недооценивала это задание.

Всем участникам эксперимента была свойственна переоценка 5-, 10-, 15-секундных интервалов. Испытуемые старшей возрастной группы значительно сильнее, чем младшей (в 2.2 раза), переоценивали данные интервалы в начале и в конце обследования.

Как следует из полученных результатов, течение субъективного времени и его восприятие зависят от ряда факторов. Субъект, имея возможность использовать упроченные в культуре средства контроля за временем, обязательно изменяет характеристики своей деятельности, ускоряет или замедляет ее. Так, любое изменение внешнего ритма приводит к увеличению отмериваемых интервалов, при этом сильнее влияет его ускорение (в среднем по всем группам испытуемых на 22.7%). При возвращении к нормальной скорости этот эффект менее выражен (в среднем на 4.1%). Младшая возрастная группа реагирует более заметно (на 9.8%), чем старшая (на 1.6%). При замедлении внешнего ритма старшая группа реагирует более сильно (на 16.9%) по сравнению с младшей (на 1.7%). Этот психологический феномен ";захватывания"; внешне заданного ритма действует по-разному в условиях заполненных и незаполненных интервалов: при отмеривании (незаполненный интервал) наблюдается прямое следование изменениям внешнего ритма; при выполнении испытуемым одновременно нескольких задач (заполненный интервал) изменение внешнего ритма, как правило, не осознается, влияние же его разнообразно. Это подтверждают самоотчеты испытуемых. Возрастные различия обнаруживаются также и в некоторых видах ориентировки в текущем времени, в непосредственной оценке текущего времени и продолжительности обследования, времени выполнения отдельных заданий, в отмеривании субъективной минуты. Например, старшая возрастная группа менее точно оценивает 5-, 10-, 15-секундные интервалы и вместе с тем более точно - время выполнения письма и реципрокной координации.

Данные психофизиологического исследования свидетельствуют о неоднозначной динамике активности мозговых структур в разных экспериментальных сериях и на разных этапах деятельности. Анализируемый отрезок ПСС условно делился на два этапа относительно метки (посылаемой в момент нажатия): 500 мс после первоначального нажатия на клавишу ";Enter"; и 500 мс до следующего нажатия. Такое деление было связано с предположением о том, что после первоначального нажатия клавиши испытуемые ориентировались в задании, выбирали психологическую точку отсчета и ";предвосхищали"; отмериваемый интервал. Перед следующим нажатием они непосредственно осуществляли деятельность отмеривания, ретроспективно оценивая ее результат. На ориентировочном и исполнительно-контрольном этапах деятельности могли наблюдаться неодинаковые картины мозговой активности. Обобщенные результаты психофизиологического исследования этой активности представлены на рис. 1 и 2, а также в табл. 2.

стр. 72

Рис. 1. Изменение времени отмеривания (А) и латенции ПСС (Б) в зависимости от изменения скорости хода часов для экспериментальных серий. Данные нормализованы по каждому испытуемому отдельно. Показаны средние арифметические значения по 4 испытуемым, участвовавшим в эксперименте с ЭЭГ, а также интервал - 95 и +95% стандартной ошибки оценки среднего.

стр. 73

Рис. 2. Результаты локализации источников электрической активности за весь период ПСС (1с) слева после первоначального нажатия, а справа - до следующего нажатия. А - данные серии 2, Б - серии 4. Представлены только значимые дипольные источники (КД > 0.97 для двухдипольной модели) суммарно по испытуемым, принимавшим участие в психофизиологической серии эксперимента. Доля достоверно локализованных источников по всем испытуемым - около 25% всех анализируемых отсчетов ПСС.

Из рис. 1 видно, что психофизические данные (изменение отмеренного интервала в зависимости от изменения скорости хода часов) полностью совпадают с электрофизиологическими показателями (сдвигом латенции ПСС). Эта зависимость отмечается не только для данных, усредненных по всем испытуемым, но и для каждого участника эксперимента в отдельности.

Данные рис. 2 и табл. 2 свидетельствуют о том, что в различных сериях эксперимента имеются неодинаковые соотношения активации корковых зон и подкорковых структур. Например, в сериях 1 и 2 - с задачей на исключение предъявляемых зрительно слов - активируются преимущественно корковые зоны. В серии 4, когда на экране компьютера остаются только часы, возрастает удельный вес активации субкортикальных образований. Наконец, в серии 3, в которой испытуемый смотрит на темный экран, отчетливо доминирует активация подкорковых структур.

Полученные данные подтверждают предположение о том, что существуют различия в распределении активированных зон на ориентировочном и исполнительно-контрольном этапах деятельности. Так, в сериях 1, 2, 4 после первоначального нажатия клавиши ";Enter"; в целом активируется большее количество мозговых зон (или структур), в частности подкорковых образований. Только в серии 3 наблюдается обратная картина.

Что касается латерализации активированных отделов (структур) мозга, то при отмеривании интервалов времени (серии 2, 3, 4) сильнее активировалось правое полушарие мозга. В сериях с идущими часами (2, 4) это были конвекситальные и медиальные корковые зоны правого полушария (лобная, височная области, гиппокамп, поясная извилина); при отсутствии часов (серия 3) - глубинные подкорковые образования правой гемисферы (хвостатое ядро, бледный шар, скорлупа, таламус). Напротив, когда испытуемые выполняли только задания на исключение лишнего слова, больше активировались корковые области левого полушария.

Таким образом, экспериментально подтверждается дифференцированное участие различных мозговых структур в ";когнитивном захватывании";. Обнаруживаются и латеральные различия: функциональная роль правого полушария возрастает при необходимости отмеривать время.

стр. 74

Таблица 2. Распределение мозговой активности в разных сериях эксперимента для ПСС, усредненных стандартным методом

Серии

Активированные зоны (структуры) мозга

После первоначального нажатия ";Enter"; (ориентировочный этап)

До следующего нажатия ";Enter"; (исполнительно-контрольный этап)

1

Правая лобная область

Левая височная область

Левая лобная область

Левая затылочная область

Левая височная область

Свод мозга

Левая затылочная область

Правая лобная область

Свод мозга

Левая лобная область

Правая затылочная область

Левое хвостатое ядро

Левая постцентральная и премоторная извилины

 

2

Клин

Правая поясная извилина

Правая поясная извилина

Левая язычковая извилина

Левая теменно-затылочно-височная область

Правая лобная область

Правая нижневисочная извилина

Левые зубчатые ядра мозжечка

Правый гиппокамп

Полушария мозжечка

Правая парагиппокампальная извилина

 

3

Мозжечок

Правое хвостатое ядро

Четверохолмие

Правый бледный шар

Островок

Черная субстанция

Скорлупа в правом полушарии

Варолиев мост

Левый таламус

Задняя ножка внутренней капсулы

Левый гиппокамп

Правая парагиппокампальная извилина

Правый таламус

Правый и левый гиппокамп

4

Черная субстанция

Левый гипоталамус

Левая ножка мозга

Левая лобная область

Левая затылочно-височная область

Правый клин

Левое хвостатое ядро

Правая язычковая извилина

Правая парагиппокампальная извилина

Правая затылочная область

Правая амигдала

Правая височная область

Правая передняя височная извилина

Правая верхняя височная извилина

Правый и левый гиппокамп

В результате специальной обработки данных с помощью факторного анализа (см. раздел ";Методика";), когда независимо от сдвига латентного периода выделялся сигнал, связанный с моментом нажатия, были выявлены те мозговые зоны, активность которых в сериях 2 и 4 подстраивается под ход внешних часов. Эти данные приведены в табл. 3.

Данные табл. 3 показывают, что ряд мозговых зон и структур стабильно демонстрирует активацию независимо от процедуры обработки (во всех случаях). В серии 2, когда задача на исключение слов должна была решаться за одинаковые интервалы времени и на экране шли часы, стабильно активировались медиальные отделы коры и левая теменно-височно-затылочная область (после первоначального нажатия клавиши ";Enter";), мозжечок и лобные области правого полушария (до следующего нажатия). В серии 4, когда просто отмеривались интервалы и на экране шли часы, стабильно активировались конвекситальные и медиальные отделы височной области правого полушария и подкорковые образования (после первоначального нажатия), передние отделы левого полушария и задние отделы правого полушария (до следующего нажатия). Активация ряда зон и структур (в табл. 3 даны обычным шрифтом) обнаруживается только при специальной обработке. Можно предположить, что именно эти зоны в меньшей степени реагируют (или не реагируют) на изменения хода часов.

ОБСУЖДЕНИЕ РЕЗУЛЬТАТОВ

Данные, полученные при проведении исследовании, прежде всего подтверждают существующее мнение о том, что психическое отражение времени можно рассматривать как сложную психологическую функциональную систему, состоящую из многих звеньев и уровней, способную к разнонаправленным перестройкам и изменениям [1, 6, 33, 37]. Эта функциональная система означает ориентировку в прошлом и текущем времени, планирование будущего, осознание и переживание временной перспективы, способность ретроспективно оценивать или априорно предвосхищать длительность различных временных интервалов, осознавать продолжительность выполняемых

стр. 75

Таблица 3. Распределение мозговой активности в разных сериях эксперимента для ПСС, выделенных новым методом

Серии

Активированные зоны (структуры) мозга

После первоначального нажатия ";Enter"; (ориентировочный этап)

До следующего нажатия ";Enter"; (исполнительно-контрольный этап)

2

Клин

Мозжечок

Правая поясная извилина

Правая верхняя лобная извилина

Левая теменно-затылочно-височная область

Левая лобная область

Правая теменная область

Левая скорлупа

Левые прецентральная и постцентральная

Левый таламус

извилины

Левое красное ядро

Левая лобная область

Левая черная субстанция

Левый островок

Левый бледный шар

Левая скорлупа

Левая внутренняя капсула

Правая и левая язычковые извилины

Левая шпорная борозда

Правое красное ядро

Гипоталамус

Левая амигдала

Варолиев мост

Левый гиппокамп

Левая парагиппокампальная извилина

4

Левое хвостатое ядро

Левая лобная область

Правая амигдала

Правый клин

Правая передняя височная извилина

Правая язычковая извилина

Правая верхняя височная извилина

Правая затылочная область

Правый и левый гиппокамп

Левая поясная извилина

Правая прямая извилина

Правый таламус

Правый островок

Правый лучистый венец

Правый островок

Левое хвостатое ядро

Левая шпорная борозда

Левая затылочная область

Левый гиппокамп

Левое хвостатое ядро

Левая внутренняя капсула

Левая язычковая извилина

Левая амигдала

Структуры, активирующиеся в обеих сериях

Правая лобная область

Левая нижняя лобная извилина

Левое хвостатое тело

Левые постцентральная и прецентральная

Левый таламус

извилины

Левая височная извилина

Левая височная извилина

Правая скорлупа

Левый островок

Правая и левая поясные извилины

Мозжечок

-----

Примечание. Курсивом выделены те мозговые зоны, активность которых обнаруживается как при стандартной обработке всего массива данных, так и при специальной обработке (эта процедура выявляет зависимость латенции ПСС от изменения хода часов).

когнитивных операции и действии, возможность использовать для ориентировки во времени разнообразные природные и социокультурные средства. Она может работать на произвольном и непроизвольном уровне, имеет определенную мозговую организацию [16, 20]. Данные также показывают, что восприятие времени обусловлено рядом факторов, каждый из которых вносит свой вклад. А именно - на точность психического отражения времени влияет характер деятельности, выполняемой испытуемыми. Оказалось, что восприятие времени по-разному протекает в условиях заполненных и незаполненных интервалов. Слова ";заполненный"; и ";незаполненный"; многозначны, поэтому необходимо точно определить, какой смысл вкладывается в них в данном исследовании. В компьютерной части нашего эксперимента (серии 3 и 4) испытуемые только отмеривали промежутки времени, которые условно можно обозначить как незаполненные интервалы. В серии 2 они кроме отмеривания промежутков времени выполняли еще и задание на исключение слов. Такие интервалы обозначались как заполненные. Характер психической деятельности в описанных сериях действительно является различным. Очевидно, что в первом случае внимание испытуемого сосредоточено преимущественно на отмеривании, а во втором -

стр. 76

фактически наблюдается распределение внимания между несколькими когнитивными операциями сразу. Полученные данные показывают, что в случае так называемых незаполненных интервалов отмеривание является более стабильным и точным. Если же внимание испытуемого распределяется между одновременным выполнением задач, разных по содержанию и психологическому строению, то показатели ухудшаются. Таким образом, возможности симультанного выполнения нескольких заданий небезграничны и может происходить своеобразное ";обкрадывание"; той или иной деятельности, когда возникает необходимость распределения внимания.

Было бы интересно определить, какая деятельность (в случае совмещения, например, решения мыслительной задачи и отмеривания времени) является приоритетной, зависит ли это от установки испытуемого, особенностей организации эксперимента. К сожалению, полученные в нашем исследовании данные не позволяют досконально проанализировать этот аспект проблемы, хотя он, безусловно, заслуживает внимания.

Диссоциация между точностью оценивания заполненных и незаполненных интервалов прослеживается не только на основе психометрических данных, но и при анализе рассматриваемых в работе показателей ЭЭГ. В случае незаполненных интервалов картина активации представляется несколько более диффузной (см. табл. 2). Особенно обращает на себя внимание тот факт, что активируются преимущественно подкорковые структуры. В случае заполненных интервалов активируется меньше участков мозга, и это главным образом корковые области. Следовательно, под влиянием изменения характера деятельности происходит перераспределение активации: при необходимости решения вербальных мыслительных задач активируются преимущественно корковые области, обеспечивающие протекание этой деятельности. При выполнении только отмеривания максимум активации демонстрируют подкорковые образования. Можно предположить, что отмеривание времени, тесно связанное с работой биологических часов, является филогенетически и онтогенетически более древним. Поэтому оно опирается на функционирование самых старых мозговых структур - глубинных подкорковых образований. При выполнении мыслительных и перцептивных задач действуют преимущественно специфические для обеспечения данных видов деятельности области коры, а активность подкорковых образований снижается. Поэтому в соответствующих сериях эксперимента наблюдается ухудшение точности отмеривания интервалов.

Вероятно, ЭЭГ-картина мозгового обеспечения выполнения некоторых временных операций зависит не только от характера деятельности, но и от того, на каком ее этапе происходит регистрация показателей ЭЭГ. При обработке результатов эксперимента было выдвинуто предположение о том, что после первоначального нажатия клавиши ";Enter"; и перед последующим нажатием реализуются качественно отличные этапы деятельности и поэтому активируются различные паттерны мозговых структур. Например, на ориентировочном этапе задается своеобразная психологическая точка отсчета, как бы предвосхищается тот интервал, который будет отмериваться. Оказывается, что на данном этапе во всех сериях эксперимента, включающих отмеривание интервалов, обязательно активируется гиппокамп. На его роль в процессах памяти указывают многие исследования [7, 19 и др.]. По-видимому, активация гиппокампа является необходимым условием для запечатления в памяти определенного временного эталона. А далее, при непосредственном осуществлении деятельности отмеривания, каждая операция оценивается ретроспективно, т.е. отмериваемый интервал многократно сравнивается с неким эталоном, хранящимся в памяти. Этот этап является по сути одновременно исполнительным и контрольным. Можно предположить, что реализация данных операций требует приоритетного участия и второго, и третьего функциональных блоков мозга (по А. Р. Лурия). Данные ЭЭГ подтверждают это предположение и указывают, например, на активацию лобных отделов мозга и некоторых зон в затылочных и височных областях коры.

Другой фактор, влияющий на субъективное восприятие времени, - изменение скорости хода часов (серии 2 и 4). Фактически присутствие часов в поле восприятия означает включение своеобразной внешней регуляции. Подобный экспериментальный прием понадобился для ответа на вопрос о том, насколько оценка и отмеривание интервалов зависят от изменения режима работы тех субъективно значимых ";психологических орудий";, которыми человек привык пользоваться для определения времени. Результаты показывают, что оценка и отмеривание интервалов изменяются при изменении скорости часов, причем эта зависимость носит сложный, неоднозначный характер. Например, ускорение хода часов приводит к увеличению отмериваемых отрезков времени в случае заполненных интервалов. При незаполненных интервалах выбранный отрезок времени уменьшается. Это доказывает, что функциональная система психики, обеспечивающая восприятие времени в целом (и конкретно реализацию данных временных операций), является гибкой, динамичной, способной к перестройкам. То есть речь идет о феномене ";когнитивного захватывания";. Определенную гибкость этой функциональ-

стр. 77

ной системы, ее способность к подстраиванию под изменения внешних ритмов подтверждает и тот эффект, который наблюдается при замедлении скорости часов. Хотя при любом характере деятельности отмериваемый промежуток времени увеличивается, при заполненных интервалах увеличение менее значительно, чем при незаполненных.

Прокомментируем следующий любопытный факт: ускорение движения стрелки по циферблату компьютерных часов (и ускорение звукового сопровождения этого движения - тиканья) сильнее влияет на оценку времени, чем замедление. Этот факт свидетельствует о том, что оценка времени зависит от некоторых сенсорно-перцептивных характеристик окружающей среды, в частности их динамических параметров. Вероятно, что причин такого преимущественного влияния ускорения компьютерных часов могло быть несколько. Во-первых, ускорение часов шло в начале эксперимента, затем могла произойти постепенная адаптация к подобному ускорению. Во-вторых, ускорение компьютерных часов могло сильнее влиять на поведение испытуемых в связи с тем, что ускорить любую деятельность субъективно и объективно сложнее, чем замедлить, особенно если испытуемый выполняет несколько различных операций сразу. Такой характер деятельности требует максимума произвольности. При замедлении хода часов изменения были не столь отчетливы.

Рассмотрим мозговые структуры, которые играют приоритетную роль в обеспечении ";когнитивного захватывания";. Специальная обработка данных ЭЭГ показывает, что в серии 2, когда происходит ускорение или замедление хода часов, на ориентировочном этапе активируются преимущественно структуры левого полушария: различные подкорковые образования, а также некоторые отделы передней конвекситальной коры и медиальные корковые области (например, гиппокамп, парагиппокампальная и язычковая извилины). Структуры правого полушария активируются в значительно меньшей степени, причем практически не наблюдается активации передних конвекситальных зон коры, а активируются в основном подкорковые образования и лишь некоторые медиальные и конвекситальные участки задних отделов коры.

На исполнительно-контрольном этапе происходит значительное сокращение количества активированных участков (см. рис. 2). По-видимому, это означает, что на данном этапе деятельность мозга становится более селективной; здесь отмечается активация исключительно левых лобной и височной областей, а также подкорковых образований левого полушария.

В серии 4 (испытуемый просто отмеривает интервалы, а на экране идут часы) на ориентировочном этапе прослеживается сходная активация правой и левой гемисфер (корковых зон и подкорковых образований). Следует также отметить, что в этой серии общее количество активированных участков значительно меньше, чем в серии 2. По-видимому, это обусловлено тем, что в серии 4 отсутствует вербальная задача, решение которой требует активации речевых зон левого полушария, а выполняется только задача отмеривания интервалов.

На исполнительно-контрольном этапе в серии 4 активации подвержены преимущественно лобные и височные области левого полушария, а также некоторые медиальные зоны коры и подкорковых образований. Активации корковых зон правого полушария не отмечено, но проявляется активация некоторых подкорковых образований (хотя и менее выраженная, чем в левом). Здесь в целом количество активированных зон больше, чем на ориентировочном этапе. Следует также указать, что на исполнительно-контрольном этапе в серии 4 по сравнению с серией 2 значительно больше активировано правое полушарие (в серии 2 его активации вообще не отмечено). Это может означать, что в определенных заданиях на отмеривание времени (в условиях отсутствия вербальной задачи и при ускорении/замедлении хода часов), пусть даже реализуемых на произвольном уровне, обязательно возрастает функциональная активность правого полушария. Интересно, что в серии 4, где правое полушарие на всех этапах деятельности активировано больше, приспособление к изменению скорости хода часов проходит успешнее.

Представляет интерес и тот факт, что в экспериментальных сериях 2 и 4 при ускорении и замедлении хода часов (и на всех этапах деятельности) активируется левая височная область и ряд подкорковых образований левой гемисферы. Возможно, это связано с тем, что в любой деятельности (в том числе в приспособлении к ускорению и замедлению) присутствует элемент вербализации. Вероятно, испытуемый как бы ";проговаривает"; про себя определенные этапы деятельности, отдает себе команды и т.п. Можно также предположить, что левое полушарие, играющее ведущую роль в обеспечении протекания сукцессивных психических процессов, участвует в реализации последовательно выполняемых операций отмеривания временных интервалов. А вот эффективное приспособление к ускорению/замедлению внешних ритмов ";берет на себя"; правое полушарие. Специфическое участие левой и правой гемисфер в психическом отражении времени требует, по-видимому, оптимального функционирования процессов межполушарного взаимодей-

стр. 78

ствия (как на субкортикальном, так и на транскаллозальном уровне).

Наконец, в проведенном исследовании были выявлены и возрастные различия. Анализируя их, невозможно сделать вывод о том, что увеличение хронологического возраста приводит к равномерному снижению всех аспектов восприятия времени. Например, старшие по возрасту испытуемые менее точно, чем младшие, оценивают интервалы в несколько секунд между щелчками секундомера. Но они точнее оценивают продолжительность выполнения некоторых действий (письма, реципрокной координации). В компьютерном эксперименте, когда отмеривание интервалов сочетается с решением вербальных задач, результаты у старшей возрастной группы лучше, отмериваемые интервалы стабильнее и точнее соответствуют эталону. Вместе с тем испытуемые младшей по возрасту группы в компьютерном эксперименте успешнее отмеривают и оценивают незаполненные интервалы; они точнее непосредственно оценивают продолжительность обследования и текущее время. Есть и другие возрастные различия. Не претендуя на исчерпывающее объяснение подобных различий, можно выдвинуть ряд предположений. Так, молодые лучше справляются с временными операциями, преимущественно связанными с внутренними ритмами, с биологическими часами, которые в молодом возрасте, как известно, работают оптимально [2, 3, 33]. Пожилые лучше оценивают время выполнения некоторых видов деятельности - но только в тех случаях, когда ставится задача непосредственной оценки одной деятельности. Когда же необходимо оценить продолжительность обследования, включающего много разнообразных операций, занимающего много времени, опять выявляется преимущество молодых испытуемых. Возможно, это обусловлено тем, что при старении снижаются некоторые характеристики памяти и сужается объем психической деятельности [12]. Нельзя исключить, что выявленное возрастное снижение определенных аспектов психического отражения времени связано с инволюционными перестройками в функционировании подкорковых образований мозга, характерными для процессов старения [3, 12].

ВЫВОДЫ

1. Установлено наличие феномена ";когнитивного захватывания";, который выражается в изменении ряда параметров оценки и отмеривания времени при ускорении/замедлении скорости хода часов.

2. Показано, что особенности психического отражения времени зависят также и от других факторов, например от степени заполненности оцениваемого интервала и возраста испытуемых.

3. В исследованных задачах на восприятие времени принимает участие широкий комплекс как корковых, так и подкорковых структур; в тех задачах, где осуществляется только деятельность отмеривания интервалов, возрастает удельный вес активации подкорковых образований правого полушария.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Багрова Н. Д. Фактор времени в восприятии человеком. Л.: Наука, 1980.

2. Биологические ритмы / Под ред. Н. А. Агаджаняна: В 2 тт. М.: Мир, 1984. Т. 1.

3. Биология старения / Под ред. П. Г. Костюка, Н. П. Бехтеревой и др. Л.: Наука, 1982.

4. Вартанов А. В. Многофакторный метод разделения ЭЭГ на корковую и глубинную составляющие // Журнал высшей нервной деятельности. 2002. Т. 52. N 1. С. 111 - 118.

5. Выготский Л. С. Развитие высших психических функций. Из неопубликованных трудов. М.: АПН РСФСР, 1960.

