Главная > Книга


Однако измена Выговского оттянула значительные русские силы с польского фронта, и там царские войска стали терпеть поражения. Но гораздо хуже, гораздо опаснее этих военных неудач было то, что на Киевской Руси вновь, уже вокруг нового гетмана, начали сплетаться сети предательства.

Юраска Хмельницкий был совсем не похож на своего отца гетмана Богдана, вождя и освободителя родины. На молодом Хмельниченко словно исполнилось речение: на детях гениев природа отдыхает. Познакомившись с ним, московский воевода Василий Борисович Шереметев заявил: Этому гетманишке надо было бы гусей пасти, а не гетманствовать. Сказано было грубо, но справедливо. Юраска был юноша болезненный, подверженный эпилептическим припадкам, малодушный, мелочный и крайне обидчивый. Этим последним его качеством воспользовались польские агенты и местная изменническая шляхта, по малейшему поводу внушая мнительному Хмельниченко, что, дескать, москали его не уважают и обижают. Юраска стал марионеткой в руках интриганов и, следуя их внушениям, предался Польше в тот самый момент, когда от него более всего требовалась верность: на военном походе. Результатом измены Хмельниченко стал страшный разгром русских войск: вся двадцатитысячная армия Шереметева, шедшая на соединение с гетманом, попала в польско-крымский плен – против русских стояло тридцать тысяч поляков во главе с коронным гетманом Станиславом Потоцким и шестьдесят тысяч крымчаков, к ним же присоединились сорокатысячное войско изменившего Юраски.

В отчаянии воевода Шереметев от имени царя Московского подписал с пленившим его польским военачальником договор, по которому вся Киевская Русь отдавалась Польше, а взамен московским войскам, без артиллерии и оружия, разрешалось покинуть пределы Украины. Из плена Шереметев писал стоявшему под Киевом с небольшим отрядом воеводе Барятинскому: Вам бы учинить по этому нашему договору, а в Киеве, Чернигове, Переяславле и Нежине государевым ратным людям быть не у чего, потому что Юрий Хмельницкий со всем войском и городами изменил. Но Барятинский, хотя и не имел с собой ратной силы, зато знал настроение Левобережья, готового стоять против поляков насмерть, потому отвечал на предложение позорного договора: Я повинуюсь указам царского величества, а не Шереметева: много в Москве Шереметевых.

В том же Переяславле, где некогда решалось воссоединение Киевской и Московской Руси, народ во главе с наказным (временно избранным) гетманом Якимом Самко клялся умирать за великого государя-царя, за церкви Божии и за веру православную, а городов малороссийских врагам не сдавать, против неприятелей стоять и ответ держать. Самко был родным дядей Юраски Хмельниченко, и тот послал ему письмо с уговорами покориться королю. В ответ Самко писал заблудшему племяннику: Я с вашею милостью, приятелем своим свойства не разрываю; только удивляюсь, что ваша милость, веры своей не поддержав, разрываешь свойство наше с Православием... Я не изменник, не хочу ляхам сдаться; я знаю и вижу приязнь ляцкую и татарскую. Ваша милость человек еще молодой, не знаешь, что делали ляхи в прошлых годах над казацкими головами. А царское величество никаких поборов не требует и, начавши войну с королем, здоровья своего не жалеет... Лучше с добрыми делами умереть, чем дурно жить. Пишете, что царское величество никакой помощи к нам не присылает: то его воля, государева, а мы будем обороняться, пока сил хватит... Хотя умру, а на прелесть вам не сдамся. И действительно, хотя у царя уже не было войск для помощи Киевской Руси, верная Левобережная Украина сама отбила натиск поляков, татар и правобережных изменников.

Но повторим еще раз: дорогой ценою оплатила Московская Русь союз с Русью Киевской. Тысячи солдат армии Шереметева были обращены крымцами в рабство. И хоть писал боярин Барятинский: Много на Москве Шереметевых, – но такой полководец, как Борис Васильевич Шереметев, был один во всем Московском государстве: сам царь Алексий называл этого героя многих сражений верным и истинным послушником своим, храбрым и мужественным архистратигом. Теперь Шереметев сидел в оковах, в темнице у Крымского хана. Из-за измен Выговского и Хмельниченко Киевская Русь разделилась на русское Левобережье (с правобережным) Киевом и польское Правобережье, а в недолгом времени еще и Запорожская Сечь объявила себя нейтральной. Духовенство и паства Киевской митрополии также оказались разделенными границами двух враждующих государств. И в Москве, и в Киеве, и на всем Левобережье понимали, что негоже, чтобы чин духовный киевский к лядским митрополитам шатался, однако церковная жизнь Киевской Руси требовала организации и управления. Митрополит Дионисий (Балабан) занимался делами западных епархий, а в Киев должен был быть назначен местоблюститель митрополичьего престола, чтобы руководить духовенством и паствой русской Украины.

