Главная > Документ

1

Смотреть полностью

Писаревский П.Н. Археология моря. Города- корабли- поиск.

Издательство Воронежского ГУ, 1995

ВВЕДЕНИЕ.

Это было давно, в VI веке до новой эры. Однажды Анахарсиса, сына скифского царя, получившего образование в Афинах, спросили:

- сын Гнура, скажи: кого больше на свете — живых или мертвых?

Удивленный уроженец Скифии переспросил:

  • а кем считать тех, кто плывет по морю?

  • Но корабли эллинов являются самыми безопасными!

  • Это не совсем так, а точнее, совсем не так, — отвечал сын степей. — Самые безопасные из кораблей те, которые вытащены на берег.

  • Да знаешь ли ты, варвар, что обшивка корпуса обыч­ного корабля не менее четырех пальцев в толщину! — слы­шались крики из толпы.

Анахарсис поднял руку и, обращаясь к самым нетерпеливым, изрек:

- Спокойнее граждане! Ведь разум является свойством прежде всего эллинов, а не варваров. А по поводу толщины в четыре пальца — скажу. На мой взгляд, на таком же расстоянии корабельщики находятся и от смерти...

1 сентября 1986 года ночью вблизи Новороссийска в результате столкновения с грузовым судном потерпел ава­рию и затонул, пассажирский пароход «Адмирал Нахимов», один из прочнейших лайнеров этого класса.

Почти за 80 лет до гибели «Нахимова» ледяная гора про­порола обшивку правого борта знаменитого «Титаника». Вода заполнила значительную часть корпуса, и огромное судно ушло на дно. Подсчитано, что за всю цивилизованную историю челове­чество потеряло в морях около одного миллиона кораблей. Аналогичная судьба постигла некоторые острова и целые участки суши, которые были поглощены морской пучиной вме­сте с находящимися на них городами. Легендарная Атлантида, Акротира, Павлопетри, Мохлос, Тир, Цезарея, Херсонес, Ольвия и Диоскурия — этот список можно продолжить. Наступая на сушу и размывая берега, море уничтожает цен­ные археологические памятники, например поселения Севе­ро-Западного Крыма, территория исследования которых по­стоянно сокращается.

Горький опыт древних и совсем недавних катастроф сви­детельствует в пользу многовековой и, увы, печальной исти­ны — с морем не шутят. Остается она актуальной и в наше время, ибо оплачена десятками тысяч человеческих жертв. Конечно, со времен античности и до наших дней многое изменилось. Нынешний корабль не похож на утлое суде­нышко Одиссея. Коренным образом изменились как искус­ство мореплавания, так и его техническое обеспечение. Со­вершенно иными, с учетом прежних катастроф и истории соседства с морем, стали принципы градостроительства и защиты городов от морской стихии.

Науку, изучающую памятники древних цивилизаций, за­терянные в морской пучине, называют по-разному: аква-археология, гидроархеология, подводная археология. Но во всех этих определениях присутствует связывающее их воеди­но слово — археология. Учитывая место и обстоятельство рождения науки, мы предпочитаем название — археология моря. Оно избрано потому, что основными объектами иссле­дования этой науки являются затонувшие города, корабли, люди и само море — колыбель человеческой цивилизации. Именно с ним на всех этапах своего развития тесными уза­ми была связана история античного общества.

К настоящему времени сохранилась обширнейшая инфор­мация о масштабах морской активности античных госу­дарств. Римский оратор Элий Аристид с восхищением писал, что в его время «приход и отход кораблей никогда не пре­кращается, и следует удивляться, что не только гавани, но вообще и моря хватает для грузовых судов». Другой современник автор «Аттических ночей» Авл Геллий в перечисле­нии типов гребных и парусных судов сбился со счета, оста­вив потомкам разгадывать тайны магических названий гаул, корбитов, кауднк, каупул, стронгил, либурнов, катафрактов, клмар и еще более полутора десятков наименований плав­средств античного и варварского мира.

Довольно высоко было развито морское дело и в антич­ных государствах Северного Причерноморья. Источники свидетельствуют, что порт Феодосии вмещал до 100 кораб­лей, а в доках Пантикапея одновременно могли строиться и ремонтироваться 30 триер. Означает ли это, что специалистам в области истории морской техники известно все или почти все?

К сожалению, на этот вопрос может быть дан только от­рицательный ответ. Все дело в том, что античная традиция и произведения изобразительного искусства той эпохи впитали в себя лишь малую толику информации о кораблях древнего мира. Последнее произошло отчасти потому, что финикий­ские, карфагенские, греческие и римские судостроители хра­нили секреты своего ремесла не меньше (если не больше), чем их соотечественники купцы-мореходы тайны благодатных и прибыльных торговых путей. Уместно вспомнить, сколько времени и сил затратили римляне на добывание секрета строительства биремы в период между I и II Пуническими войнами, который в конце концов выкрали у своих против­ников — карфагенян.

Отсюда понятным становится отсутствие в произведениях античных авторов детальной информации о принципах и тех­нологии судостроения. Впрочем, возможно и иное объясне­ние: знания по этим вопросам были настолько широко рас­пространены в античном обществе, что современники, исто­рики и литераторы не тратили времени на описание скучных деталей судовой конструкции и такелажа во избежание пе­регрузки текста своих произведений. К тому же одним из самых стойких заблуждений античной эпохи являлось пре­небрежение к технике, этой «низменной», как тогда счита­лось, сфере деятельности.

