Главная > Книга


Партийная организация и партийная литература

Источник: ПСС. Т. 12. — С. 99105

Новые условия социал-демократической работы, создавшиеся в России после Октябрьской революции, выдвинули на очередь во­прос о партийной литературе. Различие между нелегальной и легальной

546

печатью, — это печальное наследие эпохи крепостнической, самодержавной России, — начинает исчезать. Оно еще не померло, далеко нет. Лицемерное правительство нашего министра-премьера еще бесчинствует до того, что «Известия Совета Рабочих Депутатов» печатаются «нелегально», но, кроме позора для правительства, кроме новых моральных ударов ему, ничего не получается из глупых попыток «запретить» то, чему помешать правительство не в силах.

При существовании различия между нелегальной и легальной печатью вопрос о партийной и непартийной печати решался крайне просто и крайне фальшиво, уродливо. Вся нелегальная печать была партийная, издавалась организациями, велась группами, связанными так или иначе с группами практических работников партии. Вся легаль­ная печать была не партийная, — потому что партийность была под за­претом, — но «тяготела» к той или другой партии. Неизбежны были уродливые союзы, ненормальные «сожительства» фальшивые при­крытия; с вынужденными недомолвками людей, желавших выразить партийные взгляды, смешивалось недомыслие или трусость мысли тех, кто не дорос до этих взглядов, кто не был, в сущности, членом партии.

Проклятая пора эзоповских речей, литературного холопства, рабьего языка, идейного крепостничества! Пролетариат положил ко­нец этой гнусности, от которой задыхалось все живое и свежее на Ру­си. Но пролетариат завоевал пока лишь половину свободы для России.

Революция еще не закончена. Если царизм уже не в силах по­бедить революции, то революция еще не с вилах победить царизм. И мы живем в такое время, когда всюду и на всем сказывается это противоестественное сочетание открытой, честной, прямой, после­довательной партийности с подпольной, прикрытой, «дипломатичной» увертливой «легальностью». Это противоестественное сочета­ние сказывается и на нашей газете: сколько бы ни острил г. Гучков насчет социал-демократической тирании, запрещающей печатать либерально-буржуазные, умеренные газеты, а факт все же остается фактом, — Центральный орган Российской социал-демократичес­кой рабочей партии, «Пролетарий» все же остается за дверью само­державно-полицейской России.

Как-никак, а половина революции заставляет всех нас при­няться немедленно за новое налаживание дела. Литература может теперь, даже «легально» быть на 9/10 партийной. Литература долж­на стать партийной. В противовес буржуазным нравам, в противовес буржуазной предпринимательской, торгашеской печати, в противо­вес буржуазному литературному карьеризму и индивидуализму, «барскому анархизму» и погоне за наживой, — социалистический пролетариат должен выдвинуть принцип партийной литературы, развить этот принцип и провести его в жизнь в возможно более пол­ной и цельной форме.

547

В чем же состоит этот принцип партийной литературы? Не только в том, что для социалистического пролетариата литера­турное дело не может быть орудием наживы лиц или групп, оно не мо­жет быть вообще индивидуальным делом, не зависимым от общего пролетарского дела. Долой литераторов беспартийных! Долой лите­раторов сверхчеловеков! Литературное дело должно стать частью общепролетарского дела, «колесиком и винтиком» одного единого, великого социал-демократического механизма, приводимого в дви­жение всем сознательным авангардом всего рабочего класса. Литера­турное дело должно стать составной частью организованной, плано­мерной, объединенной социал-демократической партийной работы.

«Всякое сравнение хромает», — говорит немецкая пословица. Хромает и мое сравнение литературы с винтиком, живого движения с механизмом. Найдутся даже, пожалуй, истеричные интеллигенты, которые поднимут вопль по поводу такого сравнения, принижающе­го, омертвляющего, «бюрократизирующего» свободную идейную борьбу, свободу критики, свободу литературного творчества и т. д., и т. д. По существу дела, подобные вопли были бы только выражени­ем буржуазно-интеллигентского индивидуализма. Спору нет, лите­ратурное дело всего менее поддается механическому равнению, ни­велированию, господству большинства над меньшинством. Спору нет, в этом деле безусловно необходимо обеспечение большего про­стора личной инициативе, индивидуальным склонностям, простора мысли и фантазии, форме и содержанию. Все это бесспорно, но все это доказывает лишь то, что литературная часть партийного дела пролетариата не может быть шаблонно отождествляема с другими частями партийного дела пролетариата. Все это отнюдь не опровер­гает того чуждого и странного для буржуазии и буржуазной демо­кратии положения, что литературное дело должно непременно и обязательно стать неразрывно связанной с остальными частями частью социал-демократической партийной работы. Газеты должны стать органами разных партийных организаций. Литераторы долж­ны войти непременно в партийные организации. Издательства и склады, магазины и читальни, библиотеки и разные торговли кни­гами — все это должно стать партийным, подотчетным. За всей этой работой должен следить организованный социалистический проле­тариат, всю ее контролировать, во всю эту работу без единого исклю­чения, вносить живую струю живого пролетарского дела, отнимая, таким образом, всякую почву у старинного, полуобломовского, полу­торгашеского российского принципа: писатель пописывает, чита­тель почитывает.

