Главная > Книга


idem, которое должно бы стоять в заголовке каждого исторического исследования, имеющего дело с живым, никогда не повторяющимся становлением, а не с логическим, причинным, выражающимся числа­ми, ставшим, — особенно применимо к этим завершающим культур­ное развитие проявлениям. Во всех цивилизациях душевное бытие сменяется умственным, но эта умственность в каждом отдельном случае обладает другой структурой и подчинена языку форм другой символики. Как раз при такой единственности бытия, которое, дейст­вуя в глубинах, в бессознательном, творит эти поздние образования исторической поверхности, особенно важно сродство их по историче­ской ступени. То, что они выражают, — различно, но то, что они выра­жают это именно известным способом, отмечает их как “одновремен­ные” феномены. Отказ Будды от полной , мужественной жизни ка­жется стоическим, и буддийским — аналогичный отказ стоический. Я уже упоминал о связи катарсиса аттической драмы с идеей нирва­ны. Чувствуется, что современный социализм, несмотря на то, что он целое столетие употребил на внутреннюю этическую разработку, не достиг еще той ясной, неподвижной, покорной формулировки, к кото­рой ему окончательно предстоит прийти. Может быть, ближайшие десятилетия вслед за Великой войной дадут ему зрелую формулу, аналогичную той, какую Хрисипп нашел для Стои. Но уже в наши дни стоической представляется — в высших сферах — его тенденция к самодисциплине и самоотречению из-за сознания большого предназ­начения, а также весь его римско-прусский, в высшей степени непо­пулярный элемент, и буддийским представляется его пренебреже­ние к минутному удовольствию (“carpe diem”); несомненные черты эпикурейства присущи его популярному идеалу, сообщающему ему притягательную силу в глазах низших слоев, тому культу edone, ко­торый , однако, имеет в виду всю массу, а не отдельного человек.

Всем трем свойственно создание жизни из сознания, а не из бессознательного. Далеко позади лежит искренность жизни, состав­лявшая одно с не знавшим свободы выбора выражением известного мирочувствования. Здесь уже нет потребности и возможности выра­жения, потому что душа истощилась и все заложенные в ней воз­можности сделались действительностью. Но жизненный импульс продолжает существовать и распространяет свою власть над одухо­творенным сознанием, и таким образом слагаются формы совершен­но другого рода человеческого бытия: жизнь, полная причинности, а не направляемая судьбой, определяемая принципами целесообраз­ности, а не образуемая внутренней неизбежностью, познанная, а не ощущаемая. Нет большей противоположности, чем противополож­ность между цивилизованным и культурным человеком. Даже пер­вобытный человек не настолько чужд внутренне человеку дорийско­му и готическому.

75

У каждой души есть религия. Это только другое слово для ее бытия. Все живые формы, в которых душа проявляется, все искусст­ва, догматы, культы, метафизические, математические миры форм, всякий орнамент, всякая колонна, всякий стих, всякая идея в глубине религиозны и должны быть таковыми. Отныне это становится невоз­можным. Сущность всякой культуры — религия, следовательно сущ­ность всякой цивилизации — иррелигиозность. Эти два слова также выражают одно и тоже явление. Кто не чувствует этого в творчестве Мане по сравнению с Веласкесом, Вагнера — с Глюком, Лисиппа — с Фидием, Феокрита — с Пиндаром, тот не знает лучшего в искусстве. Религиозна также архитектура рококо даже в ее самых светских со­зданиях. Иррелигиозны римские постройки, в том числе и храмы Бо­гов. Пантеон, прамечеть, чье внутреннее пространство исполнено на­стойчивым магическим чувством Бога, есть единственный пример ре­лигиозного зодчества, случайно возникший в древнем Риме. Мировые города в противоположность старым городам культуры, Александрия в противоположность Афинам, Берлин — Нюрнбергу, иррелигиозны (не надо смешивать с понятием антирелигиозности) во всех своих по­дробностях включительно до картины улиц, до языка и сухих интел­лигентных черт лицо. (Надо обратить внимание на поразительное сходство многих римских голов с нынешними практическими деяте­лями американского стиля и, хотя не столь очевидное, с многими еги­петскими портретными бюстами Нового Царства.) И соответственно этому иррелигиозны и бездушны также этические миронастроения, которые вполне связаны с миром форм феномена мировых городов. Социализм есть фаустовское жизнечувствование, ставшее иррелигиозным; об этом же свидетельствует так называемое (“истинное”) хри­стианство, о котором социалист так охотно говорит и под которым он подразумевает нечто вроде “освобожденной от догмата морали”. Ир­религиозны стоицизм и буддизм в сравнении с религией Гомера и “Вед”, и для дела совершенно не важно, признает ли и практикует ли римский стоик императорский культ, оспаривает ли позднейший буд­дист с полным убеждением свой атеизм, именует ли себя социалист свободно-религиозным, или “продолжает и дальше верить в Бога”.