Показателен в этом отношении труд афинского историка Фукидида «История Пелопоннесской войны». В нем, хотя автор и был одно время навархом военно-морского флота этого полиса, даже при самом внимательном прочтении мы не найдем описаний устройств боевых и торговых кораблей, использовавшихся в военных действиях, на море.

Только с рождением археологии моря, с началом поисков и изучения под водой следов античных кораблекрушений удалось приоткрыть завесу таинственности над тем, что со­ставляло загадку истории многие тысячелетия.

Так произошло, например, с установлением маршрута пла­вания и конструкции корабля, принадлежавшего в 205 году до н. э. делосскому навклеру Марку Сестию. На основании картографирования распространенности клейм этого купца на ручках амфор, извлеченных с мест различных кораблекру­шений, ученым удалось установить маршрут, по которому он отправлялся в торговое путешествие: начинаясь от гавани Делоса, торговый путь огибал Пелопоннес, пересекал Ионическое море, проходил через коварный Мессенский пролив, разделяющий Италию и Сицилию, затем, после краткой ос­тановки между Неаполем и Римом, — вдоль западных берегов Апеннин, минуя Корсику, до большого морского порта Массилии. В одном из таких плаваний Марку Сестию не удалось достигнуть конечной цели — берегов Галлии: в ре­зультате разыгравшегося шторма перегруженное судно невыдержало килевой и бортовой качки, разломилось надвое и затонуло в морской пучине.

Мотивы опасности морских плаваний нашли отражение в изобразительном искусстве античного мира; перенасыщены фактами о многочисленных кораблекрушениях в Средизем­ном и Черном морях произведения древнегреческих и римских историков. Более того, как в конкретно-практическом, так и в философском плане на протяжении всей эпохи антич­ная мысль постоянно ставила и мучительно искала ответы; на вопрос о целесообразности связи цивилизации с морем. Эта тенденция с завидным постоянством присутствует в ми­фах, религиозных представлениях и культовой практике ан­тичного мира. Абсолютно достоверные эпиграфические ис­точники рассказывают о великом множестве различных опа­сений, которые испытывали античные капитаны, и их прось­бах-обращениях к владыкам морских стихий — Посейдону, Зевсу, Аполлону, Афродите, Ахиллу, Фетиде и Диоскурам — перед выходом кораблей из гавани. Последнее выступало за­кономерным следствием самой сущности античной цивилизации: в общественном сознании этой эпохи сложилось устой­чивое представление об обитаемости моря, мир которого не только самостоятелен, перенаселен богами и героями, но и прямо враждебен человеку. Вот почему проблема «человек и море» решалась в тот период весьма скептически. А вы­сказывания философа-скифа Анахарсиса о море, кораблях и моряках составили золотой фонд идейного арсенала эллини­стической и римской художественной беллетристики.

Впрочем, в реальной жизни античного общества образ мыслей образованного варвара, очевидно, воспринимался с сарказмом. Особенно представителями морского сословия. Выгоды от морской торговли, воин, пиратства оттесняли предостережения знаменитого скифа. Именно эти виды занятий давали, хоть и рискованный, зато самый короткий доступ к накоплению богатств и сокровищ. Но корабли и грузы часто погибали. В результате акватория Средиземного и Черного морей буквально завалена их останками. История как бы подтверждала обоснованность морской боязни греков, рим­лян и местных племен от Кавказа до Испании.

Предлагаемая вниманию читателя книга посвящена преж­де всего истории поиска, выявления и исследований затонув­ших античных кораблей. Немые свидетели далекой эпохи, они проливают свет на белые пятна истории судостроения, морского дела и мореплавания, дают ответы на разнообраз­ные вопросы, волнующие историков искусства, нумизматов, представителей других отраслей гуманитарного знания.

Но прежде чем нога археолога ступила на морское дно, самой археологии моря как науке пришлось пройти довольно длительный, мучительный, не всегда прямолинейный путь. И до сих пор в отношении этой науки нет обобщенных трудов. Предложенная книга пытается восполнить этот пробел. В ней рассказывается об истории подводных археологических исследований в акватории Средиземного и Черного морей, формировании их технического и методического арсенала с учетом физических и медицинских проблем, связанных с по­ведением и работоспособностью человека на глубинах моря. По сравнению со своей полевой сестрой у археологии мо­ря есть и еще одно несомненное достоинство: она извлекает из заточенных морской пучиной памятников такие источники (монеты, украшения, статуэтки, амфоры, фибулы, пояса, щи­ты, оружие), типология которых часто неизвестна. Они-то и позволяют выявить недостающие звенья торгово-экономиче­ских и государственных связей античной эпохи, дают возмож­ность по-новому посмотреть на роль и этнокультурные кон­такты различных областей и, главное, на морскую историю античного общества. Одним словом, помогают дорисовать не­достающие фрагменты или нанести завершающие штрихи к уже известным историческим картинам минувших времен.

И еще: археология моря как наука является ровесни­цей XX века. С тех пор она накопила огромное количество бесценных материалов. А это диктует необходимость выполнения работ по их сбору, классификации и обобщению. И хотя с самого начала было бы просто нескромно декла­рировать, что автору удалось рассмотреть всю совокупность общих и узкоспециальных вопросов, он хотел бы надеяться, что в большинстве своем они поставлены и разрешены адекватно современным научным представлениям о характе­ре и сущности античного способа производства, определявше­го экономику, общественный строй, технический потенциал, идеологию и культуру античного общества — одной из наи­более ярких морских цивилизаций в истории человечества.

Глава № 1. Наука, рожденная в море Антикифера.

