Главная > Книга


Демократическим путем не могут создаваться “науки” и “ис­кусства”, не творятся философия и поэзия, не появляются пророки и апостолы. Закрытие аристократических источников культуры есть иссякновение всяких источников. Придется духовно существо­вать мертвым капиталом прошлого, отрицая и ненавидя это про­шлое. И сами источники культуры в прошлом все более и более теря­ются, отрыв от них все более и более углубляется. Вся европейская культура большого стиля связана с преданиями античности. Настоя­щая культура и есть античная греко-римская культура, и никакой другой культуры в Европе не существует. Эпоха Возрождения в Италии потому и была глубоко культурной эпохой, в отличие от эпохи Ре­формации и революции, что она не только не совершила революци­онного разрыва в преданиях культуры, но возродила предания ан­тичной культуры и на них воздвигла свой небывалый творческий подъем. Духовный тип Возрождения есть культурный и творческий тип. Духовный тип Реформации означает разрушение церковных и культурных преданий, начало революционное, а не творческое. Античная культура вошла в христианскую церковь, и церковь была хранительницей преданий культуры в эпоху варварства и тьмы. Восточная церковь получила предание античной культуры через Византию. Западная церковь получила предание античной культу­ры через Рим. Культ церковный насыщен культурой, и от него и во­круг него творилась и новая культура старой Европы. Европейская культура есть прежде всего и более всего культура латинская и ка­толическая. В ней есть неразрывная связь с античностью. По ней можно изучить природу культуры. Если мы, русские, не окончатель­но варвары и скифы, то потому лишь, что через православную цер­ковь, через Византию получили связь с преданиями античной, гре­ческой культуры. Все революции направлены против Церкви и хо­тят порвать связь с преданиями античной культуры, в Церковь вошедшими. И потому они представляют варварское восстание про­тив культуры. Борьба против благородной культуры, против куль­турной символики началась с иконоборства, с борьбы против культа. Это — духовный источник культуроборства.

Всякая культура имеет периоды своего цветения, своего выс­шего подъема. В начале развития культуры — варварство, в конце этого развития — упадочничество. Варварство и упадочничество с противоположных концов угрожают культуре. Всякая культура ис­черпывает себя, иссякает и склоняется к упадку. На вершине своей культура отрывается от онтологических своих основ, отделяется от жизненных своих истоков, утончается и начинает отцветать. Осень культуры — самая прекрасная и утонченная пора. Поздние цветы культуры — самые изысканные ее цветы. В это время в культуре до­стигается наибольшая острота познания и наибольшая сложность.

85

Раздвоение упадочной культуры открывает многое, закрытое для бо­лее цветущих и здоровых культурных эпох. Эпохи утонченного дека­данса культуры не так бесплодны, как это представляется на первый взгляд: в них есть и свое положительное откровение. Цветущая орга­ническая цельность не дает знания противоположностей, она пребы­вает в одном и счастливо не знает другого. Слишком большое усложне­ние и утончение культуры нарушает эту цельность, выводит из счаст­ливого неведения противоположностей. В искусстве, в философской мысли, в мистической настроенности раскрываются две полярные бездны. Приобретается более острое знание и добра, и зла. Но воля к жизни, к ее устроению и развитию не имеет прежней цельности. Появ­ляется утонченная усталость. Нет уже веры в прочность культуры в этом мире, в достижимость совершенства и красоты цветущей куль­туры. Возрастает недовольство этим миром, тоска по мирам иным. Культура внутренне перегорает. В ней образуются материалы для но­вого мира, готовится новое откровение, новое пришествие. Так было в период упадка великой античной греко-римской культуры. В этом упадке приоткрылось что-то новое, неведомое эпохе расцвета цель­ной и замкнутой античной культуры. В здоровые, цветущие, цельные эпохи высокого подъема культуры всегда есть и какая-то ограничен­ность и самодовольство, довольство этим замкнутым миром. Мистиче­скую тоску по мирам иным античный мир до глубины изведал лишь в период эллинистического упадочничества. Тогда началось мучи­тельное искание искупляющих мистерий, тогда появились такие те­чения, как неоплатонизм и неопифагорейство. Тогда в искусстве обна­ружили прорыв за пределы классического совершенства этого земно­го мира, придавленного замкнутым куполом небес. И навстречу этой глубокой тоске, которой заболела культура, пришло христианское от­кровение из самой глубины жизни, из таинственных ее недр. Культур­ному античному миру христианство должно было представляться варварством. Откровение его света не имманентно культуре, а трансцендентно ей и должно восприниматься замкнутым культурным ми­ром как прилив варварства. Этот новый свет гасит иссякающий свет дряхлеющей культуры и вначале многими воспринимается как тьма.

