Главная > Документ


смерти Рауля Валленберга, в Москве в 1947 году.

Он хотел проконсультироваться со мной, во-первых, по поводу

обстоятельств смерти Валленберга, а во-вторых, о причинах резко негативных

реакций шведских кругов на это предложение. По словам Владимирова, шведы

отказались обсуждать любые обстоятельства по делу Рауля Валленберга в

неофициальном порядке. По его данным, семейство Валленбергов проявляло явную

заинтересованность в саботировании любого обсуждения миссии Рауля

Валленберга в Венгрии и его роли посредника между крупнейшими финансовыми

магнатами Швеции в отношениях с деловыми кругами Германии, США, Англии и

разведывательными службами нацистской Германии, Швеции, США, Англии и

Швейцарии.

Шведы резко дали понять, что Рауль Валленберг имел отношение, по их

мнению, лишь к спасению евреев по линии Красного Креста и в меньшей степени

к перечислению еврейских капиталов из Германии и Австрии в Швейцарию и

Швецию.

Причем известный политический деятель Улоф Пальме, оформивший тогда

запись беседы Хрущева, особо подчеркнул инициативу советской стороны в

постановке вопроса о Валленберге.

Я изложил Владимирову свое мнение о судьбе Рауля Валленберга,

ознакомившись с показанной мне копией рапорта о смерти Валленберга во

внутренней тюрьме. Владимирова особенно беспокоило то, что его неофициальный

зондаж завершился скандальной реакцией шведов, когда премьер-министр Швеции

Эрландер на приеме в Москве в первый же час встречи с Хрущевым и Булганиным

официально поднял вопрос о Валленберге, ссылаясь на беседы Владимирова в

Хельсинки. Я разъяснил Владимирову, что из числа сотрудников разведки только

Зоя Рыбкина имела личные встречи с Валленбергами.

Навряд ли дело Валленберга, заметил я, может быть хорошей исходной

базой для установления особых доверительных отношений со шведскими деловыми

и политическими кругами на неофициальной основе. Шведы выступали в качестве

посредника между нами и Западом в 1940-х годах, то есть в период, когда под

угрозу было поставлено сохранение их интересов в Северной Европе, и в

особенности в Финляндии, где военное, экономическое и политическое

присутствие СССР было особенно ощутимо.

Придавая гласности этот эпизод, по-видимому отраженный в контактах

Владимирова по линии шведских и финских архивов, документах СВР, хочу

подчеркнуть, что, к сожалению, именно советская сторона не только уничтожила

Валленберга, но и сама инициативно, крайне цинично попыталась разыграть его

дело с целью глубоко ошибочного замысла восстановления неофициальных связей

со шведскими финансовыми магнатами, прерванными в 1945 году.

После этого меня больше не тревожили.

В 70-х годах я много занимался литературной работой. Гонорары за

переводы и книги (я писал под псевдонимом Анатолий Андреев в содружестве с

Ириной Гуро) служили подспорьем к пенсии и позволяли жить вполне сносно.

Всего я перевел, написал и отредактировал четырнадцать книг. Среди них было

четыре сборника воспоминаний партизан, воевавших в годы войны под моим

командованием. Время от времени я встречал своих друзей в фотостудии

Гесельберга на Кузнецком мосту, недалеко от центрального здания Лубянки. Его

студия была хорошо известна своими замечательными работами. Гесельберг был

гостеприимным хозяином: в задней комнате его ателье нередко собирались

Эйтингон, Райхман, Фитин, Абель, Молодый и другие еще служившие сотрудники,

чтобы поговорить и пропустить по рюмочке. Жена резко возражала против моих

походов в студию Гесельберга.

Поддерживавший меня Абель жаловался, что его используют в качестве

музейного экспоната и не дают настоящей работы. То же самое говорил и Конон

Молодый, известный как Гордон Лонсдейл, которого мне не приходилось

встречать раньше. Эйтингон и Райхман смотрели на меня с неодобрением, когда

я отмалчивался, слушая их критические выпады против Брежнева и руководства

КГБ, или незаметно выскальзывал из комнаты.