Каждая наука имеет свою историю. Но далеко не всем им довелось родиться непосредственно из своего же объекта ис­следования. Подводной археологии в этом отношении повез­ло больше других и дважды: во-первых, она появилась на свет под знаком богини любви и познания Афродиты, самым распространенным прозвищем которой в древности было «анадиомена» — «рожденная морем»; во-вторых, местом ее рождения было Эгейское море — древнейшая колыбель ан­тичной цивилизации.

Афродита была излюбленной богиней греков. Она давала силу, изобилие, наделяла сноровкой, помогала добиться ус­пеха, была счастливой спутницей и полезной помощницей че­ловека. Привлекала и еще одна черта Афродиты: ее красота дополнялась красотой и изысканностью ее богатств. Не слу­чайно голову богини покрывал венец в форме гор, увенчан­ных золотыми диадемами, в ее ушах изящно крепились ажур­ные серьги, изображающие мировое дерево, окруженное сви­той из птиц и диких зверей, а прекрасную талию Афродиты украшал знаменитый золотой пояс — хранитель вечных таинств жизни, познания и искусства любви.

Особенно чтили Афродиту жители острова Кифера. Отсю­да еще одно ее прозвище — Киферея. Она была их защитни­цей и покровительницей в опасных морских предприятиях и в этом соперничала с Диоскурами, постоянными спутниками моряков и торговцев. Не статуя в храме города изображала богиню вооруженной двойным топором, весьма напомина­ющим штатный молоточек ныряльщиков, добывавших жем­чуг из морских раковин.

И потому, может быть, археология моря впервые заявила о себе именно в том месте, где пролив разделил Киферу и Антикиферу, города-антиподы, население которых почитало бо­гиню с красноречивым прозвищем «анадиомена» — «рожденная морем». Произошло это осенью 1900 года. Частное гре­ческое судно по ловле губок у берегов Африки возвращалось в Пирей. Экипаж под руководством капитана проводил пла­новую работу неподалеку от Северного побережья Антикиферы, когда Димитриос Кондос решил опробовать надеж­ность водолазного снаряжения и возможности своих водо­лазов в самом труднодоступном и глубоководном районе — котловине, усеянной сплошными рифами.

Первым пошел под воду один из опытнейших спасателей, Элиас Стаднатис. Мерно работали помпы, питавшие подводника кислородом. Скрип насосов изредка заглушался шеле­стом потревоженных ветром корабельных снастей. Остальные члены экипажа отдыхали, развалившись на кормовых скамейках, блаженствуя от прикосновения теплых лучей за­катывавшегося за горизонт осеннего солнца. Казалось, ни­что не предвещало тревоги. Как вдруг сигнальный конец лихорадочно задергался, что означало только одно: водолаз требует немедленного подъема на поверхность.

Когда со Стадиатиса сняли медный шлем, глаза спасате­ля были полны страха, голова тряслась, а с губ срывались бессвязные слова — с трудом удалось понять, что речь идет о каких-то мертвецах, кладбище, женщинах.

  • Что случилось, Элиас? — спросил Кондос.

Но водолаз, даже освобожденный от панциря, продолжал, нервно передергивая руками, повторять одну и ту же фразу:

  • Голые девицы, голые, голые... Спаси и помилуй, святая Мария! Девицы, лошади, обнаженные женщины, красивые женщины — сифилитички!

  • Эй, кто-нибудь, дайте ему сигарету! — скомандовал Кондос и, обняв моряка за плечи, поинтересовался:

  • Чего ты так испугался, Элиас?

  • Люди...

  • Что за люди, Элиас?

Торопливо, сбиваясь, Стадиатис рассказал, что он видел мертвых голых женщин, их тела, объеденные рыбами, и ло­шадей. Голос рассказчика дрожал.

— Понимаете, мужчины, лошади, женщины, дети. Все-все раздетые. Похоже на кладбище сифилитиков, я слышал, что их трупы выбрасывают в море.

О дальнейших спусках под воду не могло быть и речи. Экипаж наотрез отказался. И тогда Димитриос Кондос решил­ся лично разгадать тайну поведения своего подчиненного. Через пять минут, облачившись в водолазный костюм, он уже отдавал необходимые приказания своему старшему помощ­нику.

...Весну 87 года Рим встретил настороженно. В комицияхи на форуме оживленно обсуждались успехи Митридата в Малой Азии. Жители города были возмущены его приказом о поголовном истреблении римлян и италиков. Бранили гру­бость и бесцеремонность провинциальных наместников, гра­бежи и злоупотребления публиканов и ростовщиков. Осуж­дали бездеятельность Сената, ведь и в самой Италии дела обстояли неважно.

Не успел быстрый Сулла удалиться к театру военных действии на Восток, как между Луцием Корнелием Циннойи Октавием начались распри. Сначала верх одержал Ок­тавий, но Цинна в отмщение взял город штурмом. Победи­тели устроили резню. Особенно свирепствовал отряд рабов, нанятый Марием. Ходили слухи, что он вступил в сговор с Митридатом и по этому поводу между ними ведутся какие-то переговоры.

Неприятные известия, впрочем, дополнялись хорошими вестями. Сулла одержал победы при Херонее и Орхомене. Пали Афины. Установлен контроль над Эгейским морем. Понтийский царь вытеснен в Никомедию. К тому же, незадолго перед этим внезапно умер Марий. Однако и они не при­носили успокоения. Сулла явно готовился к решительной схватке со своими политическими противниками. Флот триумвира держал курс к берегам Италии. А на борту кораблей находились не только вывозимые по приказу будущего диктатора сокровища Парфенона и статуи...