Это угасание живой внутренней религиозности, определяющее собой и наполняющее даже самую незначительную черту бытия, рав­носильно тому, что в исторической картине мира выражается превра­щением культуры в цивилизацию, что я раньше назвал “периодом увядания, переломом (климактериумом) культуры”; оно есть момент, когда душевная плодотворность известного вида людей окончательно истощена и конструкция заступает место творчества. Если понимать слово “неплодотворность” во всей полноте его первоначального смыс­ла, то оно означает всю конечную судьбу мозговых людей больших го­родов, и совершенно исключительным фактом исторической символики

76

является то обстоятельство, что переход этот выражается не только в угасании большого искусства, великих систем мышления, большого стиля, но также и совершенно материально в бездетстве и расовой смерти цивилизованных, отделенных от земли слоев населения, фено­мене который был достаточно известен в римскую императорскую эпо­ху и возбуждал не мало опасений, но отвратить который неизбежным образом не было возможности. Выяснить этот факт и его последствия для поздних поколений было задачей и смыслом всех “одновремен­ных” философий, начиная с Будды, Зенона и Шопенгауэра. Из этого следует дальше: так как каждая цивилизация имеет свою собственную этическую формулировку своего существования, то она может иметь ) только ее одну. Это рассудочная, целесообразная, родившаяся из нужды, а не из обилия формулировка того, что до сего времени было действенно в бессознательном. Возведение бессознательного — подчиненного судьбе, трагического — в свет духовного сознания, где оно за­стывает в логический и причинный механизм: это внутри каждой фи­лософии (история которой есть всякий раз биография организма, за­ключающая его рождение, юность, старость и смерть) равносильно окончанию метафизического периода и началу этического периода, свойственного эпохе мировых городов. Подобно тому как метафизика брахманская, ионическая и эпохи барокко обнаруживают одно и то же мирочувствование в различного рода идеалистических и реалистичес­ких концепциях, причем отдельные мыслители отнюдь не стремились и не могли выразить что-либо в глубине существенно различное, рав­ным образом и все мышление известной цивилизации, одеваясь в раз­ные уборы, сосредоточивается на одном и том же идеале сознательной жизни. Надо различать стоицизм как учение и как общий дух времени. В последнем смысле к нему принадлежали Эпикур, академики, скеп­тики и циники. У них — общий идеал просвещенного, занятого только самим собой мудреца. Только различие личных вкусов и темперамента в сфере античного человечества сообщают ему ту или иную формули­ровку. Так же дело обстоит и на Западе. Шопенгауэр и Ницше, мораль сострадания и господская мораль, отрицание и утверждение воли к жизни: в глубине это — то же самое, различающееся только в стиле мышления. Тенденция к анархизму, наблюдаемая, например, у Штирнера и Ибсена, есть только один из оттенков всеобщего социализма. От различия личного характера зависит, принимают ли за точку отправ­ления “я” или бесконечность, субъективно или объективно, т. е. идеа­листически или реалистически приводят в научный порядок фаустовское мирочувствование, мировое притязание фаустовского “я”, уверенного в своем единстве с бесконечностью. Первое ведет к анархическому (индивидуалистскому) основному отношению к вопросам внешней жизни, второе — к социалистическому (коллективистскому). Сами свойства жизни от этого не изменяются.