Склоняется к Западу, иссякает и вся европейская культура, и ей не дано бесконечно развиваться. Она отходит все дальше и даль­ше от своих творческих источников, делается все более и более от­влеченной, все менее онтологической по своему характеру. Приток религиозного питания европейской культуры все уменьшается. На вершине своей великая латинская культура Западной Европы пережила утончение и упадок. Во Франции дала она последние цве­ты и пленила прелестью осеннего увядания. Но упадок и увядание европейской культуры вызывают чувство смертельной тоски и пе­чали. Античная культура была спасена для вечности христианством,

86

христианской Церковью. Ныне и само христианство стареет, в нем нет уже творческой молодости. Нового же религиозного света еще не видно. В истории происходят периодически приливы варварства, внутреннего и внешнего. Эти приливы варварства имеют не только отрицательное значение, они обновляют дряхлеющую и холодею­щую кровь старого мира. К культуре приобщаются новые стихии и дают ей новые жизненные соки. В характере культуры есть опас­ность окостенения, застоя и самодовольства. Культура может обого­творить себя, и тогда-то она теряет свой божественный смысл, свою связь с божественными истоками жизни. Культуртрегерство может превратиться в лицемерную ложь. Культура создана творческими порывами, но в своем самодовольстве и окаменелости она может стать врагом всякого творческого порыва. Тогда восстание варварст­ва является естественной карой и может вывести на новые пути. И ныне европейской культуре грозит напор варварства изнутри и извне. Это почувствовалось уже, когда началась мировая война, и чувство это достигло особенной остроты, когда разыгралась русская революция. Но весь ужас в том, что внутреннее варварство, которое грозит европейской культуре в революционном демократическом, социалистическом и анархическом движении, не может быть прили­вом к культуре, вечной по своей природе, свежих сил, могучих жиз­ненных стихий из недр бытия, сил и стихий, еще не испорченных в своей природности и устремленных к свету. Смысл того, перед чем стоит Европа, совсем иной. Внутреннее революционное варварство бурно вступает в культурный мир уже глубоко испорченным лжи­выми антихристианскими идеями, искаженным рассудочным полу­просвещением, с извращенной “пролетарской” психологией, с за­глушенным и парализованным чувством тайны жизни, с претензия­ми какой-то ложной полукультуры. Никакой непосредственности, природной цельности, близости к природно-божественным тайнам в этом революционном варварстве нет. Оно прошло через фабрики и фабричную переработку, оно само есть продукт безбожной циви­лизации, восставшей против высшей культуры. Извне же грозит ев­ропейской христианской культуре монгольский Восток, имеющий свою антихристианскую идею, свою враждебную нам и непонятную нам цивилизацию. И от этого варварства нельзя ждать притока твор­ческих сил. Европейская культура подходит к какому-то страшному пределу.

В культуре всегда действовало два начала — классическое и романтическое, и в разные эпохи преобладало то одно, то другое на­чало и создавало преобладающий стиль культуры. Греция явила вы­сочайшие образы культуры классической. Но и в Греции была уже культура романтическая. После Ницше невозможно этого отрицать. Классическое и романтическое переплетаются, борются друг с другом

87

и взаимодействуют. Классическая культура есть культура им­манентная, осуществляющая совершенство в пределе, замкнутое и завершенное совершенство на земле. Она стремится к строгим формам, не допускающим прорывов, в ней не раскрывается беспре­дельные дали. Романтическая культура есть культура с трансцен­дентными прорывами, осуществляющая совершенство в беспре­дельности, размыкающая и не допускающая совершенства на земле. Формы ее не столь строги, и в ней всегда есть прорывы, всегда рас­крываются за ней беспредельные дали. Классическая культура не знает иного мира за своими пределами и ничего не говорит о нем. Ро­мантическая культура вся есть о мире за пределами, вся устремлена к совершенству в вечности и безмерности.