Спустя 1500 лет английский лорд сэр Эльджин, добив­шись разрешения турецкого чиновника, нагрузил статуями афинского Акрополя и агоры два вспомогательных судна Британского военно-морского флота. Владычица огромной империи, однако, не досчиталась груза одного из них, «Мен­тора», затонувшего под тяжестью награбленных сокровищ напротив Киферы.

...Бросивший военную службу, Цицерон вернулся на Фо­рум из Лариссы. Стоик Диодот и ритор Мелион Родосский составляли теперь каждодневный круг его друзей. Возобно­вил «повелитель слова» и свои научные штудии. «Я слы­шал, — пишет он Помпонию Аттику, — что ты имеешь до­ступ к сокровищам грекулов. Сделай одолжение, перешли мне статую работы Фидия. Только смотри, подлинник, а не какую-нибудь завалящую копию. Да хранят тебя маны!Приятный ужин и развлечения за мною..».

Еще один корабль с произведениями греческого искусства, отправленный из Пирся, держал курс к берегам Италии...

Курсы этих разных и разновременных кораблей пересек­лись в одной точке: у Аптикиферы.

...Через пять минут, погрузившись в воду, Димитриос Кондос стоял на морском дне.

  • Подыщи им самую лучшую девочку! Мальчишки! — думал он, осматриваясь по сторонам и медленно продвигаясь к нагромождению человеческих тел и голов. Через 12 шагов он наткнулся на торчащую из бесформенной груды металла балку. Отцепив от себя сигнальный трос, обвязал ее морским узлом и дернул 3 раза, что значило «подъем».

  • Ну, с богом! Тащите, мальчики! — подумал Димит­риос и сбросил водолазный балласт...

Со дна моря была извлечена правая рука какой-то ста­туи, передние пальцы которой были расставлены, как буд­то между ними находился шарообразный предмет.

На борту воцарилась немая сцена.

Кондос расхохотался.

— Внизу под нами статуи. Слышите, вислоухие? Статуи. Целая площадка из статуй, разини, якорь вам под ребра и кортик в глотку. Античная скульптура. Дошло?!!

Ловцы губок поняли своего капитана. Начало XX века было перенасыщено археологическими сенсациями. Шлиман открыл Трою и Микены, были начаты раскопки Дельф, во­всю раскапывались Олимпия и Коринф. К тому же образова­ние перешло от церкви к государству. И, кроме того, ловцы губок читали газеты, охотно предоставлявшие место для публикаций об археологических исследованиях. Кондос принял решение продолжить поиск. В течение сле­дующих девяти дней каждый из водолазов совершил по три пятиминутных спуска к месту скопления статуй. За это вре­мя несколько прояснилась ситуация с характером подводно­го клада.

Развал различных предметов находился на песчаном от­резке, ограниченном с одной стороны скалой, а с другой — обрывом глубокой впадины. Расположение объекта было идеальным. По размещению предметов было установлено, что перед водолазами — затонувший корабль, контуры ко­торого определялись конфигурацией спаянных, сцементиро­ванных моллюсками разнообразных предметов. Водолазы обнаружили несколько маленьких статуэток и вместе с лег­ко отделившимися от нагромождения статуй амфорами из­влекли их на поверхность.

Наступление периода осенних штормов вынудило экипаж идти в порт приписки. Новость об открытии клада античных статуй на дне моря у Антикиферы распространилась с бы­стротой внедрявшегося в те годы в практику междугородной связи телеграфа. Кондос стал национальным героем, который, однако, на вопрос о находке отвечал уклончиво, тщательно скрывая координаты обнаруженного клада. Опасаться было чего: охотники за антиквариатом, получив подробную инфор­мацию, не оставили бы от него камня на камне: на рынках Александрии, Афин, Рима за античные статуи предлагали
огромные деньги.

Слух о кладбище из статуй на дне моря, к счастью, до­шел до А. Эконому, профессора Афинского университета. По приглашению судовладельцев и Д. Кондоса он согласился принять участие в следующей экспедиции, но посоветовал по­ставить в известность греческое правительство с целью привлечь государственный флот и средства для финан­сирования. 6 ноября 1900 года Эконому, Кондос и Стадиатис вручили тогдашнему министру просвещения Спиридоиу Стансу свой первый трофей — руку бронзовой статуи. В его лице они встретили решительную государственную под­держку. Были оговорены условия найма водолазов, оплаты их труда, необходимое снаряжение, сроки аренды государст­вом частных спасательных судов, и 24 ноября того же года государственная экспедиция, в которую вошли профессио­нальные археологи, возобновила подводные работы у мыса Глифада. Их результаты превзошли самые смелые ожидания. Буквально сразу на поверхность была извлечена огромная бородатая голова из бронзы, рука кулачного бойца, бронзо­вый щит, входившие в какую-то скульптурную композицию, две плохо сохранившиеся мужские мраморные статуи без го­ловы, два ящика, до краев забитые фрагментами бронзовых и мраморных статуй, бронзовых сосудов, глиняных мисок, бесчисленное множество осколков разбитой керамической посуды.

Находки свидетельствовали, что водолазами выявлена са­мая богатая из всех известных к началу века кладовых древнегреческих бронз. Фрагменты, но крайней мере 10 ста­туй, почерневших от времени и воздействия морской среды, стали достоянием науки. Эффект, вызванный сообщениями о находках археологов, был потрясающим: газеты буквально захлебывались от восторга, помещая на первых страницах огромные заголовки: «Клад у Киферы», «Археологическая сенсация» и т. п. Последнее помогло получить помощь морского Министер­ства, выделившего в распоряжение исследователей паровую шхуну «Сирое», ибо предшественник ее был слишком гро­моздким и неудобным для проведения подводных работ.