Естественным кандидатом на местоблюстительство виделся уже исполнявший эту миссию епископ Лазарь (Баранович), один из самых авторитетных архипастырей не в одном Левобережье, но и во всей Юго-Западной Руси. Преданность Владыки Лазаря общерусскому православному единству была несомненна. В бытность воеводой Киевским Шереметев писал царю: Верен государю епископ Черниговский Лазарь (Баранович); как великому государю угодно, а мне кажется, что лучше всего быть ему в Киеве на епископстве. Эту верность Преосвященный Лазарь доказал на деле: на Черниговщине многие из шляхты и старшины также замышляли предаться полякам, но он вразумил свою паству строгим архипастырским словом, и в его епархии не было антимосковского рокоша; по свидетельству историка, епископ Лазарь удержал Новгород-Северский за Москвою. Но Московскому правительству он казался чрезмерно самостоятельным и строптивым. В надежде, что мятежные его земляки-казаки одумаются и покаются, епископ Лазарь слал царю челобитные о прощении изменников: Аще есть род строптив и преогорчевая, но ему же со усердием похочет работати, не щадя живота работает... Ляхи к каковой тщете приидоша, егда их Войско Запорожское остави? Ныне ляхи сие видят и различными образы их утверждают, но большее усердие их к вашему царскому величеству... Яко жена кровоточивая, егда коснуся края риз Христовых, ста ток крови ея: сице егда Войско Запорожское со смирением припадает и касается риз вашего царского величества, чаю, яко станет ток крови. Но московским чиновникам хотелось иметь во главе южнорусского духовенства не ходатая за неверных казаков, а своего человека, который давал бы достоверную информацию о происходящем на Украине и своевременно доносил о готовящихся изменах. И казалось, что такой человек найден: вдовый Нежинский протопоп Максим Филимонов уже не раз слал на имя государя доброхотные доносы по поводу положения дел на Киевской Руси. Филимонова срочно вызвали в Москву, постригли в иночество с именем Мефодий, хиротонисали во епископа Мстиславльского – и направили на Украину в звании местоблюстителя Киевской митрополии. Как выяснилось, худшего кандидата для этой миссии вряд ли можно бы было и придумать.

В епископском сане Мефодий проявил себя не как церковный деятель, а как политикан. В Киев, где ему надлежало блюсти дела Церкви, он очень долго не ехал, а ездил по городам, где намечался созыв Рады для выборов нового гетмана. С выборами не торопились, потому что еще надеялись, что сын Богдана Хмельницкого одумается и вернется под руку православного царя вместе с правобережным казачеством. Наказной гетман Самко слал племяннику письмо за письмом, умоляя, чтобы тот вспомнил, как целовал Крест на верность государю Московскому, защитнику Святого Православия. Но несчастный Юраска был окружен кольцом польских агентов, да и гетманская власть его над казаками была призрачной: все дела вершил войсковой писарь Павел Тетеря, давным-давно продавшийся полякам. Посланцев с Левобережья ловили и казнили. Наконец, в возможности возвращения Хмельниченко отчаялись, и в Левобережье вокруг гетманской булавы началась игра честолюбий. Претендентов было трое: герои сопротивления польско-крымскому натиску наказной (временный) гетман Яким Самко и Нежинский полковник Василий Золотаренко, а третий – Запорожский кошевой атаман Иван Брюховецкий, особых ратных заслуг не имевший, но обладавший красноречием льстеца и мастерством доносчика. А епископ Мефодий в вопросах о выборах гетмана вел себя, будто полномочный представитель Москвы, и, словно капризный вельможа, менял «фаворитов» – сначала поддерживал Самко, потом – Золотаренко и, наконец, уже окончательно отдал предпочтение льстивому Брюховецкому.

Самко и Золотаренко, хотя и соперничали в борьбе за власть, но вместе сражались за православную веру и государя против поляков и крымчаков: соперничество их кончилось примирением, и Золотаренко признал старшинство более заслуженного товарища. Весной 1662 года в Козельце состоялась рада, избравшая на гетманство Якима Самко. Но «свой человек Москвы» епископ Мефодий объявил эту Раду незаконной, донося царю: Пока не видал я подлинного лукавства гетмана Якима Самко, до тех пор не смел бы об нем ничего худого тебе, великому государю, объявить; но теперь, когда лукавство его и неправды обнаружились, трудно мне этого тебе, великому государю, не известить, потому что душа моя отдана Богу и тебе. А Брюховецкий писал в Москву, уже прямо обвиняя обоих своих соперников в измене, приводя казавшиеся неопровержимыми улики, а подписывался так: Верный холоп и нижайшая подножка пресветлого престола. А столь же «преданный» епископ Мефодий поддакивал: да, мол, Самко и Золотаренко – оба изменники.

Узнав о происках Мефодия, прямодушный Самко возмутился: Служить великому государю от таких баламутов нельзя, пусть государь епископа Мефодия из черкасских городов вывести велит, у нас не то что епископы, никогда и митрополиты на Раду не езжали и гетманов не выбирали. Но епископ Мефодий, как «свой человек Москвы», пересилил.

Летом 1663 года вновь собралась Рада, на этот раз в Нежине. Брюховецкий хорошо подготовился к выборам, приведя с собой огромный отряд буйной запорожской вольницы. Рада началась с драки: запорожцы кинулись избивать сторонников Самко, убили несколько человек, сломали бунчук наказного гетмана и «на голоса» выкрикнули гетманом своего атамана Брюховецкого. Но это насильственное избрание от имени царя отказался утвердить московский воевода Гагин. Вновь сошлись на Раду, но стоявшие за Самко городовые казаки частью были запуганы запорожцами, частью поддались на уговоры епископа Мефодия, заявлявшего, что Иван Брюховецкий великому государю угоден, а Якима Самко с его присными ждет от царя опала жестокая. Так Брюховецкий, уже «мирным путем», был во второй раз выбран на гетманство. Победу свою он ознаменовал казнью доблестных вождей городового казачества: в измену Самко было вменено родство с Юраской Хмельниченко и переписка, в которой он пытался вернуть заблудшего племянника на путь правды, а в измену Золотаренко – то, что он помирился с Самко, стало быть, стакнулся с ним.