6. Гареев Е. М. Особенности формирования субъективной оценки времени в онтогенезе человека // Вопросы психологии. 1977. N 5. С. 114 - 120.

7. Гнездицкий В. В., Коптелов Ю. М., Новожилов В. Н. Возможности трехмерной локализации источников ЭЭГ на основе модели эквивалентного диполя // Журнал высшей нервной деятельности. 1981. Т. 31. Вып. 2. С. 323 - 332.

8. Годфруа Ж. Что такое психология: В 2 тт. М.: Мир, 1992, Т. 1.

9. Карандашев В. Н. Жить без страха смерти. М.: Смысл, 1999.

10. Карпова ЕВ. Изменения субъективного времени в случаях психической патологии: Автореф. дисс. ... канд. психол. наук. М.: МГУ, 1987.

11. Козлова Т. З. Переживание времени пожилыми россиянами // Психология зрелости и старения. 2000. N 1 (9). С. 66 - 76.

12. Корсакова Н. К., Московичюте Л. И. Клиническая нейропсихология. М.: Академия, 2003.

13. Краснова О. В., Лидерс А. Г. Социальная психология старости. М.: Академия, 2002.

14. Куликов С. Нить времен. М.: Наука, 1991.

15. Леонов А. А., Лебедев В. Н. Восприятие пространства и времени в космосе. М.: Наука, 1968.

16. Лурия А. Р. Высшие корковые функции человека и их нарушения при локальных поражениях мозга. М.: МГУ, 1962

17. Луцковская С. Детское время // Педология. 2000. N 3. С. 40 - 42.

18. Молчанова О. Н. Специфика Я-концепции в позднем возрасте и проблема психологического витаукта // Мир психологии. 1999. N 2. С. 133 - 141.

19. Москвин В. А., Попович В. В. Нейропсихологические аспекты исследования временной перцепции у

стр. 79

здоровых лиц // I Международная конференция памяти А. Р. Лурия: Сб. докладов / Под ред. Е. Д. Хомской, Т. В. Ахутиной. М.: Изд-во РПО, 1998. С. 160 - 166.

20. Осмина Е. В. Нейропсихологический анализ нарушений психического отражения времени при локальных поражениях мозга: Автореф. дисс. ... канд. психол. наук. М.: МГУ, 1991.

21. Полюхов А. М., Войтенко В. П. К вопросу о возрастных особенностях правой и левой функциональных систем головного мозга // Функциональная асимметрия и адаптация человека: Труды НИИ психиатрии МЗ РСФСР. М., 1976. Т. 78. С. 182.

22. Прахт Н. Ю. Межполушарная асимметрия и межполушарное взаимодействие в когнитивных процессах в позднем возрасте: Автореф. дисс. ... канд. психол. наук. М.: МГУ, 2001. 33 с.

23. Руководство по психиатрии / Под ред. Г. В. Морозова: В 2 тт. М.: Медицина, 1988. Т. 1.

24. Симуткин Г. Г. Искажение индивидуального времени как проявление десинхроза при сезонных аффективных расстройствах // Социальная и клиническая психиатрия. 2000. Т. 10. Вып. 3. С. 16 - 20.

25. Симухин Г. Г., Головин О. Д. Модель организации переживания и восприятия времени при аффективных расстройствах // Социальная и клиническая психиатрия. 2003. Т. 13. N 1. С. 27 - 34.

26. Соколов Е. Н. Нейронные механизмы памяти и обучения. М.: Наука, 1981.

27. Старение мозга / Под ред. В. В. Фролькиса, Л.: Наука, 1991.

28. Сурнина О. Е. Способность к различению коротких длительностей временных интервалов у детей и взрослых // Журн. высшей нервной деятельности им. И. П. Павлова. 1997. Т. 47. N 4. С. 658 - 663.

29. Сурнина О. Е., Антонова Н. В., Капусняк О. Н. Отмеривание временных интервалов людьми пожилого возраста // Физиология человека. 2003. Т. 29. N 1. С. 5 - 10.

30. Сысоева О. В., Вартанов А. В. Отражение длительности стимула в характеристиках вызванного потенциала//Психол. журн. 2003. Т. 24. N 6. С. 1 - 10.

31. Уитроу Дж. Структура и природа времени. М.: Знание, 1984.

32. Уткина Т. Е. О связи показателей альфаритма с индивидуальными особенностями отражения времени человеком // Психол. журн. 1981. Т. 2. N 4. С. 61 - 67.

33. Фресс П., Пиаже Ж. Экспериментальная психология. М.: Прогресс, 1978. Вып. VI. С. 88 - 135.

34. Фролькис В. В. Старение и увеличение продолжительности жизни. Л.: Наука, 1988.

35. Хомская Е. Д., Привалова Н. Н., Ениколопова Е. В. и др. Методы оценки межполушарной асимметрии и межполушарного взаимодействия. М.: МГУ, 1995.

36. Хомская Е. Д. Нейропсихология. М.: МГУ, 1987.

37. Хронобиология и хрономедицина: руководство / Под ред. Ф. И. Комарова. М.: Медицина 1989.

38. Элькин Д. Г. Восприятие времени. М.: Изд-во АПН РСФСР, 1962.

39. Sheviakova A., Palikhova T. Pacemaker activity as a frequency filter//Int. J. of Psychophysiology. 2002. V. 45. P. 14.

";COGNITIVE ENTRAINMENT"; PHENOMENON IN TIME INTERVALS EVALUATION

G. V. Portnova*, E. Y. Balashova**, A. V. Vartanov***

* Student, psychology department, Moscow State University after M. V. Lomonosov

** PhD, principal research assistant, neuro-pathopsychology chair, psychology department, Moscow State University

*** PhD, senior research assistant, psychophysiology chair, psychology department, Moscow State University

";Cognitive entrainment"; phenomenon the essence of which is in the dependence of time intervals perception (and evaluation) on some characteristics of activity organization by means of a clock was investigated. The influence of emptily or containtity of time intervals on accuracy of its evaluation and measuring is demonstrated. Age-related peculiarities of these phenomena are shown. Patterns of cerebral activity related with time perception problem solving are described.

Key words: mental reflection of time, cognitive entrainment, brain mechanisms, age.

стр. 80

Клиническая психология. КОГНИТИВНЫЕ НАРУШЕНИЯ И РИСК РАЗВИТИЯ АЛКОГОЛИЗМА И НАРКОМАНИЙ ПРИ СИНДРОМЕ ДЕФИЦИТА ВНИМАНИЯ С ГИПЕРАКТИВНОСТЬЮ

Автор: А. Г. ПОЛУНИНА, Д. М. ДАВЫДОВ, Е. А. БРЮН

А. Г. Полунина*, Д. М. Давыдов**, Е. А. Брюн***

* Кандидат медицинских наук, врач-невролог

** Кандидат медицинских наук, ведущий научный сотрудник

*** Кандидат медицинских наук, директор Московского научно-практического центра наркологии Комитета здравоохранения Москвы

Осуществлен анализ современных нейропсихологических исследований когнитивной дисфункции при синдроме дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ). Выделены три составляющие в спектре выявляемых при СДВГ нейропсихологических расстройств: 1) первичный дефицит поддержания внимания; 2) вторичное снижение интеллекта и других когнитивных функций; 3) когнитивный дефицит, связанный с сопутствующими психическими расстройствами. Представлены новейшие данные о возможном влиянии когнитивных нарушений на риск формирования алкоголизма и наркоманий у больных с СДВГ.

Ключевые слова: алкоголизм, когнитивные функции, наркомания, нейропсихологические нарушения, синдром дефицита внимания с гиперактивностью.

Синдром дефицита внимания с гиперактивностью (СДВГ)1 может проявляться либо расстройствами внимания (неспособность длительно концентрировать внимание на выполняемых задачах, повышенная отвлекаемость, и др.), либо симптомами гиперактивности-импульсивности (чрезмерная двигательная активность, неспособность ждать своей очереди, и др.), либо сочетанием расстройств внимания с гиперактивностью-импульсивностью [20]. Кроме того, диагностические критерии СДВГ требуют, чтобы симптомы впервые возникали в возрасте до семи лет, сохранялись по меньшей мере в течение шести месяцев и приводили к осложнениям в отношениях с окружающими или снижению успеваемости.

Результаты различных исследований показывают, что выраженные симптомы СДВГ наблюдаются у 2 - 5% детей школьного возраста, при этом мальчики страдают СДВГ в 3 - 5 раз чаще девочек. Ключевое значение в формировании СДВГ имеют генетические факторы [16, 40, 42]. По данным близнецовых исследований, коэффициент наследуемости СДВГ составляет 0.8 (минимум - 0, максимум - 1). В нескольких работах была продемонстрирована связь СДВГ с генами, кодирующими дофаминовые рецепторы D4 и D5, белок-транспортер дофамина, фермент дофамин бета-гидроксилаза, белок-транспортер серотонина [16]. Психоневрологические механизмы формирования СДВГ остаются не до конца понятными [40]. Большинство исследователей придерживаются мнения, что в основе его клинических проявлений лежит дисфункция префронтальной коры головного мозга и ее связей с подкорковыми ядрами.

Более половины таких детей и подростков склонны к антисоциальным формам поведения, при этом сохранение симптомов СДВГ во взрослом возрасте сопряжено с особенно высоким риском формирования антисоциальных расстройств личности и злоупотребления алкоголем и наркотиками [19]. В частности, в недавно опубликованном исследовании распространенность СДВГ среди заключенных-мужчин молодого возраста составила 45% [33].

Даже при отсутствии сопутствующих расстройств поведения СДВГ в несколько раз повышает риск развития табачной или наркотической зависимости [10, 26]. Алкоголизм и наркомании формируются у лиц с СДВГ в значительно более раннем возрасте и протекают тяжелее [8, 19]. Такие больные хуже поддаются терапии в традиционных программах по лечению алкогольной и наркотической зависимости, и, по мнению большинства авторов, симптомы СДВГ у наркологических больных требуют дальнейшего изучения и особых психотерапевтических подходов [4, 23].

1 Согласно классификации психических заболеваний ";Руководство по диагностике и статистике психических заболеваний, IV-й пересмотр"; (DSM-IV).

стр. 81

В последние годы когнитивным нарушениям при СДВГ уделяется значительное внимание, поскольку предполагается, что именно когнитивная дисфункция лежит в основе неблагоприятного течения данных расстройств и способствует проявлению антисоциальных и криминальных форм поведения у таких больных, включая злоупотребление алкоголем и наркотиками. Многие исследователи склонны рассматривать когнитивные нарушения при СДВГ как основную мишень для психотерапевтического воздействия [4, 23, 34].

Проблеме когнитивных расстройств при СДВГ посвящены по меньшей мере две сотни публикаций, подавляющее большинство из которых представлено в англоязычной литературе. Активно публикуются аналитические и метааналитические обзоры. Их основная цель - попытки выделить специфический профиль когнитивных нарушений при СДВГ. В ряде работ ставятся вопросы о роли когнитивных расстройств в возникновении антисоциальных форм поведения у таких больных. Однако, основные проблемы в данной области нейропсихологической науки остаются нерешенными. Несмотря на значительную унифицированность клинических критериев диагностики СДВГ и используемых нейропсихологических парадигм, результаты в подобных исследованиях значительно варьируют. Не согласуются также новейшие данные, приводимые в обобщающих работах последних лет, с выдвигавшимися ранее и имевшими значительное влияние гипотезами о специфике когнитивных нарушений при СДВГ.

В настоящем аналитическом обзоре мы старались следовать фактическому материалу, представленному в современных оригинальных и обобщающих исследованиях когнитивных нарушений при СДВГ. На начальном этапе анализа мы обратились к результатам двух метааналитических обзоров [13, 17], суммировавших большинство нейропсихологических параметров, когда-либо изучавшихся у больных с СДВГ. Далее был рассмотрен вклад мотивационного фактора в выявляемые когнитивные расстройства у таких больных. Фактический материал анализировавшихся исследований позволил выделить три составляющие нейропсихологического дефицита у больных с СДВГ (первичную, вторичную и сопутствующую). Наконец, мы проанализировали результаты немногочисленных исследований влияния когнитивных расстройств на риск формирования алкоголизма и наркоманий при СДВГ. Была предпринята попытка выделить основные механизмы инициации и усугубления злоупотребления психоактивными веществами (ПАВ) у данной категории лиц. Отметим, что мы старались придерживаться устоявшейся в данной области терминологии, поскольку введение синонимов, более широко используемых в русскоязычной литературе, могло бы привнести неопределенность и изменение смысла ключевых понятий.

КОГНИТИВНЫЕ НАРУШЕНИЯ ПРИ СДВГ

Спектр когнитивных нарушений при СДВГ. По данным метааналитического обзора, включавшего 123 нейропсихологических исследования СДВГ, группы детей и взрослых с СДВГ демонстрируют более низкие показатели по всем 34 анализировавшимся нейропсихологическим параметрам по сравнению со здоровыми группами [13]. Однако выраженность различий по разным показателям варьировала. Наибольшую чувствительность к СДВГ в этих исследованиях продемонстрировал показатель точности ответов в тесте ";Поддержание внимания"; (Continuous Performance Test - СРТ). Коэффициент выраженности межгрупповых различий по данному параметру имел максимальную величину (d = 1.0) по сравнению с другими когнитивными пробами.

Кроме того, авторы показали, что группы с СДВГ также значительно хуже здоровых ровесников выполняли тест ";Спектр достижений"; (Wide Range Achievement Test), оценивающий навыки, получаемые в процессе школьного образования. Коэффициент различий по данному показателю являлся вторым по величине (d = 0.9), опережая многие другие нейропсихологические пробы, оценивавшие различные аспекты внимания.

Другой метааналитический обзор 33 исследований когнитивных нарушений у взрослых лиц с СДВГ показал, что практически любые нейропсихологические тесты выполняются такими больными хуже по сравнению со здоровыми контрольными группами [17]. При этом тест ";Поддержание внимания"; также оказался когнитивной пробой, наиболее чувствительной к СДВГ.

В целом, при СДВГ в большей степени страдает точность выполнения нейропсихологических проб, в то время как скорость часто соответствует норме [13, 17, 37]. Кроме того, для СДВГ характерна большая величина разброса значений времени реакции в процессе выполнения однотипных заданий [17, 30].

Таким образом, дефицит когнитивных функций при СДВГ может проявляться при выполнении большинства существующих нейропсихологических тестов. В то же время низкие результаты выполнения теста ";Поддержание внимания"; являются наиболее типичным проявлением когнитивной дисфункции у таких больных. Важно, что низкая школьная успеваемость также характерна для детей и подростков, страдающих данными расстройствами.

Влияние вознаграждения на результативность выполнения когнитивных проб детьми с СДВГ. По данным метаанализа 22 нейропсихоло-

стр. 82

гических исследовании, в которых оценивалось влияние материального вознаграждения на выполнение когнитивных тестов детьми с СДВГ, игрушки, деньги повышают мотивацию и результативность как детей с СДВГ, так и здоровых детей [25]. В ряде исследований эффект вознаграждения был выражен в большей степени у детей с СДВГ. В то же время, несмотря на улучшение результатов тестирования под влиянием вознаграждения, дети с СДВГ примерно в половине исследований продолжали выполнять тесты хуже здоровых ровесников.

Таким образом, повышение мотивации с помощью вознаграждения не приводит к полной нормализации когнитивной деятельности у детей с СДВГ, что свидетельствует о наличии первичного когнитивного дефицита при данных расстройствах.

Первичные когнитивные нарушения при СДВГ. Изучению таких нарушений посвящено большинство нейропсихологических исследований в этой области. В течение последних десяти лет ученые ориентировались преимущественно на гипотезу Баркли [5] о том, что СДВГ характеризуется генерализованными расстройствами исполнительных функций, реализуемых преимущественно префронтальными отделами коры головного мозга. Однако опубликованные в последние годы работы не подтвердили генерализованный характер нарушений этих функций при СДВГ. Так, межгрупповые различия в результатах выполнения наиболее широко известных и валидизированных ";префронтальных"; нейропсихологических тестов имеют умеренную (Тест Струпа - Stroop test, Тест на выстраивание последовательности - Trail Making Test, Тест на речевую беглость - Verbal Fluency test) или слабую (Висконсинский тест сортировки карточек - Wisconsin Card Sorting Test) выраженность при сопоставлении детей и взрослых с СДВГ со здоровыми испытуемыми [13, 17, 32, 43]. Иными словами, чувствительность перечисленных тестов к СДВГ невысока.

В действительности результаты нескольких сотен нейропсихологических исследований СДВГ подтверждают клинически очевидный факт: ключевым нарушением при СДВГ являются выраженные расстройства поддержания внимания. Как упоминалось выше, в двух метааналитических обзорах, включавших максимальное количество нейропсихологических тестов, использовавшихся при изучении СДВГ, СРТ оказался наиболее чувствительной пробой. При этом классическая версия СРТ (необходимо нажимать клавишу при появлении на дисплее X или последовательности Х-О) позволяет дифференцировать СДВГ по отношению к норме более точно по сравнению с версией Коннорса (необходимо нажимать клавишу при появлении любой буквы, за исключением X) [17]. Важно, что в двух метааналитических исследованиях количество правильных Go-ответов (операционные сигналы, требующие нажатия клавиши при соответствующем стимуле) оказалось более чувствительным к СДВГ параметром по сравнению с No-go-ответами (стоп-сигналы, требующие затормозить нажатие клавиши при соответствующем стимуле). При этом в исследовании Piek с соавторами [30] выраженность клинических проявлений нарушений внимания у детей коррелировала с количеством ошибок в СРТ.

Наибольшие трудности дети с СДВГ испытывают при выполнении заданий с низкой частотой предъявления стимулов [18, 36]. Если у здоровых детей подсказки ускоряют время реакции независимо от частоты предъявления стимулов, то у детей с СДВГ эффект подсказок был выявлен только при быстром предъявлении стимулов (через 100 мс) [18]. Замедленное предъявление стимула (через 1000 мс) приводило к увеличению времени реакции в последней группе независимо от наличия и характера подсказки. Таким образом, представленные данные подтверждают неспособность детей с СДВГ длительно концентрировать внимание на умеренном по интенсивности потоке стимулов.

В соответствии с гипотезой Баркли [5] нарушение способности к эффективному торможению ответов в стоп-тестах (необходимо нажимать клавишу при каждом стимуле, за исключением случаев сочетания операционного стимула со стоп-сигналом) также долгое время рассматривалось в качестве ключевой когнитивной дисфункции при СДВГ. Действительно, группы детей с СДВГ выполняют подобные задания значительно хуже по сравнению со здоровыми детьми [13, 17, 27]. Однако различия между группами испытуемых по данному параметру значительно меньше по сравнению с различиями по показателю общего интеллекта (межгрупповые различия в выполнении СРТ выражены достоверно больше по сравнению с коэффициентом интеллекта) [13]. При этом в исследовании Шерес с соавт. [36] дети с СДВГ выполняли стоп-задачу на уровне здорового контроля, в то же время демонстрируя значительное замедление реакций в операционных (Go) заданиях. Таким образом, нарушения торможения имеют разную выраженность в различных популяциях с СДВГ, что подтверждает их вторичный (следствие нарушений поддержания внимания) или сопутствующий характер.

Суммируя представленные выше данные, можно сделать вывод, что первичный когнитивный дефицит при СДВГ ограничивается выраженными расстройствами поддержания внимания на умеренных по интенсивности информационных потоках другие нарушения исполнительных

стр. 83

функций, включая торможение ответов в стоп-тестах, имеют различную выраженность в разных популяциях с СДВГ и не являются обязательным (облигатным) признаком данных расстройств.

Вторичные когнитивные нарушения при СДВГ. Механизмы негативного влияния неспособности поддерживать внимание на другие когнитивные функции, включая общий интеллект, интуитивно понятны, однако мало освещены в соответствующей литературе. Выраженность клинических симптомов СДВГ в детстве (нарушения внимания, импульсивность и гиперактивность в возрасте до 12 лет) коррелирует с показателями общего и вербального интеллекта в группе взрослых испытуемых молодого возраста [41]. Как упоминалось выше, дети с СДВГ демонстрируют более низкую успеваемость в школе по сравнению со здоровыми детьми, что, по-видимому, является следствием неусидчивости и неспособности сосредоточиться на уроках. По данным Frazier с соавторами [13], менее половины групп с СДВГ (63 из 137) имеют достоверно более низкий общий интеллект по сравнению со здоровыми контрольными группами. При этом в одном из анализировавшихся данными авторами исследований средний интеллект в группе с СДВГ был, напротив, достоверно выше по сравнению с контрольной группой. Соответственно коэффициент выраженности межгрупповых различий по общему интеллекту имел существенно меньшее значение (d = 0.61) по сравнению с расстройствами поддержания внимания (d = 1.0). В то же время величину данного коэффициента следует признать значительной. Она свидетельствует о сопряженности СДВГ с достоверно более низкими показателями интеллекта по сравнению с нормой.

Таким образом, нарушения внимания при СДВГ сопряжены с вторичным снижением интеллекта. Механизмы негативного влияния СДВГ на интеллектуальное развитие таких детей требуют дальнейшего изучения.

Сопутствующие когнитивные нарушения. Предрасполагающие к СДВГ генетические факторы одновременно ответственны за формирование и некоторых других психических нарушений в отдельных подгруппах детей с СДВГ. Например, ассоциированные с СДВГ гены влияют на развитие расстройств поведения у детей и неспособность к чтению (дислексию) [14, 16, 42].

Расстройства поведения формируются у 25 - 50% детей с СДВГ [12]. По определению DSM-IV, дети с расстройствами поведения (РП) регулярно нарушают основные права окружающих и другие соответствующие возрасту социальные нормы с проявлениями агрессии, склонностью к вранью и воровству [20]. Согласно данным близнецовых исследований коэффициент наследуемости РП имеет существенно меньшую величину (0.47) по сравнению с СДВГ [42], в то время как роль средовых факторов в формировании РП значительно выше (0.53). В целом, дети с расстройствами поведения, но без СДВГ выполняют нейропсихологические тесты лучше, чем дети с СДВГ [27, 28, 36]. Тем не менее, результаты ряда исследований свидетельствуют, что РП характеризуется специфическим когнитивным дефицитом, проявляющимся в тестах с элементом риска получение/потеря вознаграждения (тест ";Игра в карты"; и др.) [9, 12]. Нарушения в выполнении подобных тестов характерны для пациентов с деструктивным поражением вентромедиальных отделов префронтальной коры головного мозга [6], больных алкоголизмом и наркоманией [7,29]. В то же время взрослые с СДВГ, но без РП выполняют подобные пробы практически на уровне здорового контроля [12].

Неспособность к чтению (дислексия) выявляется у 25 - 40% индивидов с СДВГ. По DSM-IV, неспособность к чтению (НсЧ) характеризуется нарушениями распознавания слов, медленным и неточным чтением и плохим пониманием текста при нормальном интеллекте и в отсутствие сенсорного дефицита [20]. В исследовании Уилкатт с соавт. [45] дети и подростки с двойным диагнозом (СДВГ и НсЧ) выполняли достоверно хуже, чем группа с СДВГ и здоровые испытуемые, не только специальные пробы на навыки чтения и речи, но и тест на запоминание чисел в прямом и обратном порядке шкалы интеллекта Д. Векслера.

Таким образом, по меньшей мере половина детей и взрослых с СДВГ имеют сопутствующие психические расстройства, которые, в частности, могут проявляться дополнительными когнитивными нарушениями.

Возрастная динамика когнитивных нарушений при СДВГ. По мере взросления когнитивные функции (в частности, выполнение СРТ) улучшаются у детей с СДВГ, что соответствует нормальной динамике психофизиологического развития [12, 38]. В то же время выраженные клинические проявления СДВГ сохраняются в возрасте 20 - 25 лету 58% таких больных [12]. При этом расстройства поддержания внимания (по данным СРТ) и величина интеллекта коррелируют с выраженностью клинических проявлений СДВГ во взрослом возрасте.