77

Таким образом, с началом цивилизации нравственность пре­вращается из сердечного образа в головной принцип, из непосредст­венно наличествующего феномена — в средство и объект, которым оперируют. Она уже не вскрывается в каждой черте жизни, а обосно­вывается и приводится в исполнение.

Не может быть никаких сомнений относительно жизненного субстрата всех этих новых интеллектуальных образований, именно относительно того “нового человека”, на которого с надеждой взира­ют все упадочные эпохи. Это бесформенно переливающаяся в боль­ших городах чернь вместо народа, лишенная корней городская мас­са, (oi polloi (греч.), как говорили в Афинах), вместо сросшегося с при­родой даже еще на городских улицах сохраняющего крестьянскую складку человечества культурной страны. Это посетитель агоры Александрии и Рима и его “современник”, нынешний читатель газет;

это “образованный человек”, искусственный продукт нивелирую­щего городского образования, пользующегося как прежде, так и те­перь школой и общественностью; это античный и западный завсег­датай театра, увеселительных мест, спорта и злободневной литера­туры. Эта поздно появляющаяся масса, а отнюдь не “человечество” есть объект стоической и социалистической пропаганды, и равно­значащие явления важно наблюдать в египетском Новом Царстве, в буддийской Индии и Китае Конфуция.

Этому соответствует характерная форма общественной дея­тельности диатриба. Ранее принимавшаяся за позднеантичное явление, она есть одна из форм проявления деятельности всякой ци­вилизации. Насквозь диалектическая, практическая, плебейская, она заменяет внушительный, имеющий широкое влияние образ ве­ликих людей безудержной агитацией людей маленьких, но умных, заменяет идеи — целью, символы — программой. Экспансивность всякой цивилизации, империалистическая замена времени прост­ранством, характерна также для нее: качество заменяется количе­ством, углубление — распространением. Нельзя смешивать эту то­ропливую деятельность с фаустовской волей к власти. Она только есть признак того, что творческая внутренняя жизнь пришла к кон­цу и для духовного существования сохранилась возможность осуще­ствляться только внешним образом, в пространстве, материально. Диатриба — необходимая составная часть “религии иррелигиозности”; здесь она играет роль “душевного спасения”. Она проявляется в образе индийской проповеди, античной риторики, западного жур­нализма. Она обращается к большинству, а не к лучшим. Она оцени­вает свои средства числом успехов. Она заменяет мышления старого времени интеллектуальной мужской проституцией в речах и пи­саниях, господствуя во всех залах и на всех площадях мировых горо­дов. Риторична — вся философия эллинизма, журналистичны — роман