Пока епископ Мефодий занимался политикой, вокруг его имени разразился громкий церковный скандал. Само епископство его, поставление на Мстиславльскую кафедру было незаконным, ибо Мстиславльская епархия относилась к юрисдикции Константинопольского Патриарха и ставить на нее архиерея из Москвы было недопустимо. Патриарх Никон отлучил от Церкви своевольно совершившего эту хиротонию митрополита Питирима, а с ним и его ставленника Мефодия. Однако Патриарх Никон был уже у царя в опале, и на его прещения не обратили внимания. Но затем митрополит Киевский Дионисий возвел на ту же Мстиславльскую кафедру законного архиерея, епископа Иосифа (Нелюбовича-Тукальского), а на епископа Мефодия грянула анафема из Царьграда! Когда незадачливый блюститель митрополии прибыл, наконец, в Киев, южнорусское духовенство шарахнулось от него как от чумы: он был под прещением у Вселенского Патриарха Константинопольского! Москве понадобилось долго и с большими дарами просить Цареградского Первосвятителя, чтобы тот снял с епископа Мефодия прещение: только когда это произошло, он смог понемногу сблизиться с киевскими священнослужителями, и его имя, как блюстителя митрополичьего престола, стали поминать в храмах и монастырях. Получив это назначение в качестве «своего человека Москвы», теперь епископ Мефодий, чтобы подольститься к своим южнорусским собратьям и снискать их доверие, выставлял себя яростнейшим приверженцем константинопольской юрисдикции и местных прав и вольностей.

В 1665 году гетман Брюховецкий, демонстрируя свое усердие в служении Москве, послал к царю гонца с наказом: Просить о прислании из Москвы на митрополию Киевскую русской власти, чтобы Малая Русь, услышав о прислании на митрополию русского строителя, утверждалась и укреплялась под высокою рукою его царского величества, и духовный чин, оставив двоедушие, оглядываясь на митрополитов, находящихся под рукою короля, не был вреден по шатости Запорожскому Войску и не удалялся более от послушания Святейшим Патриархам Московским. Гетман с войском для лучшей крепости и утверждения всего народа бьет челом  о прислании в Киев на митрополию святителя русского, чтобы митрополиту Киевскому быть под послушанием Патриарха Московского. Узнав об этом проекте, исполнение которого должно было лишить его всякой власти и влияния, епископ Мефодий устроил «церковный рокош». Во главе других ревнителей-константинопольцев он явился к московским воеводам с угрозами: Гетман прислал к нам лист, что государь указал быть в Киеве московскому митрополиту, а не по стародавним правам и вольностям, не по нашему избранию. Мы под благословением Цареградского Патриарха, а не Московского; если будет у нас московский митрополит, а не по нашему избранию, то пусть государь велит скорее всех нас казнить, нежели мы на то согласимся. Как только приедет в Киев московский митрополит, мы запремся в монастырях, и разве за шею и за ноги выволокут нас оттуда, тогда и будет московский митрополит в Киеве... Лучше нам принять смерть, нежели быть у нас в Киеве московскому митрополиту. Воеводы успокоили «константинопольцев» словами: Государь положил все дело на рассуждение Вселенского Патриарха. На следующий день зачинщик бунта двоедушный Мефодий один пришел к тем же воеводам с оправданиями: Вчера я говорил, что если будет к нам московский митрополит, то мы запремся в монастырях, – те слова я говорил поневоле; сам я поставлен епископом от московского митрополита, и малороссийские духовные все поносят меня и думают, будто я по совещанию с гетманом сделал то, чтобы быть им под благословением Московского Патриарха.

А тем временем западнорусские священнослужители после кончины митрополита Дионисия (Балабана) без всякого участия духовенства русской Украины сошлись на Собор для выборов нового Первоиерарха. Голоса разделились: одна группа желала видеть своим первоиерархом епископа Мстиславльского Иосифа (Нелюбовича-Тукальского), другая – епископа Перемышльского Антония (Винницкого). Польский король своими указами тотчас утвердил на митрополичьем престоле и того, и другого – и уже предвкушал удовольствие от мысли о том, какая церковная смута разразится среди православных в его владениях от появления сразу двух «законных» митрополитов. Но случилось так, что митрополиту Антонию выпало управлять западными епархиями, а судьба митрополита Иосифа оказалась связанной с Правобережьем Украины.

К митрополиту Иосифу явился с покаянием бывший гетман Выговский и заявил, что желает искупить свою вину перед православным царем, поднять казаков, очистить Правобережье от ляхов и жидов и вновь передать этот край Московской державе. (То ли лишившись гетманства и сенаторства, Выговский почувствовал себя ущемленным и затевал новую авантюру, то ли в нем и впрямь пробудилась совесть – ведомо единому Богу). Митрополит Иосиф благословил Выговского на искупительный подвиг. Но в отличие от простодушных «москалей» польские агенты оказались бдительны: замысел Выговского разоблачили, его самого расстреляли, а митрополита Иосифа за благословение на освобождение Правобережья заточили в Мариенбургскую крепость. В Киеве читали универсал: Иван Выговский кровью смыл измену свою, погиб за веру христианскую.

Правобережный гетман Юрий Хмельниченко тоже каялся, и несомненно – искренне. Он посылал инока Шафранского в Царьград с просьбой, чтобы Патриарх Константинопольский разрешил его от присяги польскому королю, а до Москвы, чудом миновав польских агентов, дошло-таки одно его письмо, словно стон слабой души: Если что со мною по принуждению заднепровских полковников учинится, если я должен буду повиноваться их принуждению, то вам бы, великому государю, не обвинять меня за это, а я вперед, как можно, стану промышлять о своем обращении и желаю быть по-прежнему в поданстве у вашего царского величества. Наконец Хмельниченко стало невыносимо вместе с поляками и татарами ходить войной на своих братьев по православной вере. В 1662 году, невзирая на уговоры поляков по-прежнему держать славную гетманскую булаву, Юрий оставил войско и в Чигиринском монастыре принял иноческий постриг с именем Гедеон. Правобережным гетманом сделался прямой польский ставленник Павел Тетеря. А сын Богдана Хмельницкого, отказавшийся быть марионеткой польской политики, казался опасным даже в иноческом образе. Его обвинили в том, что он будто хулил нового гетмана Тетерю, и заточили в той же Мариенбургской крепости, что и митрополита Иосифа (Тукальского).