3 декабря 1900 года шхуна вместе с новой сменой водо­лазов находилась у Антикиферы. Группу возглавил новый руководитель — директор департамента древностей, профес­сор Георгис Бизантинос. В течение недели со дна моря были извлечены еще несколько предметов: нога бронзовой статуи, мраморное изображение стоящего юноши, массивное бронзо­вое туловище быка, множество арматуры, деталей судовой мебели, а также ряд инструментов и приборов.

По прибытии «Сироя» в Пирей статуи были переданы министерству просвещения, которое тут же выставило их на всеобщее обозрение. Статуи превратились в инструмент по­литики, символ единства Греции, символ объединения с ро­диной островов и территории, находившихся тогда под юрис­дикцией Оттоманской империи. Работы решено было продолжить. В январе — феврале 1901 года водолазы исправно пополняли хранилища археоло­гического музея Афин. Пришлось испрашивать у правитель­ства корабль большей вместимости: маленький «Сирое» был не в состоянии перевозить многотонный груз. К тому же часть подводного клада была завалена огромными глыбами, под которыми залегала остальная часть груза древнего ко­рабля, Когда они были сдвинуты, палуба буксира «Михаэлис» пополнилась новыми находками. Это была дюжина мраморных скульптур, изображавших людей и лошадей. За­интересовали археологов и сами огромные валуны, лежав­шие у подножия скалы. В. Стаис на свой страх и риск при­казал поднять один из них на борт. Когда это произошло, экипаж ахнул: перед ним в полный человеческий рост нахо­дилась статуя Геракла, опиравшегося на палицу со шкурой убитого им льва. Стало ясно, что все остальные валуны не что иное, как скульптурные композиции. Они были извлече­ны или сдвинуты в сторону. Тем самым исследователи подо­шли к материалу, скопившемуся в нижней части трюма древнего затонувшего корабля. Их достоянием стала высо­кохудожественная столовая посуда, сосуды из голубого и ко­ричневого стекла, великолепная брошка с изображением Эрота с лирой, отороченная по краям жемчугом. Материала было столько, а водолазы так устали, что исследования на время решено было прекратить.

Они возобновились 9 апреля 1901 года. В состав экспедиции помимо водолазов и археологов присутствовали исто­рики — специалисты по керамике, изобразительному искус­ству, нумизматы. Помимо вещей, ставших уже традиционны­ми, на этот раз были извлечены амфоры, амфорные ручки и стенки с клеймами и самое важное — остатки дощатой об­шивки корпуса, уменьшившиеся в сотни раз по сравнению с их первоначальной величиной. Археологи, ознакомившиеся с ними, были изумлены — перед их глазами впервые оказа­лись фрагменты судостроительной технологии древности: до­ски обшивки корпуса соединялись с помощью щитов, аккурат­но заложенных в эти доски. К 1901 году это был второй случай обнаружения деревянных частей корпуса; в 1864 го­ду у Марселя ныряльщикам удалось извлечь всего два фраг­мента обшивки римского корабля типовой конструкции. На­конец, еще одна феноменальная находка — железный шток якоря римского типа и какой-то довольно древний механизм, испещренный надписями. В целом сезон почти непрерывных исследований 1900— 1901 годов пополнил коллекцию археологического музея в Афинах множеством бесценных предметов, идентификацией которых занимались крупнейшие специалисты с мировым именем. Среди скульптурных изображений после их очистки довольно быстро удалось выделить хорошо сохранившиеся статуи эпохи классики. Коллекция оказалась внушительной. Ее составляли: мраморные и бронзовые статуи, дорогая кухонная посуда, кровельная черепица и амфоры. После очистки от морских отложений и коррозии перед исследователями предстала скульптурная фигура юноши с поднятой правой рукой, которую принимали сначала за Гермеса, стоящего в позе ритора, но по­том сошлись на том, что статуя изображает либо Персея, державшего в руке голову Медузы, либо Париса — мастера Эфранора. Во всяком случае не оставляло сомнений, что статуя юноши является эллинистической, копией скульптуры начала IV в. до н. э. и принадлежит аргосско-сикионской школе, художники которой сочетали в своем творчестве энергию пелопоннесского стиля с античной экспрессией и чувственностью. В какой-то степени она предвосхищала ритм и пластику Апоксиомены Лисиппа.

Затруднения вызвала интерпретация головы философа, ко­торую первоначально приняли за часть скульптуры атлета и только после очистки стало ясно, что она принадлежит дру­гой скульптурной группе. Не удалось в то время разобрать­ся с множеством фрагментов рук, ног от бронзовых изображений, а что касается мраморных пластин, то оказалось, что они входили в орнаментальную композицию мраморного рельефа с изображением людей, лошадей и животных. И все-таки многое удалось. Из массы материала была вы­делена статуя Афродиты Книдской, оказавшаяся эллинисти­ческой копией оригинала эпохи высокой классики. Определи­ли, что 50-метровая статуя мужчины изображает Гермеса. В скульптурной композиции из двух статуй мужчин (боль­шой и маленькой) установили, что одна, по крайней мере, принадлежит Одиссею, побеждающему коленопреклоненного юношу Диомеда. Не вызвали расхождений статуи, изобра­жавшие юношу, играющего в мяч, пастуха, развлекающего­ся с девочкой, и атлета-борца. Более того, высказывалось предположение, что ряд бронзовых и мраморных статуй дуб­лируют друг друга. Большой интерес вызвала огромная бронзовая глыба, ока­завшаяся после очистки каким-то неизвестным судовым ме­ханизмом. Пролежав в морской воде многие сотни лет, он был так разъеден коррозией, что первоначальный вид и его назначение определить было невозможно. Поэтому, сделав его подробное описание, археологи передали таинственную находку в Национальный археологический музей Афин. Сна­чала бесформенный бронзовый предмет попытались увязать с миниатюрным прибором ночной ориентации — планета­рием, наподобие тех, которые, согласно греческому историку Полибию, изготавливал Архимед. Однако такая гипотеза отпала по мере очистки механизма и его дальнейшего изуче­ния. Правда, случилось это через 60 лет после того, как он был извлечен со дна моря.