78

Золя и драма Ибсена. Нельзя смешивать этой духовной прости­туции с первым выступлением христианства. Христианскую миссию в ее коренной сущности почти всегда ложно истолковывали. Но пер­воначальное христианство, магическая религия основателя, душа которого была совсем не способна на эту грубую активность без так­та и без глубины, попало в шумную городскую демагогическую глас­ность Римской империи только благодаря проповедям Павла и его эллинистической практике, — как известно наперекор самому упор­ному сопротивлению первоначальной общины. Хотя у Павла его эл­линское образование и было весьма поверхностным (он был и остает­ся иудеем, а не стоиком), но все же внешне оно сделало его членом ан­тичной цивилизации. Павел изменил только направление, а не форму своей деятельности: таково значение событий в Дамаске. Сло­ва: “Идите во все концы мира и научите все народы”, в чьи бы уста они ни были вложены, представляют собой формулу позднеантичного стоического, цивилизованного склада, которая в противополож­ность раннему христианству, с его далекой примитивной родиной, знаменует отнюдь не рождение культуры, а умирающую среди бес­форменных человеческих масс цивилизацию. Эта же формула про­никает, в качестве практического правила, во все тогдашние рели­гии, в культ Исиды и Митры, неоплатонизм и манихейство, как толь­ко они выступают из своей восточной родины на античную почву. Не христианство покорило античный мир посредством диатрибы, а античность этим способом усвоила себе его. “Все народы” — эти сло­ва отнюдь не имеют в виду крестьянское население страны, которое не принимается в расчет ни в одной цивилизации. Христос призвал к себе рыбаков и крестьян, Павел держался агоры больших городов и, следовательно, форм пропаганды больших городов. Слово “языч­ник” (paganus) показывает доныне, на кого она имела меньше всего влияния. Как различны Павел и Бонифаций! Глубоко германский тип Бонифация в его фаустовской страстности, среди лесов и уеди­ненных долин, обозначает нечто строго противоположное, точно так же как и благодушные цистерцианцы с их сельским хозяйством, и рыцари германского Ордена Крестоносцев на славянском востоке. Здесь — снова молодость, расцвет, тоскливое стремление на фоне крестьянской страны. Только в XIX столетии вновь появляется на этой состарившейся между тем почве диатриба, со всем, что ей при­суще, — с большим городом, как базой, и массой в качестве публики. Подлинное крестьянство так же мало входит в круг рассмотрения социализма, как и в круг рассмотрения буддизма и Стои. Только здесь, в городах европейского Запада, Павел снова находит свое по­добие, касается ли дело сектантского христианства, или антицерков­ных, социалистических или биологических интересов, свободомыс­лия или эфемерных религиозных образований.

79

Зенон и Будда достигают почета. Царь Асока и Марк Аврелий, в лице которых после многих столетий подготовки вступило на престол последнее миронастроение, принадлежат к запоздавшим людям внут­ренней культуры. Но в обоих случаях мы имеем перед собой ту же кар­тину распространения, действия вширь, а именно буддийскую и стои­ческую пропаганду с толпами плоских, грязных, назойливых салонных философов и странствующих проповедников, с массой мелких злобо­дневных памфлетов и народных книжек, с дурными манерами, трафа­ретными мыслями и журнальными тирадами. Лукианова знаменитая сатира от слова до слова применима к Индии и современности.

Вся античная философия после Платона и Аристотеля есть риторика. Весь социализм в широком смысле, от писаний Шопенгау­эра до эскизов Шоу, не исключая и Ницше, по форме и намерениям —.журнализм. Таковы же вся социальная драматика, вызванная к жизни нравственной страстью Шиллера (“сцена как моральное уч­реждение” вплоть до Ибсена и Стриндберга), популярное естество­знание с его социально-этическими, перенесенными на мир живот­ных скрытыми умыслами, и быстро растворяющиеся в гуманитар­ном настроении остатки протестантского христианства. Поэт, священник, ученый становятся журналистами. Как глубоко обосно­ванна эта форма всякой цивилизованной этики, доказывает пример Ницше, в руках которого Заратустра превратился в странствующе­го проповедника.

Для этого решительного поворота к внешней жизни, которая те­перь только одна и существует, к биологическому факту, которому судьба рисуется только в форме объективных фактов и причинных отношений, нет ничего показательнее, чем этический пафос, к кото­рым прибегают к философии пищеварения, питания и гигиены. Во­просы алкоголизма и вегетарианства дебатируются с религиозной се­рьезностью; очевидно, в этом самая важная сторона проблемы, до ко­торой может возвыситься “новый человек”. Такова лягушачья перспектива этих поколений. Религии, возникшие на пороге великих культур, религия гомеровская, ведийская, христианство Иисуса, фа­устовское христианство рыцарских германцев сочли бы ниже своего достоинства снисходить до вопросов такого рода. Теперь к этим вопро­сам приходится восходить. Буддизм без таковых не мыслим. В кругах софистов, Антисфена, стоиков и скептиков эти вопросы приобретают большое значение. Уже Аристотель писал о вопросе алкоголизма; це­лый ряд философов рассуждал о вегетарианстве, и вся разница меж­ду аполлоновским и фаустовским фарсом лишь в том, что циник со­средоточивает свои теоретические интересы на собственном пищева­рении, а Шоу — на пищеварении “всех людей”. Один отказывается, другой запрещает. Всем известно, с какой любовью Ницше еще в “Ессе homo” дилетанствует по поводу вопросов такого рода...