Христианская культура по принципу своему романтична, а не классична, хотя принцип классицизма в ней действует как одно из вечных начал. Классическая культура означает довольство культу­рой. Это довольство невозможно в христианском мире. Христианский мир заболел трансцендентной тоской. И тоска (256) эта отпечатлелась на его культуре. Совершенство на земле, в культуре, для этого мира невозможно. Готический склад души и готический склад культуры очень характерны для христианского мира. И никогда не было воз­можно в христианском мире вполне удавшееся и вполне завершенное Возрождение. Итальянское Возрождение было бурной борьбой язы­ческих и христианских начал. Христианская Церковь приняла в себя античную культуру и пронесла через тьму. Но она претворила ее и со­общила ей символизм. Христианская Церковь разомкнула языческое небо и открыла верхнюю бездну. И в отношении подлинного христи­анского мира к культуре всегда была раздвоенность. Проблема куль­туры для христианского общества — трагическая проблема. Такой трагедии культуры не знал классический языческий мир. Трагедия культуры есть отрицание самозамкнутости и самодовольства куль­туры. Совершенная культура так же невозможна, как невозможно и совершенное общество. Совершенство возможно лишь в ином мире, в ином плане, в благодатном, а не природном порядке. Культура име­ет религиозные основы, она полна религиозной символики, и в ней не достигаются онтологически реальные результаты. Наука и искусст­во, государство и семья, право и хозяйство — не последние реальнос­ти бытия, не онтологические достижения познания и красоты, власти и любви, общения людей и регулирования природы, а лишь знаки, лишь символы этих реальных достижений. Невозможна и низка со­вершенно безрелигиозная культура, но невозможна и онтологически религиозная культура. Культура явилась дифференциацией культа, она явилась уже в результате выделения из храма, отделения от ре­лигиозного центра. И процесс секуляризации культуры — неотвра­тимый и роковой процесс. Секуляризация и есть внутренняя трагедия

88

культуры. Через секуляризацию, через расщепление и диффе­ренциацию, через отдаление от религиозного центра и полную авто­номию проходят и философия, и наука, и искусство, и государство, и семья, и право, и хозяйство. Культура религиозна по своему проис­хождению и религиозна по своему заданию. И в самых классических и совершенных своих достижениях, в самых строгих своих формах она теряет религиозный свой характер. Но романтическая стихия в культуре напоминает о происхождении культуры и о задаче ее и го­товит кризис культуры, хотя сама по себе бессильна.

Давно уже на вершинах культуры начался кризис культуры. В самых утонченных плодах культуры чувствуется недовольство культурой, недостаточность культуры, болезненный в ней надлом, искание путей к бытию сверхкультурному. Кризис культуры и иска­ние нового бытия, превышающего культуру, совершается в том из­бранном меньшинстве, которое познало культуру до конца и изжило пути культуры, в высшем культурном слое. Этот процесс познали та­кие люди, как Ницше и Ибсен, как Гюисманс и Л. Блуа, как Достоев­ский и Толстой. Для огромного большинства никакого кризиса куль­туры не существует. Огромное большинство должно еще приобщить­ся к культуре и пройти пути ее. Кризис культуры по характеру своему есть кризис аристократический, а не демократический. Вы, демократы и социалисты, вы, революционеры, никакого кризиса культуры не пережили и даже не подозреваете о нем. Ваша вражда к “буржуазной” культуре никакого кризиса культуры не означает. Она означает лишь некультурность, лишь зависть к культуре и культур­ным, а не внутреннюю в ней трагедию. Применение к культуре чисто экономических категорий и чисто экономических оценок мешает вой­ти внутрь культуры и узнать таинственную ее жизнь. Вопрос ваш, об­ращенный к культуре, всегда очень элементарный вопрос, в нем нет никакой сложности, нет проблематичности, нет глубины.