В то же время Московскую Русь потрясала духовная смута. Война требовала от государства огромных расходов: ради пополнения казны царь Алексий стал посягать на церковные имения, а затем и на церковную власть. В знак протеста против этого Патриарх Никон оставил Первосвятительский престол. Начатую Патриархом необходимую, но требующую особой мудрости и деликатности церковную реформу по исправлению накопившихся в богослужебных книгах ошибок и приведению обрядности в соответствие с практикой Вселенской Церкви царь продолжил методами грубого государственного административного вмешательства и репрессий против несогласных с реформой: это вызвало в Русской Церкви тягчайший раскол. В 1666 году для суда над Патриархом Никоном был созван Большой Собор, в котором кроме русских архиереев и духовенства участвовали и Восточные Патриархи. На Собор был приглашен и епископ Черниговский Лазарь (тогда же Черниговская епархия была возведена на степень архиепископии, и Московское правительство благодарило за этот дар Константинопольского Патриарха). Собор признал правильность осуществленной Патриархом Никоном церковной реформы, но осудил его за самовольное оставление Патриаршества. Потрясенный увиденным, архиепископ Лазарь Черниговский писал: Бывшего Патриарха низложило собственное его упорство. Он самовольно отказался от престола, слагая причину удаления своего на гнев царский: но смирение все бы победило... Александрийский Патриарх, как Вселенский судия, сам сбросил с него клобук, украшенный серафимом, и надел на него простой, дабы показать, что с этого времени он монах-простец. Зрелище было изумительное для глаз и ужасное для слуха. Я страдал от ударов, переносил ужасы и упал духом, когда погасло великое светило.

Война с Польшей продолжалась, тяжелая и кровопролитная, и ни одна сторона не могла добиться решающего успеха. Главной ареной военных действий стала Украина: то польско-крымско-правобережные войска подступали к Киеву, во главе с самим королем Яном Казимиром вторгались в Левобережье, брали города, но бывали отбиты, то левобережные вместе с запорожцами делали набеги на Правобережье. Вся Киевская Русь стонала, подвергаясь страшным опустошениям. В это время на Правобережье появилась новая «политическая фигура», решившая задействовать новую «политическую силу». Правобережный гетман Тетеря уехал в Польшу, а оставшийся за него наказной гетман авантюрист Петр Дорошенко решил: если передаться могучему турецкому султану, то с его помощью можно, пожалуй, стать гетманом всей Украины, избавившись и от поляков, и от «москалей». Эту идею горячо поддержали крымские татары, давние вассалы султана, и силою заставили правобережных казаков выбрать Дорошенко своим гетманом. И Россия, и Польша были уже до предела измотаны нескончаемой битвой, а замыслы Дорошенко грозили и русским, и полякам еще и войной с Турцией. Под этим дамокловым мечом в 1667 году царские и королевские послы в деревне Андрусово под Смоленском подписали перемирие сроком на тринадцать о половиной лет. Царь удерживал за собою Смоленск, Северскую землю, отнятые поляками во время Великой смуты, а также Левобережную Украину. Киев по этому договору оставался за царем еще на два года, после чего он обязывался сдать древнерусскую столицу королю. Конечно, несравненно больших плодов ожидала православная Русь, начиная войну с Польшей за освобождение своих братьев по вере и крови. Андрусовский договор сулил хотя бы мир, покой, отдых народу. Но не было мира на разорванной надвое, истерзанной изменами и мятежами Киевской Руси.

Мир был только в душах тех, кто удалялся от политических смут и честолюбивых амбиций, кто смиренно стремился беречь свою душу в чистоте и делать святое дело Божие. А те, кто забывал о Боге ради прав и вольностей, разжигали мятежи и проливали кровь и сами гибли в разожженном ими пожаре. Окольничий Петр Скуратов укорял замышлявшего измену гетмана Выговского: Ты говоришь, что хорошо вам было при королях польских: плакать вам надобно, вспомнивши об этом времени, когда благочестивые христиане от злого гонения прилагались к латинской вере, а теперь благочестивая вера множится. Это было правдой. Невзирая на разруху и разорение края войной, Святая Церковь на Правобережной Киевской Руси восстанавливалась и вершила дела созидания. Среди смиренных делателей на ниве Божией был и святой Феодосий (Углицкий).

Оставив почетное звание наместника митрополичьего дома, покинув шумный, гудящий от тревожных слухов, сплетен и политических споров Киев, святой Феодосий удалился в тихий Крутицкий монастырь. Он вступил в обитель простым иноком, трудился на рядовых послушаниях, подвизался в молитве и посте – и не желал для себя большего. Но не может укрыться город, стоящий на верху горы (см.: Мф. 5, 14). По слову жития, он резко выделялся из среды прочей братии своею духовною мудростью и строго-подвижнической, добродетельною жизнью. Вскоре по рекомендации его архипастыря и духовного отца Черниговского епископа Лазаря святой Феодосий был поставлен игуменом Корсунского монастыря, находившегося в Киевской епархии, но в уединенном месте, на острове посреди реки Роси, вдали от людских жилищ и людских мятежей. Там святой игумен Феодосий мирно и мудро управлял обителью и сам, наслаждаясь уединением, укреплялся и возрастал душою. Но прошло два года – и его, закалившегося в подвигах благочестия и обогатившегося опытом настоятельства, призвала Матерь-Церковь на более трудное поприще.