Конечно, те времена сильно отличались от сталинских, но мне было трудно

поверить, что полковники КГБ, все еще находившиеся на службе, могли запросто

встречаться для дружеского застолья и открыто поносить брежневское

руководство, нравы в КГБ.

Абель рассказал мне историю своего ареста, когда он попытался забрать

тридцать тысяч долларов, спрятанных на явочной квартире в Бруклине, так как

ему надо было отчитаться за них перед Центром. Мы оба решили, что было

неразумно возвращаться за деньгами: после того как его арестовало ФБР,

оплата адвокатов во время процесса стоила куда больше. Но он боялся, что

если не вернет деньги, то его заподозрят в том, что он их присвоил.

Лонсдейл (кодовое имя ";Бен";) был не меньше Абеля возмущен тем, что

Центр связал его с агентом, работавшим в странах восточного блока под

дипломатическим прикрытием. Это являлось нарушением элементарных правил

конспирации, запрещавших нелегалу-резиденту вступать в прямой контакт с

лицами, которые в силу длительного пребывания в странах Варшавского Договора

автоматически находились в сфере постоянного наблюдения контрразведки своей

страны. Впрочем, наши встречи и жалобы на несправедливости судьбы кончились

в 1980 году, когда студия Гесельберга была снесена и на этом месте появилось

новое здание КГБ.

Литературная работа приобретала для меня все большее значение, она

позволила мне адаптироваться в обществе. Роман о Косиоре ";Горизонты";,

написанный вместе с Ириной Гуро и отредактированный женой, получил хороший

отзыв в ";Правде";. Книга выдержала несколько изданий и принесла нам приличный

доход. Более важными я считал свои публикации о годах войны. В ";Правде"; и

других центральных газетах они также получили хорошую оценку. В одной

рецензии подчеркивалось, что Особая группа НКВД сыграла огромную роль в

организации партизанского движения во время войны. В 1976 году я возобновил

свои ходатайства о реабилитации. Я писал, что если ";Правда"; как орган ЦК

признала героические действия Особой группы, то она не может быть бериевской

террористической организацией, как это представлено в моем уголовном деле.

Друзья и знакомые Гесельберг, Фитин, Студников, Зарубин и Василевский

ушли из жизни. В 1976 году мы с Эйтингоном обратились к Меркадеру и Долорес

Ибаррури с просьбой поддержать наше ходатайство о реабилитации перед

Андроповым и Комитетом партийного контроля, указав на моральную

ответственность партии за допущенную по отношению к нам несправедливость.

Андропов и Пельше, который возглавлял тогда Комитет партийного контроля,

дали в 1977 году заключение по нашим делам, где отметили, что доказательств

нашей причастности к преступлениям Берии нет. К этому времени, через

пятнадцать лет после смерти в тюрьме во время допроса, Серебрянского

реабилитировали. Для этого достаточно было постановления военного прокурора.

Наши дела с заключением Пельше и Андропова и справкой Климова, заместителя

главного военного прокурора Батурина и начальника следственного отдела КГБ

Волкова должны были докладывать на Политбюро. Однако Суслов решительно

воспротивился этому, а в Комитете партийного контроля и КГБ никто не захотел

из-за нас конфликтовать с ним и Руденко.

По распоряжению Пельше, ради утешения, что ли, Эйтингон и я получили

право пользоваться кремлевской поликлиникой и больницей, а также госпиталем

КГБ.

В августе 1977 года по поручению Пельше нас принял его первый

заместитель Густов. Он сказал, что рад приветствовать героических офицеров

разведки, но, к сожалению, в настоящее время наши дела не могут быть решены

положительно. Нам придется подождать, придет время и для их пересмотра.

В 1978 году на Кубе скончался Рамон Меркадер, работавший там по

приглашению Фиделя Кастро советником в министерстве внутренних дел. Его тело

было тайно переправлено в Москву. В тот момент я с женой находился в

санатории. Эйтингона тоже не уведомили о похоронах, которые КГБ трусливо

старался провести без нашего участия и лишней огласки. Однако вдова

Меркадера Рокелия Мендоса подняла шум, позвонила Эйтингону, и он проводил

Меркадера в последний путь.