Революционные демократические и социалистические движе­ния отбрасывают назад в сфере культуры, понижают качественный уровень культуры и ослабляют интерес к проблеме культуры. Ваши “пролеткульты” означают лишь то, что культура пролетает мимо вас и вы мимо нее. Вас интересует лишь революционное “просвещение” масс. Но и более высокое “просвещение”, Просвещение XVIII века, шло мимо подлинной культуры и готовило падение культуры. Что делать вам с проблемами Ницше и Достоевского и что делать проблемам Ниц­ше и Достоевского с вами? Для вас не существует ничего проблемати­ческого, вы чувствуете себя для этого слишком “просветителями”. Ва­ше “полупросвещение”, самодовольное и наглое, ни перед какими свя­тынями не трепещущее и не склоняющееся, глубоко противоположно культуре, оно понижает культуру и громит ее, но никакого внутренне­го кризиса культуры не сознает и к углублению этого кризиса не ведет,

89

так как (258) не ведет ни к какому углублению. Вы хотите только, чтобы культура была популярнее, доступнее, демократичнее, дешевле, что­бы из нее исчезло все аристократическое, малодоступное, слишком сложное и глубокое. Вы хотите упрощенного правописания, упрощен­ного языка, упрощенной мысли. Вот что означает ваша не “буржуаз­ная” культура. Вы очень скромны в делах культуры, вы — минималис­ты, а не максималисты, люди середины. Но кризис культуры ощутили и осознали лишь те, которые были максималистами, а не минималиста­ми в делах культуры. Кризис культуры в упрощенном правописании невыразим. Вы еще плохо знаете таблицу умножения, в то время как на вершинах в таблице умножения уже усомнились. Но вам необходимо ее еще изучить. Революция временно ослабляет кризис культуры.

Поистине, кризис культуры совершается иерархически, как и все, что подлинно, а не призрачно в мире совершается. Кризис этот по природе своей ничего общего не имеет с тем, что вы называете “рево­люциями”. Это — духовная и аристократическая революция, и проис­ходит она в другом измерении. Кризис культуры совершается в глу­бинном измерении, а не в измерении плоскостном, как ваши дела и дви­жения. Что означает кризис культуры? Кризис этот есть острое переживание и острое сознание на вершинах культуры внутренней противоположности и внутренней несоизмеримости между культурой и бытием, между культурой и творчеством. Когда культура доходит до своих пределов, до последних утончений и усложнений своих проблем, начинают сознавать, что высшие достижения культуры не есть новое бытие, новая жизнь, что высшие продукты культуры несоизмеримы с творческим порывом, с творческим заданием. Ибо поистине, заданием творческого акта было новое бытие, новая жизнь, онтологическая ис­тина, онтологическая правда, онтологическая красота. Но творческий порыв, направленный ввысь, пресекается тяжестью этого мира и на­правляется вниз. Создаются ценности культуры вместо нового бытия, книги, картины, учреждения вместо новой жизни, вместо иного мира. В культуре, в книгах, в картинах и учреждениях происходит как бы умаление самой жизни, иссякание бытия. В формальной, современной, классической культуре, в ее науках и искусствах, в ее государствен­ных учреждениях и правовых институтах раскрывается бездна, по­лярно противоположная бездне самой жизни, бездне самого бытия. Это не может быть сознано в той середине, в которой живет масса не только некультурных людей, но и культурных, это раскрывается лишь в пре­делах и концах культуры, лишь на вершинах творческих достижений. Там охватывает смертельная тоска небытия, жажда подлинного бы­тия, жажда преображения мира, жажда нового неба и новой земли. Трагическая неудовлетворенность культурой и всеми ее достижения­ми охватывает творцов культуры. Но она еще не чувствуется потреби­телями культуры. Вот почему мировой кризис культуры совершается

90

не в демократическом движении, не в массовых революциях, а в дви­жении аристократическом, во внутренних революциях духа. Кризис культуры ясно обнаруживает, как жалки и плоски все вульгарные про­тивоположения между “революционным” и “реакционным”, между “левым” и “правым”. Эти противоположения импонируют лишь на по­верхности, в глубине же все реальные противоположения — иные и вся шелуха эта отпадает. В мире вечно остается трагический конфликт и трагическое непонимание между меньшинством, живущим творче­ством, духовными исканиями, поэзией жизни, и большинством, живу­щим интересами, аппетитами, прозой жизни.