РОЛЬ КОГНИТИВНЫХ НАРУШЕНИЙ ПРИ СДВГ В ЗЛОУПОТРЕБЛЕНИИ АЛКОГОЛЕМ И НАРКОТИКАМИ

Роль первичных когнитивных нарушений в злоупотреблении алкоголем и наркотиками при СДВГ. По нашим данным, только одно из опубликованных к настоящему времени исследований

стр. 84

посвящено роли первичных когнитивных нарушений при СДВГ в злоупотреблении алкоголем и наркотиками. Шарпе с соавт. [35] обследовали группу студентов-психологов в возрасте 19.5 ± 2.7 года. Обнаружена достоверная связь между клиническими проявлениями расстройств в поддержании внимания и склонностью к употреблению психоактивных веществ (р /I> 0.001). Кроме того, у испытуемых с более выраженными нарушениями внимания отмечалось худшее понимание основных идей предлагавшегося нейтрального текста (р = 0.03). В свою очередь, худшее понимание содержания текста демонстрировали испытуемые с выраженными тенденциями к злоупотреблению алкоголем и наркотиками (р = 0.02). Авторы исследования пришли к выводу, что расстройства внимания вызывают затруднения у людей с СДВГ обдуманно оценить значимость риска неблагоприятных последствий при злоупотреблении алкоголем и наркотиками. Результаты исследования позволяют предположить, что первичный когнитивный дефицит при СДВГ имеет ключевое значение в формировании алкоголизма и наркоманий у таких больных.

Гарсия с соавт. [15] изучали связь нейропсихологических нарушений у наркоманов с выраженностью дезадаптивных когнитивных стилей. Из нейропсихологических методик, использовавшихся в исследовании, выполнение Теста Струпа показало наибольшую чувствительность к СДВГ (по данным цитировавшихся выше метааналитических обзоров). Результаты выполнения Теста Струпа в данном исследовании достоверно коррелировали со склонностью больных рассматривать негативные события как неизбежность, которая будет регулярно повторяться и в будущем (r = 0.51, р /I> 0.01). Иными словами, больные с нарушениями внимания не считали себя способными противостоять негативным событиям, таким, как срывы к употреблению наркотиков. Полученные в этом исследовании данные соответствуют результатам других авторов, показавших связь неблагоприятных исходов лечения наркологических больных с их восприятием негативных событий как неизбежных [24].

Приведенные данные дают основания полагать, что расстройства внимания при СДВГ играют важную роль как в инициации употребления психотропных веществ, так и при попытках приостановить регулярный прием алкоголя или наркотиков. Механизмы влияния нарушений внимания на развитие алкоголизма и наркоманий при СДВГ требуют дальнейших исследований, однако можно предположить, что расстройства внимания не позволяют таким больным взвешенно оценить риск неблагоприятных последствий злоупотребления алкоголем и наркотиками, а по мере усугубления степени зависимости - противостоять факторам, провоцирующим алкоголизацию/наркотизацию.

Роль вторичных когнитивных нарушений в злоупотреблении алкоголем и наркотиками при СДВГ. Если принять во внимание, что основной функцией интеллекта является успешная адаптация индивида в новых условиях среды [1], то, очевидно, умеренное снижение интеллекта при СДВГ способствует дезадаптации таких больных при первичных и повторных приемах психотропных средств. Хорошо известно, что низкий интеллект - это фактор риска формирования алкоголизма/наркоманий [2, 3]. Исходы лечения алкогольной/наркотической зависимости в значительной степени определяются состоянием когнитивных функций у таких больных. В целом, несмотря на отсутствие прямых исследований влияния вторичных когнитивных нарушений при СДВГ на формирование алкоголизма и наркоманий, механизмы данных расстройств представляются в значительной степени очевидными.

Роль сопутствующих когнитивных нарушений в злоупотреблении алкоголем и наркотиками при СДВГ. Риск развития алкоголизма и наркоманий у детей с расстройствами поведения и у взрослых с антисоциальными отклонениями личности в десять раз выше по сравнению с нормой. Нередко РП наблюдаются у детей без СДВГ. Однако в подавляющем большинстве случаев сочетания данных расстройств дефицит внимания предшествует формированию расстройств поведения [22]. По данным ряда исследований, высокий риск злоупотребления психоактивными веществами при СДВГ преимущественно сопряжен с РП. Так, в исследовании Дисней с соавт. [10] отмечалось, что наличие РП у подростков статистически нивелировало эффект СДВГ в отношении злоупотребления алкоголем или марихуаной (но не табака). Таким образом, ряд авторов рассматривают РП как ключевое звено в развитии алкоголизма и наркоманий у лиц с СДВГ.

Механизмы формирования РП при СДВГ до конца не ясны. Возможно, когнитивным нарушениям принадлежит центральная роль в данных процессах. Как было отмечено выше, дети и подростки с РП демонстрируют специфические когнитивные нарушения при выполнении тестов, требующих найти оптимальный баланс между величиной вознаграждения и риском наказания. В исследовании Эрнст с соавт. [11] подростки с СДВГ выполняли тест ";Игра в карты"; так же, как и здоровые ровесники. Однако, в отличие от контрольной группы, дети с СДВГ не смогли улучшить результаты выполнения данной пробы при повторном тестировании через неделю. Таким образом, полученные в этом исследовании данные указывают на нарушения у детей с СДВГ способности интегрировать в поведение приобретен-

стр. 85

ный опыт, что, очевидно, может существенно повлиять на формирование РП с последующим злоупотреблением алкоголем/наркотиками у таких больных.

Результаты ряда исследований показывают, что антисоциальное поведение в наибольшей степени характерно для лиц с относительной недостаточностью вербального интеллекта [39, 41]. По данным Стивене с соавт. [41], выраженность симптомов СДВГ в детстве коррелирует с выраженностью расстройств поведения и нарушений вербального абстрактного мышления во взрослом возрасте (субтест ";Сходство"; шкалы Д. Векслера). Кроме того, выраженность симптомов антисоциальных расстройств личности также коррелирует с РП в детстве и вербальным абстрактным мышлением во взорослом возрасте. Однако, как следует из цитируемой работы, симптомы СДВГ в детстве и антисоциальные отклонения личности во взрослом возрасте между собой не коррелировали. Таким образом, можно предположить следующую последовательность усугубления психических нарушений в процессе формирования антисоциальных расстройств личности при СДВГ: а) расстройства внимания приводят к РП и недостаточности вербального абстрактного мышления; б) недостаточность вербального интеллекта усугубляет РП и влияет на формирование антисоциальных расстройств личности во взрослом возрасте. Учитывая высокую частоту коморбидности СДВГ, РП и нарушений способности к чтению/обучению, можно говорить о значительной роли дислексии (нарушений чтения) в недостаточном развитии вербального мышления у части детей с СДВГ.

Роль низкой самооценки и депрессии в злоупотреблении алкоголем и наркотиками при СДВГ. Некоторые исследователи СДВГ предполагают, что высокая частота злоупотребления психоактивными веществами (ПАВ) у таких больных может быть обусловлена, в частности, стремлением снизить интенсивность болезненных переживаний из-за своей несостоятельности в жизни и неспособности взять под контроль проблемы в учебе или на работе, в семье и в отношениях с окружающими [4]. Действительно, в многочисленных исследованиях была подтверждена связь делинквентного поведения, включая злоупотребление психоактивными веществами, у подростков и молодых людей с выраженностью депрессивных переживаний [21, 31, 44]. Однако специальных исследований влияния депрессии на формирование алкоголизма/наркомании при СДВГ, по-видимому, пока не проводилось.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ

Полученные в многочисленных исследованиях данные свидетельствуют о неоднородности выявляемых при СДВГ когнитивных нарушений. Так, практически все группы детей и взрослых с СДВГ демонстрируют выраженные расстройства поддержания внимания в процессе выполнения специфического нейропсихологического теста ";Поддержание внимания";. В то же время показатели интеллекта, памяти и ряда других когнитивных функций значительно варьируют в разных группах испытуемых с СДВГ, что свидетельствует о вторичном характере данных нарушений или о связи последних с составом изучавшихся групп. Действительно, по данным ряда исследований, интеллект и некоторые другие нейропсихологические показатели снижены только в подгруппах с особенно тяжелыми клиническими симптомами СДВГ или с сопутствующими психическими нарушениями (расстройства поведения, нарушения чтения и др.). По мере взросления детей и подростков с СДВГ их когнитивные функции улучшаются, однако полная нормализация клинических симптомов в двадцатилетнем возрасте отмечается менее чем у половины из них.

Механизмы повышенного риска развития алкоголизма и наркоманий у больных с СДВГ недостаточно изучены. Результаты опубликованных в последние годы исследований свидетельствуют о значимости когнитивной дисфункции в инициации и усугублении употребления психоактивных веществ (ПАВ) у таких больных. Показана связь расстройств поддержания внимания со склонностью к злоупотреблению ПАВ и неспособностью противостоять срывам при попытках воздержания. Данные клинических исследований указывают на неблагоприятное значение низкого интеллекта в отношении злоупотребления алкоголем и наркотиками. Особенно высокий риск злоупотребления ПАВ регистрируется у детей с СДВГ, демонстрирующих склонность к антисоциальному поведению. Важно, что когнитивные функции у таких детей характеризуются специфическим дефицитом, проявляющимся в тестах, чувствительных к дисфункции вентромедиальных отделов префронтальной коры. Большое значение может иметь и относительное снижение вербального интеллекта, выявленное в ряде исследований у детей и взрослых с антисоциальным поведением. Низкая самооценка и депрессия вследствие осознания когнитивного дефицита и осложнений в личной и профессиональной жизни, возможно, также влияют на развитие алкоголизма и наркоманий у лиц с СДВГ.

Таким образом, анализ современной литературы позволяет в полной мере оценить спектр когнитивных нарушений при СДВГ. На наш взгляд, существующие данные указывают на: 1) первичный когнитивный дефицит - расстройства поддержания внимания; 2) вторичный когнитивный дефицит - снижение общего интеллекта и ряда других когнитивных функций; 3) когнитивные на-

стр. 86

рушения, связанные с сопутствующими психическими расстройствами. Механизмы повышенного риска развития алкоголизма и наркоманий при СДВГ и роль когнитивных нарушений в данном процессе требуют дальнейшего изучения.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Дружинин В. Н. Психология общих способностей. М.: Лантерна вита, 1995.

2. Полунина А. Г., Давыдов Д. М., Брюн Е. А. Нейропсихологические исследования когнитивных нарушений при алкоголизме и наркоманиях // Психол. журн. 2004. Т. 25. N 5. С. 70 - 76.

3. Пятницкая И. Н. Наркомании: руководство для врачей. М.: Медицина, 1994.

4. Aviram R. B., Rhum M., Levin F. R. Psychotherapy of adults with comorbid attention-deficit/hyperactivity disorder and psychoactive substance use disorder // J. Psychother. Pract. Res. 2001. V. 10. P. 179 - 186.

5. Barkley R. A. Behavioral inhibition, sustained attention, and executive functions: Constructing a unifying theory of ADHD//Psychol. Bulletin. 1997. V. 121. 65 - 94.

6. Bechara A., Tranel D., Damasio H. Characterization of the decision-making deficit of patients with ventromedi-al prefrontal cortex lesions // Brain. 2000. V. 123. P. 2189 - 2202.

7. Bechara A., Damasio H. Decision-making and addiction (part I): impaired activation of somatic states in substance dependent individuals when pondering decisions with negative future consequences // Neuropsychologia. 2002. V. 40 (10). P. 1675 - 89.

8. Biederman J., Wilens T. E., Mick E. et al. Does attention-deficit hyperactivity disorder impact the developmental course of drug and alcohol abuse and dependence? // Biol. Psychiatry. 1998. V. 44(4). P. 269 - 273.

9. Daugherty T. K., Quay H. C. Response perseveration and delayed responding in childhood behavior disorders // J. Child Psychology Psychiatry. 1991. V. 32. P. 453 - 461.

10. Disney E. R.,Elkins I. J., McGue M., Iacono W. G. Effects of ADHD, conduct disorder and gender on substance use and abuse in adolescence // Am. J. Psychiatry. 1999. V. 156. P. 1515 - 1521.

11. Ernst M., Grant S. J., London E. D. et al. Decision making in adolescents with behavior disorders and adults with substance abuse // Am. J. Psychiatry. 2003. V. 160. P. 33 - 40.

12. Fischer M., Barkley R. A., Smallish L., Fletcher K. Executive functioning in hyperactive children as young adults: attention, inhibition, response perseveration, and the impact of comorbidity // Dev. Neuropsych. 2005. V. 27(1). P. 107 - 133.

13. Frazier T. W., Demaree H. A., Youngstrom E. A. Meta-analysis of intellectual and neuropsychological test performance in attention-deficit/hyperactivity disorder // Neuropsychology. 2004. V. 18 (3). P. 543 - 555.

14. Friedman M. C., Chhabildas N., Budhiraja et al. Etiology of the comorbidity between RD and ADHD: exploration of the non-random mating hypothesis // Am. J. Med. Genetics Part B. 2003. V. 120B. P. 109 - 115.

15. Garcia A. V., Torrecillas F. L., De Arcos F. A., Garcia M. P. Effects of executive impairments on maladaptive explanatory styles in substance abusers: clinical implications // Archives of Clin. Neuropsych. 2005. V. 20. P. 67 - 80.

16. Heiser P., Friedel S., Dempfle A. et al. Molecular genetic aspects of attention-deficit/hyperactivity disorder // Neuroscience and Biobehavioral Reviews. 2004. V. 28. P. 625 - 641.

17. Hervey A. S., Epstein J. N., Curry J. F. Neuropsychology of adults with attention-deficit/hyperactivity disorder: a metaanalytic review//Neuropsychology. 2004. V. 18 (3). P. 485 - 503.

18. Hurks P. P. M., Adam J. J., Hendriksen J. G. et al. Controlled visuomotor preparation deficits in attention-deficit/hyperactivity disorder // Neuropsychology. 2005. V. 19(1). P. 66 - 76.

19. Johann M., Bobbe G., Laufkotter R. et al. Attention-deficit hyperactivity disorder and alcohol dependence: a risk constellation//Psychiatr. Prax. 2004. V. 31 (Suppl 1). P. 102 - 104.

20. Kaplan H. I., Sadock B. J., Grebb J. A. Kaplan and Sa-dock's Synopsis of Psychiatry: behavioural sciences, clinical psychiatry. 7th ed. // Williams and Wilkins, 1994. P. 731 - 751.

21. Kashdan T. B., Vetter C. J., Collins R. L. Substance use in young adults: associations with personality and gender // Addictive Behaviors. 2005. V. 30. P. 259 - 269.

22. Kuperman S., Schlosser S. S., Kramer J. R. et al. Developmental sequence from disruptive behavior diagnosis to adolescent alcohol dependence // Am. J. Psychiatry. 2001. V. 158. P. 2022 - 2026.

23. Levin F. R., Evans S. M., Vosburg S. K. et al. Impact of attention-deficit hyperactivity disorder and other psycho-pathology on treatment retention among cocaine abusers in a therapeutic community // Addict. Behav. 2004. V. 29(9). P. 1875 - 1882.

24. Lubusko A. A., Moore A. D., Stanbrock M., Gill D. D. Cognitive beliefs following severe traumatic brain injury//Brain Injury. 1994. V. 8 (1). P. 65 - 70.

25. Luman M., Oosterlaan J., Sergeant J. A. The impact of reinforcement contingencies on ADHD: a review and theoretical appraisal // Clinical Psychology Review. 2005. V. 25. P. 183 - 213.

26. Mannuzza S., Klein R. G., Bessler A. et al. Adult psychiatric status of hyperactive boys grown up. // Am. J. Psychiatry. 1998. V. 155(4). P. 493 - 498.

27. Oosterlaan J., Logan G. D., Sergeant J. A. Response inhibition in ADHD, CD, comorbid ADHD + CD, anxious and control children: a meta-analysis of studies with the stop task // J. Child Psychol. Psychiat. 1998. V. 39(3). P. 411 - 425.

28. Oosterlaan J., Scheres A., Sergeant J. A. Which executive functioning deficits are associated with ADHD, ODD/CD and comorbid ADHD + ODD/CD // J. Abnorm. Child Psychology. 2005. V. 33(1). P. 69 - 85.

29. Petry N. V., Bickel W. K., Arnett M. Shortened time horizons and insensitivity to future consequences in heroin addicts//Addiction. 1998. V. 93. P. 729 - 738.

30. Piek J. P., Dyck M. J., Nieman A. et al. The relationship between motor coordination, executive functioning and

стр. 87

attention in school aged children // Archives of Clinical Neuropsychology. 2004. V. 19. P. 1063 - 1076.

31. Ritakallio M., Kaltiala-Heino R., Kivivuori J., Rimpela M. Brief report: delinquent behaviour and depression in middle adolescence: a Finnish community sample // J. of Adolescence. 2005. V. 28. P. 155 - 159.

32. Romine C. B., Lee D., Wolfe M. E. et al. Wisconsin Card Sorting Test with children: a meta-analytic study of sensitivity and specificity // Archives of Clinical Neuropsychology. 2004. V. 19. P. 1027 - 1041.

33. Rosler M., Retz W., Retz-Junginger P. et al. Prevalence of attention deficit-/hyperactivity disorder (ADHD) and comorbid disorders in young male prison inmates // Eur. Arch. Psychiatry Clin. Neurosci. 2004. V. 254(6). P. 365 - 371.

34. Safren S. A., Otto M. W., Sprich S. et al. Cognitive-behavioral therapy for ADHD in medication-treated adults with continued symptoms // Behav. Res. Ther. 2005. V. 43(7). P. 831 - 842.

35. Scharps M. J., Price-Sharps J. L., Day S. S. et al. Cognitive predisposition to substance abuse in adult attention deficit hyperactivity disorder // Addictive Behaviors. 2005. V. 30. P. 355 - 359.

36. Scheres A., Oosterlaan J., Sergeant J. A. Response execution and inhibition in children with ADHD and other disruptive disorders: the role of behavioral activation // J. Child Psychol. Psychiat. 2001. V. 42(3). P. 347 - 357.

37. Scheres A., Oosterlaan J., Geurts H. et al. Executive functioning in boys with ADHD: primary an inhibition deficit? // Archives of Clinical Neuropsychology. 2004. V. 19. P. 569 - 594.

38. Seidman L. J., Biederman J., Monuteaux M. C. et al. Impact of gender and age on executive functioning: do girls and boys with and without attention deficit hyperactivity disorder differ neuropsychologically in preteen and teenage years? // Dev. Neuropsych. 2005. V. 27(1). P. 79 - 105.

39. Snow M., Thurber S. Cognitive imbalance and antisocial personality characteristics // J. Clin. Psychol. 1997. V. 53(4). P. 351 - 354.

40. Spencer T. J., Biederman J., Wilens T. E., Faraone S. V. Overview and neurobiology of attention-deficit/hyper-activity disorder//J. Clin. Psychiatry. 2000. V. 63 (sappl 12). P. 3 - 9.

41. Stevens M. C., Kaplan R. F., Hesselbrock V. M. Executive-cognitive functioning in the development of antisocial personality disorder // Addictive Behaviors. 2003. V. 28. P. 285 - 300.

42. Thapar A., Harrington R., McGuffin P. Examining the comorbidity of ADHD-related behaviours and conduct problems using a twin study design // Br. J. Psychiatry. 2001. V. 179. P. 224 - 229.

43. Van Mourik R., Oosterlaan J., Sergeant J. The Stroop revisited: a meta-analysis of interference control in ADHD// J. Child Psychology Psychiatry. 2005. V. 46(2). P. 150 - 165.

44. Weiss J. W., Mouttapa M., Chou Ch. P. et al. Hostility, depressive symptoms and smoking in early adolescence//J. of Adolescence. 2005. V. 28. P. 49 - 62.

45. Willcutt E. G., Pennington B. F., Olson R. K. et al. Neuropsychological analyses of comorbidity between reading disability and attention deficit hyperactivity disorder: in search of the common deficit//Dev. Neuropsych. 2005. V. 27(1). P. 35 - 78.

COGNITIVE DEFICITS AND RISK OF ALCOHOL AND DRUG ADDICTIONS IN ATTENTION DEFICIT/HYPERACTIVITY DISORDER

A. G. Polunina*, D. M. Davydov**, E. A. Bryun***

* PhDn neurologist, Research Practical Center of Drug Addition of Moscow Health Committee

** PhD, principal research assistant, the same place

*** PhD, director, the same place

Neuropsychological studies of cognitive dysfunction in attention deficit/hyperactivity disorder (ADHD) were analyzed. Three components in the spectrum of cognitive deficit in ADHD patients were obtained (primary deficit of sustained attention; secondary decline of intelligence and other cognitive functions; and cognitive deficit associated with co-morbidity). New literature data on possible role of cognitive dysfunction in high risk of alcohol and drug addictions formation are also presented.

Key words: alcoholism, cognitive functions, drug addiction, neuropsychological deficit, attention deficit/hyperactivity disorder.

стр. 88

История психологии. СОВЕТСКАЯ ПСИХОЛОГИЯ В МИРОВОМ ИСТОРИКО-ПСИХОЛОГИЧЕСКОМ КОНТЕКСТЕ (СОВРЕМЕННЫЕ ПОДХОДЫ К ПРОБЛЕМЕ)

Автор: С. А. БОГДАНЧИКОВ

С. А. Богданчиков

Кандидат психологических наук, доцент кафедры правовой социологии и психологии Саратовского юридического института МВД России, Саратов

Анализируются современные (1994 - 2004 гг.) монографии, учебники и учебные пособия по истории психологии отечественных авторов (А. Н. Ждан, Т. Д. Марцинковской, А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского). Показано, что в настоящее время отсутствует единая и убедительно обоснованная точка зрения относительно роли и места советской психологии в истории мировой психологической мысли. Делается вывод о том, что адекватное, деидеологизированное отображение отечественной психологии советского периода в мировом историко-психологическом контексте возможно только при условии полного и окончательного отказа от ее трактовки как ";особой науки";.

Ключевые слова: история психологии, идеологизация, деидеологизация, советская психология, историко-психологический контекст, особая наука.

В данной статье на материале работ современных отечественных авторов [3, 5, 6, 12, 14, 15, 19, 29] обсуждается один из ключевых вопросов, связанных с пониманием сущности и значения советской психологии: как следует рассматривать и оценивать советскую психологию в монографиях, учебниках и учебных пособиях по истории психологии в общем, мировом историко-психологическом контексте.

Актуальность проблемы. Многочисленные публикации последних лет свидетельствуют о неослабевающем интересе отечественных исследователей к истории советской психологии и ко всему идейному психологическому наследию советских времен. Исчезнув в начале 90-х гг. XX в. - вслед за породившим ее Советским государством - как привычный рабочий термин и понятие, советская психология в содержательном плане тем не менее продолжает вызывать интерес к себе, причем не только у историков психологии. Судя по публикациям последних лет, идеи, взгляды, концепции и подходы Б. Г. Ананьева, Л. С. Выготского, П. Я. Гальперина, Б. В. Зейгарник, А. Н. Леонтьева, А. Р. Лурия, С. Л. Рубинштейна, А. А. Смирнова и других советских психологов по-прежнему остаются руководством к теоретическому и практическому действию для современных российских психологов. Об этом свидетельствуют многочисленные аналитические материалы в связи с юбилеями ученых, широкое переиздание работ психологов советского периода в сериях ";Психологи Отечества";, ";Психологи России";, ";Живая классика";, ";Психология - классика";, ";Мастера психологии";.