После долгих лет исследований и кропотливой работы американцу Дереку Прайсу удалось бесформенную глыбу ра­зобрать на части. Когда все эти предметы были тщательно очищены, то среди них оказалось много разной величины шестерен, дисков с делениями и пластинок с надписями. Установили, что все это остатки механизма, предназначенного для расчета времени некоторых астрономических явлений, таких, как время восхода и захода Солнца и других звезд, затмения солнца, лунных фаз, движения планет и т.д. При этом результаты расчетов можно было определить по трем довольно сложным дисковым указателям. Передний диск по­казывал годичное движение Солнца, а также восходы ярких звезд и сезонное местоположение созвездий. На нижнем ди­ске находилось три, а на верхнем четыре вращающихся кольца. По надписям, их покрывавшим, установили, что они показывали время восхода и захода Луны. Верхний диск давал информацию о восходах и заходах известных грекам планет — Меркурия, Венеры, Марса, Юпитера и Сатурна.

Стало ясно, что все, что было известно до сих пор о греческой механике по классической литературе, не идет ни в какое сравнение с этим хитроумным механизмом, который приводился в движение целой системой сопряженных друг с другом зубчатых колес. Он ни в чем не уступает не только большим астрономическим часам эпохи Возрождения, но и счетным машинам конца XIX — начала XX века.

К сожалению, ученым так и не удалось выяснить: заводился ли прибор от руки или автоматически. Но это нисколько не снизило его общей оценки. «Математическая машина античности, компьютер древности, чудо вычислительной техники древнего мира» — такие восхищенные определения дают античному механизму как ученые, так и рядовые по­сетители археологического музея в Афинах.

Определенную трудность для специалистов представила и датировка кораблекрушения. Мнение В. Свороноса о византийском происхождении кораблекрушения было довольно быстро пересмотрено. Греческий археолог полагал, что произведения искусства, составлявшие груз корабля, перевозились по приказу императора Константина из Аргоса в но­вую столицу Византийской империи Константинополь. К тому же названия календарных месяцев, которые удалось прочитать уже тогда на дисках навигационного прибора, получили распространение в Средиземноморье только после 80 года до н. э.

Однако такая трактовка не вписывалась в судоходный маршрут от Навплия к берегам Боспора Фракийского, оставлявшего Антикиферу много западнее. Только после второй мировой войны, когда у Антикиферы побывали экспедиции Ж. И. Кусто, Д. Басса и П. Трокмортона, когда на поверхность были извлечены «остатки» брошенные греческими водолазами из экспедиции Кондоса, время морской трагедии установили более-менее точно.

После анализа основных типов амфоротары и, главноеамфорных клейм, систематизации бронзовых и глиняных светильников, осуществленных В. Грэйс, Г. Р. Эдвардсом и Г. Робинсоном, стало ясно, что все они относятся к 80—70 годам до н. э. Родосские, малоазийские и италийские находки подчеркивали отношение затонувшего корабля к римско-эгейской торговле, что подтверждалось и происхождением стеклянной посуды, датировавшейся I в. до н. э. Несколько противоречили найденным материалам данные радиокарбонного анализа деревянных частей обшивки корпуса, давшие диа­пазон между 260—180 годами до н. э., однако Э. Ральф, про­изводившая радиоуглеродный анализ, успокоила своих кол­лег, сославшись как на огрехи методики замеров из-за утра­тившего свои свойства в результате воздействия морской среды материала, так и на то, что античные судостроители предпочитали использовать в работе хорошо высушенное и долго пролежавшее дерево.

И тогда, когда чисто археологические аргументы были ис­черпаны, ученые обратились к античной традиции. Оказалось, что греческий писатель Лукиан не только лично наблюдал огромные торговые корабли Рима в Пирее, описание одного из которых — «Изиды» — оставил, но и сохранил упомина­ние о приказе Суллы, согласно которому после захвата Афин необходимо было вывезти в Рим все самое ценное из грече­ских храмов. По его данным, в течение четырех с полови­ной лет римский флот бесперебойно вывозил из Греции все то, что по замыслу диктатора возвышало величие Рима. Бо­лее того, античный автор оставил свидетельство о крушени­ях, которые потерпели несколько таких перевозчиков у Эгелии и Антикиферы. Все стало на свои места. Античное кораблекрушение у Антикиферы «заговорило». Что же произошло?