В 1664 году святой Феодосий был назначен игуменом на пепелище – в знаменитый и древний, но совершенно разграбленный униатами и разгромленный польскими войсками Киевский Выдубицкий монастырь, где обитала лишь горстка иноков: мало кто хотел жить в разоренной обители. Но святой Феодосий, уповая на помощь Божию, ревностно взялся за возрождение былой славы монастыря. Православный народ откликнулся на его призыв послужить делу Господню, нашлись благотворители, кто казною, кто трудом своих рук помогавшие возродить из руин храмы и братский корпус. И в Москву святой игумен посылал за помощью – и там щедрые люди откликались на просьбы киевских братьев, да и сам царь Алексий не обошел монастырь Выдубицкий своею милостью. Всего через несколько лет на пепелище вновь явилась величавая обитель, где многочисленная братия славила Бога. Подвижник высокой души и любитель молитвенного уединения, для родственных ему по духу иноков-ревнителей святой Феодосий устроил пустынь – создал отшельнический скит на расположенном близ монастыря Михайловском острове. Заново благоустроив монастырь, святой игумен позаботился о благолепии Божественных служб: созданный им церковный хор стал знаменит не только на всю Киевскую Русь, но и на Руси Московской; по желанию царя певчие Выдубицкого монастыря ездили показывать свое искусство в Москву.

Но и среди мирных трудов по устроению монастырской жизни святого Феодосия настигло тлетворное дыхание мирской злобы: в 1668 году он был вызван на суд по обвинению в изменнической деятельности. Обвинителем выступал церковный авантюрист епископ Мефодий (Филимонов).

Поразительно: сколько зла может натворить недостойный человек, если ему доверено великое дело. Так епископ Мефодий, назначенный местоблюстителем Киевского митрополичьего престола, стал в истории своей родины фигурой поистине зловещей. При этом он не выглядел каким-то чудовищем: просто мелкий интриган, с лукавой и льстивой душой, втайне одержимый непомерным честолюбием. Но сколько скорби, сколько крови стоили Киевской Руси интриги Мефодия! На его совести уже была казнь двух невинных людей, православных воинов Самко и Золотаренко. Теперь к этому добавились еще два несравненно худших преступления, чреватых неисчислимыми бедствиями: интриганством Мефодия были вызваны измена гетмана Брюховецкого и трагическая судьба митрополита Иосифа (Нелюбовича-Тукальского).

Правобережный гетман Петр Дорошенко, угрожая антипольским восстанием запорожцев, добился освобождения митрополита Киевского Иосифа, а вместе с ним и инока Гедеона (в миру Юрия Хмельницкого) из Мариенбургской крепости. Получив свободу, митрополит Иосиф тотчас просил царского дозволения вернуться в Киев. Но ему отказали под благовидным предлогом: мол, еще не решилось, быть Киеву русским или польским. Страшная, гибельная по своим последствиям ошибка Москвы! И ничем иным не объяснить эту ошибку, как происками епископа Мефодия: московский посланник стряпчий Тяпкин сообщал: епископ Мефодий рад бы и не слыхать о Тукальском, не только видеть его, боясь лишиться чести своей. Да, честолюбивый блюститель митрополии всеми силами старался не допустить приезда в Киев законного митрополита, потому и выставлял его опасным для Киева человеком. И опытный интриган добился своего.

Годами заточения в Мариенбургской крепости, перенесенными митрополитом Иосифом, он приобрел огромный церковный авторитет и любовь народную, славу исповедника. Он попал в темницу за попытку вернуть Правобережье под власть православного Московского государя. Нет сомнений: если бы ему позволили занять свой законный престол в Киеве, голос митрополита Иосифа разнесся бы по всей Киевской Руси, собирая паству под крыло царя православного, предостерегая от измены ему, смиряя заговоры и мятежи. Эта возможность была сорвана интригами мелкого честолюбца Мефодия: и то, что могло сделаться великим благом, превратилось в великое зло.

Разумеется, митрополит Иосиф был глубоко уязвлен холодным отказом Москвы в дарованном ему Церковью праве окормлять южнорусскую паству. До этого он склонял своего духовного сына Дорошенко к переходу на царскую сторону. Теперь же он стал внимательнее к речам Дорошенко, своего благодетеля, вызволившего его из темницы, который уверял: царь не хочет добра Украине, только турецкий султан способен защитить южнорусский народ, дать ему права и вольности. Митрополит же Иосиф видел за протекторатом Турции жившего там своего Первосвятителя, Патриарха Константинопольского. Оскорбленный Москвой, уже не верящий в покровительство православного государя, митрополит Иосиф благословил Правобережную Украину на присягу турецкому султану. Он разрешил Гедеона (Хмельниченко) от иноческих обетов – и вновь начались спекуляции на громкой его фамилии – Хмельницкий, и вновь несчастный Юраска вместе с правобережниками и крымцами ходил войной на своих православных братьев, а потом был отправлен в Царьград, где стал заложником казачьей верности султану. Так все заслуги, весь авторитет митрополита Иосифа, вся привязанность к нему народа были обращены во зло: на возбуждение свирепых междоусобиц, духовную смуту в сердцах паствы, усиление бесчинств крымцев, которые, как вассалы султана, уже беспрепятственно хозяйничали на Правобережье.

А опасным человеком для Киева на деле оказался епископ – политикан Мефодий. В 1667 году он ездил в Москву, но принят был без прежней ласки: просил соболей – и соболей не дали, жаловался он. Московские власти уже не могли доверять этому своему ставленнику: помнили о затеянном им в Киеве церковном рокоше, доходили до царских вельмож слухи и о других его темных делах и делишках. Мефодий затаил обиду, а вернувшись в Киев, сполна выместил эту обиду мелкой самолюбивой душонки, предав и облагодетельствовавшего его царя, и интересы родного народа. Мефодию уже случалось получать «прелестные» письма от гетмана Дорошенко, который сулил: за переход к туркам он, мол, выхлопочет через султана у Патриарха Царьградского митрополичий сан для «Преосвященнейшего местоблюстителя» Мефодия, и тот получит полную церковную власть и на Правобережье, и на Левобережье. Теперь, обиженный Москвой, Мефодий решил не только изменить сам, но и вовлечь в свою измену гетмана Брюховецкого.