Самые творческие люди вершин культуры могут переживать глубокую неудовлетворенность культурой и сознавать глубокий кри­зис ее. Но люди средней культуры или совсем некультурные не могут сделать отсюда никаких выводов против культуры, не могут идеализи­ровать на этом основании состояние некультурности или докультурности. Трагедия культуры и кризис культуры, жажда лучших людей пе­рейти к состоянию сверхкультурному, к новому бытию, к новой земле и новому небу не могут быть аргументами в пользу скифской, варвар­ской идеологии. У русских, да и славян вообще, есть подозрительное и двусмысленное отношение к культуре. Мы любим говорить о “буржу­азности” культуры и очень легко признаем себя стоящими выше культуры. Уклон к отрицанию культуры, в которой видят отпадение от изначальной цельности, от высшего жизненного типа, идеализация перво­начальной, целостной народной жизни, предшествовавшей культуре, характерны и для самых замечательных и оригинальных русских мыс­лителей. У русских есть соблазн почувствовать себя скифами и проти­воположить себя (260) эллинам. Скифская идеология народилась у нас во время революции. Она явилась формой одержимости революцион­ной стихией людей, способных к поэтизированию и мистифицированию этой стихии. Скифская идеология — одна из масок Диониса. В борьбе своей против серединности и умеренности всякой культуры она уст­ремляется не вверх, к верхней бездне, а вниз, к нижней бездне. Совре­менные скифы поют гимны не сверхкультурному, а докультурному со­стоянию. Менее всего устремлены они к новому небу и новой земле, к преображению мира. Они — язычники, в них клокочет кровь людей, не приобщенных к тайне искупления. В России скифская идеология есть своего рода языческий национализм, переходящий в нехристиан­ский и антихристианский мессианизм. Скифы должны искупить грехи свои подчинением культуре и ее суровой школе.

Культура есть неотвратимый путь человека и человечества. Нельзя миновать его. Необходимо изжить пути культуры, чтобы вый­ти за пределы культуры, к высшему творческому бытию. Лишь на вершинах культуры творческое дерзновение может разбить цепи культуры, приковывающие к этому миру. Есть еще путь святости,

91

путь, для немногих существующий. Но и этот путь есть путь высшей культуры духа. Он лежит в глубочайшей основе христианской куль­туры. Два явления выходят за пределы канонических норм культуры — святость и гениальность. Но святость и гениальность — величайшие явления духовной культуры, истинные ее двигатели. Человечество обречено культуре. Но в нем действуют и силы, враждебные путям со­вершения культуры, силы нигилистические и анархические. Нигили­стическое и анархическое отношение к культуре не имеет оправдания. Оно есть восстание нижней тьмы, в нем разверзлась нижняя, а не верхняя, не небесная бездна. Нигилистическое и анархическое восста­ние против культуры никогда не ведет к выходу за пределы культуры, оно лишь отбрасывает назад и требует новой работы культуры. Выс­шая культура нужна лишь немногим. Для средней массы человечест­ва нужна лишь средняя культура. Это и говорит об иерархическом строе культуры. Высшие цели мировой и исторической жизни связа­ны с тем, что понятно и существенно нужно лишь немногим. Но этим нужным и понятным лишь немногим духовно держится весь мир и вся история. В культуре есть эзотерика и экзотерика. Понятное лишь на высших ступенях имеет существенное значение для самых низших ступеней. Философия нужна для техники. Кризис культуры совер­шается на самых высших ступенях творческой жизни. Но это имеет мировое значение. Сверху идет духовная волна до самого низа. Рево­люционное же разрешение кризиса культуры снизу есть великая бес­смыслица. Цели общественности внутренне подчинены целям куль­туры. Все вы, общественники, недостаточно сознаете это и потому для вас закрыты цели жизни, сознание ваше заполнено лишь средствами борьбы. Но и цели культуры не могут быть конечными целями. Дальше и глубже лежит искание Царства Божьего. Вы, культурники, недоста­точно сознаете эту религиозную даль. Потому и для вас закрыты цели жизни. Культура не последнее, культура — предпоследнее. Это со­знают те творцы, которые переживают кризис культуры. Они стоят перед последней задачей претворения культуры в новое бытие. Так подходим мы к апокалипсису культуры.

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

Воля к жизни и воля к культуре

Источник: Бердяев Н. А. Смысл истории. — С.162174.