80

БЕРДЯЕВ НИКОЛАЙ АЛЕКСАНДРОВИЧ

О культуре

Источник: Бердяев Н.А. Философия неравенства.—

М.: Има — пресс, 1990.— С. 249—261.

В жизни общественной духовный примат принадлежит культуре. Не в политике и не в экономике, а в культуре осуществляются цели общества. И высоким качественным уровнем культуры измеряется ценность и качество общественности. Давно уже происходящая в ми­ре демократическая революция не оправдывает себя высокой ценно­стью и высоким качеством той культуры, которую она несет с собой в мир. От демократизации культура повсюду понижается в своем ка­честве и в своей ценности. Она делается более дешевой, более до­ступной, более широко развитой, более полезной и комфортабель­ной, но и более плоской, пониженной в своем качестве, некрасивой, лишенной стиля. Культура переходит в цивилизацию. Демократиза­ция неизбежно ведет к цивилизации. Высшие подъемы культуры принадлежат прошлому, а не нашему буржуазно-демократическо­му веку, который более всего заинтересован уравнительным процес­сом. В этом плебейском веке натуры творческие и утонченно куль­турные чувствуют себя более одинокими и непризнанными, чем во все предшествующие века. Никогда еще не было такого острого кон­фликта между избранным меньшинством и большинством, между вершинами культуры и средним ее уровнем, как в наш буржуазно-демократический век. Ибо в прежние века конфликт этот ослаблял­ся более органическим складом культуры. Но в культуре, утерявшей “органичность”, отступившей от иерархического своего строения, культуре, по своему строению “критической”, этот конфликт стано­вится невыносимо мучительным. Он вызывает невыразимую печаль лучших людей нашей эпохи. Вам, людям демократического духа, не­знакома эта печаль и непонятно это зловещее чувство одиночества в современной культуре. Для вас культура лишь средство вашей по­литики и экономики, лишь орудие благоденствия, лишь культура для народа.

Вы не в силах преодолеть своего исконного утилитаризма. И сколько бы вы ни пробовали украшать себя культурой, слишком видно и ясно, что никаких ценностей культуры для вас не существу­ет. Вам нужна цивилизация как орудие вашего земного царства, но культура вам не нужна.

Культура и цивилизация — не одно и то же. Культура родилась из культа. Истоки ее — сакральны. Вокруг храма зачалась она и в ор­ганический свой период была связана с жизнью религиозной. Так бы­ло в великих древних культурах, в культуре греческой, в культуре средневековой, в культуре раннего Возрождения. Культура — благо­родного происхождения. Ей передался иерархический характер

81

культа. Культура имеет религиозные основы. Это нужно считать ус­тановленным с самой позитивно-научной точки зрения. Культура символична по своей природе. Символизм свой она получила от куль­товой символики. В культуре не реалистически, а символически вы­ражена духовная жизнь. Все достижения культуры по природе своей символичны. В ней даны не последние достижения бытия, а лишь символические его знаки. Такова же и природа культа, который есть прообраз осуществленных божественных тайн. Цивилизация не име­ет такого благородного происхождения. Цивилизация всегда имеет вид parvenu. В ней нет связи с символикой культа. Ее происхождение мирское. Она родилась в борьбе человека с природой, вне храмов и культа. Культура всегда идет сверху вниз, путь ее аристократичес­кий. Цивилизация идет снизу вверх, путь ее буржуазный и демокра­тический. Культура есть явление глубоко индивидуальное и неповто­римое. Цивилизация же есть явление общее и повсюду повторяюще­еся. Переход от варварства к цивилизации имеет общие признаки у всех народов, и признаки по преимуществу материальные, как, на­пример, употребление железа и т. п. Культура же древних народов на самых начальных ступенях своих очень своеобразна и неповторимо индивидуальна, как культура Египта, Вавилона, Греции и т. п. Куль­тура имеет душу. Цивилизация же имеет лишь методы и орудие.