Обычная история. Весной 83 г. до н. э. Сулла сражался под Эфесом. Летом 83 года до н. э. он высадился с легиона­ми в Италии. В декабре того же года взял штурмом Рим. (По остроумному предположению Д. Прайса, навигационный прибор «заклинило» именно по этому поводу). С 83 по 80-й годы до н. э. римские корабли вывозили награбленные со­кровища в Италию. Впрочем, не только диктаторы благо­словляли организованный грабеж побежденных. Разграбле­ние греческих святилищ приобрело небывалый размах и в лице римской администрации в провинциях. Недаром Цице­рон обвинял Гая Верреса в том, что последний, являясь на­местником Вифинии, отправил на распродажу в Рим все содержимое храма Зевса Урия, статуи которого принесли жертвы аргонавты по пути в Колхиду. Статуи вывозили и из Малой Азии, причем и в этом случае корабли должны были держать курс через Антикиферу. Так поступало боль­шинство римских кормчих. Корабли Суллы держали путь из Пирея на запад курсом в Тарантийскую гавань. По пути вынуждены были преодолевать несовпадение ветров и течений, образующихся в проливе между Киферой и Антнкиферой. Через пролив у Антикиферы они шли к юго-западной оконечности Пелопонеса, там останавливались в Мефоне, ожидая благоприятного ветра, поймав который, можно было довольно быстро от берегов Закинфа, откуда, пересекши Адриатическое море обогнув мыс Левки, добраться до Тарепта, из которого расходились два морских пути: через Мессинский пролив или вокруг Сицилии.

Места нахождения Суллы, соединившись маршрутным нитями судоходных трасс римских гаул, время жизни родосского астронома Гемина (77 г. до н, э.), совпадавшее с датировкой массового подъемного материала — все это позволило датировать кораблекрушение у Антикиферы, обнаруженное водолазами Кондоса, 80-ми годами I в. до н. э.

Подводные археологические исследования, возобновленные у Антикиферы в конце 50—60-х годов уже нашего времени, представили целый ряд свидетельств по истории морской техники, судостроения, морского дела и мореплавания! Прежде всего были уточнены и подтверждены представления о шиповом способе крепления досок обшивки корпуса затонувшего корабля; ниже ватерлинии его днище было обшито еще и тяжелыми свинцовыми щитами, крепившимися с помощью бронзовых гвоздей. Выяснилось и то, что вся
нижняя часть конструкции днища была изготовлена из ели, которая используется в судостроении и в настоящее время. Наконец, присутствие на борту затонувшего корабля астрономического прибора — «секстанта» — доказало наличие в I в. до н. э. довольно развитых навигационных знаний и соответствующей им навигационной практики, выражавшейся в существовании прямых и ночных плаваний по морю. Такая информация была крайне необходима специалистам. И все-таки результаты исследования 1900—1901 годов приходится оценивать с сожалением.

Несмотря на каскад блестящих находок, они мало что дали собственно археологии как науке. Поразительно, но деятельность водолазов Кондоса нанесла ущерб, сравнимый лишь с последствиями стихийного бедствия: памятник античного кораблекрушения был практически уничтожен. Произошло это в силу неподготовленности водолазов к производству та­кого рода работ. Сказалось и то, что ныряльщики были заин­тересованы в подъеме археологических находок по частям — это была прекрасная уловка с целью как можно больше за­работать. Повлияло и само несовершенство водолазного снаряжения, его громоздкость и жесткая зависимость от воздушных насосов, установленных на борту спасательных судов. Не изучена в те годы была природа декомпрессии и ее воздействие на физиологическое состояние человека на различныхглубинах моря. Трагическую роль сыграло отсутствие навыков и практики спуска археологов на дно моря. Да и сама методика подводных археологических исследований еще несложилась. Что тут говорить, если даже методика полевых раскопок только-только начинала оформляться в самостоятельную отрасль знаний, о чем свидетельствуют раскопки Вавилона, Ура, Афин, Трои, Кносса и т. д.

Но главным бедствием была... спешка, та поспешность, с которой водолазы экипажа Кондоса буквально «разорвали» памятник древнего кораблекрушения на части. В погоне за шедеврами изобразительного искусства античности даже профессиональные археологи не осуществили съемки общего плана находок, не произвели их поквадратное распределение на борту спасательных судов или в лабораторных условиях, не попытались определиться в стратиграфии залегания массового материала, о замерах величин просто забыли.

Вот почему начавшей работать летом 1959 года международной экспедиции Ж. И. Кусто мало что удалось извлечь из морских глубин: море, повинуясь Афродите Анадиомене, оскорбленной, очевидно, небрежностью своих исследователей, безжалостно уничтожило все, что бросили люди.

Тем не менее драматическую историю исследований начала века у Антикиферы необходимо закончить на оптимистической ноте. Несмотря ни на что, именно они заставили ученых вести поиск по всем направлениям: усовершенствования водолазного костюма, техники спуска под воду, составления таблиц декомпрессии с целью ликвидации тяжких последствий воздействия азота на организм человека, поиска информации о кораблекрушениях древности в античных источниках, наконец, в области истории античного судостроения и мореплавания...

Первый опыт археологических исследовании на дне моря казался неудачным. Но самое главное все-таки произошло: число исторических и естественных наук стремительно вошла наука, рожденная морем, — археология моря — детище Афродиты Анадиомены, богини любви, поиска и познания.

Глава № 2. Махдия и после. Пленники вод многошумного моря.

Едва ли не каждое открытие археолога, историка или эпиграфиста не столько проясняет историческую ситуацию, сколько дает поводы для новых раздумий и сомнений. Пра­вильно ли прочитан текст надписи? Достаточно ли конкрет­на трактовка свидетельства античного автора? Соответству­ет ли информация массового материала исторической дей­ствительности? Археология моря в этом смысле не составляет исключе­ния. Больше того, она относится к разряду тех наук, кото­рые не столько разрешают загадки, сколько порождают их во множестве сами. История изучения античного корабле­крушения у берегов Туниса полностью подтвердила эту за­кономерность.