Общая тенденция - наиболее адекватным образом отразить содержание и раскрыть историческое значение советской психологии - ясно прослеживается в современных монографиях, учебниках и учебных пособиях по истории психологии: Б. С. Братуся [3], А. Н. Ждан [6], В. П. Зинченко и Е. Б. Моргунова [7], Т. Д. Марцинковской [12], А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского [14 - 17, 26 - 29], в коллективных монографиях [19, 24, 25] и др. Помимо этого, история психологической науки в СССР с различных сторон освещается и обсуждается в современных психологических словарях [1, 8, 9, 20], на ";круглых столах";, организованных журналами ";Вопросы психологии"; [13, 21], ";Вопросы философии"; [23], ";Психологическим журналом"; [22], не говоря уже о многочисленных статьях в научной периодике. Исследователи обращают внимание на то, что идейным психологическим наследием советских времен опасно пренебрегать (";ветви без корней чахнут"; [1, с. 7]). Они отмечают, что ";в последние несколько лет отчетливо стало заметным возрождение интереса к теоретическому и методологическому наследию отечественных авторов"; [10, с. 3], при этом подчеркивают: ";сколько-нибудь полное и систематическое"; обобщение путей и итогов развития психологической науки в России XX столетия ";является исключительно трудной задачей (ввиду гигантского объема подлежащего изучению материала)"; [19, с. 3].

стр. 89

Все это, очевидно, означает лишь одно: психологическое наследие советских времен, имея позитивный научный потенциал, не может быть отброшено только потому, что оно порождено в СССР. Но не менее очевидным является и то, что в новых, современных условиях советское психологическое наследие не может быть продолжено без изменений. За 70 лет существования советской власти наука и идеология в СССР настолько тесным и причудливым образом органически переплелись, что для их разделения (в целях освобождения собственно-научной составляющей от всего лишнего и наносного) требуется сложная и кропотливая теоретическая работа. И эта работа уже идет. Историко-психологическое знание выступает в этом процессе прежде всего как средство для поиска и понимания причин существующего положения дел. Без знания того, как - в силу каких причин, в каких исторических условиях и с какими последствиями - проходил процесс идеологизации, успешное осуществление обратного процесса деидеологизации не может быть до конца последовательным, эффективным и полным.

Актуально значимый смысл изучения истории советской психологии заключается вовсе не в том, чтобы реанимировать и защищать обветшавшие, не оправдавшие себя идеологические догмы в области психологии, а в том, чтобы понять, с чем мы должны обязательно расстаться и какое наследство непременно сохранить. В этом непростом деле постижение сути феномена советской психологии является важной исследовательской проблемой.

В данной статье анализируются современные подходы к советской психологии (";психологии в СССР";, ";отечественной, российской психологии советского периода";), когда она рассматривается как составная часть истории мировой психологии, т.е. в мировом историко-психологическом контексте. С этой целью в хронологическом порядке исследуются наиболее значимые отечественные работы по истории психологии, вышедшие за последние десять лет (1994 - 2004 гг.): учебник А. Н. Ждан [6], учебные пособия Т. Д. Марцинковской [12], А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского [14], М. Г. Ярошевского [29], а также двухтомная монография А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского [15].

Современные подходы. В вышедшем в 1994 г. учебном пособии ";История психологии"; А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского [14] непосредственному изложению истории психологии посвящены две главы: ";Исторический путь психологии"; и ";Российская психология в советский период"; [14, с. 37 - 160]. Интересующие нас сведения о советском периоде содержатся в обеих главах. В главе ";Исторический путь психологии"; (с. 37 - 130) наряду с изложением зарубежных теорий и направлений речь идет о рефлексологии и реактологии, теории высших психических функций Л. С. Выготского и объединенных под общим заголовком ";Принцип деятельности в психологии"; концепциях М. Я. Басова, С. Л. Рубинштейна и А. Н. Леонтьева (с. 104 - 105; 118 - 125). Кроме того, в отдельной главе ";Российская психология в советский период"; (с. 131 - 160) теории И. П. Павлова, В. М. Бехтерева, К. Н. Корнилова, Л. С. Выготского (с. 134 - 143) и других советских ученых рассматриваются при изложении истории советской психологии как репрессированной науки в 20 - 50-е гг. - в связи с тем, что именно в этот период психология в СССР была вынуждена как ";марксистская наука"; идти по ";особому пути";, подвергаясь идеологическому давлению и репрессиям: ";В условиях тоталитарного режима культивировалась версия об ";особом пути"; марксистской психологии как ";единственно верной"; отрасли знания. На этот путь она вступила в начале 20-х годов и на протяжении нескольких десятилетий не имела возможности свернуть с него. Все факты и концептуальные построения советских психологов 20 - 50-х годов должны рассматриваться с учетом данных обстоятельств. Только к концу 50-х годов появляются признаки того, что психология в СССР получила возможность развиваться в общем контексте мировой науки"; (с. 131)1 .

Таким образом, по интересующему нас вопросу в данном пособии обнаруживаются следующие характерные моменты: 1) вся история психологии рассматривается как состоящая из двух частей - истории советской и остальной - зарубежной психологии, что конкретно выражается в наличии двух глав, с отдельным рассмотрением советского периода в одной из них; 2) сведения о советской психологии излагаются дважды (хотя и по-разному) - сначала в общей части (в главе ";Исторический путь психологии";), а затем в отдельной главе ";Российская психология в советский период";; 3) понятие ";советская психология"; лишь изредка встречается в тексте и не несет какой-либо специфической смысловой нагрузки; вместо него используются либо идеологически нейтральные выражения ";российская психология в советский период"; и ";психология в СССР";, либо понятие ";марксистская психология";, идеологизированное по своему происхождению и содержанию (психология, построенная на марксистской основе, ";единственно верная"; отрасль знания) и в силу этого в настоящее время негативно оцениваемое

1 Исходя из того, что ";особый путь"; развития психологической науки можно обнаружить не только в СССР, но и в других странах, переживших тоталитарный режим (Китай, Германия), А. В. Петровский в последующих работах предложил выделять особую область историко-психологических исследований - политическую историю психологии (см. [16, с. 7; 17, с. 12; 18, с. 127 - 128]).

стр. 90

(";особый путь";, изоляция от мировой науки, ";волны репрессий"; и т.п.).

В предисловии к вышедшей в 1996 г. двухтомной монографии ";История и теория психологии"; А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского [15] указано, что по сравнению с изданием 1994 г. [14] данная работа ";представляет собой существенно переработанную и дополненную новую книгу"; [15, с. 6]. В плане изложения истории психологии изменения и дополнения выразились главным образом в том, что к имевшейся главе ";Российская психология в советский период"; были добавлены две новые: ";Русская психологическая мысль второй половины XIX - начала XX вв."; и ";Российская психология в новых социально-экономических условиях"; (с. 273 - 290). Формально эти три главы не имеют общего заголовка, входя вместе с главой ";Исторический путь психологии"; в общую (вторую) часть ";История психологии";, но фактически они уже образуют самостоятельный раздел, посвященный истории российской психологии.

С содержательной стороны при изложении сведений, относящихся к советской психологии, каких-либо серьезных изменений по сравнению с предыдущим изданием не обнаруживается; различия проявляются только в организации материала. Вся новизна состоит в том, что прежний материал о советской психологии дается не в общем, мировом контексте, а в контексте истории российской психологии. При этом сведения о ";российской психологии в советский период"; по-прежнему излагаются дважды: глава ";Русская психологическая мысль второй половины XIX - начала XX вв."; (с. 181 - 226) включает, помимо прочего, весь материал о советской психологии, содержавшийся в главе ";Исторический путь психологии"; издания 1994 г.; глава ";Российская психология в советский период"; (с. 227 - 272) почти полностью повторяет главу в издании 1994 г. [14, с. 131 - 160] (добавлен только параграф о П. П. Блонском). Увеличенное по объему, но обособленное изложение истории российской психологии привело к тому, что в главе ";Исторический путь психологии"; не содержатся каких-либо сведений не только о советских, но и о российских психологах вообще. Это означает, что в результате выделения истории отечественной психологии был полностью отменен сделанный в предыдущей работе кардинальный шаг, состоявший в размещении сведений о советской психологии непосредственно в мировом контексте.

Таким образом, рассматриваемой работе присущи те же три характерных момента, что и учебному пособию [14], но в несколько иной редакции: 1) вся история психологии, как и прежде, представлена в двух частях - на этот раз история отечественной и зарубежной психологии, причем советский период так же, как и ранее, рассматривается в отдельной главе, но здесь она является одной из трех глав, посвященных всей российской психологии (вследствие чего контекстуальное представление советской психологии оказывается проблемой изложения уже не столько мировой, сколько российской психологии); 2) сведения о советской психологии излагаются по-прежнему дважды, но не в общей и отдельной главах, как раньше, а в главах, посвященных истории российской психологии, т.е. не в мировом, а в российском историко-психологическом контексте; 3) понятие ";советская психология";, как и ранее, практически не встречается в тексте - говорится или о советском периоде вообще, или о марксистской психологии как идеологическом по своей сути (происхождению, содержанию) явлении.

Заметим, что решение А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского выделить в качестве особого раздела историю отечественной психологии, стремясь сохранить в изложении две истории советской психологии, привело к тому, что параграфы, посвященные характеристике взглядов К. Н. Корнилова, П. П. Блонского, Л. С. Выготского, М. Я. Басова, С. Л. Рубинштейна и А. Н. Леонтьева [15, с. 214 - 226], оказались не в главе ";Российская психология в советский период";, а в главе ";Русская психологическая мысль второй половины XIX - начала XX вв.";, что выглядит довольно странно. Но что это не досадная оплошность, а прямое следствие исходного двойственного понимания советской психологии: совместить в одной главе, в едином тексте две истории советской психологии (как обычной, ";нормальной"; науки и как науки ";особой";, марксистской, идеологизированной, репрессированной), практически невозможно.

В вышедшем в том же 1996 г. учебном пособии М. Г. Ярошевского ";История психологии"; [29] вся история психологии представлена состоящей из двух частей: первая (общая) посвящена истории мировой психологии, вторая - развитию психологии в России. То, что в первой части не содержится сведений об отечественной психологии, означает: фактически перед нами история не мировой, а зарубежной психологии. Как и в двухтомнике [15], речь в пособии идет не только о советском периоде, но и о других этапах развития отечественной психологии, для чего выделена (уже не только содержательно, но и формально) специальная глава ";Развитие психологии в России"; [29, с. 310 - 394]. Советскому периоду в этой главе посвящены два параграфа (из восьми): ";Пути развития отечественной психологии в 20 - 50-е годы XX столетия"; [там же, с. 369 - 380] и ";Принцип деятельности в психологии"; (с. 380 - 386). Кроме того, ряд дополнительных сведений о советской психологии и некоторые важные общие суждения о ней содержатся в параграфе ";О судьбах русской психологии"; (с. 387 - 394) и в ";Послесловии"; (с. 395 - 403).

стр. 91

При этом так же, как и в работе [15], в общей части (а именно в главе VII ";Основные психологические школы"; [29, с. 191 - 309]) каких-либо сведений о советской психологии не приводится.

В данной работе, в отличие от предыдущих работ [14, 15], М. Г. Ярошевскому удалось избежать не только полностью обособленного изложения истории советской психологии, но и дублирования сведений о ней: в общей части они не содержатся и самостоятельная глава о советской психологии не выделяется, вся информация о советском периоде приводится только в главе, посвященной истории отечественной психологии. Судя по параграфам, в которых рассматриваются непростые ";судьбы русской психологии"; и ";русский путь в науке о поведении";, проблемы адекватного отображения истории отечественной психологии явно оттесняют на второй план и заслоняют собой вопросы, связанные с пониманием сущности и исторического значения советской психологии. В тексте работы уже не встречается двойное прочтение понятия ";советская психология"; - везде имеется в виду именно ";психология в СССР";. Проблематика ";марксистской психологии"; и ";особого пути"; практически нигде не упоминается и не обсуждается (если не считать нескольких фраз о значении марксизма и марксистской методологии при изложении концепций К. Н. Корнилова, Л. С. Выготского, М. Я. Басова, С. Л. Рубинштейна и А. Н. Леонтьева).

В результате вся психология, как и в предыдущей работе [15], оказалась изначально разделенной на две части - отечественную и зарубежную, поэтому история психологии в общей части (прежде всего это касается IV-VII глав) рассматривается без какого-либо упоминания о советских и, даже более того, вообще российских ученых-психологах, а советская психология контекстуально оказывается, как и в двухтомнике, составной частью не столько мировой, сколько российской психологии.

В учебном пособии Т. Д. Марцинковской [12] наряду с главами, посвященными основным направлениям в зарубежной психологии XX столетия, имеется отдельная (заключительная) глава ";Развитие отечественной психологии"; [12, с. 416 - 533] (хронологически - с середины XIX в. до наших дней), включающая параграфы ";Общий обзор развития психологии в России";, ";Зарождение российской психологии. Две тенденции в ее развитии";, ";Психология на рубеже XIX-XX веков";, ";Отечественная психология в 20 - 40-е годы XX века"; и ";Российская психология во второй половине XX века";. Избегая дублирования и стремясь в этой главе показать ";целостную картину становления"; психологической науки в нашей стране, ";ее специфику по сравнению с зарубежной"; (с. 416), Т. Д. Марцинковская в предшествующих главах излагает историю мировой психологии, не приводя сведений о российской психологии. Из такого структурирования материала можно сделать вывод о том, что автором взят за основу и в качестве образца вариант, содержащийся в работе М. Г. Ярошевского [29] (где, напомним, Т. Д. Марцинковская была соавтором). Таким образом, проблема отображения советской психологии в контексте всей истории российской психологии в учебном пособии Т. Д. Марцинковской решается, как и у М. Г. Ярошевского, за счет полного ";извлечения"; советской психологии из мирового контекста с дальнейшим рассмотрением ее в контексте отечественной истории.

Учебник ";История психологии"; А. Н. Ждан [6] особенно интересен в связи с тем, что вопрос о представлении советской психологии в мировом историко-психологическом контексте в этой работе разрешается совершенно по-иному по сравнению с рассмотренными выше работами. Во-первых, в учебнике А. Н. Ждан, в отличие от учебных пособий М. Г. Ярошевского [29] и Т. Д. Марцинковской [12], нет раздела, целиком посвященного истории отечественной психологии. Сведения о досоветском периоде в учебнике, конечно, есть, но они приводятся в виде небольших глав в разделах, посвященных характеристике мировой психологии в определенные периоды развития, наряду с данными о психологии немецкой, французской и т.д. Во-вторых, содержательно советская психология представлена только в разделе VII ";Возникновение и развитие советской психологии. Современное состояние психологии в России"; [6, с. 401 - 470]. Такое отображение советского периода - в виде отдельного раздела, находящегося в одном ряду с другими заключительными разделами, характеризующими мировую психологию XX столетия, - А. Н. Ждан неизменно проводит во всех изданиях своего учебника, начиная с первого в 1990 г. [5].

Как видим, в учебнике А. Н. Ждан показано, что в то время как российская психология досоветского периода (начиная с XVIII в.) была органично вписана в мировой исторический контекст (в виде глав ";Психологическая мысль в России в XVIII в."; [6, с. 158 - 163] и ";Развитие психологии в России в XIX в."; [там же, с. 197 - 206] в соответствующих разделах, посвященных общему изложению истории психологии), советская же психология вместе с современной российской психологией излагается отдельно от остальной психологии XX столетия.

Перед нами, таким образом, снова не одна психология, а две - но не отечественная и зарубежная, как у М. Г. Ярошевского и Т. Д. Марцинковской, а советская и зарубежная. И если в работах Т. Д. Марцинковской и М. Г. Ярошевского вся история изначально разделена на историю зарубеж-

стр. 92

ной и отечественной психологии, то в учебнике А. Н. Ждан картина иная - вплоть до советского периода идет один ";поток"; истории, в котором в качестве составной части содержатся сведения о психологии в России в XVIII и XIX вв., но затем, начиная с 20-х гг. XX в., в связи с появлением советской психологии, этот ";поток"; также распадается на два - на психологию зарубежную и советскую (психология в современной России рассматривается в качестве непосредственного продолжения советской).

При этом в учебнике А. Н. Ждан - в отличие от всех рассмотренных выше работ - и в заголовках, и непосредственно в тексте прямо говорится о советской психологии, которая трактуется не только в виде ";психологии в СССР"; или ";репрессированной науки";, идущей по ";особому пути";. Это видно из сформулированного в самом начале VII раздела определения: ";В новых социально-экономических условиях и в ответ на трудности, с которыми отечественная психологическая наука вступила в XX век, складывается советская психология. Ее отличительной чертой является методологическая ориентация на марксизм. Была провозглашена задача создания ";системы марксистской психологии";, т.е. науки, построенной на основе марксистской философии, применяющей диалектический метод к разрешению психологических проблем"; (с. 403). Поэтому совсем неслучайно Л. С. Выготский в учебнике характеризуется как ";один из основоположников советской психологии"; (с. 433), а А. Н. Леонтьев - как ";крупный теоретик, один из создателей советской психологии"; (с. 449).

Однако строгое следование только такому пониманию советской психологии, которое свойственно советским временам, хотя, естественно, с отказом от ее наиболее одиозных, собственно идеологических характеристик (";самая передовая";, ";единственно верная";, ";подлинно научная"; и т.д.) не позволило бы А. Н. Ждан, реализуя учебные задачи, отразить все многообразие психологической науки в СССР (особенно это касается 20-х годов). Иначе как предельно широким толкованием советской психологии трудно объяснить наличие в главе о ";возникновении и развитии советской психологии"; параграфов, анализирующих концепции В. А. Вагнера, А. А. Ухтомского, В. Н. Ивановского и Д. Н. Узнадзе (с. 413 - 415; 428 - 433), которые, очевидно, ни по своему происхождению, ни по содержанию никак не могут быть отнесены к марксистским. Поэтому вполне закономерно, что в главе о советской психологии в учебнике А. Н. Ждан речь идет не только о психологии, отличительной чертой которой является ";методологическая ориентация на марксизм";, но и о других направлениях, то есть фактически - обо всей психологии в СССР. Понятно, что лишь при этом условии может быть достигнуто эмпирически целостное описание основных направлений 20-х годов (традиционных и новых, марксистских и немарксистских) и всего последующего развития советской психологии.

Но если советская психология - это не ";новая, марксистская психология";, не одно из направлений в мировой психологии XX столетия, а вся психология советского периода, то тогда какие имеются основания уделять ей особое внимание, рассматривая обособленно от истории всей мировой психологии - вырывая, таким образом, из исторического контекста? Этот же самый вопрос, только относительно всей отечественной психологии, мы могли бы задать и раньше, при анализе работ А. В. Петровского, М. Г. Ярошевского и Т. Д. Марцинковской [12, 15, 29]. Действительно, чем объяснить, что во всех рассмотренных выше работах история психологии в обязательном порядке делится на две части - на историю советской и зарубежной (или другой вариант - отечественной и зарубежной) психологии?

Проведенный анализ позволяет перейти к обобщенной оценке проблемы изложения истории советской психологии в контексте мировой психологической мысли и сформулировать ряд выводов.

Изучение работ по истории психологии современных отечественных авторов (А. Н. Ждан, Т. Д. Марцинковской, А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского [6, 12, 14, 15, 29]) показывает, что за прошедшие десять лет при оценке места и роли советской психологии в истории мировой психологической мысли (в мировом историко-психологическом контексте) достигнут значительный прогресс в расширении круга описываемых теорий, взглядов, проблем, событий, персоналий и т.д., что особенно характерно для работ Т. Д. Марцинковской и А. Н. Ждан. Вместе с тем обращает на себя внимание тот факт, что в каждой из рассматриваемых работ имеется свой, отличный от других (но от того не являющийся более убедительным) вариант изложения советской психологии в историческом контексте. Многообразие имеющихся подходов, а также результаты изучения их содержания позволяют прийти к выводу, что в настоящее время отсутствует единая, общепринятая и убедительно обоснованная точка зрения относительно представления советской психологии в мировом историко-психологическом контексте.

Анализ показывает, что во всех без исключения рассмотренных работах современных отечественных авторов мировая психология обязательно разделяется на две - либо на психологию зарубежную и советскую [6, 14], либо на зарубежную и отечественную [12, 15, 29]. С нашей точки зрения, данное деление является искусственным и в конечном счете не оправдывающим себя, по-

стр. 93

скольку оказывается главным препятствием на пути адекватного и всестороннего отражения содержания и развития отечественной психологии советского периода в мировом историческом контексте.

Такое искусственное разделение всей психологии на две части ведет, например, к тому, что в работе М. Г. Ярошевского [29] история мировой психологии XIX-XX столетий (в главах VI ";Развитие отраслей психологии"; и VII ";Основные психологические школы";) оказывается без имен И. М. Сеченова, И. П. Павлова и В. М. Бехтерева - ввиду того, что изложению взглядов этих ученых в следующей, VIII главе ";Развитие психологии в России"; посвящен отдельный параграф ";Русский путь в науке о поведении"; [29, с. 346 - 369]. Другими словами, в главе ";Основные психологические школы"; речь идет только об основных зарубежных психологических школах. Неужели мы должны при сопоставлении глав ";Основные психологические школы"; и ";Развитие психологии в России"; сделать вывод, что теории, школы и подходы И. П. Павлова, В. М. Бехтерева, Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева и С. Л. Рубинштейна не заслуживают того, чтобы их рассматривать в одной главе (в одном ряду) с бихевиоризмом, гештальтпсихологией, генетической психологией Пиаже, психоанализом и гуманистической психологией?

Необоснованность самой идеи деления всей психологии на отечественную и зарубежную (или резче - на советскую и зарубежную) станет еще более явной, как только мы представим себе, что подобную операцию попытался бы осуществить в учебнике по истории психологии, например, немецкий исследователь, - тогда ему, очевидно, пришлось бы, выделяя отдельную главу о немецкой психологии и избегая дублирования, описывать психологию XIX в. без Вундта, Фехнера и Эббингауза.

Никакое богатство эмпирического материала в главе, посвященной истории отечественной психологии, не в силах компенсировать отсутствия имени И. М. Сеченова в XIX в. или имен В. М. Бехтерева, Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева и С. Л. Рубинштейна - при характеристике основных психологических школ в XX в. То, что у нас должна быть полноценная история российской (а также советской) психологии, не вызывает сомнений, но решать эту задачу надо в специальных работах. В книге под названием ";История психологии"; нет никаких оснований особо выделять и отдельно рассматривать историю отечественной или советской психологии. Если работа называется ";История психологии";, то речь в ней должна идти об одной психологии, а не о двух. Ведь это две различные исследовательские задачи: рассмотрение советской (или российской) психологии в мировом историко-психологическом контексте и отображение целостной картины ее становления и развития, раскрытие ее сущности и специфики.

Вся сложность для исследователя истории российской психологии советского периода состоит, насколько мы понимаем, в том, что действительно существуют две сильно пересекающиеся, внешне очень похожие (даже одинаково обозначаемые!), но по сути своей абсолютно различные трактовки понятия ";советская психология";: 1) как науки обычной, традиционной, ";нормальной"; (в смысле - неидеологизированной) и 2) как науки идеологизированной, марксистской, ";особой";2 . И правильное решение состоит не в том, чтобы делать вид, что советской психологии как особой науки не было (конечно, она была), или полностью отождествлять ее со всей психологией в СССР (конечно, это разные вещи, особенно хорошо заметные при изучении периода 20-х годов), или, наконец, считать ее сугубо идеологическим образованием, находящимся за пределами настоящей науки (конечно, и такая психология у нас была, но она не являлась основной), а в том, чтобы развести эти две ";советские психологии"; и к каждой из них применить соответствующий метод.

Отсюда становится ясной главная причина, в связи с которой в современных работах по истории психологии исследователи настойчиво проводят разделение всей психологии на две (советскую и зарубежную, отечественную и зарубежную): наряду с идеологически нейтральной трактовкой советской психологии как ";психологии в СССР"; (";отечественной, российской психологии советского периода";) в анализируемых работах в той или иной форме используется сохранившаяся с советских времен идеологизированная трактовка советской психологии как ";особой науки";, предназначенной противостоять всей остальной (досоветской, зарубежной, мировой) психологии. Вследствие этого вся история психологии оказывается искусственно разделенной на две - историю советской и зарубежной (или отечественной и зарубежной) психологии, что с неизбежностью приводит к рассмотрению отечественной психологии советского периода вне общего, мирового историко-психологического контекста.