Благородство всякой истинной культуры определяется тем, что культура есть культ предков, почитание могил и памятников, связь сынов с отцами. Культура основана на священном предании. И чем древнее культура, тем она значительнее и прекраснее. Культу­ра всегда гордится древностью своего происхождения, неразрывной связью с великим прошлым. И на культуре почиет особого рода благо­дать священства. Культура, подобно Церкви, более всего дорожит своей преемственностью. В культуре нет хамизма, нет пренебрежи­тельного отношения к могилам отцов. Слишком новая, недавняя культура, не имеющая преданий, стесняется этого своего положения. Этого нельзя сказать про цивилизацию. Цивилизация дорожит своим недавним происхождением, она не ищет древних и глубоких источни­ков. Она гордится изобретением сегодняшнего. У нее нет предков. Она не любит могил. Цивилизация всегда имеет такой вид, точно она воз­никла сегодня или вчера. Все в ней новенькое, все приспособлено к удобствам сегодняшнего дня. В культуре происходит великая борьба вечности с временем, великое противление разрушительной власти времени. Культура борется со смертью, хотя бессильна победить ее реально. Ей дорого увековечение, непрерывность, преемственность, прочность культурных творений и памятников. Культура, в которой есть религиозная глубина, всегда стремится к воскресению. В этом отношении величайшим образцом культуры религиозной является культура Древнего Египта. Она вся была основана на жажде вечности,

82

жажде воскресения, вся была борьбой со смертью. И египетские пирамиды пережили долгие тысячелетия и сохранились до наших дней. Современная цивилизация не строит уже пирамид и не дорожит тем, чтобы памятники ее имели тысячелетнюю прочность. Все быст­ротечно в современной цивилизации. Цивилизация, в отличие от культуры, не борется со смертью, не хочет вечности. Она не только мирится со смертоносной властью времени, но и на этой смертоносно­сти временного потока основывает все свои успехи и завоевания. Ци­вилизация очень приятно и весело устраивается на кладбищах, за­быв о покойниках. Цивилизация футуристична. В цивилизации есть хамизм зазнавшегося parvenu. Этот хамизм сообщается и культуре, которая хочет быть окончательно безрелигиозной.

В культуре действуют два начала — консервативное, обра­щенное к прошлому и поддерживающее с ним преемственную связь, и творческое, обращенной к будущему и созидающее новые ценнос­ти. Но в культуре не может действовать начало революционное, раз­рушительное. Революционное начало по существу враждебно куль­туре, антикультурно.

Культура немыслима без иерархической преемственности, без качественного неравенства. Революционное же начало враждебно всякому иерархизму и направлено на разрушение качеств. Дух рево­люционный хочет вооружить себя цивилизацией, присвоить себе ее утилитарные завоевания, но культуры он не хочет, культура ему не нужна. И не случайно вы, революционеры, так любите говорить о бур­жуазности культуры, о неправде, в которой родились все культуры, и с таким пафосом декламируете против слишком дорогой цены культуры, против неравенства и жертв, которыми она покупается.