В 1981 году как раз после очередного съезда партии, к которому мы тоже

обращались с письмом, но не получили ответа, Эйтингон скончался в

кремлевской клинике от язвы желудка. Все 80-е годы, особенно перед смертью

Брежнева, я продолжал бомбардировать ЦК своими заявлениями. Последние

свидетели, которые к тому времени еще были живы, поддерживали мои усилия

добиться реабилитации в 1984, 1985 и 1988 годах, обращаясь к Черненко, а

затем к Горбачеву и Александру Яковлеву, ссылаясь на заключение Андропова и

Пельше о моей невиновности. Эти прошения редактировал Скляров, все еще

остававшийся заведующим приемной Верховного Совета СССР: опытный функционер,

он знал, как представить материал, чтобы получить одобрение наверху.

Генеральные секретари партии приходили и уходили, а Скляров по-прежнему

оставался на своем месте.

Гласность и закрытость архивов

В 1984 году, как сказал мне Климов, было готово положительное решение,

но Черненко умер, а ответа от Горбачева или Соломенцева, председателя

Комитета партийного контроля, который затем стал председателем Специальной

комиссии по реабилитации жертв политических репрессий, все не было. Отец

моей невестки, заместитель министра угольной промышленности, был в дружеских

отношениях с Соломенцевым, и я попросил его добиться благоприятного решения.

Соломенцев доложил о моем деле Горбачеву, но тот отказал.

Иоган Штайнер, заместитель генерального секретаря австрийской

коммунистической партии и бывший нелегал Особой группы НКВД, потребовал в

1988 году, чтобы его имя, как и имена других видных коммунистов, было

очищено от клеветнических обвинений, содержащихся в деле Судоплатова. Его

вежливо выслушали, но ничего не сделали. В 1988 году меня пригласили в

прокуратуру, где сказали, что мое дело пересматриваться не будет, и вручили

официальный ответ, подписанный генеральным прокурором Рекунковым. В этом

документе была допущена серьезная ошибка; в нем говорилось, что я осужден

как пособник и Берии, и Абакумова, хотя в моем обвинительном заключении

упоминания об Абакумове вообще не было.

В 1986 году жене исполнился восемьдесят один год, и ее здоровье резко

ухудшилось. Поначалу казалось, что она просто ослабла по сравнению с тем,

какой была всегда, но скоро мы узнали, что у нее болезнь Паркинсона. Как

ветеран, она имела право на лечение в госпитале КГБ. Первый заместитель

председателя КГБ Бобков помог мне получить разрешение находиться в

больничной палате вместе с женой. Два последних месяца я оставался с ней

рядом, с болью замечая, как жизнь медленно покидает ее. Она умерла в

сентябре 1988 года, и ее прах покоится в стене кладбища Донского монастыря.

Рядом покоится прах Григулевича, Эйтингона и Абеля. Ирина Гуро -- Раиса

Соболь тоже умерла. Зоя Рыбкина после смерти моей жены прожила три года.

Из узкого круга друзей нас осталось только трое, переживших славные, но

трагические времена, вошедшие в историю нашей страны, -- Зоя Зарубина, Анна

Цуканова и я. Как ветераны разведки Зоя и я получаем 9 мая приглашения на

торжества по случаю Дня Победы вместе со своими детьми и внуками в клубе КГБ

и на стадионе ";Динамо";. Анна и я стареем, и все труднее становится

встречаться, и мы общаемся в основном по телефону. Зоя по-прежнему занята

общественной деятельностью и выступает с лекциями. Побывала в Австралии,

недавно была приглашена в Потсдам и Ялту в связи с пятидесятилетием

проведения там конференций руководителей антигитлеровской коалиции.

После смерти жены здоровье мое ухудшилось, и тогда сын Анатолий

обратился к Крючкову, в то время первому заместителю председателя КГБ, с

просьбой о моей госпитализации. Такое разрешение было дано. После госпиталя

в течение двух месяцев я проходил курс лечения в санатории ЦК партии. Высшее

руководство в середине 80-х годов занимало по отношению ко мне двойственную

позицию. С одной стороны, считая, что мое дело, видимо, сфабриковано, меня

приглашали в институт имени Ю. Андропова с лекциями по истории разведки. Я

рассказывал, как мы использовали пацифистские взгляды Оппенгеймера, Ферми и

симпатии к Советскому Союзу Сциларда и Бора для получения информации по

атомной бомбе. Кстати, присутствовавший тогда Яцков не оспаривал мои слова.