Другими словами, уже само выделение советской психологии как особого объекта в монографии, учебнике или учебном пособии по истории психологии есть по большому счету идеологизация, проявление былого (оказывается, еще не со-

2 По А. Н. Леонтьеву, ";марксистская психология - это не отдельное направление, не школа, а новый исторический этап, олицетворяющий собой начало подлинно научной, последовательно материалистической психологии"; [11, с. 7 - 8].

стр. 94

шедшего со сцены полностью), идеологизированного по своей сути представления о советской психологии как об ";особой"; (не только особенной, но и обособленной) науке. Более того, мы считаем, что обозначившаяся в ";Истории и теории психологии"; А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского [15] и затем получившая полновесное оформление в работах М. Г. Ярошевского [29] и Т. Д. Марцинковской [12] тенденция к отдельному рассмотрению истории российской психологии является не чем иным, как остаточным выражением и своеобразным продолжением все той же идеологизации, только на более широком историческом материале. И как только мы поймем, что отношение к советской психологии не как к ";психологии в СССР"; (";российской психологии советского периода";), а как к особой, марксистской науке (или, как минимум, к особому, марксистскому направлению) является выражением ее идеологической трактовки, все сразу станет на свои места; и у нас уже не появится стремления к отдельному ее рассмотрению при изложении всей истории психологии и тем более - к переносу этого отношения на всю отечественную психологию.

Таким образом, представляя историю советской психологии в мировом контексте, в качестве исходной точки можно взять ";Историю психологии"; А. В. Петровского и М. Г. Ярошевского [14], в которой сведения о советском периоде размещены непосредственно в главе ";Исторический путь психологии";, т.е. представлены в общем, мировом контексте. Это решение следует расценивать как шаг, имеющий принципиальное значение для отечественной историографии психологии: советская психология впервые оказалась не на словах, а на деле в буквальном смысле вписанной в мировой историко-психологический контекст. Можно взять за образец и то, как описывается история психологии в России при изложении развития мировой психологии в XVIII-XIX вв. в учебнике А. Н. Ждан [6], чтобы затем точно так же, в общем контексте, изложить историю российской психологии и в XX в.

Собственно говоря, это и есть решение проблемы - история психологии, в которой теории В. М. Бехтерева, Л. С. Выготского, А. Н. Леонтьева, И. П. Павлова, С. Л. Рубинштейна и других отечественных ученых, развивавших психологию в советский период, не будучи искусственно объединенными в особое целостное образование под названием ";советская психология";, приводятся в одном ряду с другими значимыми теориями, существовавшими в то же время - Дж. Уотсона, З. Фрейда, К. Г. Юнга, П. Жане, Ж. Пиаже, А. Адлера, К. Роджерса и т.д., - принципиально ничем не выделяясь и ни по отдельности, ни вместе не обособляясь от них.

Такое изложение в современном отечественном учебнике по истории психологии может быть (и даже должно быть) дополнено материалами по истории отечественной психологии или результатами исследований советской психологии, выполненными, например, в рамках изучения ее политической [16 - 18] или социальной истории (как ";репрессированной науки";) [24 - 28]. Но все эти материалы по своему статусу должны представлять собой именно ";Дополнения"; и ";Приложения";, лишь укрепляющие читателя в мысли, что у российской психологии, несмотря ни на какие перипетии ее истории, есть все основания занимать достойное место в едином потоке мировой психологической мысли.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Большой психологический словарь / Сост. и общ. ред. Б. Мещеряков, В. Зинченко. СПб.: Прайм-Еврознак, 2003.

2. Большой словарь иностранных слов. М.: ЮНВЕС, 1999.

3. Братусь Б. С. Русская, советская, российская психология: Конспективное рассмотрение. М.: Московский психолого-социальный институт: Флинта, 2000.

4. Брокгауз Ф. А., Ефрон И. А. Энциклопедический словарь. Философия и литература. Мифология и религия. Язык и культура. М.: Эксмо, 2004.

5. Ждан А. Н. История психологии: Учебник. М.: Изд-во МГУ, 1990.

6. Ждан А. Н. История психологии: от Античности до наших дней: Учебник для вузов. 5-е изд., перераб. и доп. М.: Академический проект, 2004.

7. Зинченко В. П., Моргунов Е. Б. Человек развивающийся. Очерки российской психологии. 2-е изд., уточненное и доп. М.: Тривола, 1994.

8. Кондаков И. М. Психология. Иллюстрированный словарь. СПб.: Прайм-Еврознак, 2003.

9. Краткий психологический словарь / Ред. - сост. Л. А. Карпенко; под общ. ред. А. В. Петровского, М. Г. Ярошевского. 2-е изд., расш., испр. и доп. Ростов н/Д: Феникс, 1998.

10. Леонтьев А. А., Леонтьев Д. А., Соколова Е. Е. Ранние работы А. Н. Леонтьева и его путь к психологии деятельности // Леонтьев А. Н. Становление психологии деятельности: Ранние работы / Под ред. А. А. Леонтьева, Д. А. Леонтьева, Е. Е. Соколовой. М.: Смысл, 2003. С. 3 - 24.

11. Леонтьев А. Н. Деятельность. Сознание. Личность. М.: Смысл; Издательский центр ";Академия";, 2004.

12. Марцинковская Т. Д. История психологии: Учебное пособие. М.: Издательский центр ";Академия";, 2001.

13. Перестройка психологии: проблемы, пути решения (";круглый стол";) // Вопросы психологии. 1988. N 1. С. 5 - 15; N 2. С. 5 - 18; N 3. С. 5 - 19; N 4. С. 5 - 14; N 5. С. 16 - 26.

стр. 95

14. Петровский А. В., Ярошевский М. Г. История психологии: Учебное пособие для высшей школы. М.: Российский государственный гуманитарный университет, 1994.

15. Петровский А. В., Ярошевский М. Г. История и теория психологии: В 2 тт. Ростов н/Д: Феникс, 1996. Т. 1.

16. Петровский А. В. Психология в России: XX век. М.:Изд-воУРАО,2000.

17. Петровский А. В. Записки психолога. М.: Изд-во УРАО, 2001.

18. Петровский А. В., Ярошевский М. Г. Теоретическая психология: Учебное пособие. М.: Издательский центр ";Академия";, 2001.

19. Психологическая наука в России XX столетия: проблемы теории и истории / Под ред. А. В. Брушлинского. М.: Изд-во ";Институт психологии РАН";, 1997.

20. Психологический словарь / Под ред. В. П. Зинченко, Б. Г. Мещерякова. 2-е изд., перераб. и доп. М.: ООО ";Издательство Астрель";; ООО ";Издательство АСТ";; ООО ";Транзиткнига";, 2004.

21. Психология XXI века: пророчества и прогнозы (";круглый стол";) // Вопросы психологии. 2000. N1. С. 3 - 35; N2. С. 3^1.

22. Психология и марксизм (";круглый стол";) // Психол. журн. 1993. Т. 14. N 1. С. 3 - 17.

23. Психология и новые идеалы научности (материалы ";круглого стола";) //Вопросы философии. 1993. N 5. С. 3 - 42.

24. Репрессированная наука / Ред. М. Г. Ярошевский. Л.: Наука, 1991.

25. Репрессированная наука. Вып. II / Ред. М. Г. Ярошевский. Ред. - сост. А. И. Мелуа. СПб., 1994.

26. Ярошевский М. Г. Сталинизм и судьбы советской науки // Репрессированная наука / Ред. М. Г. Ярошевский. Л.: Наука, 1991. С. 9 - 33.

27. Ярошевский М. Г. Л. С. Выготский и марксизм в советской психологии: к социальной истории российской науки// Психол. журн. 1992. Т. 13. N 5. С. 84 - 99.

28. Ярошевский М. Г. Марксизм в советской психологии (к социальной роли российской науки) // Репрессированная наука. Вып. II / Ред. М. Г. Ярошевский. СПб., 1994. С. 24 - 44.

29. Ярошевский М. Г. История психологии. От античности до середины XX века: Учебное пособие. М.: Издательский центр ";Академия";, 1996.

SOVIET PSYCHOLOGY IN THE WORLD'S HISTORICO-PSYCHOLOGICAL CONTEXT (MODERN APPROACHES TO THE PROBLEM)

S. A. Bogdanchikov

PhD, assistant professor of legal sociology and psychology chair, Saratov law institute of Russian Ministry of Internal Affairs, Saratov

Modern (1994 - 2004 years) monographies, courses and appliances on history of psychology by domestic authors (A. N. Zhdan, T. D. Martcinkovskaya, A. V. Petrovski and M. G. Yaroshevcki) are analyzed. The absence of unified and well-grounded point of view about the role and place of soviet psychology in the history of world's psychological ideas was shown. The conclusion that adequate, deideologized representation of soviet period domestic psychology in the world's historico-psychological context is able only under the condition of total and final renunciation of its interpretation as ";special science"; is drawn.

Key words: history of Psychology, ideologigation, deideologisation, Soviet Psychology, historico-psychological context, special seience.

стр. 96

Дискуссии. ОБЪЯСНЕНИЕ В ПСИХОЛОГИИ

Автор: А. В. ЮРЕВИЧ

А. В. Юревич

Доктор психологических наук, профессор, зам. директора ИП РАН, Москва

В статье рассматриваются основные виды и особенности психологического объяснения, его отличия от объяснения в естественных науках. Анализируется соотношение научного и обыденного психологического объяснения. Демонстрируется ";усеченность"; типового психологического объяснения, препятствующая его восхождению на уровень общих законов. Автор приходит к выводам о полезности редукционистских объяснений в психологии и о том, что одна из ее главных задач состоит в изучении суперпозиции (взаимоналожения) различных уровней причинности.

Ключевые слова: психология, методология, объяснение, каузальность, причина, суперпозиция, редукционизм, форсированный монизм.

ВИДЫ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ОБЪЯСНЕНИЯ

Проблема объяснения имеет первостепенное значение для всех наук, ибо объяснение - одна из ее главных функций [9]. Для психологической науки она обладает особой значимостью, поскольку не решенный до сих пор вопрос о том, каким должно быть психологическое объяснение, эквивалентен ее ключевому методологическому выбору, а в специфике психологического объяснения относительно объяснения, характерного для других наук, традиционно видится одна из главных особенностей психологии.

Принято считать, что объяснение в психологии, как и в других социогуманитарных дисциплинах, радикально отличается от естественнонаучного объяснения, что служит одной из главных причин (кстати, тоже объяснение) ";отставания"; наук о человеке и обществе от наук о природе. К. Гемпель воспроизводит три аргумента, которые обычно приводятся в подтверждение этой позиции. Во-первых, события, объясняемые социогуманитарными дисциплинами, ";включающие активность индивида или групп людей, уникальны и единичны, что делает их недоступными для причинного объяснения, поскольку последнее, основываясь на закономерностях, предполагает повторяемость объясняемого явления"; [5, с. 98]. Во-вторых, ";выработка научных обобщений - и, следовательно, принципов объяснения - для человеческого поведения невозможно, поскольку реакции человека зависят не только от определенной ситуации, но и от его прошлого"; [там же, с. 99]. В-третьих, ";объяснение любого события, включающего целесообразное поведение, требует отсылки к мотивации и, следовательно, скорее телеологического, чем причинного анализа"; [там же, с. 100]. К. Гемпель последовательно опровергает эти аргументы, приводя соответствующие контраргументы. Во-первых, ";каждое отдельное явление в физических науках не менее, чем в психологии или социальных науках, уникально в том смысле, что оно, во всех своих характеристиках, не повторяется"; [там же, с. 99]1 . Во-вторых, ";не существует a priori причины, по которой невозможно выработать обобщения, способные охватить зависимость поведения от предшествующей жизни агента"; [там же, с. 99]. В-третьих, ";определяющие мотивы и убеждения ... нужно отнести к антецедентным2 условиям мотивационного объяснения, и, на этом основании, устранить формальное различие между мотивационным и причинным объяснением"; [там же, с. 100]. В результате, по мнению Гемпеля, какие-либо принципиальные различия между объяснением в социогуманитарных и естественных науках отсутствуют, а ";решающим требованием для любого правильного объяснения (вне зависимости от того, какая именно наука его дает. - А. Ю.) остается то, что его экспланандум3 должен подводиться под общие законы"; [там же, с. 105].

Эта аргументация, которую трудно не признать убедительной, размывает и основные различия между каузальными и телеологическими объяснениями, первые из которых традиционно ассоциируются с естественными науками, а вторые - с такими научными дисциплинами, как психология. Ю. Фон Вригдт, например, показывает, что из любого телеологического объяснения легко можно ";сделать"; каузальное объяснение, изменив форму соответствующих высказываний,

1 Здесь уместно вспомнить мысль Демокрита о том, что нельзя дважды войти в одну и ту же реку.

2 Предпосылочным. - А. Ю.

3 То, что подвергается объяснению, его объект. - А. Ю.

стр. 97

представив цели, мотивы и т. п. действующего субъекта в качестве причин действия [3]4 . Даже в физике, как отмечает Дж. Кемени, ";причинное и телеологическое объяснения столь тесно переплетаются, что трудно найти чистый пример одного из них"; [24, р. 172]. А для психолога, как и для представителей других социогуманитарных дисциплин, объясняющих человеческое поведение, мотивы, планы и цели действующего субъекта как правило выступают не только в качестве эксплананса5 , объясняющего данное поведение, но и в качестве экспланандума, который сам нуждается в объяснении6 . В результате телеологические объяснения не противостоят каузальным, а предполагают их, выступая его первым этапом - этапом выстраивания экспланандума - для их построения7 .

Какого-либо стандартного, типового, а тем более нормативного объяснения в психологии не существует, психологами используется большое разнообразие видов объяснения, выбор которых определяется особенностями изучаемых объектов, базовыми методологическими ориентациями самих психологов и другими подобными факторами. Объяснения, которые дают изучаемым объектам нейропсихологи, существенно отличаются от объяснений, практикуемых психологами гуманистической ориентации, а, скажем, объяснения психоаналитиков выглядят весьма экзотически за пределами основополагающих принципов психоанализа. Тем не менее, широкое множество психологических объяснений можно упорядочить, выделив их базовые разновидности. Например, вслед за Р. Брауном эти объяснения можно разделить на 7 основных видов: 1) генетические объяснения, 2) интенциональные объяснения, 3) диспозиционные объяснения, 4) причинные объяснения, 5) функциональные объяснения, 6) эмпирические обобщения, 7) объяснения на основе теорий [19]8 .

Смысл этих видов объяснения, очевидно, ясен из их обозначения, а также хорошо известен большинству психологов по опыту профессиональной деятельности. Поэтому в данном контексте ограничимся их самой общей характеристикой. Генетические объяснения представляют собой выстраивание цепи событий, которые сделали неизбежным объясняемое явление, а также реконструкцию порождающего их механизма. Интенциональные объяснения - это объяснения социальных событий (действий) целями и намерениями их участников (субъектов). Диспозиционные объяснения - объяснения событий (действий) в терминах более или менее устойчивых личностных характеристик их субъектов. Причинные объяснения представляют собой объяснения событий в терминах более широкого класса причин, нежели интенции и диспозиции их субъектов, и включают, в частности, внешние воздействующие на них факторы, в том числе и несоциального характера9 . Функциональные объяснения даются в терминах целей, которым подчинено объясняемое поведение, и его функций. Эмпирические обобщения являются генерализацией эмпирического опыта - научного или обыденного - и строятся по схемам: ";все люди в подобных условиях ведут себя аналогичным образом";, ";таковы пределы человеческих возможностей"; и т.п.10 Объяснения на основе теорий представляют собой трактовку объясняемого явления как частного случая общих утверждений этих теорий.

Р. Браун подчеркивает, что ";семь указанных видов объяснения являются независимыми друг от друга"; [19, р. 42]. Однако в реальности они не разделены какими-либо гносеологическими барьерами и вступают в разноплановые отношения друг с другом. Например, интенциональные объяснения часто развиваются в диспозиционные

4 Это можно обозначить и как общую тенденцию в развитии науки. В частности, ";относительная простота и широкая распространенность причинного объяснения (особенно на ранних этапах развития науки) привели к тому, что новые виды объяснения, возникшие с развитием познания, стали формулироваться на языке причинного объяснения"; [9, с. 89]. А, по мнению Дж. Хосперса, ";всякое объяснение есть в том или ином смысле причинное объяснение"; [23, р. 343].

5 Т.е. собственно объяснительной части объяснения. - А. Ю.

6 Яркий пример - объяснение этнологами, такими как М. Мид, [8], Леви-Стросс [6] и др. не только поступков представителей изучаемых ими культур определенными установками и верованиями, но и того, почему они придерживаются этих установок и верований, составляющее суть этнологического исследования.

7 Показательно, что Б. Брейтвейт, например, различает два вида телеологических объяснений: а) функциональные объяснения, б) объяснения преднамеренной деятельности человека путем указания его целей, относя второй тип объяснения к категории причинных объяснений [18, р. 335].

8 Психологические объяснения, естественно, можно систематизировать и другими способами. Например, как и все прочие научные объяснения, разделить их на субстанциональные, атрибутивные, причинные, следственные, структурные или - в другом измерении - на фактологические, номологические и др. [9]. Либо, как это делает Ж. Пиаже, разделить их на ";сведение психического к органическому"; и ";интерпретацию посредством общих моделей"; [11, с. 193]. Однако именно приведенная выше классификация представляется в наибольшей степени соответствующей природе объяснения в социогуманитарных науках и позволяющей проанализировать ключевые свойства психологического объяснения.

9 Отметим в данной связи следующее свойство причинного объяснения: ";причинное объяснение часто исследует объект не имманентно, а ";со стороны";, посредством указания другого, внешнего объекта"; [9, с. 88].

10 Примером объяснения данного вида в психологии может служить объяснение того факта, что данный испытуемый не способен сразу запомнить более 9 единиц предъявляемой информации, объемом непосредственной памяти, составляющим 7 ± 2 элемента, т.е. объяснение единичного события эмпирическим обобщением.

стр. 98

объяснения, и те и другие могут быть преобразованы в причинные объяснения, и т. п. Большинство реальных объяснений, используемых в психологической, как и в любой другой социогуманитарной науке, не сводятся к какому-либо одному из выделенных Р. Брауном видов, а представляют собой их переплетение, включая апелляцию и к интенциям субъектов объясняемых действий, и к их диспозициям, и к предшествовавшим объясняемым действиям событиям, и к внешним факторам, оказавшим влияние на эти действия, и т. д. Как пишет Е. П. Никитин, ";в научной практике, как правило, даются сложные объяснения: комбинированные и смешанные"; [9, с. 107]. Например, в психологии, как и в биологии, достаточно широкое распространение получили эволюционные объяснения, состоящие в указании на то, что то или иное свойство человеческой психики выполняет определенную приспособительную функцию, которая является продуктом эволюции, т.е. объяснения, представляющие собой синтез генетического и функционального объяснения. Смешения - ";миксты"; - базовых видов объяснения могут порождать их новые разновидности, такие, как, например, эволюционные объяснения, что увеличивает количество основных видов объяснения в психологии.

Кроме того, психологические объяснения, как правило, имеют ";скрытую часть";, представленную неявными допущениями, вынесение которой за скобки способствует закреплению иллюзии, будто эти объяснения в большинстве случаев делают упор на что-то одно - интенции, диспозиции, эмпирические обобщения, функции и др. Например, существование какого-либо психологического процесса объясняется через его функции, т.е. дается функциональное объяснение. Для большинства психологов такое объяснение является самодостаточным, поскольку сразу же актуализирует дарвиновскую парадигму, согласно которой эволюция закрепляет то, что функционально полезно. Таким образом, за функциональным объяснением может стоять и генетическое объяснение, и эмпирическое обобщение, и даже соответствующая теория, но они находятся в скрытой области этого объяснения, отсутствуя в нем самом, но создавая необходимые точки опоры, без которых такое объяснение ";зависло бы в воздухе";11 . Подобную функцию скрытой опорной области научных психологических объяснений может выполнять и житейское психологическое знание. Например, психологические феномены иногда объясняются тем, что представляется очевидным каждому, ";останавливая"; процесс научного объяснения и делая его дальнейшее разворачивание излишним (зачем объяснять очевидное?) За этой очевидностью обычно стоят не только общезначимые структуры понимания, но и эмпирические обобщения, причем обобщения не только научной психологии, но и обыденной12 .

ОСОБЕННОСТИ ПСИХОЛОГИЧЕСКОГО ОБЪЯСНЕНИЯ

В результате перечисленных и других подобных обстоятельств описанная выше систематизация основных видов психологического объяснения выглядит несколько упрощенной. Она, во-первых, не учитывает ряда реально используемых видов объяснения; во-вторых, изрядно обедняет возможности их синтеза и взаимовлияния. Вместе с тем эта систематизация не эфемерна, а задает реальную матрицу видов объяснения, которые имеются в распоряжении психолога. Опираясь на эту матрицу можно проследить соотношение объяснений, используемых в научной психологии, во-первых, с житейскими психологическими объяснениями, во-вторых, с объяснениями, характерными для естественных наук.

В социальной психологии получила широкое распространение трактовка социального познания как причинного объяснения социальных событий (см.: [1]), а межличностного восприятия - как поэтапного ";восхождения"; интерпретатора поведения от наблюдаемых им действий к лежащим в их основе интенциям и диспозициям субъекта [там же]. Так, согласно теории ";корреспондентых выведений";, разработанной Е. Джонсом и К. Дэвисом, объясняя эти действия, мы сначала решаем, свободны ли они, выражают ли интенции и диспозиции их субъекта или совершены под внешним принуждением; в первом случае мы сначала выводим из действий интенции субъекта, затем - на основе интенций - его диспозиции, а на основе диспозиций - его устойчивые и глубинные личностные характеристики [там же]. При этом выведение личностных характеристик является, согласно теории Е. Джонса и К. Дэвиса, наиболее

11 Е. П. Никитин называет подобные объяснения ";репродуктивными объяснениями";. Он пишет, что ";репродуктивное объяснение"; - воспроизведение ранее открытого наукой объяснения определенного объекта - особенно при его частом повторении неизбежно приводит к тому, что некоторые части первоначальной структуры продуктивного объяснения в целях упрощения опускаются и в дальнейшем рассматриваются как нечто само собой разумеющееся ... репродуктивное объяснение в своем внешнем формальном выражении в языке, как правило (хотя и необязательно), приобретает энтимемный (свернутый. - А. Ю.) вид"; [9, с. 24 - 25].

12 Е. П. Никитин пишет по этому поводу: ";В обыденном опыте мы часто сталкиваемся с однотипными ситуациями. Эти ситуации, ";миллиарды раз повторяясь";, закрепляются в обыденном сознании в виде ";канонических";, ";самоочевидных"; истин, своеобразных ";бытовых аксиом"; ... без этих ";бытовых аксиом"; обыденное объяснение было бы невозможно. Они и по своим формам и по выполняемым в рассуждении функциям сходны с законами науки. Однако в силу своей тривиальности они в процессе рассуждения используются неявно"; [9, с. 25].

стр. 99

глубоким уровнем и конечным пунктом межличностного познания, на котором процесс житейского объяснения заканчивается13 .