1

В нашу эпоху нет более острой темы и для познания, и для жизни, чем тема о культуре и цивилизации, о их различии и взаимоотноше­нии. Это — тема об ожидающей нас судьбе. А ничто не волнует так человека, как судьба его. Исключительный успех книги Шпенглера о закате Европы объясняется тем, что он так остро поставил перед

92

сознанием культурного человечества вопрос о его судьбе. На истори­ческих перевалах, в эпохи кризисов и катастроф приходится серьез­но задумываться над движением исторической судьбы народов и культур. Стрелка часов мировой истории показывает час роковой, час наступающих сумерек, когда пора зажигать огни и готовиться к ночи. Шпенглер признал цивилизацию роком всякой культуры. Ци­вилизация же кончается смертью. Тема эта не новая; она давно нам знакома. Тема эта особенно близка русской мысли, русской филосо­фии истории. Наиболее значительные русские мыслители давно уже познали различие между типом культуры и типом цивилизации и связали эту тему с взаимоотношением России и Европы. Все наше славянофильское сознание было проникнуто враждой не к европей­ской культуре, а к европейской цивилизации. Тезис, что “Запад гни­ет”, и означал, что умирает великая европейская культура и торже­ствует европейская цивилизация, бездушная и безбожная. Хомяков, Достоевский и К. Леонтьев относились с настоящим энтузиазмом к великому прошлому Европы, к этой “стране святых чудес”, к свя­щенным ее памятникам, к ее старым камням. Но старая Европа изме­нила своему прошлому, отреклась от него. Безрелигиозная мещан­ская цивилизация победила в ней старую священную культуру. Борьба России и Европы, Востока и Запада представлялась борьбой духа с бездушием, религиозной культуры с безрелигиозной цивили­зацией. Хотели верить, что Россия не пойдет путем цивилизации, что у нее будет свой путь, своя судьба, что в России только и возмож­на еще культура на религиозной основе, подлинная духовная куль­тура. В русском сознании очень остро ставилась эта тема.

Но чужда ли она сознанию западному, не возвышалась ли и са­ма европейская мысль до ее постановки; один ли Шпенглер подошел к ней? Явление Ницше связано с острым сознанием этой роковой для западной культуры темы. Тоска Ницше по трагической, дионисической культуре — есть тоска, возникающая в эпоху торжествующей ци­вилизации. Лучшие люди запада ощущали эту смертельную тоску от торжества мамонизма в старой Европе, от смерти духовной культуры — священной и символической — в бездушной технической цивили­зации. Все романтики Запада были людьми раненными, почти смер­тельно, торжествующей цивилизацией, столь чуждой их духу. Карлейль, с пророческой силой, восставал против угашающей дух циви­лизации. Пламенное восстание Леона Блуа против “буржуа” в его гениальных исследованиях “буржуазной” мудрости—было восста­нием против цивилизации. Все французские католики — символисты и романтики бежали в средневековье, на далекую духовную родину, чтобы спастись от смертельной тоски торжествующей цивилизации. Устремленность людей Запада к былым культурным эпохам или эк­зотическим культурам Востока означает восстание духа против окончательного

93

нательного перехода культуры в цивилизацию, но восстание слишком утонченного, упадочного, ослабленного духа. От надвигающегося не­бытия цивилизации люди поздней, закатной культуры бессильны пе­рейти к подлинному бытию, бытию вечному, они спасаются бегством в мир далекого прошлого, которого нельзя уже вернуть к жизни, или чуждого им бытия застывших культурных миров Востока.

Так подрываются основы банальной теории прогресса, в силу которой верилось, что будущее всегда совершеннее прошедшего, что человечество восходит по прямой линий к высшим формам жизни. Культура не развивается бесконечно. Она несет в себе семя смерти. В ней заключены начала, которые неотвратимо влекут ее к цивили­зации. Цивилизация же есть смерть духа культуры, есть явление совсем иного бытия или небытия. Но нужно осмыслить этот феномен, столь типичный для философии истории. Шпенглер ничего не дает для проникновения в смысл этого первофеномена истории.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Под редакцией ХРЕСТОМАТИЯ ПО КУЛЬТУРОЛОГИИ Gaudeamus igitur Juvenes dum sunuis! Post jucundam juventutem

    Книга
    Подредакцией А.А. Радугина ХРЕСТОМАТИЯПОКУЛЬТУРОЛОГИИGaudeamusigiturJuvenesdumsunuis!Postjucundamjuventutem, Post molestam senectutem Nos ... sint in flore! Подредакцией А.А. Радугина хрестоматияпокультурологии учебное пособие Божий ...

Другие похожие документы..