Я принимал участие в конференции КГБ по изучению истории разведывательных

операций в Германии, проводившейся в Ясеневе, штаб-квартире внешней

разведки. В 1986 году, в канун встречи Горбачева с президентом Рейганом в

Рейкьявике, я направил в КГБ памятную записку, в которой изложил наш опыт

обслуживания Ялтинской конференции.

Все это так. Но, с другой стороны, я все еще не был реабилитирован.

Гласность набирала силу, и сын решил нанять адвоката, который бы

занялся моим делом. Это шокировало Комитет партийного контроля и

прокуратуру. Адвокат составил письмо, обвиняя прокуратуру в обмане, и

сослался на фактическую ошибку в ответе прокуратуры. Он потребовал

разрешения ознакомиться со всеми материалами дела, но ему было отказано.

Для нового секретаря ЦК КПСС Фалина, отвечавшего за вопросы внешней

политики, я подготовил справку по истории германо-советских отношений в

предвоенный период. Другая моя записка касалась проведения национальной

политики, включая украинскую и еврейскую проблемы. Он поблагодарил за эти

материалы, но не оказал сколько-нибудь существенной поддержки мне в

реабилитационных делах.

Горбачева между тем интересовало, как готовились и передавались приказы

по уничтожению людей и способы их ликвидации. Меня посетил в связи с этим

генерал-майор Шадрин, отвечавший в КГБ за выполнение специальных поручений,

но я отклонил его просьбу описать, как выполнялись подобные задания. Я

объяснил, что полные отчеты об этом хранятся в архивах ЦК партии, и указал,

что лично я подготовил два написанных от руки отчета об операциях в Мехико и

Роттердаме, за которые отвечал. Другие отчеты писались от руки высшими

должностными лицами, непосредственно занимавшимися этими операциями --

Огольцовым, Савченко, Цанавой и Абакумовым, или Молотовым и Вышинским, когда

они возглавляли Комитет информации. Для Шадрина было новостью, что военная

разведка в 1930--1950 годах также ликвидировала агентов-двойников и

перебежчиков, этим занималась специальная группа. Я посоветовал ему

проконсультироваться по этим вопросам с КПК. Полагаю, он проинформировал о

нашей встрече свое руководство.

По иронии судьбы, в то время как я подавал ходатайства о реабилитации,

Горбачев получил своеобразное послание, подписанное тремя генералами,

принимавшими участие в аресте Берии. Они потребовали от Горбачева в апреле

1985 года присвоения звания Героя Советского Союза, которое было им в свое

время обещано за проведение секретной и рискованной операции. 19 апреля 1985

года секретарь ЦК КПСС Капитонов направил это письмо Горбачеву. Таким

образом, когда председатель Комитета партийного контроля Соломенцев готовил

дело о моей реабилитации, генералы требовали себе наград. Горбачев отклонил

оба ходатайства -- и мое, и генеральское. Генералам напомнили: 28 января

1954 года они уже получили за эту операцию по ордену Красного Знамени, и

Центральный Комитет не счел целесообразным возвращаться вновь к этому

вопросу.

В 1990 году я узнал от высокопоставленного сотрудника КГБ: Горбачев

недоволен тем, что процесс демократизации выходит из-под контроля. Осенью

этого года КГБ и вооруженные силы получили приказ подготовить план о

введении военного положения. В это же время вдвое увеличили жалованье всем

военнослужащим.

Существенную моральную поддержку я получил от генерал-майоров КГБ

Кеворкова и Губернаторова. Они воспользовались назначением бывшего

начальника идеологического управления КГБ генерала Абрамова заместителем

генерального прокурора СССР, чтобы у него в кабинете изучить мое дело. По их

словам, четыре тома дела содержали слухи, а никак не конкретные

свидетельства против меня. Что было еще важнее, они обнаружили записку

Политбюро с проектом решения: принять предложение Комитета партийного

контроля и КГБ о реабилитации Судоплатова и Эйтингона по вновь открывшимся

обстоятельствам и ввиду отсутствия доказательств их причастности к

преступлениям Берии и его группы, а также принимая во внимание вклад в

победу над фашизмом и в решение атомной проблемы.