Мы не скажем, разумеется, о том, чтобы это преобразование литературного дела, испакощенного азиатской цензурой и европей­ской буржуазией, могло произойти сразу. Мы далеки от мысли проповедовать

548

какую-нибудь единообразную систему или решение за­дачи несколькими постановлениями. Нет, о схематизме в этой облас­ти всего менее может идти речь. Дело в том, чтобы вся наша партия, чтобы весь сознательный социал-демократический пролетариат во всей России осознал эту новую задачу, ясно поставил ее и взялся вез­де и повсюду за ее решение. Выйдя из плена крепостной цензуры, мы не хотим идти и не пойдем в плен буржуазно-торгашеских лите­ратурных отношений. Мы хотим создать и мы создадим свободную печать не в полицейском только смысле, но также и в смысле свобо­ды от капитала, свободы от карьеризма; мало того: также и в смысле свободы от буржуазно-анархического индивидуализма.

Эти последние слова покажутся парадоксом или насмешкой над читателем. Как! Закричит, пожалуй, какой-нибудь интеллигент, пылкий сторонник свободы. Как! Вы хотите подчинения коллектив­ности такого тонкого, индивидуального дела, как литературное твор­чество! Вы хотите, чтобы рабочие по большинству голосов решали вопросы науки, философии, эстетики! Вы отрицаете абсолютную свободу абсолютно-индивидуального идейного творчества!

Успокойтесь, господа! Во-первых, речь идет о партийной ли­тературе и ее подчинению партийному контролю. Каждый волен пи­сать и говорить все, что ему угодно, без малейших ограничений. Но каждый вольный союз (в том числе партия) волен также прогнать та­ких членов, которые пользуются фирмой партии для проповеди ан­типартийных взглядов. Свобода слова и печати должна быть полная. Но ведь и свобода союзов должна быть полная. Я обязан тебе предо­ставить, во имя свободы слова, полное право кричать, врать и писать что угодно. Но ты обязан мне, во имя свободы союзов, предоставить право заключать или расторгать союз с людьми, говорящими то-то и то-то. Партия есть добровольный союз, который неминуемо бы рас­пался, сначала идейно, а потом и материально, если бы он не очищал себя от членов, которые проповедуют антипартийные взгляды. Для определения же грани между партийным и антипартийным служит партийная программа, служат тактические резолюции партии и ее устав, служит, наконец, весь опыт международной социал-демокра­тии, международных добровольных союзов пролетариата, постоян­но включавшего в свои партии отдельные элементы или течения, не совсем последовательные, не совсем чисто марксистские, не совсем правильные, но также постоянно предпринимавшего периодические «очищения» своей партии. Так будет и у нас, господа сторонники бур­жуазной «свободы критики внутри партии: теперь партия у нас сра­зу становится массовой, теперь мы переживаем крутой переход к от­крытой организации, теперь к нам войдут неминуемо многие непо­следовательные (с марксистской точки зрения) люди, может быть, даже некоторые христиане, может быть, даже некоторые мистики.

549

У нас крепкие желудки, мы твердокаменные марксисты. Мы перева­рим этих непоследовательных людей. Свобода мысли и свобода кри­тики внутри партии никогда не заставят нас забыть о свободе груп­пировки людей в вольные союзы, называемые партиями.