Иван Брюховецкий хоть и добрался до гетманской булавы кривыми путями, но дотоле исполнял царскую службу честно. Были у него, конечно, обиды на московских воевод, которые не давали этому гордому властолюбцу свободно «пановать» над Украиной, мешали притеснять народ и обогащаться. Получал он и «прелестные послания» Дорошенко, обещавшего передать ему гетманскую власть и над Правобережьем, если только они станут единомысленны против насилий московских. Но все же гетман Брюховецкий об измене и не помышлял – пока в Киев не вернулся епископ Мефодий со «страшными новостями»: Ордин-Нащокин идет из Москвы со многими ратными людьми в Киев и во все малороссийские города, чтобы все их высечь и выжечь. Эту лживую, но ужасающую легковерных сплетню Мефодий вдувал в уши каждому, кто не отказывался его слушать. А в секретном письме задушевному другу Брюховецкому он предостерегал: Ради Бога, не оплошайся. Как вижу, дело идет не о ремешке, а о целой коже нашей. К тому приводят, чтобы, вас с нами, взяв за шею, выдать ляхам. Много знаков, что об нас торгуются. В великом остерегательстве живи, а запорожцев всячески ласкай, ими укрепляйся, да и города порубежные людьми своими досмотри, чтобы Москва больше не засела. Мой такой совет, потому что утопающий и за бритву хватается... Будь осторожен, чтобы тебя, в казенную телегу замкнув, вместо подарка ляхам не отослали! Брюховецкий внял наставлениям «друга-епископа»: поднял мятеж, обагрил кровью города Левобережья и ушел к Дорошенко за обещанной булавой «гетмана обеих сторон Днепра».

Но «прелестные письма» Дорошенко оказались ловушкой. Казаки, ненавидевшие Брюховецкого за надменность и жестокость, зверски умертвили гетмана: его тело было разорвано на куски. А с епископа Мефодия, прибывшего на Правобережье за митрополичьим клобуком, законный митрополит Иосиф снял и епископскую мантию, сказав: Недостоин ты быть в епископах, потому что принял рукоположение от московского митрополита. Мефодия заточили в Уманский монастырь, но там он проявил прыть: напоил караульных монахов и бежал в Киев.

Чтобы избежать заслуженной кары от царских воевод, Мефодий применил излюбленный прием интриганов: медведь дерет и сам орет. Предатель заявил: он, мол, ездил за Днепр только для того, чтобы разоблачить крамолу – и обвинил в изменнических сношениях с Дорошенко, Брюховецким и митрополитом Иосифом весь цвет киевского духовенства: архимандрита Киево-Печерской лавры Иннокентия (Гизеля), игумена Михайловского монастыря Варлаама (Ясинского, будущего главу Киевской митрополии), игумена Выдубицкого монастыря святого Феодосия и других маститых пастырей и монастырских старцев. Но на этот раз ядовитая клевета не сработала. Киевские духовные действительно писали в Чигирин, но не изменнически, а призывая казаков вспомнить о Боге, не грабить церковные имения (чем нередко грешила правобережная вольница); не ходить походами на Левобережье – не лить кровь своих православных братьев. Что же касается святого Феодосия, то выяснилось, что он писал такие письма по прямой просьбе царского посла боярина Петра Шереметева. Затеянный клеветником суд обернулся против него самого: обнаружилась секретная переписка епископа Мефодия, нашлись свидетели тому, как он чернил царских воевод и распускал лживые слухи, настраивая народ против государя. Свидетели говорили в один голос: Пока Мефодий был в Москве, все было тихо, а как он приехал в Малороссию и породнился с Брюховецким, то и начались бунты. Один из казачьих полковников в письме к архиепископу Лазарю (Барановичу) писал: Нынешняя война с великим государем началась по благословению его милости, отца Мефодия Филимоновича, епископа Мстиславльского. Если отпустить его в Москву, то будет это на последнюю гибель нашей бедной Малороссии и всему миру: пуще всех будет бунтовать и своими непотребными замыслами царское величество бояр и весь синклит побуждать и наговаривать. Пошли, ваша святительская милость, к царскому величеству, бей челом, чтобы злосеятелям-клеветникам не верили. Но напрасны были опасения, что Мефодию позволят продолжать его интриги. Предательство его было очевидно: Мефодия не «отпустили» в Москву, а отвезли туда под конвоем и заточили под крепкой стражей в Новоспасском монастыре, где он и окончил свои дни.

После того как обнаружилась измена Мефодия, местоблюстителем Киевского митрополичьего престола стал архипастырь, который по своим достоинствам давным-давно должен был принять на себя эту миссию: архиепископ Черниговский Лазарь (Баранович). Одним из первых дел нового местоблюстителя, который, в отличие от прежнего, был чужд властолюбия и думал прежде всего о благе Церкви, было письмо, призывающее в Киев законного первоиерарха. Высокопреосвященный Лазарь писал митрополиту Иосифу с сыновней любовью и мягкой укоризной: Под бусурманскою (турецкою) рукою стонет Греция и по настоящее время, и самих Патриархов вешают: невольная вольность! И для чего под такое ярмо класть шею? Греки рады бы освободиться от него, Украйна сама лезет... Я свои овцы черниговские поставил на путь, и вы, всея Киевской Руси пастырь, ведите всю Русь к монарху Русскому, а сами летите на престол свой, как на гнездо свое. Знаю, что благодушный монарх достойно избранного на митрополию пастыря велел бы принять милостиво.