Это придало мне уверенности. Мое новое заявление о реабилитации было

поддержано не только КГБ, но и высокопоставленными лицами в аппарате ЦК

партии. Гласность дала мне возможность использовать прессу. Я написал письмо

в комиссию Александра Яковлева по реабилитации жертв политических репрессий,

в котором заявил, что сообщу прессе: правда о реальном механизме репрессий

скрывается до сих пор. В другом письме -- Крючкову -- я просил передать в

прокуратуру копии документов о моей разведработе и назвал номера приказов

(их мне подсказали мои друзья в КГБ) о задачах подразделений, которыми я

руководил. Это могло установить, что мое дело сфальсифицировано.

КГБ отреагировал незамедлительно. Заместитель начальника управления

кадров уведомил меня, что все документы, перечисленные в моем письме,

заверены в КГБ и направлены в прокуратуру с рекомендацией проанализировать и

рассматривать как новые материалы в моем деле. Меня пригласили в Военную

прокуратуру, где сообщили, что мое дело будет пересмотрено. Они также

перепроверили дело Абакумова и его группы. Новое расследование заняло год.

И тут начали происходить странные вещи. Дело Берии было изъято из

прокуратуры и передано в секретариат Горбачева. Затем некоторые документы

исчезли. Вскоре после этого в газете ";Московские новости"; появилась статья с

нападками на меня, в которой приводились цитаты из обвинительного заключения

по делу Берии и утверждалось, что по моим указаниям на конспиративных

квартирах в Москве и других городах организовывали тайные убийства людей с

помощью ядов. Меня обвиняли как соучастника Берии, не упоминая о моей работе

в разведке. Газета просила читателей присылать любую информацию, связанную с

Судоплатовым, так как в деле Берии нет фактов и конкретных имен его жертв.

Реакции читателей не последовало. В редакционном примечании к статье Егор

Яковлев, редактор ";Московских новостей";, писал, что необходим закон о

контроле за оперативной работой спецслужб и в особенности токсикологических

лабораторий, занимающихся ядами, как в ЦРУ, так и в КГБ.

Эти примечания были сделаны в ответ на заявление генерала Калугина о

том, что подобная лаборатория все еще существует в КГБ, а ЦРУ испытывает

токсичные препараты на американских гражданах.

В октябре 1990 года ";Московские новости"; поместили статью, в которой

говорилось, что Майрановский был жертвой сталинских репрессий и, скорее

всего, сам оклевстал себя во время допросов. По словам автора статьи, он

имел высокую репутацию среди московских ученых. Статья также содержала

суровую критику того, как велось дело Берии -- ";в лучших сталинских

традициях";, без конкретных доказательств. Таким образом, хотя и косвенно,

ставились под сомнение и обвинения, выдвинутые в связи с делом Берии, против

меня и Эйтингона.

Я понял, что вопрос о моей реабилитации будет тянуться до

бесконечности, поскольку никто из находившихся у власти не хотел

обнародования правды, которая скомпрометировала бы либеральную политику

Хрущева. А реформаторы пытались использовать хрущевскую ";оттепель"; как

модель перестройки. Уничтожение таких политических противников, как Троцкий

и украинские националисты, по решению высших руководителей страны больше не

обсуждалось в печати. Горбачев отмалчивался, он не мог себе позволить

разоблачить Хрущева как пособника Сталина и организатора тайных политических

убийств. Ведь тогда была бы запятнана историческая память о XX съезде

партии, на котором Хрущев выступил с разоблачением сталинских преступлений.

Члены ЦК партии и многие делегаты съезда знали о его и своем собственном

участии в сталинских преступлениях. Поэтому, если бы мое дело всплыло на

поверхность, было бы разоблачено все партийное руководство при Хрущеве,

использовавшее Берию и людей, которые работали под его началом, как козлов

отпущения. Горбачевское руководство несло бы тогда ответственность за

сокрытие вины своих наставников, которые привели их к власти.