Во-вторых, господа буржуазные индивидуалисты, мы долж­ны сказать вам, что ваши речи об абсолютной свободе одно лицеме­рие. В обществе, основанном на власти денег, в обществе, где нищен­ствуют массы трудящихся и тунеядствуют горстки богачей, не мо­жет быть «свободы» реальной и действительной. Свободны ли вы от вашего буржуазного издателя, господин писатель? от вашей буржу­азной публики, которая требует от вас порнографии в рамках (в ис­точнике, во-видимому, опечатка; по смыслу следовало бы «в рома­нах». — Ред.) и картинах, проституции в виде «дополнения» к «святому» сценическому искусству? Ведь эта абсолютная свобода есть буржуазная или анархическая фраза (ибо, как миросозерцание, анархизм есть вывернутая наизнанку буржуазность). Жить в обще­стве и быть свободным от общества нельзя. Свобода буржуазного пи­сателя, художника, актрисы лишь замаскированная (или лицемерно маскируемая) зависимость от денежного мешка, от подкупа, от со­держания.

И мы, социалисты, разоблачаем это лицемерие, срываем фальшивые вывески, — не для того, чтобы получить неклассовую литературу и искусство (это будет возможно лишь в социалистиче­ском внеклассовом обществе), а для того, чтобы лицемерно-свобод­ной, а на деле связанной с буржуазией, литературе противопостав­лять действительно свободную, открыто связанную с пролетари­атом литературу.

Это будет свободная литература, потому что не корысть и не карьера, а идея социализма и сочувствие трудящимся будут вербо­вать новые и новые силы в ее ряды. Это будет свободная литература, потому что она будет служить не пресыщенной героине, не скучаю­щим и страдающим от ожирения «верхним десяти тысячам», а мил­лионам и десяткам миллионов трудящихся, которые составляют цвет страны, ее силу, ее будущность. Это будет свободная литерату­ра, оплодотворяющая последнее слово революционной мысли чело­вечества опытом и живой работой социалистического пролетариата, создающая постоянное взаимодействие между опытом прошлого (научный социализм, завершивший развитие социализма от его примитивных, утопических форм) и опытом настоящего (настоящая борьба товарищей рабочих).

За работу же, товарищи! Перед нами трудная и новая, но вели­кая и благородная задача — организовать обширное, разносторон­нее, разнообразное литературное дело в тесной и неразрывной связи с социал-демократическим рабочим движением. Вся социал-демократическая

550 литература должна стать партийной. Все газеты, жур­налы, издательства и т. д. должны приняться немедленно за реорга­низационную работу, за подготовку такого положения, чтобы они входили целиком на тех или иных началах в те или иные партийные организации. Только тогда «социал-демократическая» литература станет таковой на самом деле, только тогда она сумеет выполнить свой долг, только тогда она сумеет и в рамках буржуазного общества вырваться из рабства у буржуазии и слиться с движением действи­тельно передового и до конца революционного класса.

тема 16

«Серебряный век»

русской культуры

БРЮСОВ ВАЛЕРИЙ ЯКОВЛЕВИЧ

Источник: История эстетики. Памятники мировой

эстетической мысли. — В 5-и тт. Т. 4. — С. 58—586.

Об искусстве

(1899)

[...] Задача искусства — сохранить для времени, воплотить [...] мгно­венное [...] мимоидущее. Художник пересказывает свои настроения; его постоянная цель — раскрыть другим свою душу. Человек умира­ет, его душа, неподвластная разрушению, ускользает и живет иной жизнью. Но если умерший был художник, если он затаил свою жизнь. В звуках, красках или словах, — душа его, все та же, жива для земли, для человечества.

[...] Кто дерзает быть художником, должен быть искренним — всегда, без предела. Все настроения равноценны в искусстве, ибо ни од­но не повторится; каждое дорого уже потому, что оно единственное. Ду­ша по своей сущности не знает зла. Чем яснее поймет кто свою душу, [тем] чище и возвышеннее будут его думы и чувства. Стремление глубже понять себя, идти все вперед, уже святыня. Нет осуждения чувствам истинного художника. Иное в отдельности еще неполная правда, но как часть души может быть необходимым. Истинно поня­тое зло всегда ступень на бесконечном пути к совершенству.

Тот более велик из художников, кто глубже понял и полнее пе­ресказал свою душу. Это наша ограниченность делит художников на великих и меньших. В малом мире человека, как в великом мире все­ленной, все находится в связи, все дышит взаимным согласием. По одному искреннему созданию Великий Дух угадал бы всю душу творца. Но мы вступаем в мир новой души, как в чужую вселенную, и робко ждем указаний.— Пусть художник с новых и новых точек зрения озаряет свою душу. Пусть, как к цели, стремится он к тому, чтобы воссоздать весь мир в своем истолковании.