Митрополит Иосиф не откликнулся на этот братский призыв: боялся царского гнева, считал свою вину непрощаемой. Ведь это он приводил правобережное казачество к присяге султану, благословлял войска целовать Крест на верность иноверному монарху. Горькие плоды турецкого подданства были у митрополита перед глазами. Еще не сами турки, а вассалы султана, крымские татары, хозяйничали на Правобережной Украине: грабили край, пленили жителей и уводили их в рабство, разжигали казачьи междоусобицы. Дорошенко недолго чувствовал себя правителем Правобережья: татары поставили «своего» гетмана, некоего Петра Суховея, который в угоду им «обасурманился» (обрезался) и назвался татарским именем Шамай; поляки назначили своего гетмана, Михаила Ханенко – и началась, на потеху татарам, резня между тремя казачьими группировками. Султан пока еще мало интересовался делами «барабашей», как турки презрительно называли казаков, но уже считал всю Украину своей вотчиной, держал Юрия Хмельниченко заложником в Царьграде и собирался навестить эти свои владения для сбора дани. Переход в подданство Турции, которым митрополит Иосиф думал угодить Царьградскому Первосвятителю, обернулся для того многими тяготами. Визири терроризировали Патриарха Константинопольского требованиями, чтобы он церковной властью привел в подчинение султану всю Киевскую митрополию; по поводу дел «барабашей» на Патриарха писали доносы, и он жаловался московскому послу в Царьграде, боярину Хитрово: Вот посмотри, какую сочинили на меня ложную грамоту, визирь призывал меня и хотел было погубить, да, спасибо, оправдали меня добрые люди, однако дело стоило мне с пятьсот мешков. Митрополит Иосиф все более сознавал, какую страшную, губительную для его возлюбленной паствы ошибку он совершил. Жизнь его протекала в скорбях, но он писал: По беззакониям моим, которым нет числа, не признаю себя душою, страждущею за благочестие. В горести душа моя. Как могу назваться пастырем, когда растеряно стадо? О, да соберет его Создавший и Искупивший Своею Кровью! За два года до кончины он ослеп. Очевидец последних дней его жизни сообщает: Когда митрополит Иосиф (Тукальский) лежал при смерти, то Дорошенко навещал его беспрестанно, и умирающий заклинал его именем Божиим, чтобы отстал от Турецкого султана и бил челом в подданство великому государю Московскому, если же не сделает, то пропадет. Дорошенко за это осердился на Иосифа и не ходил к нему до самой смерти. (Впрочем, через год мятежный гетман выполнил-таки завещание духовного отца: присягнул царю и был от греха подальше отправлен воеводою в Вятку.)

Восприняв блюстительство престола Киевской митрополии, архиепископ Лазарь, по свидетельству церковного историка, благотворно подействовал на умы несчастной Украины и способствовал восстановлению в ней возможной тишины. Служение его было служением миротворчества и милосердия: он неустанно призывал казаков и весь народ Киевской Руси к верности Богу и царю православному, к примирению между собою и стойкости против козней иноверцев – и столь же неустанно умолял государя Московского о принятии милостивых мер к обращению заблудших на путь истины и о прощении виновных, выказывавших раскаяние. Великой скорбью отзывается в сердцах архипастыря мысль о пролитии крови его паствы, и архиепископ Лазарь молит царя подать помощь его многострадальной родине: Многочастно и многообразно писал я к вашему царскому величеству о помощи ратными людьми, да не буду бессуден... Мы целовали Крест царскому величеству, теперь на нас орда наступает, а помощи нет, наше попрание ордам врата отверзет и в великороссийские города, – и помощь была оказана, а царь отвечал архиепископу: Тебе бы раденье свое показать, гетмана и все войско утверждать, чтобы они на нашу милость были надежны: никто их, за милосердием Божиим, из-под нашей высокой царской руки восхитить не может. Исполненный христианской любови, архиепископ Лазарь был склонен видеть в любом человеке прежде всего доброе, и потому ему случалось ошибаться в людях. Так, горько ошибся архипастырь в новоизбранном гетмане Демьяне Многогрешном. Приняв гетманскую булаву, Демьян заявил: Пока я буду гетманом, своевольников усмирять не перестану, сколько во мне мочи будет, на том я великому государю присягаю не так бы, как Ивашка Брюховецкий: как Иуда Христа предал, так он великому государю изменил; а я обещался за великого государя умереть, чтобы после меня роду моему слава была. Высокопреосвященный Лазарь полюбил Многогрешного, называл его человеком рыцарским, и гетман обращался к архипастырю как к духовному отцу. Однако: «рыцарской верности» Многогрешного хватило ненадолго. Он оказался человеком властолюбивым и крайне мнительным: одного пущенного по Украине лживого слуха о том, будто царь собирается заменить его на гетманстве полковником Константином Солониной, было достаточно, чтобы гетман Демьян пошел по пути Брюховецкого, который как Иуда Христа предал. Страшась потерять власть, Многогрешный, подобно Брюховецкому, поддался на посулы Дорошенко, обещавшего сделать изменника гетманом обеих сторон Днепра. Высокопреосвященный Лазарь, услышав от гетмана Демьяна двусмысленные речи, пытался образумить духовного сына, но тот отвечал грубо: Знал бы, архиепископ, свой клобук. Однако измена Многогрешного не имела столь кровавых последствий, как предательство его предшественников. Когда он начал составлять заговор, сами войсковые старшины, уставшие от мятежей, схватили его и отправили в Москву. Там Многогрешного судили и приговорили к казни, но пришло от царя помилование, и казнь преступнику была заменена темницей. Падение изменника никаких волнений на Украине не вызвало. На гетманство был избран Иван Самойлович, сын священника, ушедшего с семьей с буйного Правобережья на более спокойную левую сторону Днепра под руку царя православного. Иван избрал для себя воинское поприще и отличился в нем: стал наказным полковником Черниговским, а затем генеральным судьей Войска Запорожского. После его избрания на гетманство Украина отдохнула от измен своих предводителей: гетман Иван Самойлович долго и верно служил православным государям, единству православной Руси. (Конец его жизни был омрачен клеветой: Самойлович лишился гетманства из-за интриг лукавого Мазепы. Интриган добился своего, сделался гетманом, но измена Мазепы переполнила чашу терпения всероссийских государей, и Петр I упразднил на Украине гетманство, как таковое.)