Берия и его враги в руководстве страны исповедовали одну мораль. Я

полностью согласен с писателем-публицистом Кириллом Столяровым, писавшим,

что единственная разница между Берией и его соперниками только в количестве

пролитой ими крови. Но, несмотря на свои преступления, Берия, Сталин,

Молотов сумели преобразовать отсталую аграрную страну в мощную супердержаву,

имеющую ракетно-ядерное оружие. Совершая такие же чудовищные преступления,

Хрущев, Булганин и Маленков, однако, в гораздо меньшей степени

способствовали созданию мощного потенциала СССР как великой державы. В

отличие от Сталина они значительно ослабили государство в результате своей

борьбы за власть. Горбачев и его помощники, в не меньшей степени

руководствуясь собственными амбициями, привели великую державу к полному

развалу. Горбачев и Александр Яковлев вели себя как типичные партийные

вожди, прикрываясь демократическими лозунгами для укрепления своей власти.

Как государственные деятели они оказались несостоятельны и питали иллюзии,

будто могут перехитрить соперников (Ельцина, Лигачева, Рыжкова и других) и

тем самым сохранить безраздельную власть в своих руках. Их достижения в

области внутренней и внешней политики равны нулю. В 1989 году Горбачев в

силу личной неприязни отстранил Эриха Хонеккера от власти в Восточной

Германии, чтобы ";укрепить социализм";, но, так же как в 1953 году, это

привело к потрясениям, только в этот раз ГДР перестала существовать. Он и

Шеварднадзе оказались неспособными добиться путем переговоров экономической

компенсации со стороны Запада в обмен на вывод наших войск из Восточной

Европы и сокращение стратегических вооружений.

Вообще, важная государственная работа в вопросах внутренней и внешней

политики подменялась философскими рассуждениями ";о целостности мира и

развертывании демократии";. Когда же обнаружилась невозможность отстоять

интересы страны на международной арене в Восточной Европе, Горбачев,

Шеварднадзе и Яковлев вдруг заговорили о том, что надо уважать свободный

выбор народов Польши, Венгрии и Чехословакии, разочаровавшихся в выбранных

методах строительства социализма.

В июне 1989 года на дачу Зои Рыбкиной в Переделкине, где я тогда

находился, мне позвонил генерал-полковник Дмитрий Волкогонов, который писал

биографии Сталина и Троцкого. Меня предупреждал генерал Кеворков, что с этим

человеком следует быть осторожным в своих откровениях, но я все же решил

пойти на эту встречу, так как Волкогонов имел доступ к архивам и мог

представить прошлое с его жестокостями и триумфами в истинном свете.

Осторожно (ведь он занимал официальное положение и был в подчинении у ЦК и

военного начальства), совершая, естественно, ошибки, Волкогонов, однако,

открыл новую главу в изучении нашей истории. Он обещал поддержать мою

просьбу о реабилитации. Во время нашей встречи 4 ноября 1989 года я

предложил ему внести поправку в историю со Стаменовым, только что

напечатанную в журнале ";Октябрь";. Волкогонов утверждал, что Сталин лично

встречался со Стаменовым, а я знал -- это неправда. Зондажем и

распространением дезинформационных слухов среди дипломатов занимался я сам,

чтобы выяснить степень готовности немцев пойти на мирное урегулирование

отношений с нами в 1941 году. Но вот книга Волкогонова ";Сталин: триумф и

трагедия"; вышла в свет, а этот эпизод остался без изменений. Волкогонов

придерживается версии, что Сталин и Молотов планировали сепаратный мирный

договор с немцами, подобный Брест-Литовскому, и в качестве источника

информации ссылается на дискуссии в Политбюро.

Политбюро могло, конечно, обсуждать эту разведывательную операцию. Как

я уже писал, моей задачей было запустить дезинформацию относительно

возможного мира с Гитлером, использовав Стаменова в качестве источника.