Единственный признак истинного искусства — своеобразие; искусство всегда создает нечто новое. Постоянный признак лжеис­кусства, что оно подражательно. [...] Лицемер в искусстве обречен по­вторять других; кто лжет, тот подражает.

Достойный имени художника может довольствоваться тем, что будет записывать свои мелькающие настроения. Вдохновение — миг более живого чувствования. В «искусстве для искусства» нет смысла. Повесть дорога не как рассказ о приключениях вымышленных лиц,

552

а как средство узнать душу написавшего. В картине важен замысел, а не красота изображенного моря или тела, — они красивее в действительности. Чем дальше в свою область вступает искусство, тем определеннее становится оно свободным излиянием чувства (ли­рикой).

Меняются приемы творчества, но никогда не может умереть или устареть душа, вложенная в создания искусства. Если язык сти­хотворения еще позволяет прочесть, если по собранным обломкам можно уловить намерение ваятеля, то не умерла душа творца и для нас, живущих. Искусство воплощает настроения; в настроении про­являет свою жизнь душа. Но что же и есть для сознания в этом мире, как не проявления души? Душа первее мертвой природы, осужден­ной исчезнуть, как призрак. Вот почему создания искусства мы на­зываем бессмертными.

Наслаждение созданием искусства — в общении с душой ху­дожника. Читатель, зритель, слушатель — становятся причастны иной, просветленной жизни. И между собой общаются они чувства­ми. Это наслаждение —не то же, что обычное удовольствие. Многие создания искусства оставляют тягостное впечатление. Разве не пла­чут на представлениях, разве не закрывают повесть без сил дочи­тать? Но над этими ощущениями господствует что-то сладостное, чувство удовлетворения, счастье единения. Ибо воистину бываешь едино с художником, переживая, что он чувствовал.

Художник не может большего, как открыть другим свою душу. Нельзя представлять ему заранее составленные правила. Он — еще неведомый мир, где все новое. Надо забыть, что пленяло у других, здесь иное. Иначе будешь слушать и не услышишь, будешь смот­реть, не понимая. Каждого художника должно судить — говоря сло­вами одного мудреца (Имеются в виду известные слова А. С. Пушки­на в письме а Бестужеву: «Драматического писателя должно судить по законам, им самим над собою признанным» (Пушкин А.С. Полн. собр. соч. в 10-и тт. Т. X.—М., 1966.—С. 121.—Прим. сост.)—по законам, им самим же поставленным. Этих законов не меньше, чем ху­дожников, у каждого свои.

[...] Если художник выразил в словах, или звуках, или внеш­них образах свое настроение, насколько сумел или насколько воз­можно, — он уже выполнил свое дело. Он дал возможность другому пережить свое чувство. Цель в художественном творчестве одна: выразить именно свое настроение, и выразить его полно. Общепо­нятность или общедоступность недостижима просто потому, что люди различны.

Чтобы истинно наслаждаться искусством, надо учиться и вду­мываться и быть живым. Чья душа застыла в ледяном покрове личи­ны, тот не жив, тот неспособен чувствовать чувствами других. Кто

553

умер для любви, умер для искусства. Чем глубже ум постигает все­ленную и человеческую душу, тем вернее сердце чувствует тайну образов или звуков. Но всего этого мало. Необходимо быть знакомым с внешними приемами художественного творчества, необходимо вполне освоится с ними. Ибо в искусстве много условно и долго еще будет условным; настроение и то, в чем оно выражается, — слово, звук, краски — разнородны. Учебники искусства нужны не только для творцов, но и для всех любителей. Вполне же наслаждаются ис­кусством только художники.

[...] Все свои произведения художник находит только в самом себе. Век дает только образы, только прикрасы; художественная школа учит внешним приемам, а содержание надо черпать из души своей. Кто изучает по произведениям искусства время и его особен­ности, — усматривает в искусстве не существенное, а второстепен­ное; с равным успехом можно изучать время по покрою платья. Не­верно видеть в искусстве только созданное историческим мгновени­ем; противоположное мнение, что жизнь и природа создаются искусством, несколько правильнее. Во всяком случае, если бы тот же художник явился позже на два столетия, он сказал бы, хотя и в иной внешности, то же, совсем то же. Человек — сила творческая.