Никто из вас внутренне не дорожит культурой, не любит ее ин­тимно, не чувствует ее своей собственностью, своим собственным бо­гатством. Культура творилась людьми чуждого вам духа. Ничто в ве­ликих памятниках культуры не вызывает в вас священного трепета. Вы с легкостью готовы разрушить все памятники великих культур, все творческие их ценности во имя утилитарных целей, во имя блага народных масс. Пора окончательно разоблачить ваше двусмыслен­ное отношение к культуре. Новой культуры вы не можете создать, по­тому что вообще нельзя создать новой культуры, не имеющей ника­кой преемственной связи с прошлой культурой, не имеющей ни­какого предания, не почитающей предков. Идея такой новой революционной культуры есть contraditio in objecto. To новое, что вы хотите создать, не может уже именоваться культурой. Вы много гово­рите о революционной пролетарской культуре, которую несет в мир ваш класс-мессия. Но до сих пор нет ни малейших признаков возник­новения пролетарской культуры, нет даже намеков на возможность такой культуры. Поскольку пролетариат приобщается к культуре, он

83

целиком заимствует ее у буржуазии. Даже социализм он получил от “буржуазии”. Культура раскрывается сверху вниз. “Пролетарская” настроенность и ”пролетарское” сознание по существу враждебны культуре. Воинствующе сознавать себя “пролетарием” — значит от­рицать всякое предание и всякую святыню, всякую связь с прошлым и всякую преемственность, значит не иметь предков, не знать своего происхождения. В таком душевном состоянии нельзя любить культу­ру и творить культуру, нельзя дорожить никакими ценностями, как своими собственными. Рабочий может участвовать в жизни культу­ры, если он не будет сознавать себя “пролетарием”.

Социализм не несет с собой в мир никакого нового типа культу­ры. И когда социалисты говорят о какой-то новой духовной культуре, всегда чувствуется ложь их слов. Социалисты даже сами чувствуют неловкость при разговоре на эту тему. И те социалисты, которые ис­кренне хотели бы новой культуры, не понимают, что они безнадежно начали путь свой не с того конца. На этих путях не творится культура. Нельзя делать культуру приложением к какому-то существенному, основному делу, чем-то вроде воскресного развлечения”. Культуру можно творить лишь тогда, когда она сама считается существенным, основным делом. Социалисты хотят направить волю и сознание чело­века исключительно на материальную, экономическую сторону жиз­ни. А потом делают вид, что они не против культуры, что они жаждут новой культуры. Но из какого источника произойдет эта новая куль­тура, после того как в душе человеческой иссякнут все творческие ис­точники и дух будет угашен и задавлен социальной материей? Уже демократия понизила качественный уровень культуры и умела лишь распределять, а не творить культурные ценности. Социализм же по­низил этот уровень еще более. Раздел и распределение культуры не ведут к тому, что большее количество людей начинает жить подлин­ными интересами культуры. Наоборот, этот раздел и распределение еще более уменьшает количество людей, отдающих жизнь свою выс­шей культуре. И не удивляйтесь этому. Раздел и распределение вы совершаете не во имя самой культуры, не по творческому духовному мотиву и порыву, а исключительно из интересов экономических и по­литических, из соображений утилитарных, во имя земных благ. Но высшая духовная жизнь не прилагается тем, которые целиком на­правили свою энергию на интересы жизни материальной. Вы, которые учите о культуре как надстройке над материальной, экономической жизнью общества, можете лишь разрушать культуру. Ваше отноше­ние к культуре не может быть до глубины серьезным. Демократиза­ция и социализация человеческих обществ вытесняют высший куль­турный слой. Но без существования такого слоя и без уважения к не­му культура невозможна. Это нужно сознать и сделать отсюда все неотвратимые выводы.

84



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Под редакцией ХРЕСТОМАТИЯ ПО КУЛЬТУРОЛОГИИ Gaudeamus igitur Juvenes dum sunuis! Post jucundam juventutem

    Книга
    Подредакцией А.А. Радугина ХРЕСТОМАТИЯПОКУЛЬТУРОЛОГИИGaudeamusigiturJuvenesdumsunuis!Postjucundamjuventutem, Post molestam senectutem Nos ... sint in flore! Подредакцией А.А. Радугина хрестоматияпокультурологии учебное пособие Божий ...

Другие похожие документы..