Я указал Волкогонову на материалы по делу Троцкого, хранившиеся в

архивах КГБ и ЦК партии, -- без меня он бы никогда не смог их найти. Даже

имея доступ к сверхсекретным архивным папкам, найти тот или иной документ

так же трудно, как иголку в стоге сена. К примеру, он не мог знать, что

личный архив Троцкого, выкраденный в Париже в 1937 году, находился не там,

где ему положено быть, а в Международном отделе ЦК партии и весьма активно

использовался.

После неудавшейся попытки переворота в августе 1991 года происходило

практически неконтролируемое расхищение секретных архивов компартии с целью

использования и продажи их для фильмов, научно-исследовательских разработок

и документальной литературы. Хотя Волкогонов отмечает в предисловии к своей

книге о Троцком оказанную мною помощь, упоминание моего имени и цитирование

выдержек из моих и Эйтингона обращений в ЦК КПСС о реабилитации со мной не

согласовывались. Вот почему там впервые раскрыты мое настоящее и кодовое имя

в связи с операцией против фашистской ОУН. Кстати, на основе этой и других

такого же рода публикаций украинская прокуратура в 1992 году возбудила

против меня уголовное дело. Лишь в 1994 году меня оставили в покое после

того, как было установлено, что фашистская террористическая ОУН

Коновальца--Бандеры официально провозгласила состояние войны с Советской

Россией и СССР, продолжавшееся с 1919 по 1991 год.

Упоминая меня и Эйтингона в книге о Троцком и сообщая о нашей роли в

партизанской войне против фашистской Германии и в решении атомной проблемы,

Волкогонов, при всех своих минусах и ошибках, пытается объективно оценить

нашу работу. Многие годы мое имя было неизвестно -- его нельзя найти ни в

описаниях героических дел в войне с Гитлером, ни в истории нашей разведки.

Именно Волкогонов заронил мысль рассказать историю моей жизни и моего

поколения. Историю, которая даст мне возможность сейчас попытаться

расставить все по своим местам.

Гибель советского государства, вопиющие публикации, перечеркивающие

героическую историю моей родины, стали мощным дополнительным побудительным

мотивом взяться за перо и рассказать об изложенных в этой книге событиях.

Эти личные воспоминания должны заставить исследователей по-новому взглянуть

на ряд эпизодов нашей и мировой истории, прекратить подтасовку архивных

документов о наших внешнеполитических акциях, где порой приводятся заведомо

ложные номера архивных дел, литерных разведывательных операций.

Эта книга появляется на свет и для того, чтобы на примере 1930--1950-х

годов показать особую опасность некомпетентного политического руководства

для судеб миллионов людей. Когда политики действуют по принципу: ";сначала

возьмем власть, удержимся в Кремле, а потом разберемся";.

В апреле 1992 года генерал-полковник Волкогонов говорил мне: ";Что вы

так переживаете по поводу Украины, Павел Анатольевич, и Черноморского флота,

вы же видите, они сами разваливаются со своим Крымом и все равно к нам

придут";.

Такое преступное легкомыслие в решении государственных вопросов,

подсказка руководству страны непродуманных решений оборачивается людскими

потерями и трагедиями, аналогичными по масштабам политическим репрессиям

1930--1950-х годов.

В 1991 году органы военной юстиции пришли к заключению, что дело

Абакумова было сфабриковано и, хотя он нес ответственность за незаконные

репрессии, он не был виновен в государственной измене или преступлениях

против партии. Военная прокуратура рекомендовала изменить статью

обвинительного приговора, на основе которого он был приговорен к расстрелу.

Истинное преступление Абакумова заключалось в превышении власти и

фальсификации уголовных дел, и в соответствии с законом того времени мера

наказания -- расстрел -- полагалась та же. Это заключение означало, что те,

кто стоял на верхней ступеньке власти, над Абакумовым, были виновны в

названных преступлениях в не меньшей степени, чем он.

Военная прокуратура по-новому подошла к моему делу и Эйтингона.

Материалы доказывали, что мы не фабриковали фальшивых дел против ";врагов

народа";. Официальные обвинения, что мы являлись пособниками Берии в

совершении государственной измены, планировании и осуществлении

террористических актов против правительства и личных врагов Берии, были

опровергнуты документально.