Архиепископа Лазаря, да и не его одного, а весь народ Левобережья, особенно волновал пункт Андрусовского договора о передаче Киева полякам. Черниговский архипастырь писал государю: Царское величество Киев королю уступят ли или нет? Если царское величество полякам Киев уступит то и сей стороны Днепра малороссийские города под его рукою в твердости не будут никогда. Во всех малороссийских городах духовный и мирской чин сильно этим оскорбляются особенно в киевских монастырях архимандриты, игумены и старцы сетуют и болезнь имеют великую о церквах Божиих, говорят: как скоро Киев в королевскую сторону будет уступлен, тотчас поляки церкви Божий превратят в костелы и учинят унию... Царскому величеству надобно за Киев стоять крепко, потому что Киев благочестию корень, а где корень, там и отрасли. Да, «киевский вопрос» на Украине служил причиной смущения умов, многих соблазнял на участие в мятежах. Московские дипломаты на переговорах с Польшей всячески оттягивали срок решения «киевской проблемы». Государь обнадеживал киевлян: когда архиепископ Лазарь побывал в Москве и удостоился видеть царские очи:государь милость свою нам сказал, что Киев отнюдь не уступит. Наконец, уже после турецкого нашествия на Польшу и Украину, остановленного русскими войсками, повод для удержания Киева был найден. В 1679 году русский посланник боярин Одоевский заявил польским уполномоченным: Россия не в противность договоров владеет всею западной Окраиной, а следовательно, и Киевом. Все эти города и... Киев завоеваны Россией не у поляков, а у турок. Польша не имела права без соглашения с Россией отдавать султану Заднепровскую Украину, а если уж она отдала ее, то не вправе иметь на нее никаких претензий... Что бы ни говорили против этого, а Киев, приобретенный у Порты, не будет возвращен королевству. И в ходе дальнейших переговоров о мирном докончаньи с Польшей русские и слышать ничего не хотели об отдаче Киева.

Успех России в борьбе о Турцией несколько расширил территорию Киевской Руси, воссоединяющейся с Русью Московской. Договор, заключенный с Польшей в 1686 году, закрепил за Россией на вечные времена Киев, Чернигов, Смоленск и еще 56 городов. Но Волынь и Подолия еще на полтора века остались под властью поляков, получив название Польской Украины (окраины). По этому договору поляки обязывались предоставить православным в своих владениях полную свободу исповедования веры, совершения богослужений и монастырской жизни. Но вопреки договору, польские паписты готовили изощренный разгром западнорусских епархий.

Еще в 1673 году, когда живы были оба западнорусских первоиерарха – и митрополит Иосиф (Тукальский), и митрополит Антоний (Винницкий), польский король Михаил Вишневецкий своим указом назначил «администратором» православной митрополии епископа Львовского Иосифа (Шумлянского), тайно принявшего унию. Тогда же стал тайным униатом епископ Перемышльский Иннокентий (Винницкий). Новый польский монарх Ян Собесский задумал «задушить Православие в объятиях». В 1680 году он пригласил римо-католическое, униатское и православное духовенство в город Люблин на дружелюбное совещание.

Православные прибыли в Люблин на съезд, где все было сделано для их уловления. Совершили торжественные богослужения униаты: митрополит Жоховецкий и епископы Владимирский, Холмский, Пинский. В католическом костеле проповедник иезуит восхвалял Восточную Церковь и заявил, что кто не держится Восточной Православной (подразумевалась униатская) Церкви, тот не получит спасения! Но православные были тверды и объявили, что без сношения с Константинопольским Патриархом ничего не могут предпринять. В 1681 году епископ Иосиф (Шумлянский) предоставил новый проект соединения с Римской Церковью (способ эгоди церквей). Но и этот проект не получил осуществления. Тогда Иосиф, управляя под видом православного митрополита, стал постепенно ставить епископами тайных униатов, – пишет церковный историк Н. Тальберг. Коварный замысел удался: тайные униаты один за другим начали открыто заявлять о своей «эгоде» с Римом, и к 1702 году в польских пределах осталась всего одна православная епархия – Могилевская.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким) (4)

    Документ
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Земля потомков патриарха Тюрка. Духовное ... многочисленными межнациональными и межрелигиозными конфликтами. Митрополит Бишкекский и СреднеазиатскийВладимир глубоко изучил и обобщил историю ...
  2. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким) (3)

    Книга
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Слова в дни памяти особо чтимых ... (близ Шаша – Ташкента), первоначально к Среднеазиатской Церкви относилась и митрополия Шины (Китая), позднее в Чуйской ...
  3. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким) (7)

    Книга
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Слова в дни памяти особо чтимых ... (близ Шаша – Ташкента), первоначально к Среднеазиатской Церкви относилась и митрополия Шины (Китая), позднее в Чуйской ...
  4. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким) (1)

    Документ
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Слова в дни ... из славных имен в истории Ташкентско-Среднеазиатской епархии. Еще до революции он ... Главный храм нашей отдаленной Среднеазиатской епархии – Ташкентский кафедральный собор создан в ...
  5. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким)

    Документ
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Слово, растворённое любовью. Святейший Патриарх ... архипастырском служении Церкви и народу. Архиепископ Ташкентский и СреднеазиатскийВЛАДИМИР. Восстанет из пепла и бездны греховной ...
  6. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким) (2)

    Документ
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Слова в ... а не угрозой гонений. В Ташкентской и Среднеазиатской епархии помнят подвизавшихся здесь несколько ... во главе с замечательным среднеазиатским подвижником архимандритом Серафимом ( ...

Другие похожие документы..