Задача художественного разбора (критики) помочь читателю, зрителю, слушателю; истолкователь искусства — проводник в но­вых мирах. Он отвергает только повторяющих прежде сказанное, всех других изучает. Ему важно не внешнее, что дает время, что у ху­дожника общее с современниками, а понять самую душу отдельных творцов. Разбор созданий искусства есть новое творчество: надо, по­стигнув душу художника, воссоздать ее, но уже не в мимолетных на­строениях, а в тех основных, какими определены эти настроения. Ис­толкователем художника может быть только мудрец.

Роды искусства различаются по тем внешним средствам, ка­кими они пользуются: зодчество, ваяние, живопись, звуковое искус­ство и словесное. Число это произвольное. Могут возникать новые ис­кусства. Я мечтал о таком же искусстве для глаза, как звуковое для слуха, о переменных сочетаниях черт и красок и огней. Настроения могут быть запечатлены иными средствами, чем теперь. Существу­ющие далеко не совершенны. Морская царевна, умирающая, когда грубая рука вытащила ее из родного моря, — вот образ чувства, во­влеченного в чуждый мир слов, или звуков, или красок.

Как пользоваться средствами своего искусства, этому худож­ник учится; следующие одинаковому учению образуют одну школу. Произведения одной школы сходны между собой по внешним при­емам творчества, но могут быть совсем противоположными по содер­жанию. Правила школы — только облегчение, не необходимость. Ни одна школа не может быть последней, ибо в искусстве меняется

554

содержание, человечество узнает новые чувства. В смене художест­венных школ есть общий смысл: освобождение личности. Это во всех искусствах, но особенно заметно в словесном.

[...] Борьбу против стеснений продолжает новая школа (дека­дентство, символизм). Она яснее других поняла, чем должна быть школа в искусстве: учением о приемах творчества, не далее.

[...] В прежних школах ближайшей целью было изображать так ярко и живо, чтобы все как бы возникло перед глазами; эта отражен­ная действительность навевала на читателя такое же настроение, как если б он все это видел в жизни. В произведениях новой школы важны впечатления не только об отражении, но и от самой действи­тельности, от слов. Новой школе еще открыто будущее.

Многие из ее приверженцев — художники-идеалисты, то есть за прямым содержанием их произведений кроется еще второе, внут­реннее. Но идеализм только одно из течений новой школы. [...]

В. Я. Брюсов. О искусстве. — М., 1899.

Ключи тайн

(1904)

Что же такое искусство? Как оно и полезно и бесполезно вместе? Служит красоте и часто безобразно? И средство общения и уединяет художника?

Единственный метод, который может надеяться решить эти вопросы, — интуиция, вдохновенное угадывание, метод, которым во все века пользовались философы, мыслители, искавшие разгадки тайн бытия. И я укажу на одно решение загадки искусства, принад­лежащее именно философу, которое — кажется мне — дает объяс­нение всем этим противоречиям. Это ответ Шопенгауэра. У самого философа его эстетика слишком связана с его метафизикой. Но, вы­рывая его угадывания из тесных оков его мысли, освобождая его уче­ние об искусстве от совсем случайно опутавших его учений о «идеях» посредниках между миром ноуменов и феноменов, — мы полу­чим простую и ясную истину: искусство есть постижение мира иными, не рассудочными путями. Искусство — то, что в других обла­стях мы называем откровением. Создания искусства — это приотво­ренные двери в вечность.

Явления мира, как они открываются нам во вселенной — растя­нутые в пространстве, текущие во времени, подчиненные закону при­чинности, — подлежат изучению методами науки, рассудком. Но это изучение, основанное на показаниях наших внешних чувств, дает нам лишь приблизительное знание. Все наше сознание обманывает нас, перенося свойства, условия своей деятельности на внешние предме­ты. Мы живем среди вечной, исконной лжи. Мысль, а следовательно, и наука бессильны разоблачить эту ложь. Большее, чем что они могли

555

сделать, это указать на нее, выяснить ее неизбежность. Наука лишь вносит порядок в хаос ложных представлений и размещает их по ран­гам, делая возможным, облегчая их узнавание, но не познание.

Но мы не замкнуты безнадежно в этой «голубой тюрьме»— пользуясь образом Фета. Из нее есть выходы на волю, есть просветы. Эти просветы — те мгновения экстаза, сверхчувственной интуиции, которые дают иные постижения мировых явлений, глубже проника­ющие за их внешнюю кору, в их сердцевину. Исконная задача искус­ства и состоит в том, чтобы запечатлеть эти мгновения прозрения, вдохновения. Искусство начинается в тот миг, когда художник пыта­ется уяснить самому себе свои темные, тайные чувствования. Где нет этого уяснения, нет художественного творчества. Где нет этой тайно­сти в чувстве — нет искусства.