Научное психологическое объяснение тоже использует обращение к интенциям, диспозициям и качествам личности, но, в отличие от житейского объяснения, не останавливается на них. Интенции, диспозиции и качества личности, которыми объясняется то или иное действие, сами требуют, и в той точке, в которой житейское объяснение заканчивается, научное - только начинается, а телеологические объяснения - в терминах интенций, диспозиций и качеств личности ";принадлежат области здравого смысла, т. е. преднауки"; [9, с. 99]14

Возьмем, к примеру, такую ситуацию. Некий Альберт настойчиво ищет высокооплачиваемую работу - объясняемое поведение. ";Житейский"; интерпретатор этого поведения, согласно теории Е. Джонса и К. Дэвиса, сначала рассмотрит все внешние причины, которые могут заставить Альберта вести себя соответствующим образом (наличие расточительной жены, голодных детей и т.п.) и, исключив их, обратится к его личности, сначала сделав заключение о наличии соответствующей интенции - желания заработать побольше денег, а затем и диспозиции - алчности, любови к деньгам и др. Возможно, он из этих ";лежащих на поверхности"; диспозиций выведет другие личностные характеристики Альберта, предполагающие более глубокое проникновение в его личность, но, ";докопавшись";, скажем, до его детства и узнав, что оно прошло в нищете, и богатство всегда символизировало для Альберта успех и благополучие, на этом, скорее всего, остановится. Аналогичным образом построит свое объяснение и практический психолог, по крайней мере, придерживающийся принципов психоанализа, для которого ";докопаться"; до формирования тех или иных качеств личности в ее раннем детстве означает полноту объяснения. Но достаточно ли этого для научной психологии? Очевидно, нет: если научное психологическое объяснение будет строиться подобным образом, психологи смогут давать более или менее удовлетворительные - в рамках определенной логики - объяснения конкретных случаев, но не смогут объяснять общие закономерности, с выявления и объяснения которых собственно и начинается наука.

В случае с Альбертом дальнейшие развертывание научного объяснения может выглядеть следующим образом. Выявленные на первых этапах объяснения диспозиции и личностные качества этого субъекта - любовь к деньгам и др. - могут быть объяснены разными способами: либо подведением под эмпирическое обобщение ";все люди любят деньги";, либо - под более осторожную и имеющую статистический смысл формулу ";большинство людей, живущих в рыночном обществе, любит деньги";, либо - путем апелляции к соответствующей теории, например, к теории справедливости, один из базовых постулатов которой звучит как ";все люди стремятся к максимизации своих выигрышей и минимизации своих проигрышей"; [21], или к какой-либо другой общей теории или закономерности. Соответствующее объяснение наверняка удовлетворит представителя научной психологии, хотя ввиду видимой тривиальности таких обобщений, как ";все люди любят деньги";, дефицита подходящих теорий и других подобных факторов, даже научное психологическое объяснение редко достигает данной стадии - стадии подведения объясняемого явления под общий закон или теорию.

Сопоставим подобные объяснения с объяснениями, характерными для естественных наук. Вынеся за скобки разнообразие этих наук и их различия в плане стандартов объяснения, воспользуемся традиционным приемом, приняв в качестве эталона объяснение, характерное для ";лидера естествознания"; - физики - и рассмотрев один из наиболее хрестоматийных сюжетов из ее истории. Наблюдение Ньютоном яблока, падающего на землю, вполне сопоставимо с наблюдением ";житейским"; психологом или представителем научной психологии поведения Альберта, ищущего высокооплачиваемую работу. Если бы Ньютон жил в эпоху анимистического мышления, он мог бы объяснить это падение интенциями и диспозициями самого яблока, но он жил во времена, когда в западной культуре такие объяснения уже не давались. Если бы он, пронаблюдав одну-другую сотню падающих яблок, остановился на обобщении ";все яблоки падают на землю";, его объяснение было бы сопоставимо с объяснениями, которые психологи дают, прибегая к эмпирическим обобщениям. Если бы он сделал еще шаг дальше и, понаблюдав, как на землю падают другие предметы, объяснил падение яблок тем, что ";все тяжелые предметы падают на землю";, его объяснение было бы сопоставимо с тем, которое может дать поведению Альберта теория справедливого обмена. Но в обоих случаях Ньютон не открыл бы закона всемирного тяготения.

Эмпирические обобщения психологической науки и базовые положения психологических теорий, которые используются в качестве конечных пунктов научного психологического объяс-

13 Согласно теории Д. Бема, объяснение нами нашего собственного поведения, а также своих эмоций и других ";внутренних состояний";, строится по такой же схеме [17].

14 Высказывается, впрочем, и другая точка зрения: ";не исключена возможность, что обществознанию со временем удастся установить телеологические законы, т.е. законы, связывающие определенные цели с определенными действиями, ";поведениями";, другими целями и т.д. ... Тогда телеологические объяснения социальных явлений превратятся из преднаучных в научные"; [9, с. 99 - 100].

стр. 100

нения, как правило, сами требуют объяснения. А соотношение естественнонаучного, в данном случае физического, объяснения с научным психологическим объяснением напоминает соотношение последнего с житейским психологическим объяснением: первое начинается там, где заканчивается второе, а естественнонаучное объяснение начинается там, где заканчивается научное психологическое объяснение. Говоря языком формальной логики, эксплананс житейского психологического объяснения сопоставим с экспланандумом научного психологического объяснения, а эксплананс последнего находится на месте экспланандума естественнонаучного объяснения. В результате, ";настоящие науки начинаются там, где социальная наука останавливается: физика и химия начинаются объяснением эмпирических обобщений в терминах теоретических законов и связанных с ним теорий, в то время как большее, что могут сделать представители социальных наук, за исключением, возможно, экономистов, это вывести эмпирические законы из более общих законов того же плана"; [19, р. 136]. Соответственно, ";предмет основного интереса представителей естественных наук - это теории, которые позволяют им объяснять эмпирические законы, а не, по контрасту с представителями социальных наук, установление самих этих законов"; [ibid., p. 145].

Кардинальные различия объяснения в психологии и в естественных науках усугубляются и тем обстоятельством, что часто в основу психологических объяснений кладутся не эмпирические законы, а такие понятия, как либидо, морбидо и т. п., которые сами по себе требуют не только объяснения, но и доказательств того, что за ними стоит какая-либо реальность.

В структуре идеального - полного (существующего только в идеале) и развернутого (встречающегося и на практике) - психологического объяснения можно выделить две части. Первая часть, назовем ее первичным объяснением, это объяснение частного случая, например, поведения конкретного субъекта, позволяющее представить его как случай общий. Интенциональные, диспозиционные, каузальные и другие объяснения, используемые на данном этапе, позволяют деиндивидуализировать объясняемое поведение или какое-либо другое событие, представив его как проявление достаточно типовых интенций, диспозиций, качеств личности или группы. Если естественные науки попросту ";пропускают"; этот этап, поскольку объясняемые ими объекты для них априорно деиндивидуализированы и подведены под общую категорию, которая стирает их индивидуальные различия, то для психологии и для других социогуманитарных наук он очень важен и необходим, позволяя перейти от индивидуальных случаев к общим категориям и не только не препятствуя выработке подлинно научных объяснений, но, напротив, обеспечивая их возможность. Вторая часть, назовем ее вторичным объяснением, это дальнейшее объяснение продукта первичного объяснения - интенций, диспозиций, качеств личности, характеристик группы и др. - более общими категориями, эмпирическими законами или теориями.

Таким образом, на первом этапе психологического объяснения индивидуальное деиндивидуализируется, вариативное превращается в (относительно) инвариантное, единичные явления переводятся в разряд классов явлений, а на втором дается объяснение этих явлений как принадлежащих к определенному классу15 . Тем не менее реальные психологические объяснения редко достигают второй стадии, в большинстве случаев заканчиваясь подведением индивидуальных явлений под классы. Именно это обстоятельство создает впечатление ";усеченности"; большинства психологических объяснений, отсутствия в их основании законосодержащих конструкций, их недостаточной ";научности"; и непохожести на объяснения, характерные для естественных наук. И действительно, если полные и развернутые психологические объяснения, содержащие обе части, весьма похожи на объяснения естественных наук, то объяснения, не выходящие за пределы первой части, больше похожи на житейские объяснения. Соответственно, о непохожести на объяснения точных наук можно говорить не в отношении всех психологических объяснений, а в отношении их большинства, что, впрочем, не слишком радикально улучшает ситуацию.

Если же обсуждать данную проблему с позиций критериев ";научности";, то отличие собственно научных объяснений заключается не в отсутствии первой стадии (не все науки могут через нее перешагнуть), на которой научное объяснение мало отличается от житейского, а в наличии второй, на которой объясняемое явление связывается с общими законами и теориями.

О ПОЛЬЗЕ РЕДУКЦИОНИЗМА

В связи с особенностями психологического объяснения возникает и еще одна - помимо традиционной проблемы ";непохожести"; психологии на точные науки - ее болезненная проблема: проблема редукционизма.

Редукционизм подвергался, и вполне справедливо, беспощадной критике многими классиками отечественной психологической науки. Ни в коей мере не подвергая сомнению справедливость этой критики, все же следует отметить, что в современной - постнекласичекой - науке, характеризу-

15 Как подчеркивает Ф. Хайек, наука вообще не объясняет индивидуальные предметы, но объясняет только типы предметов [22].

стр. 101

ющееся нарастанием интегративных тенденции, редукционизм выглядит несколько иначе, а формируя общее отношение к нему, необходимо учитывать риск выплеснуть с водой и ребенка. Дело в том, что у редукционизма имеется необходимый для любой науки смысл - выход в процессе объяснения за пределы самой объясняемой системы.

У психологов этот вполне естественный методологический ход часто вызывает бурное негодование, а через всю историю психологии красной нитью проходит противоположная позиция - объяснение психического из самого психического. Известное правило Э. Шпрангера ";psychologica - psychological"; (объяснять психическое через психическое) в той или иной форме акцентируется и К. Юнгом, который писал: ";я посоветовал бы ограничиться психологической областью без каких либо допущений о природе биологических процессов, лежащих в их основании"; [14, с. 91], и другими классиками психологической науки16 .

Разумеется, то, что субстратом психического является головной мозг, признают все материалистически настроенные психологии. Но материалистический настрой не мешает им, держа знания об этом субстрате ";в уме";, абстрагироваться от них при объяснении психических процессов. А попытки распространения физиологических или каких-либо других непсихологических объяснений на психологические явления либо вызывают у них агрессивную реакцию, либо, если подобное позволяют себе сами физиологи, попросту игнорируются как неуклюжие поступки ";не местных";.

Реакция психологов на то, что принято считать социологическим редукционизмом, менее однозначна. На уровне общих деклараций он объявляется именно редукционизмом, который методологически некорректен и не лучше любого другого редукционизма. В то же время немало подобных констатации принадлежит советским психологам, которые одновременно расписывались в верности марксистской парадигме, в психологической науке представлявший собой ярко выраженный вариант социологического редукционизма. Как пишет Е. А. Сергиенко, ";социальная детерминация поведения человека в ее прямолинейном варианте доминировала в научной парадигме (психологии. - А. Ю. )"; [12, с. 15].

В общем, редукционизм, рассматривающийся в психологии в качестве одного из худших видов ";методологического криминала";, вместе с тем широко распространен и, по всей видимости, неизбежен. А декларированное отношение к нему напоминает весьма характерное для науки, как и для обыденной жизни, провозглашение норм и принципов, которые заведомо не могут быть соблюдены. По всей видимости, редукционизм, т.е. выход за пределы изучаемой системы при ее объяснении, не только неизбежен, но и необходим в любой науке, являясь основой углубления объяснений.

С целью обоснования этого тезиса вновь обратимся к случаю Ньютона. Если бы он объяснял падение яблок чем-то, относящимся к самим яблокам, такое объяснение имело бы много общего с шпрангеровским ";psychologica - psychological";. Ботаники и любители яблок, возможно, были бы удовлетворены, но закон всемирного тяготения не был бы сформулирован. Если бы Ньютон абстрагировался от яблок, рассмотрев их как частный случай тяжелых тел, но пытался объяснить падение этих фруктов их собственными свойствами, то оказался бы на уровне объяснения, сопоставимым с тем уровнем, на котором нет грани между индивидом, группой и обществом, и все они рассматриваются как ";социальные объекты";, погруженные в единую систему детерминации (пример ее построения - синтетическая система каузальности, о которой пишет У. Томас). Но и в этом случае, предполагающем выход за пределы объясняемой системы, закон всемирного тяготения не был бы открыт. Понадобился и еще один ";выход";, да такой, что первоначальный объект объяснения оказался включенным во вселенскую перспективу, где от его исходных свойств осталось немногое. И именно эти ";выходы";, т.е. поэтапное помещение объясняемого объекта во все более широкую перспективу позволило его объяснить. А если бы Ньютон объяс-

16 Аналогичным образом, как правило, поступают и представители смежных с психологией научных дисциплин, противясь редукции своего дисциплинарного объяснения к психологическому. Э. Дюркгейм, например, писал: ";детерминирующую причину социального факта следует искать среди предшествовавших ему социальных фактов, а не среди состояний индивидуального сознания"; [20, р. 110 - 111]. А, согласно принципу ";социологического холизма";, ";социальная система составляет единой целое";, и поэтому социальные явления могут быть объяснены только макросоциальными, а не психологическими законами, и при этом хотя бы значительная часть психологических явлений тоже может быть объяснена макросоциальными законами (Цит. по: [19, р. 167]. Т.е. по мнению социологов, социологический редукционизм в отношении психологических явлений оправдан, а психологический редукционизм в отношении социальных явлений - нет. И вообще в подобных ситуациях ученые часто ведут себя как ";дисциплинарные шовинисты";. Во-первых, воздавая панегирики междисциплинарности, они при этом бдительно оберегают границы своих дисциплин от вторжений смежников, во-вторых, они, как политики, прибегают к двойным стандартам, разрешая себе то, что запрещают соседям. Впрочем, справедливости ради надо признать, что бывает и по-другому. У. Томас, например, пишет: ";причиной социального или психологического феномена никогда не является другой социальный или психологический феномен, а всегда комбинация социального и психологического феноменов"; (цит. по: [19, р. 166]), ";а любые социальные изменения - продукт постоянного взаимодействия индивидуального сознания и объективной социальной реальности"; [ibid., р. 167]. Но такие наддисциплинарные, ";не шовинистические"; позиции - скорее исключения, чем правила.

стр. 102

нял падения яблок свойствами самих яблок, он бы не объяснил, почему они падают на землю.

В общем-то, каждое эпохальное научное открытие вписывается в эту логику, а в своей совокупности подобные случаи демонстрируют, что подлинно научное объяснение предполагает поэтапную редукцию - последовательное перемещение объясняемых явлений во все более широкие системы координат, сопровождающееся абстрагированием от их исходных свойств. Если следовать этой схеме, а ей следуют все естественные науки, то придется признать, что психологии придется не только легализовать все основные виды редукционизма, которых она упорно стремится избежать - биологического, социального и др., но и превратить их в хотя и не строго обязательные в каждом конкретном случае, но желательные ориентиры психологического объяснения. В отсутствие же таких ориентиров психологическое объяснение неизбежно будет вращаться в кругу понятий, которые сами требуют объяснения, иметь больше сходства с житейскими, чем с научными объяснениями, а психологическая наука останется далекой от той упорядоченной системы знания, о которой давно мечтают психологи.

Рассмотрим в качестве примера психологическое объяснение, в основе которого лежит ";магическая"; формула 7 ± 2. Объяснение: ";данный испытуемый не может сразу запомнить больше 9 элементов стимульного ряда потому, что объем его непосредственной памяти составляет 7 ± 2 элемента";, по всей видимости, вполне удовлетворит большинство психологов, в том числе и принадлежащих к т. н. естественнонаучной парадигме. В то же время суть этого объяснения состоит либо в экспликации тавтологии: ";данный испытуемый не может запомнить больше 9 элементов стимульного ряда, поскольку ни один человек не может запомнить больше 9 элементов стимульного ряда";, либо в лучшем случае в воспроизводстве простейшего силлогизма: ";ни один человек не может запомнить больше 9 элементов стимульного ряда, испытуемый Н - человек, поэтому и он не может запомнить больше 9 элементов стимульного ряда";.

Аналогичный пример псевдообъяснения приводит Дж. Хосперс. ";Иногда утверждают, что событие объяснено, когда оно представлено как частный случай некоторого общего закона. Почему самоубийств в Нью-Йорке больше (в отношении к численности населения), чем в Мадуэлл Флэте? - Потому, что в больших городах всегда больше самоубийств. Но, конечно, это - не объяснение, поскольку объясняющее положение представляет собой простое повторение общей формулы объясняемого положения"; [23, с. 340 - 341]. Похожий случай рассматривает С. Стеббинг: ";молодая избирательница может спросить, почему данный политик посвящает большинство своих предвыборных речей открытому осуждению своих противников, и будет удовлетворена ответом, что политики всегда ведут себя подобным образом"; [26, р. 390 - 391], хотя ";простое положение о том, что нечто всегда происходит определенным образом не может быть принято как объяснение"; [там же, с. 391]. Точнее - добавим это к рассуждению Стеббинг - годится в качестве объяснения для обыденного сознания, но не для науки. У. Стэйс пишет: ";ваше объяснение частного явления путем сведения его к общему закону просто состоит в том, что мы говорим, что явление, происходящее теперь, является примером того, что происходит всегда. Фактически научный закон есть ни что иное, как описание того, что происходит всегда. Он ничего не дает для объяснения, почему это происходит"; [25, с. 412]. То же самое акцентирует и Ж. Пиаже: ";";причину"; следует искать не на уровне ";закона";, а на уровне дедукции одного какого-либо закона, исходя из другого или совокупности других, следовательно, на уровне дедуктивной конструкции"; [11, с. 162]. А Е. П. Никитин подчеркивает, что ";научный закон констатирует отношение необходимости между реальными объектами (реальный закон), но не показывает необходимости самого этого отношения (реального закона)"; [9, с. 118 - 119].

Представим себе редукционистское развитие приведенного выше психологического объяснения. Скажем, эмпирическое обобщение - формула 7 ± 2 - будет объяснено тем, что человек не может сразу запомнить больше 9 единиц информации в силу устройства человеческого мозга (редукционистский переход на другой уровень объяснения), а эта закономерность, зафиксированная уже на другом уровне объяснения - некими нейрофизиологическими механизмами. Подобное - редукционистское - объяснение мало отличалось бы от объяснений в естественных науках и отвечало бы самым строгим стандартам научного объяснения, недостижимым для психологических объяснений, которые избегают редукционизма17 . И, возможно, психология станет похожей на естественные науки только тогда, когда основная часть психологических объяснений будет дополняться редукционистскими объяснениями, предполагающими выход при объяс-

17 Подобный редукционизм, естественно, может быть не двух-, а многоступнечатым. А его наиболее оптимальным вариантом Ж. Пиаже считает поэтапное сведение психологических явлений к физическим процессам, подчеркивая, что ";физикалистское сведение обладает двумя достоинствами: с одной стороны, оно может в некоторых случаях вносить уточнения в органическое сведение, а, с другой стороны, способствует открытию самых плодотворных абстрактных моделей, которыми мы только располагаем сегодня"; [11, с. 175].

стр. 103

нении психического за пределами самого психического. Как пишет Ж. Пиаже, ";психологическое объяснение обязательно предполагает сведение высшего к низшему, сведение, органический характер которого обеспечивает незаменимую модель (которая может привести даже к физикализму)"; [11, с. 185 - 186]. Не трудно предположить, какое негодование эта мысль может вызвать у адептов т.н. гуманитарной парадигмы, но она не может не возникнуть у сторонников интеграции психологии, предполагающей ";наведение мостов"; между гуманитарной и естественнонаучной парадигмами.

ФОРСИРОВАННЫЙ МОНИЗМ

Основные функции объяснений в психологии в общем те же, что и в других науках, и сводятся к тому, чтобы: 1) сделать объясняемые явления более понятными, 2) включить их в систему знания, 3) сделать их предсказуемыми, 4) обеспечить, по мере возможности, контроль над ними. Эти функции, как и основные виды психологического объяснения, тоже в значительной мере переплетаются, например, включение объясняемого явления в более общую систему знания, как правило, одновременно делает его и более понятным. Вместе с тем каждая из этих функций имеет самостоятельную ценность, и возможны расхождения между ними (понятное может не обеспечивать контроля, а контролируемое - быть непонятным, объясненное может быть не вполне понятным, а понятное на интуитивном уровне - не получать строго научного объяснения и т.д.)

Специфика объяснений в психологии наиболее отчетливо проступает на уровне первой функции объяснения. Разумеется, его трактовка как сведения неизвестного к известному, непонятного к понятному [9], представление о понятном как потенциально понятым кем-то другим [2] и в полной мере распространимы и на объяснения в психологии. Но все же понять на уровне научной психологии, например, поведение человека - это далеко не то же самое, что понять ежедневное появление солнца или тягу к нему всего живого.

Одно из главных различий состоит в том, что поведение человека в общем-то и так понятно - на уровне житейской или обыденной психологии, и понять его в рамках научной психологии означает дать какое-либо другое, отличное от обыденного, объяснение. Его можно объяснить соответствующими нарушениями в деятельности головного мозга (если поведение рассматривается как патологическое), принадлежностью его субъекта к определенному, выделяемому научной психологией, личностному типу, некими комплексами, сформировавшимися у этого субъекта в раннем детстве, и т.д. Все подобные виды объяснения будут выглядеть как собственно научные объяснения, а не воспроизводство обыденных психологических объяснений, и удовлетворят психологическое сообщество или, по крайней мере, его определенный локус, благодаря включению изучаемого явления в одну из объяснительных традиций, сложившихся в психологической науке.

Большое количество этих традиций и, соответственно, практически неограниченный выбор вариантов объяснения не меняют сути дела: для того, чтобы стать понятным, то или иное явление не должно быть понято представителями всех объяснительных традиций, а воспринимается психологическим сообществом как понятное, если ассимилировано хотя бы одной из них. В психологической науке существует достаточно много вариантов понимания (и соответствующих способов объяснения), всегда открытых для ассимиляции широкого класса феноменов, в результате чего, с одной стороны, непонятные явления практически невозможны, с другой, - неизбежна большая вариативность способов понимания, порождающая феномен гипер- или избыточной понятности: если объясняемый феномен - это и одно, и другое, и третье, неизбежно возникает вопрос: ";А что же это все-таки такое?"; По словам Ж. Пиаже, ";в психологии существует, к сожалению, множество типов возможных объяснений, значительно больше, чем в биологии (а это уже что-нибудь да значит), и гораздо больше, чем в таких науках, как физика или теоретическая химия"; [11, с. 166].

Многообразие способов понимания, порождаемое изобилием существующих в научной психологии объяснительных традиций, дополняется многообразием вариантов обыденного понимания, которые тоже в той или иной форме проникают в научную психологию (см.: [16]). В результате главная проблема научной психологии в данном плане - не просто понять то или иное явление, а отработать его более или менее унифицированное понимание, что довольно редко - в основном во время смены научных парадигм - представляет собой проблему для естественных наук. А приоритет тех или иных способов понимания определяется в основном тем, какая из существующих в психологии объяснительных традиций первой объяснила тот или иной феномен, тем самым заявив своеобразный приоритет на него. Вследствие этого у большинства сложившихся в психологической науке исследовательских традиций есть ";свои"; феномены и даже области таких феноменов, на которые другие традиции, как правило, не посягают, предпочитая оставаться на ";своих"; территориях. Например, бессознательное объясняется преимущественно психоанализом, поведение - бихевиоризмом, познание - когнитивизмом, а вмешательство, скажем, когнитивиста

стр. 104

в объяснение неосознаваемого воспринимается как вторжение на чужую территорию.

Сходным образом реализуется в психологической науке и вторая функция научного объяснения - включение объясняемых явлений в более общую систему знания. Это включение ставит перед психологом ту же проблему, что и включение объясняемых явлений в определенную структуру понимания. Любой психолог перманентно находится на своеобразной ";ярмарке"; локальных систем психологического знания, и главная трудность для него - не найти систему, релевантную объясняемому феномену (таких систем всегда, как минимум, несколько), а выбрать наиболее подходящую, и поэтому ";главную причину множественности форм объяснения следует искать в разнообразии ";моделей"; [11, с. 167]. Правда, на этой ";ярмарке"; большинство психологов ведут себя как постоянные клиенты, регулярно выбирая товар одной и той же ";фирмы";. То есть, если психолог придерживается определенной парадигмы объяснения, он использует ее для объяснения самых разных феноменов, редко изменяя исходные концептуальные основания объяснения. Причем, если такого рода ";горизонтальная мобильность"; - смена одной базовой объяснительной парадигмы на другую - еще встречается среди психологов, то ";вертикальная мобильность"; - переход от одного уровня объяснения к другому - практически невозможна. Если психолога, сменившего верность принципам психоанализа на приверженность принципам когнитивизма, или наоборот, еще можно себе представить, то психолога физиологической ориентации, обратившегося в гуманистическую парадигму, или обратное представить себе намного сложнее.