После августовских событий 1991 года и распада СССР, незадолго до ухода

в отставку, главный военный прокурор прекратил наши дела и заявил: если бы я

не реабилитировал вас, архивные материалы показали бы, что я еще один

соучастник сокрытия правды о тайных пружинах борьбы за власть в Кремле в

30--50-х годах. Он подвел черту в нашем деле и подписал постановление о

реабилитации Эйтингона и меня.

После крушения КПСС моя реабилитация больше не являлась делом

политической конъюнктуры, а стала всего лишь рядовым эпизодом в период

распада Советского Союза. Военная юстиция не должна была больше испрашивать

указаний высших руководителей страны, как ей вести мое дело. К власти пришло

новое поколение. И хотя оно выросло при прежнем режиме, нынешние

руководители не были замешаны в зверствах Сталина и Хрущева, бывших

авторитарных правителей страны. Имя Хрущева, активно использовавшееся в

начале перестройки, потеряло свою привлекательность.

Советский Союз, которому я был предан всей душой и за который был готов

отдать жизнь, ради которого старался не замечать творившихся жестокостей,

оправдывая их стремлением превратить страну из отсталой в передовую, во

благо которого провел долгие месяцы вдали от Родины, дома, жены и детей --

даже пятнадцать лет тюремного заключения не убили моей преданности, -- этот

Советский Союз прекратил свое существование.

В сложной обстановке после распада СССР, порожденной отсутствием

политической культуры, ненависть по отношению ко мне сохраняют только те,

кто предпочел бы, чтобы люди, знающие действительные обстоятельства трагедии

и героики прошлого, молча ушли из жизни. Они открыто стремятся присвоить

себе монопольное право на трактовку событий нашего прошлого. Хотя

большинство из них скомпрометировали себя тем, что в 1960--1990 годах

сознательно преподносили обществу грубо сфальсифицированные объяснения

мотивов и механизма сталинских репрессий и крупных событий в нашей

внутренней и внешней политике.

Я надеюсь, что мой рассказ поможет нынешнему поколению занять

взвешенную, свободную от конъюнктуры и экстремизма позицию в оценке нашего

героического и трагического прошлого.

Библиотека альтернативной информации. Источник: /

Новый самиздат. Прочти, распечатай и передай другому.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Книга третья искусство понимания себя и других глава 1

    Книга
    ... интересам адресата. В. Канторович рассказал о книге М. и К. Ли «Прекрасное искусство ... возмещающие, - на них можнокупить труд того, кто надлежащей ... воображать, строить в пред­ставлениях связи и прогнозы, моделировать перспективы и проверять в ...
  2. Книги о маркетинге которые стоит прочитать

    Документ
    ... Беляевский И. К. Маркетинговое исследование: информация, анализ, прогноз. — М.: Финансы и статистика, 2001. — ... 2005. — 384 с. В этой книгеможно найти серьезный математический аппарат, применяемый ... Форд после войны отказался купить Volksvagen за 1 марку ...
  3. Книга публицистически обобщает накопленный материал по альтернативистике — междисциплинарному направлению прогнозирования перспектив перехода к альтернативной цивилизации

    Книга
    ... и нормативных разработок в технологических прогнозах заговорили очень выразительным языком и ... в библиографическом приложении к “Рабочей книге по прогнозированию” (М., 1982). Большинство ... нормальной экономике всегда можнокупить или хотя бы снять ...
  4. Книга которую вы держите в руках

    Учебное пособие
    ... и поведенческие. В дальнейшей части книги наибольшее внимание будет уделено когнитивному ... не перестанет напоминать тот, который можнокупить в магазине? Или в ... транслируемых государственными компаниями, является прогноз погоды. Хотя все телеведущие ...
  5. КНИГА I РОЗА МИРА И ЕЁ МЕСТО В ИСТОРИИ

    Книга
    ... главам: к некоторым далёким историческим прогнозам, к проблеме завершающих катаклизмов ... рамках же, предоставленных мне книгой, можно заметить лишь следующее. Прежде ... зелёное пространство с монументальными древесными купами, лужайками и целыми рощами, ...

Другие похожие документы..