«Весы», 1904.—№ 1.

Священная жертва

(1905)

[...] Романтизм сорвал с души поэта веревки, которыми опутывал ее лже­классицизм, но не освободил окончательно. Художник-романтик все еще был убежден, что искусство должно изображать одно прекрасное и высокое, что есть многое, что не подлежит искусству, о чем оно должно молчать... Только реализм вернул искусству весь мир, во всех его прояв­лениях, великих и малых, прекрасных и безобразных. В реализме совер­шилось освобождение искусства от замкнутых, очертанных пределов. После этого достаточно было, чтобы в сознание проникла глубоко мысль о том [что] весь мир во мне, — и уже возникало современное, наше пони­мание искусства. Подобно реалистам, мы признаем единственно подле­жащим воплощению в искусстве жизнь, но, тогда как они искали ее вне себя, мы обращаем взор внутрь. Каждый человек может сказать о себе с таким же правом, с каким утверждаются все методологические услов­ности: «есть только я». Выразить свои переживания, которые и суть единственная реальность, доступная нашему сознанию, вот что стало задачей художника. И уже эта задача определила особенности формы, столь характерной для «нового» искусства. Когда художники верили, что цель их — передать внешнее, они старались подражать внешним, види­мым образам, повторять их. Сознав, что предмет искусства — в глубинах чувства, в духе, пришлось изменить и метод творчества. Вот путь, при­ведший искусство к символу. Новое, символическое творчество было ес­тественным следствием реалистической школы, новой, дальнейшей, не­избежной ступенью в развитии искусства.

[...] Роковым образом художник может дать только то, что в нем. Поэту дано пересказать свою душу, все равно — в форме ли лириче­ского непосредственного признания, или населяя вселенную, как Шекспир, толпами вечно живых, сотворенных им видений. Художнику

556

должно заполнять не свои записные книжки, а свою душу (Брюсов имеет в виду прежде всего Э. Золя с его «человеческими до­кументами» — Прим. сост.).Вместо того чтобы накапливать груды заметок и вырезок, ему надо бросит самого себя в жизнь, во все ее ви­хри. Пропасть между «словами» и «делами» художника исчезла для нас, когда оказалось, что творчество лишь отражение жизни и ниче­го более.

[...] Мы, которым Эдгар По открывал весь соблазн своего «демо­на извращенности» мы, для которых Ницше переоценивал старые ценности, не можем идти за Пушкиным на... путь молчания (речь идет о том, что, по мнению Брюсова, Пушкин (как собирательный об­раз классического поэта) «далеко не всем сторонам своей души давал доступ в свое творчество».— Прим. сост.). Мы знаем только один за­вет к художнику: искренность, крайнюю, последнюю. Нет особых мигов, когда поэт становится поэтом: он или всегда поэт, или никогда. И душа не должна ждать божественного глагола, чтобы встрепенуть­ся, «как пробудившийся орел» (строка из стихотворения А. С. Пушки­на «Пока не требует поэта...»). Этот орел должен смотреть на мир веч­но бессонными глазами. Если не настало время, когда для него в этом прозрении — блаженство, мы готовы заставить его бодрствовать во что бы то ни стало, ценой страданий. Мы требуем от поэта, чтобы он неустанно приносил свои «священные жертвы» не только стихами, но каждым часом своей жизни, каждым чувством, — своей любовью, своей ненавистью, достижениями и падениями. Пусть поэт творит не свои книги, а свою жизнь. Пусть хранит он алтарный пламень неуга­симый, как огонь Весты, пусть разожжет его в великий костер, не бо­ясь, что на нем сгорит и его жизнь. На алтарь нашего божества мы бросаем самих себя. Только жреческий нож, рассекающий грудь, да­ет право на имя поэта.

«Весы», 1905. — № 1.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Под редакцией ХРЕСТОМАТИЯ ПО КУЛЬТУРОЛОГИИ Gaudeamus igitur Juvenes dum sunuis! Post jucundam juventutem

    Книга
    Подредакцией А.А. Радугина ХРЕСТОМАТИЯПОКУЛЬТУРОЛОГИИGaudeamusigiturJuvenesdumsunuis!Postjucundamjuventutem, Post molestam senectutem Nos ... sint in flore! Подредакцией А.А. Радугина хрестоматияпокультурологии учебное пособие Божий ...

Другие похожие документы..