Таким образом, основная проблема объяснения в психологии - не выработка объяснения как такового (при наличии множества альтернативных объяснительных моделей объяснить можно все, что угодно), а, во-первых, выбор из этих моделей, во-вторых, отработка стройных, целостных и восходящих к общим теориям объяснений, которые были бы похожи на объяснения, характерные для более развитых наук. Неудовлетворенная потребность в таких объяснениях во многом обусловливает форсированный монизм психологической науки, проявляющийся в поисках одной ";единственно правильной"; психологической теории, в непрекращающихся попытках сведения всей психологической реальности к какой-либо одной категории и т.п. (см.: [15]). Избыточный плюрализм способов понимания и объяснения как любого психологического феномена, так и психологической реальности в целом, подталкивает психологов с помощью форсированного монизма отсечь все избыточное, придав, таким образом, системе психологического знания стройный и упорядоченный вид. Форсированный монизм, как и все форсированное, приводит к методологически нежелательным, а подчас и нелепым последствиям, описанным, в частности, ведущими отечественными методологами психологии, которые убедительно доказали невозможность построить полноценную систему психологического знания монистическим способом - на базе какой-либо одной категории, искусственно возвышенной над всеми остальными (см.: [7]; [10] и др.) А Л. С. Выготский объяснил настойчивость соответствующих попыток потребностью психологии в едином объяснительном принципе: ";...путь этот предопределен объективной потребностью в едином объяснительном принципе, и именно потому, что такой принцип нужен и что его нет, отдельные части принципа занимают его место"; [4, с. 309].

Объяснение, данное Выготским, можно отнести к числу ";определений века";, выражающих центральный вектор развития той или иной науки. Однако это объяснение, как всегда бывает в случае комплексных социальных феноменов, - возможное, но явно недостаточное. Единого объяснительного принципа нет ни в одной науке, а наука, объединенная вокруг такого принципа, выглядела бы очень догматично, нежизнеспособно и вообще больше напоминала бы не науку, а религиозный фундаментализм. Потребность же в едином объяснительном принципе действительно очень отчетливо выражена в психологическом сообществе, будучи обусловлена не самим по себе отсутствием такого принципа, а иными причинами.

Психологическое объяснение, как правило, развивается в искусственно сжатом пространстве, ограниченном запретами на различные формы редукционизма: ";сверху"; - социального, ";снизу"; - биологического. Отсюда проистекают такие свойства психологического объяснения, как его ";топтание на месте"; без сколь-либо существенного проникновения в суть объясняемых явлений, объяснение ";подобного через подобное"; (например, одних когниций другими когнициями), круговой характер (скажем, объяснение когниций эмоциями, а эмоций - когнициями), подчиненность преимущественно целям понимания объясняемых явлений, а не целям предсказания и контроля над ними и т.п. В результате большая часть научного сообщества воспринимает такие объяснения как неудовлетворительные, а то и вообще как не научные, приемлемые для быта, но не для науки, и принципиально отличные от естественнонаучных объяснений. При этом любая монистическая система психологического объяснения, не выходящая за пределы его сжатого пространства, сковывает это объяснение вместо того, чтобы ";разворачивать"; его, выводя в новые плоскости.

стр. 105

Разорвать этот порочный круг можно только одним способом - разомкнув пространство психологического объяснения путем изменения отношения к редукционизму. А один из наиболее жизнеспособных методологических принципов отечественной психологии - принцип системности, прошедший естественный отбор временем, радикальным изменением идеологического контекста и сменой ключевых фигур нашей психологической науки, может быть сформулирован в виде необходимости в психологи многоуровневых объяснений, объединяющих разные уровни причинности. Ведь психика - это не просто система, а суперпоция, т.е. взаимоналожение разноуровневых систем - феноменологической, социальной, психофизиологической и др. Соответственно, изучение суперпозиции разноуровневых видов каузальности, предполагающее взаимопроникновение разных уровней причинности, является одной из главных задач психологической науки.

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Андреева Г. М. Психология социального познания. М., 2000.

2. Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. М., 1979.

3. Вригдт фон Г. Х. Логико-филоософские исследования. Избранные труды. М., 1986.

4. Выготский Л. С. Собрание сочинений в 6-и т. Т. 1. М., 1982.

5. Гемпель К. Г. Логика объяснения. М., 1998.

6. Леви-Строс П. Структурная антропология. М., 1980.

7. Ломов Б. Ф. Методологические и теоретические проблемы психологии. М., 1984.

8. Мид М. Культура и мир детства. М., 1988.

9. Никитин Е. П. Объяснение - функция науки. М., 1970.

10. Петровский А. В., Ярошевский М. Г. Основы теоретической психологии. М., 1998.

11. Пиаже Ж. Характер объяснения в психологии и психофизиологический параллелизм // Фресс П., Пиаже Ж. Экспериментальная психология. М., 1966. Вып. 1, 2. С. 157 - 194.

12. Сергиенко Е. А. Основные достижения в изучении когнитивных процессов // Современная психология: состояние и перспективы исследований. М., 2002. Часть 1. С. 7 - 23.

13. Юнг К. Г. Дух и жизнь. М., 1996.

14. Юнг К. Г. Конфликты детской души. М., 1995.

15. Юревич А. В. Психология и методология // Психол. журн. 2000. N 5. С. 35 - 47.

16. ЮревичА. В. Социальная психология науки. М., 2001.

17. Bem D. Self-perception theory // Advances in experimental social psychology. N.Y.,V. 2. 1965. P. 112 - 165.

18. Braithwaite B. R. Scientific explanation. A study of the function of theory, probability and law in science. Cambridge, 1953. P. 335.

19. Brown R. Explanation in social science. Chicago, 1963.

20. Durkheim E. The rules of sociological method. N. ., 1938.

21. Equity theory // Advances in experimental social psychology. N.Y., 1978. V. 9.

22. Hayek F. A. Degress of explanation // BJPS. 1955. V. 6. N 23. P. 209 - 225.

23. Hospers J. On explanation // JP. 1946. V. 43. N 13. P. 337 - 356. P. 340 - 341.

24. Kemeny J. G. A philosopher looks at science. N. Y., 1959.

25. Stace W. T. Science and the explanation of phenomena// Philosophy. V. 10. N 40. P. 409 - 427.

26. Stebbing L. S. A modern introduction to logic. London, 1930. P. 390 - 391.

EXPLANATION IN PSYCHOLOGY

A. V. Jurevich

ScD (psychology), professor, deputy director, Psychological institute of RAS, Moscow

The main types and peculiarities of psychological explanation, its distinctions from natural sciences are reviewed. Scientific and everyday psychological explanations relationship is analyzed. ";Trauncatedness"; of typical psychological explanation which prevents its ascension to the general laws level is demonstrated. The author comes to the conclusion that reduction of explanations in psychology is useful and that one of its main tasks is to study superpositions (interpenetrations) of causality different levels.

Key words: psychology, methodology, explanation, causality, cause, superposition, reductionism, forced monism.

стр. 106

Дискуссии. К ПРОБЛЕМЕ СООТНОШЕНИЯ ЗНАЧЕНИИ И СМЫСЛОВ В НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (ОПЫТ НЕРАВНОДУШНОГО ПРОЧТЕНИЯ КНИГИ А. А. ЛЕОНТЬЕВА ";ДЕЯТЕЛЬНЫЙ УМ";)

Автор: Е. Е. СОКОЛОВА

К ПРОБЛЕМЕ СООТНОШЕНИЯ ЗНАЧЕНИИ И СМЫСЛОВ В НАУЧНОЙ ДЕЯТЕЛЬНОСТИ (ОПЫТ НЕРАВНОДУШНОГО ПРОЧТЕНИЯ КНИГИ А. А. ЛЕОНТЬЕВА ";ДЕЯТЕЛЬНЫЙ УМ";)1

Е. Е. Соколова

Кандидат психологических наук, доцент каф. общей психологии факультета психологии МГУ им. М. В. Ломоносова, Москва

Автор статьи, опираясь на мнение А. А. Леонтьева, высказанное в его книге ";Деятельный ум";, рассматривает сильные и слабые стороны монистической и плюралистической методологии, соотношение понятий ";значение"; и ";смысл"; в психологии, доказывая, что возможности диалектической методологии и деятельностного подхода далеко не исчерпали себя и позволяют разрешить многие методологические проблемы, стоящие перед современной психологической наукой.

Ключевые слова: методология диалектического системного анализа, деятельностный подход, значение, смысл, монизм, плюрализм.

В январе 2006 года известному отечественному психологу, лингвисту, методологу науки Алексею Алексеевичу Леонтьеву исполнилось бы 70 лет. Это послужило для меня еще одним поводом обратиться к его сложнейшей и информационно насыщенной монографии ";Деятельный ум";, вышедшей в самом начале XXI века [5]. Проблема, вынесенная в заглавие настоящей статьи, не являлась предметом специального обсуждения и анализа в данной книге. Однако внимательное и неравнодушное ее прочтение (по моему опыту, оно должно быть неоднократным, каждый раз открывающим новые глубины мысли ее автора - замечательного ученого и человека) наводит на размышления о возможных значениях и смыслах деятельности не только самого Алексея Алексеевича, но и современных психологов вообще. В предлагаемой вниманию читателя статье мне хотелось бы поделиться возникшими в этой связи соображениями о той экзистенциальной ситуации, в которой оказались многие современные отечественные психологи, и, как ни пафосно это звучит, о судьбах психологической науки. Я практически отказалась в этой статье от местоимения ";мы";, которое часто позволяет авторам статей спрятаться от возможной ответственности за слишком смелое или неудачное высказывание, и в основном использую местоимение ";я";, дабы подчеркнуть личностно-индивидуальный характер моих заметок, отражающих мое мнение и мои смыслы. Вместе с тем, я попытаюсь обосновать и воплотить их в системе значений, которые, возможно, будут поняты читателями, придерживающимися не только сходного с моим, но и иного смыслового видения мира.

* * *

Стало уже общепринятым начинать статьи и монографии о современном состоянии психологии констатацией разобщенности психологической науки и практики, дезинтеграции самой науки и пр. Еще недавно это не вызывало тревоги у подавляющего большинства отечественных методологов, очарованных постмодернистским взглядом на мир и уставших, как однажды выразился В. П. Зинченко, от монизма [3, с. 50]. Однако, в любой науке, системной по своей природе (в отличие, вероятно, от искусства, религии, политики, обыденной жизни), плюрализм имеет определенные границы. В нашей же стране воинствующий плюрализм приобрел поистине уродливые формы методологической вседозволенности, допускающей полный непрофессионализм и мешающей, на мой взгляд, прогрессивному развитию психологической науки.

Современная методологическая беспечность (по сути, методологическая безграмотность) многих изысканий современных психологов вызывала у А. А. Леонтьева тревогу, которая так и сквозила в отдельных местах его книги ";Деятельный ум";: ";Когда я писал эту книгу, обильно цитируя Гегеля и Маркса, Бахтина и Шпета, Флоренского и Мамардашвили, Выготского и Леонтьева, меня все время преследовало ощущение, что все они работали в ином концептуальном пространстве, чем то, в котором привыкло работать более молодое, чем наше, научное поколение, испытав-

1 Работа выполнена в рамках исследований по гранту РГНФ (код проекта - 04 - 06 - 00183а).

стр. 107

шее на себе влияние и неопозитивизма, и системологии Берталанфи, и феноменологии, и структурализма, и кибернетической метафоры. ... Это связано даже с терминологией, которую они употребляют. Так, например, гегелевское понятие ";момент"; постоянно встречается у Леонтьева и чаще всего воспринимается читателем как обычная метафора: личность как момент деятельности. Аналогично восприятие сегодняшним читателем словосочетания ";форма движения";, понятия ";кристаллизации"; и т.д."; [5, с. 328]. Концептуальным пространством, в котором работали указанные мыслители, А. А. Леонтьев называет методологию диалектического системного анализа, восходящую к Гегелю и Марксу. Он утверждает, что данная методология не только не освоена психологами в полной мере, но и нигде системно не изложена [там же, с. 331 - 332], и поэтому считает ее системное изложение ближайшей методологической задачей психологии. Я как человек другого, более молодого поколения разделяю тревогу А. А. Леонтьева, но остаюсь в меньшинстве среди моих сверстников, у которых слова ";диалектика";, ";марксизм";, ";системность"; и т.п. вызывают стойкую аллергию и неадекватные эмоциональные реакции. Мне уже не один раз доводилось говорить о совершенно неуместных, на мой взгляд, на научных конференциях страстях, которые обычно разгорались (особенно в конце 80-х - первой половине 90-х гг. XX в.) в связи с упоминанием мною и моими еще ";не перестроившимися"; коллегами имени А. Н. Леонтьева и теории деятельности (не говоря уже о К. Марксе). Очевидно, что такая эмоциональная насыщенность, казалось бы, нейтральных научных тем - не сегодняшнее приобретение. И ранее в отечественной психологии (даже если не считать ";научных"; дискуссий времен культа личности) накалялись страсти, когда речь шла о защите ";нашей"; концепции по отношению ко всем другим - ";не нашим";. Опять-таки не могу не привести в этой связи пассаж из ";Деятельного ума"; - воспоминание Леонтьева о российско-грузинской психологической конференции, состоявшейся еще в 1970 году: ";Пока в дискуссии затрагивались темы, так сказать, нейтральные, она шла спокойно и в обычном рабочем режиме. Но как только слышалось слово ";установка";, глаза наших тбилисских коллег обретали почти религиозное выражение, их голоса начинали звучать как орлиный клекот и они переставали нас слышать"; [там же, с. 97]. И еще одно воспоминание Леонтьева о том же времени: ";Когда я выступал на заседании Совета в Институте психологии Грузии, в кулуарах заседания ко мне подошел прямой ученик Д. Н. Узнадзе, директор Института А. С. Прангишвили и шутливо спросил: ";Ну, так что же будем считать главным: вашу деятельность или нашу установку?"; [там же, с. 127]. Именно это деление на ";наших"; и ";не наших"; до сих пор сохраняется в современной отечественной психологии, только теперь ";не нашими"; объявляются те, кто пытается донести до других внутренний смысл и революционность деятельностного подхода в психологии.

Подобная ";аффективная нагруженность"; научных дискуссий, а говоря языком теории деятельности, преобладание смыслов над значениями (последние, как известно, отличаются более объективным характером, чем смыслы), вызывала у меня активное неприятие. Мне казалось, что важнее всего подчеркнуть объективно-научный характер психологической теории деятельности, определенным образом отделить науку как систему трансляции значений от искусства и религии как систем трансляции смыслов (именно такие акценты были расставлены мною в недавно вышедшем учебнике для студентов по курсу ";Введение в психологию";, написанном на основе идей деятельностного подхода в психологии [11]). Однако теперь, пытаясь оценить пути развития психологической науки и практики в нашей стране, я пришла к выводу о невозможности отделения значений от смыслов и в научной деятельности. Многими высказываемыми мною далее мыслями я обязана творческим диалогам с А. П. Стеценко, более 10 лет живущей и плодотворно работающей за рубежом (в настоящее время в США). Защитив в свое время кандидатскую диссертацию под руководством А. А. Леонтьева, она неустанно подчеркивает перспективность деятельностного подхода в психологии, его неклассичность и объективно-научное содержание. Однако в одной из последних ее работ отчетливо прозвучала мысль о том, что теорию деятельности отличает не только система оригинальных идей как ментальных конструктов, но и особая аксиология и даже особая - глубоко гуманистическая - идеология [12, с. 232]. Не испытывая аллергии к слову ";идеология";, я все же склонна использовать для обозначения отмечаемой Стеценко нравственно-эмоциональной ";подоплеки"; теории деятельности слово ";смысловая нагруженность";.

Основным тезисом моей статьи будет следующее положение: в науке (как, впрочем, и в любой человеческой деятельности) невозможно отделение значений от смыслов, она - как и искусство, и религия - также обладает ";смысловой нагруженностью";. Но постоянно подчеркиваемое учеными стремление к объективности научных исследований (при всех изменениях идеалов научности и самого понимания объективности) заставляет задуматься о специфике смыслов деятельности ученых и о гораздо более сложном соотношении значений и смыслов научной деятельности, чем это представлялось мне ранее.

Я думаю, что не погрешу против истины, утверждая, что в настоящее время подавляющее

стр. 108

большинство российских психологов занято проблемами выживания и зарабатывания денег, что зачастую приводит к искажению в их сознании отношений смыслов и значений. Это особенно чувствуется в практической психологии. В довольно давней (начала 90-х гг. XX века) дискуссии о целях и ценностях психотерапии один из ее участников М. В. Розин сформулировал главную, на его взгляд, ценность (смысл) психотерапевтической работы - достижение внутреннего благополучия человека (клиента психотерапевта), понимаемого как ощущение счастья. Для достижения этого ощущения, утверждал Розин, все средства хороши [9, с. 64 - 65]. Помимо весьма сомнительного вывода из данных утверждений - цель оправдывает средства, - эта позиция (вызвавшая отрицательную реакцию многих других участников дискуссии) имеет своим следствием и то, что психолог вполне может - якобы для достижения упомянутого ощущения счастья у клиента - в реальности реализовывать свои смыслы. Эта негативная тенденция с тревогой констатируется многими психологами уже в наше время. Так, А. Н. Поддъяков, рассматривая диалектику значений и смыслов в образовательном процессе, отмечает, что различные практики обучения (например, обучение в религиозных сектах, прагматическое репетиторство и - обратим особое внимание - профессионально не обеспеченные психотренинги) навязывают определенным слоям населения систему значений, которые соответствуют не интересам (смыслам) этих слоев, а смыслам организаторов обучения [8]. Нельзя не отметить и нарастающую прагматизацию науки в целом: многие российские ученые бьют тревогу по поводу восприятия науки только как средства получения денег. Так, в интервью, данном журналистке ";Новой газеты"; И. Тимофеевой, лидер профсоюза РАН Валерий Соболев сказал: ";Правительство не знает, что делать с доходами от экспорта нефти, но при этом озабочено прибыльностью науки!"; [13, с. 15]. И далее он еще раз сформулировал, казалось бы, азбучную для подлинных ученых истину: ";Целью науки, в отличие от ростовщичества, является не получение прибыли, а создание целостной научной картины мира. Новые технологии, материалы и возможная прибыль являются лишь следствием вышесказанного"; [там же]. Таким образом, и представители других наук утверждают, что главным смыслом деятельности ученого должно быть построение объективной картины мира, т.е. системы в известной степени ";равнодушных"; к смыслам значений, как ни парадоксально это звучит.

На мой взгляд, создание целостной научной картины психологии человека было главным смыслом деятельности А. А. Леонтьева - это явствует из его многочисленных работ по психологии и филологии, в том числе из рассматриваемого нами фундаментального труда ";Деятельный ум";. При этом Леонтьев не ограничивался осмыслением психологических вопросов ";изнутри"; психологической науки - он стремился сделать это ";с позиций единого гуманитарного знания"; [5, с. 335] и реальной практики жизни человека в противоречивом обществе. Именно эта позиция обеспечила ученому его ";неалиби в бытии";. Не могу не процитировать еще одно замечательное место из заключения к книге, очень хорошо характеризующее деятельностную позицию самого Алексея Алексеевича: ";Каждый из нас в каком-то смысле определяет судьбы мира. Он будет таким, каким мы его сделаем сегодня и будем делать завтра, каким мы его научим делать наших учеников, которые (если мы сумеем добиться этого) примут из наших рук (но не снимут с наших плеч!) тяжелый груз ответственности каждой личности за наступление ";желаемого будущего"; [там же, с. 336]. Для Леонтьева, как мне представляется, ";желаемым будущим"; было создание такой системы психологии, ключевыми категориями которой должны быть категории отражения (отображения) и деятельности. Эти категории были центральными в психологической теории деятельности его отца и учителя в психологии А. Н. Леонтьева2 и в марксизме, выступившем философской основой психологической теории деятельности. Совершенно естественным поэтому было признание А. А. Леонтьева в том, что вся концепция книги ";Деятельный ум"; в той иной мере восходит ";к философии Карла Маркса как последовательного гегельянца, сумевшего соединить гегелевский диалектический подход с наследием классического философского материализма"; [там же, с. 39].

Воздадим должное научной смелости А. А. Леонтьева. Как я уже говорила, в настоящее время заявить в отечественной психологии о необходимости использования для научных целей метода системного диалектического анализа вызывает у многих подозрение, что автор подобного заявления ностальгирует по временам, когда марксистско-ленинская методология считалась ";единственно научной"; и были надежды на построение ";единой теории психического";. Подавляющее большинство современных отечественных методологов считает последнее невозможным, поскольку ";единая психологическая теория"; ассоциируется в их сознании с монизмом, который для них неприемлем. Положительные эмоции у них, напротив, вызывают слова ";методологический плюрализм";, что практически синонимично понятию полипарадигмальности в психологии. Разде-

2 В предисловии к книге А. А. Леонтьев вслед за А. Н. Леонтьевым рассматривает предмет психологии как ";деятельность субъекта по отношению к действительности, опосредствованную отображением этой действительности"; [6, с. 163].

стр. 109

ляющий данные идеи С. Д. Смирнов пишет в одной из недавних статей по этому поводу следующее: ";С моей точки зрения, методологический плюрализм заслуживает не сожаления как неизбежное зло, а одобрения как важнейшее условие развития науки"; [10, с. 7]. Он позиционирует себя как сторонника ";методологического плюрализма";. Другие авторы (разделяющие позицию ";методологического либерализма";) несколько смягчают подобную радикальную позицию, считая возможным построение связной (но не монистической) системы психологического знания. Это, по их мнению, может быть сделано на основе ";сетевого принципа";, где каждая концепция связана с каждой и не отдается предпочтения ни одной из них [2], или с помощью ";наведения мостов"; одновременно по горизонтали (между основными парадигмами психологической науки3 ), по вертикали (объединение разных уровней проявления и детерминации психического) и по диагонали (ликвидация разрыва между академической и практической психологией) [14].

С моей точки зрения, интеграция,требующая действительной системности, строго говоря, невозможна на основе ";методологического плюрализма"; и эклектики (в данном случае это будет не ";полилог";, о чем мечтают плюралисты, а коллективный монолог - каждый участник подобного монолога будет говорить о своем). Об этом, как известно, почти 80 лет назад писал Л. С. Выготский, предостерегавший психологов от эклектического соединения разных подходов: нельзя строить концептуальную работу в психологии, взяв ";голову"; одной системы и приставив к ней ";хвост другой";, требуется тщательнейшая ";критика понятий"; и преобразование скрытой за ними методологической основы с целью создания новой единой системы психологических знаний. Спустя несколько десятилетий на закате своей жизни о существующем плюрализме в психологии с тревогой говорил А. Н. Леонтьев. Незадолго до кончины, собрав у себя дома сотрудников возглавляемой им кафедры, он резко раскритиковал столь модную ныне позицию ";пусть расцветают все цветы"; и выразил обеспокоенность отсутствием методологического единства, которое может привести психологов ";в никуда";, в бесцельное блуждание без каких-либо ориентиров.

Подобную озабоченность неадекватным пониманием системности в психологии (что, в свою очередь, связано с превратным истолкованием диалектических категорий, например ";снятие";), неоднократно выражал и А. А. Леонтьев. Разделяя его озабоченность, я в свою очередь могу сказать, что противники монизма зачастую неадекватно трактуют суть этого понятия в диалектическом его варианте. Так, к примеру, А. В. Юревич в указанной выше статье [14, с. 18] пишет, что монистически настроенные исследователи игнорировали или ";поедали"; концептуальные построения друг друга (заметим в скобках: ";снятие"; в диалектическом монизме вовсе не означает ";поедания";!). Неадекватно понимается и суть стремления диалектических монистов к построению единой теории. Например, С. Д. Смирнов считает такое построение нереальным, поскольку убежден, что предмет ";всей психологии"; определяется монистами как ";то общее, что есть в любом живом существе, наделенном психикой";, а ";ведь это общее очень бедно по содержанию"; [10, с. 7]. На мой взгляд, здесь имеет место весьма распространенная ошибка в понимании сути ";общего"; в диалектике: общее в ней, как правило, не значит ";одинаковое";, оно значит ";существенное"; (о богатых следствиях такого понимания сути ";общего"; в диалектической логике неоднократно писал блестящий диалектик Э. В. Ильенков). Наконец, сам Леонтьев в ";Деятельном уме"; предостерегает психологов от неадекватного понимания монистической системы идей как обязательно жестко иерархичной, которую Юревич сравнивает с ";унитарным государством"; во главе с монархом (что, кстати говоря, у демократически настроенной интеллигенции может вызывать дополнительные отрицательные эмоции по отношению к монизму). В пятой главе своей книги Леонтьев напоминает читателю введенное В. П. Зинченко и Б. М. Величковским понятие гетерархии, понимаемой как ";коалиции иерархий, взаимодействующие в решении познавательных или двигательных задач"; (цит. по: [5, с. 332]), которые не имеют фиксированного центра управления. Замечу от себя, что для успешного решения той или иной задачи данные коалиции все-таки должны быть иерархично организованы, однако иерархию определяют не заранее заданные центры управления (очевидно, каждый раз разные), а сама задача, которая и обеспечивает единство системы и ее структуру (см. также [12, с. 165 - 166]. При этом задачи, возникающие перед человеком, в свою очередь, определяются конкретными общественными отношениями, столь же системно организованными и также требующими для своего изучения диалектической методологии.

В связи с отсутствием адекватного, но чрезвычайно необходимого для дальнейшего развития психологической науки изложения сути и особенностей диалектики как возможной основы конкретно-научной методологии психологии А. А. Леонтьев призывал современных психологов: ";Может быть, нам - в эгоистических, точнее, корпоративных целях - стоило бы еще раз перечитать Гегеля, чтобы усвоить, наконец, что такое кристаллизация и преобразование, момент

3 Сторонник подобного методологического либерализма А. В. Юревич называет в качестве таковых бихевиоризм, когнитивизм и психоанализ [14, с. 19].

стр. 110

и снятость..."; [5, с. 332]. Смею возразить уважаемому мною ученому: мне кажется, что необходимость подобного чтения диктуется не узко-корпоративными и тем более не ";эгоистическими"; целями, а тем, что называется ";общечеловеческими ценностями";4 , поскольку именно человечеству необходима свободная от мифов объективная картина мира, создание которой является, по мнению многих ученых, высшим смыслом научной деятельности.

Здесь мы опять возвращаемся к поднятой нами теме соотношения значений и смыслов в науке. Как я уже утверждала выше, построение единой научной - и, стало быть, объективной научной картины мира, свободной от мифов, - важнейшая задача именно науки (призванной оперировать значениями и транслировать их новым поколениям людей), а не искусства и религии, оперирующими в известном смысле слова мифами (то есть смыслами5 ). Психология, как и любая наука, должна стремиться к объективности, что вовсе не исключает деятельный характер психологического познания и его смысловое наполнение (пристрастность): важно всегда рефлексировать используемые в науке методы с точки зрения очень трудного, но необходимого отделения в психологическом познании значений от конкретно-исторических смыслов создававших их ученых. Как способы познания и возможного изменения мира (и человечества как его части), значения могут наследоваться и использоваться новыми поколениями людей, в известном отношении, независимо от породивших их смыслов (и стоящих за ними мотивов). Так обеспечивается преемственность научных традиций и кумулятивный характер психологического знания.

В то же время стремление к отделению значений от породивших их смыслов вовсе не означает, что подобного рода значения вообще лишены каких-либо смыслов. Их, на мой взгляд, следует рассматривать в контексте будущих смыслов человечества, и именно их реализует в конечном счете настоящий ученый, работающий ";здесь и теперь"; над ";объективно-равнодушной"; системой значений. Чтобы проиллюстрировать подобное кажущееся абстрактным высказывание, обратимся к другой, очень близкой психологии науке - истории. На ее примере я попытаюсь показать, что построение системы ";объективно-равнодушных"; значений, соответствующей не нынешним, а будущим смыслам человечества, - дело не только чрезвычайно актуальное, но сложное и в настоящее время еще и весьма опасное.

Об этом свидетельствует мой коллега - историк Андрей Ланьков - в статье ";Хорошо закрытые глаза"; в ";Новой газете";, посвященной, кроме всего прочего, проблеме создания объективного учебника по истории. Обсуждая возможность объективного подхода в истории6 и создания на этой основе учебника, А. Ланьков утверждает, что если такой учебник будет создан, он должен быть многомерным и учитывать все имеющиеся к этому моменту исторические факты. Однако вот какое дело: ";Я мог бы сесть и написать кажущийся мне объективным учебник по истории стран СНГ. Только я не знаю, застрелят ли меня в доме через дверь после этого. Или, может быть, если не застрелят, то внедрять такой учебник решится уж совершенно свихнувшееся правительство - и придется действовать силами внутренних войск. Потому что там, в этом гипотетическом учебнике, будет огромное количество вещей, которые не понравятся никому. Он будет противоречить огромному количеству мифов о себе - мифов русских, татарских, казахских"; [4, с. 17].

Не думаю, что в психологии дело обстоит менее драматично, разве что пока за стремление к научной объективности еще не додумались стрелять через дверь. На мой взгляд, распространенные сейчас в ";академической"; и практической психологии ";парадигмы"; тоже во многом представляют собой мифы, возникшие в определенных социокультурных условиях. Несомненно, каждая из них выработала свою систему значений, которые могут быть отделены - как способы познания и овладения психикой, поведением человека - от породивших их смыслов. Но развести значения и смыслы удается лишь при условии постоянной и смелой рефлексии имеющихся в данной парадигме способов познания и полученных с их помощью знаний (причем как сторонниками этой парадигмы, что бывает очень сложно сделать, так и ее противниками). Поэтому постижение непреходящего объективного содержания каждой из парадигм невозможно без отказа от ";своих"; и ";чужих"; мифов (исторически преходящих смыслов) во имя будущего смысла научной деятельности всех думающих психологов - построения единой общепсихологической теории, в возможности создания которой мы, вслед за создателями и сторонниками деятельностного подхода, не сомневаемся.

Мне могут возразить: а разве деятельностный подход не следует также называть мифом, созданным в определенных социокультурных условиях? То, что деятельностный подход возник в 30-е годы XX века в СССР в годы жесточайших репрессий - несомненный исторический факт. Однако для его создателей, как и для выдающихся

4 Естественно, и в этом выражении общее не следует понимать как ";одинаковое";.

5 Ср. понимание мифа как смысла в работах А. М. Лобка (см., например, [7]).

6 О различном понимании объективности в психологии нам довелось уже писать ранее [11, с. 60 - 63].

стр. 111

";психологических диалектиков"; Л. С. Выготского и С. Л. Рубинштейна, смыслом творческой деятельности всегда было стремление к отказу от всего того, что несет в себе хоть какой-то элемент мифологии, поэтому одной из главных задач они считали деидеологизацию марксизма (не всегда, правда, по известным причинам эта задача формулировалась ими отчетливо). Кроме того, деятельностный подход с самого начала строился на диалектических принципах, которые предполагают не ";съедание"; идей научных оппонентов, а их ";снятие"; в новой, более сложной системе идей. По моему глубокому убеждению, в деятельностном подходе (в варианте школы А. Н. Леонтьева) диалектически снимаются известные в психологии дихотомии ";естественно-научного"; и ";гуманитарного";, ";внешнего"; и ";внутреннего";, ";отражения"; и ";конструкции";. Наконец, о том, что теоретическое наследие сторонников психологической теории деятельности вышло за пределы времени ее создания и посему может рассматриваться как возможное основание для будущей интегративной работы в психологии, свидетельствует все возрастающий интерес к нему за рубежом (в частности, регулярно проводимые с 1986 года Международные конгрессы по культурно-исторической и деятельностной психологии, постоянно издаваемые на многих европейских языках работы А. Н. Леонтьева - особенно активно в последние годы в США и Германии). Наблюдающая этот процесс ";изнутри"; А. П. Стеценко утверждает в своих работах и выступлениях, что растущий интерес к психологической теории деятельности объясняется тем, что многие зарубежные исследователи начинают осознавать значимость для себя диалектических принципов познания. В полном соответствии с изложенным мною взглядом на смыслы научной деятельности (всегда нацеленные на будущее человечества) она пишет, что ";любые построения, в том числе и ";чисто умственные"; (включая понятия и объяснительные схемы науки), неизбежно осмысливаются и тем самым оцениваются с точки зрения того, работают они или нет на предметные и всегда нравственные задачи по созиданию и преобразованию мира (или хоть какой-то его части)"; [12, с. 247]. По ее мнению, наука в школе Выготского (в это понятие исследовательница включает и творчество А. Н. Леонтьева) всегда выступало как ";совместное и свободное, глубоко личностное дело, направленное на совместное и свободное создание справедливого мира"; [там же, с. 248]7 .

Сторонники методологического плюрализма, отстаивая невозможность построения единой системы знаний, ссылаются на смысловую природу любого знания и невозможность посмотреть на мир вне индивидуально-неповторимых ценностей познающего человека. Мы также разделяем точку зрения о ";ценностной нагруженности"; познания. Однако для нас вовсе не безразлично, каковы ценности занятого наукой человека: рассматривает ли он науку исключительно как средство заработка, признавая научной только ту картину мира, которая приносит ему доход (даже если в ее основе лежат мифы, отражающие исторически пройденный этап развития научной мысли), или же он стремится к реализации тех смыслов, за которыми - будущее человечества, которые ";зовут вперед";, к критично-рефлексивной, свободной от мифологических наслоений работе над созданием (в известном смысле, даже проектированием) новой научной картины справедливого мира.

Такова, на мой взгляд, ";сверхзадача"; работавших и работающих в русле деятельностного подхода ученых, в том числе А. А. Леонтьева. Решение этой задачи может продолжаться не одно десятилетие, однако оно вооружает психолога высшим смыслом его деятельности, что, как известно из системы идей Виктора Франкла, помогает человеку жить в самых сложных и противоречивых условиях повседневности и быть неисправимым оптимистом, каковым был до последних своих дней этот великий австрийский психолог (идеи логотерапии Франкла, кстати сказать, очень близки многим положениям психологической теории деятельности). Когда однажды на встрече в Москве Ю. Б. Гиппенрейтер попросила В. Франкла (тогда ему было за восемьдесят) раскрыть секрет его молодости, Франкл, засмеявшись, ответил: ";Главное - вовремя ухватиться за великую идею"; (цит. по: [1, с. 121]). А. А. Леонтьев, мне представляется, как и его отец, вовремя ухватился за великие и еще не в полной мере оцененные идеи деятельностного познания и преобразования мира. То, что сам Алексей Алексеевич не дожил до своего 70-летия, не дает оснований сомневаться в правильности выбранного им научного направления. Развивая эти идеи, он обеспечил им и себе долгую жизнь в науке. Разностороннее, смелое, блестящее научное творчество А. А. Леонтьева уже оказало влияние на изыскания его многочисленных учеников и последователей (к которым я смею причислять и себя). Несомненно, оно при условии адекватной трансляции и дальнейшей научной разработки может получить столь же глубокий отклик и в научных воззрениях новых поколений ученых - нынешних студентов, - которым определять лицо психологии XXI века.

7 А. П. Стеценко, конечно, понимает, насколько непопулярна ныне в России идея социальной справедливости, но по иронии судьбы, констатирует она, эта идея в настоящее время занимает умы крупнейших психологов США [13, с. 248].

стр. 112

СПИСОК ЛИТЕРАТУРЫ

1. Братусь Б. С. Несмотря ни на что - сказать жизни ";Да"; (Уроки Виктора Франкла) // Вопросы психологии. 2005. N 3. С. 112 - 121.

2. Гусельцева М. С. Методологические предпосылки и принципы развития культурно-исторической психологии // Методологические проблемы современной психологии / Под ред. Т. Д. Марцинковской. М.: Смысл, 2004. С. 82 - 101.

3. Зинченко В. П. Культурно-историческая психология и психологическая теория деятельности: живые противоречия и точки роста // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14. Психология. 1993. N 2. С. 41 - 51.

4. Ланьков А. Хорошо закрытые глаза // Новая газета. N 63 (1099). 29.08 - 31.08.2005. С. 17.

5. Леонтьев А. А. Деятельный ум. М.: Смысл, 2001.

6. Леонтьев АН. Философия психологии. М.: Изд-во Моск. ун-та, 1994.

7. Лобок А. М. Антропология мифа. Екатеринбург: Банк культурной информации, 1997.

8. Поддъяков А. Н. Конфронтационность в образе мира участников образовательного процесса // Вестник Моск. ун-та. Сер. 14, Психология. 2004. N 1. С. 15 - 22.

9. Розин М. В. Размышления о ";теологической"; психологии // Вопросы психологии. 1991. N 3. С. 63 - 66.

10. Смирнов С. Д. Методологический плюрализм и предмет психологии // Вопросы психологии. 2005. N 4. С. 3 - 8.

11. Соколова Е. Е. Введение в психологию: Учебник для студ. высш. учеб. заведений // Общая психология: В 7 т. / Под ред. Б. С. Братуся. М.: Издательский центр ";Академия";, 2005. Т. 1

12. Стеценко А. П. Рождение сознания: становление значений на ранних этапах жизни. М.: ЧеРо, 2005.

13. Тимофеева И. Науке обеспечили уход // Новая газета. N 64 (1089). 1.09 - 04.09. 2005.

14. Юревич А. В. Интеграция психологии: утопия или реальность? // Вопросы психологии. 2005. N 3. С. 16 - 28.

TO THE PROBLEM OF INTERRELATION OF MEANINGS AND SENSES IN SCIENTIFIC ACTIVITY (THE EXPERIENCE OF A. A. LEONTIEV'S BOOK ";ACTIVE MIND"; READING)

E. E. Sokolova

PhD, assistant professor, common psychology chair, Moscow State University after M. V. Lomonosov

The author of the article guided by A. A. Loentiev's opinion expressed in his book ";Active mind"; examines strong and weak aspects of monistic and pluralistic methodologies, relationship between ";meaning"; and ";sense"; concepts proving that possibilities of dialectic methodology and activity approach are not exhausted yet and allow to solve a number of facing present-day psychological science methodological problems.

Key words: methodology of dialectic systems analysis, activity approach, meaning, sense, monism, pluralism.

стр. 113

Психология и общество. ";ПСИХОЛОГИЧЕСКОЕ ОБЩЕСТВО";: К ХАРАКТЕРИСТИКЕ ФЕНОМЕНА

Автор: И. Е. СИРОТКИНА, Р. СМИТ

И. Е. Сироткина*, Р. Смит**

* Кандидат психологических наук, заместитель директора Института истории естествознания и техники им. С. И. Вавилова РАН, Москва

** Доктор философии, почетный профессор Университета Ланкастера, научный консультант Института истории естествознания и техники им. СИ. Вавилова РАН и ассоциированный сотрудник Института психологии РАН

Дается обзор литературы о ";психологическом обществе"; и делается попытка определения этого феномена. Под ";психологическим обществом"; имеется в виду не столько институциональное развитие психологии или увеличение числа психологов, сколько проникновение психологических взглядов и практик в жизнь современного человека. Авторы пытаются ответить на вопрос о том, какие последствия - как для отдельного человека, так и для общества в целом - несет с собой популяризация психологии и ассимиляция ее категорий и практик в повседневной жизни.

Ключевые слова: современность/модернизм, ";психологическое общество";, индивидуализация, психологизация.

Для психологии недавно ушедший в прошлое век был решающим. Из скромной по размерам академической университетской дисциплины, какой она была в предшествующее столетие, психология превратилась в масштабную научно-практическую сферу деятельности и заняла доминирующее место в культуре западных обществ. В современном мире вряд ли найдется человек, так или иначе не сталкивавшийся с психологами. Тестирование, психотерапия, семейные консультации и профориентация школьников вошли в жизнь многих миллионов людей. Психология стала претендовать на то, чтобы объяснять человеку его поступки, руководить его решениями, консультировать по поводу самых интимных проблем. Все это дало повод говорить о современном западном обществе как ";психологическом"; - опирающемся на психологию в решении и каждодневных проблем индивида, и глобальных социальных проблем.

Термин ";психологическое общество"; берет начало не из академической психологии, а из дискуссий о современном западном образе жизни, где он использовался наряду с такими понятиями, как ";модернизм";, ";либерализм"; и ";общество потребления";. Устойчивое определение этого термина в литературе отсутствует, но настойчивость, с которой он употребляется, указывает на актуальность темы. Речь идет о том важном месте, которое психология - как система знаний, практик и социальных институтов - занимает в современном обществе. Это место она приобрела не вдруг. Ее экспансия в западном мире началась примерно с 1940-х годов (некоторые авторы называют и более ранние сроки - 1920-е годы), когда начался массовый приток психологов в такие области, как медицина, армия, бизнес, образование. Нет необходимости говорить что по той же причине тема ";психологического общества"; в нашей стране стала сегодня весьма актуальной.

Но ";психологическое общество"; - это не только институционализация психологии, рост сообщества психологов и расширение сфер их деятельности. Слово ";психология"; имеет много смыслов. Это - и научное знание, и профессия, и важное измерение человеческого существования. Многозначность психологии отражает, в частности, рефлексивный характер человеческого сознания: в психологии человек в одно и то же время и субъект, и объект познания. Люди, являющиеся объектом изучения профессиональных психологов, сами окружены психологической информацией, которую определенным образом используют в своей жизни. Таким образом, современное общество характеризуется не только и не столько большим, чем в прошлом, присутствием психологов, сколько распространением в нем психологических взглядов и практик. Этому способствует поток книг, журналов, радио- и телепередач, и компьютерных программ, которые популяризируют психологию и представляют ее существенной частью самопознания человека, необходимой принадлежностью повседневной жизни каждого. Усваивая эти взгляды и практики, современный человек начинает мыслить психологическими категориями, смотреть на мир через ";психологиче-

стр. 114

ские очки";. Перефразируя, можно сказать, что в ";психологическом обществе"; каждый - сам себе психолог. Речь идет, таким образом, не столько об увеличении числа психологов, сколько о выборе каждым человеком образа жизни и идентичности. Если люди считают, что ";думать";, ";действовать";, ";надеяться"; - процессы психологические, это не может не сказаться на жизни общества в целом.

За последние полвека появилось много исследований на тему ";психологического общества";, затрагивающих разные ее аспекты. Мы разделили эту литературу на четыре группы:

- возникновение и интенсивное развитие в XX в. психологии как профессии;

- социальная природа психологического знания;

- индивидуализация и психологизация как феномены современности;

- роль психологии как практики, или техники, общественного управления.

Рассмотрим каждый из обозначенных аспектов подробнее.

Первый из упомянутых и наиболее очевидный их них - возникновение и быстрое распространение в XX веке профессии психолога. В 1992 году в Американской психологической ассоциации состояло ПО тысяч членов, а в Нидерландах было 20 тысяч зарегистрированных психологов. В России рост числа психологов за последние десятилетия, безусловно, весьма значителен, хотя конкретные цифры нам не известны. Исследования того, как происходил этот рост, выполнены главным образом на материале американской психологии. Это не удивительно, поскольку в США психология как профессия сложилась раньше и в больших масштабах, чем в остальном западном мире. С 1919 по 1939 год число психологов там выросло в 10 раз; после Второй мировой войны этот рост заметно ускорился, достигнув в 1995 году цифры в четверть миллиона. Не последнюю роль играли войны, вовлекшие в сферу внимания психологов многомиллионные армии солдат. В годы, следующие за Первой и Второй мировыми войнами, участие психологов в государственных и общественных программах реабилитации и социальной помощи населению также поднимало роль профессии и вело к открытию новых вакансий. В числе работ, посвященных становлению психологии как массовой профессии в США, можно назвать книги Дж. Бёрнэма, Дж. Кэпшью, Д. С. Наполи и Э. Хёрман [5, 7, 13, 15]. Что касается Европы - в особенности Франции, - то здесь исследования посвящены в основном истории психоанализа и психотерапии. Пример Нидерландов, где статус психологов как социальных работников и экспертов довольно рано получил законодательное закрепление, наиболее хорошо изучен [11].

Более интересен, однако, другой аспект дискуссий о ";психологическом обществе"; - вопрос о социальной природе психологического знания. Начав размышлять о производимом ими знании, психологи столкнулись с тем, что это знание каким-то образом воздействует на объект, изменяет его. Иными словами, процесс познания в психологии иной, чем, например, в физике, где, как традиционно считается, ученый сначала изучает некие естественные объекты эмпирически, потом формулирует теорию, а затем применяет полученные знания на практике. В отличие от физики, в психологии нет ";естественных объектов";: предмет исследования в одно и то же время дан психологу и создается им. Из этого следуют два важных эпистемологических вывода: во-первых, в психологии отсутствует последовательность этапов познания - ";эмпирия-теория-практика";, - которая существует (или считается, что существует) в некоторых других науках. Во-вторых, поскольку объект психологии - человек - по своей природе социален, то социально и само психологическое знание. А это значит, что все понятия, категории и модели психологии историчны, возникают на конкретном историческом этапе и в ответ на запросы определенного общества и в определенный момент - например, с исчезновением данного общества - могут прекратить свое существование. Это, конечно, характерно не только для психологии, но и для всех социально-гуманитарных наук. Тезис о социальной природе психологического знания ограничивает амбиции ученых и их претензии на открытие универсальных истин о человеке. Психологическое знание не является ни вечным, ни универсальным, т.е. пригодным для человека любого общества и любой эпохи. Учитывая это, психологи должны отказаться от мессианских иллюзий и не переносить свои локальные диагнозы на ";природу человека вообще";, поскольку такая природа - не более чем весьма туманная абстракция.

В истории психологии сложилось особое направление - история отдельных психологических категорий и практик, изучение того, как они возникли и приобрели современную форму. Одной из самых влиятельных в этой области была и остается книга канадского историка психологии Курта Данцигера об истории психологического эксперимента в трех различных культурах: франко-, германо- и англоязычной [9]. А категории, которые чаще всего рассматриваются в подобных исследованиях, - это личность и интеллект. Их не случайно считают наиболее важными: через них психология связана с образованием, политикой и повседневной жизнью миллионов людей. Именно вокруг этих категорий - особенно интеллекта - идут неослабевающие дебаты о ро-

стр. 115

ли наследственного и приобретенного, так называемые nature-and-nurture debates, по эмоциональному накалу больше похожие на военные действия, чем на научную дискуссию. Это не случайно, так как каждая из позиций имеет негласные предпосылки - леворадикальные у сторонников nurture (воспитания) и консервативные у сторонников nature (природы). Чаша весов здесь все время колеблется: если в революционные 1960-е и 1970-е годы точка зрения на социально-культурную природу интеллекта была доминирующей, то в последовавшие за ними 1980-е годы - период отхода от леворадикальной политики - начинает преобладать противоположная точка зрения [6, 22, 24, 26, 27].

К этим исследованиям примыкают работы по исторической психологии - исследования того, как на протяжении столетий, от античности до наших дней, изменялись человек и его менталитет. Кроме этого, некоторые исследователи убеждены в том, что свою историю имеют не только психологические категории - эмоции, память, разум, - но и само по