А начиналась она вполне обычно. Летом 1907 года, в начале июня, ловцы губок — профессиональные ныряльщи­ки, занимаясь своим промыслом, наткнулись на скопление произведений античного искусства, залегавших на морском дне на глубине около 40 м и на расстоянии 4,8 км к северу от залива Габес, в промежутке между Сусой и Сфинксом, прямо против местечка Махдии.

На рынках Туниса сразу же появился новый диковин­ный товар: мраморные статуэтки, расписная керамическая посуда, бронзовые светильники и фурнитура. Один из поку­пателей отнес антикварную вещь в дирекцию музея Древ­ностей Туниса. К чести ее членов, они, опираясь на помощь колониальной администрации, оказавшей содействие в ло­кализации подводных сокровищ, довольно быстро организо­вались и уже в середине месяца приступили к подводным исследованиям. На место, указанное ловцами губок, был вы­зван профессиональный археолог Альфред Мерлин, под ру­ководством которого водолазы учебно-тренировочного цент­ра ВМС Франции и наемные ныряльщики извлекли с мор­ского дна шедевры античного искусства в течение 6 полевых сезонов (с 1907 по 1913 г.).

Для технической поддержки и жизнеобеспечения водола­зов использовались спасательные и буксирные суда военно-морских сил, а также лодки, нанятые у местного населения. Опираясь на опыт исследований у Антнкиферы, А. Мерлин подготовил инструменты для производства подводных работ молотки, долота, совочки, клинья, кирки. Они должны были облегчить отделение спаянных морем предметов. Берег пред­варительно был разбит на квадраты размером 2x2 м в пол­ном соответствии с полевой методикой, что имело своей це­лью более адекватное размещение извлеченных материалов их положению на дне моря.

Первый же подводный спуск озадачил археолога. Вернув­шиеся на борт водолазы единодушно засвидетельствовали, что работы будут необычными и довольно трудоемкими: на дне беспорядочно нагромождены друг на друга мраморные заготовки колонн. Стало ясно, что без их подъема о продол­жении исследований не могло быть и речи.

Почти месяц был затрачен па подъем этих массивных колонн на поверхность. Их оказалось 60 штук, расположенных в семь параллельных рядов по отношению друг к другу. При этом длина каждой колонны составляла 24 м. Помимо колонн удалось также поднять заготовки базовых оснований, отдельные блоки архитектурного убранства, барабаны, капи­тели, что дало основание для предположения о том, что суд­но перевозило чуть ли не целый храм в разобранном виде. Об этом свидетельствовали также куски барельефа с искус­ной резьбой и бронзовая статуя Эрота, изображающая его в качестве победителя среди стрелков из лука.

Гипотеза подтвердилась, когда водолазы вернулись к ос­вобожденной площадке. После предварительного зондирова­ния галечного дна и его зачистки удалось установить, что оно буквально было покрыто настилом из дерева двадцати­сантиметровой толщины, представляющим собой останки ко­рабельной палубы. Восторгу А. Мерлина не было предела! Если корабль перевозил мраморные колонны на открытой палубе (а сомневаться в этом оснований не было), то под тяжестью колонн палуба должна была в прямом смысле сло­ва придавить содержимое внутренних отсеков к днищу по­терпевшего кораблекрушение транспортного судна. Действительно, сюрпризы не заставили себя долго ждать. Под снятой со всеми предосторожностями (точнее; разобран­ной) палубой оказались залежи предметов греческой скульп­туры и изобразительного искусства: бронзовые и мраморные статуи из камня, мраморные рельефы, бронзовые укра­шения для мебели и вазы с тонкими и изящными роспи­сями и орнаментальными сюжетами, мраморные шары и куски фриза, сосуды для смешения вина, светильники из бронзы и глины. В отличие от подводного клада Антикиферы, груз «Тунисского страдальца» был более разнообразным и многочисленным. Его особенностью стало многообразие художественных стилей перевозимых им изделий. Предметы, извлеченные с морского дна у Махдии, в последствии пополнили экспозицию целых семи залов музея Бардо в Тунисе — рекорд, который не удалось превзойти вплоть до настоящего времени. Среди них особой экспрессией и динамизмом выделялась скульптурная группа, изображавшая двух танцоров, которым подыгрывала флейтистка. Еще более поразительной оказалась фигура юноши из бронзы, державшего в своих руках факел в знак победы на спортивных со­стязаниях. Подлинным шедевром эллинистического искусства стала статуэтка бегущего сатира с расширенными ноздрями, полуоткрытым ртом, развевающимися волосами и крепкими мускулистыми ногами. Привлекала внимание и го­лова «прекраснокудрой» Афродиты, бронзовая копия мраморной статуи IV в. до н. э., изготовленная мастерами школы Лисиппа.

Но больше всего ученых поразил бронзовый панцирь, с архаическим изображением головы бога Диониса в виде мас­ки, изготовленной, как свидетельствовала надпись на поверх­ности правого плеча, Боэтием из Калхедона, широко извест­ным специалистам-искусствоведам скульптором II в. до н.э. Произведениям этого художника не повезло: в своем боль­шинстве они не сохранились, но зато до нашего времени до­шло множество поздних копий. Поэтому их нередко можно видеть в различных музеях мира. Одна из них, представля­ющая рядовой шедевр Боэтия, «Мальчик с гусем», выстав­лена в античном зале российского Эрмитажа.

Школа Лисиппа дала о себе знать еще раз, когда на бе­регу были очищены две статуи — Гермеса и бога Пана - владыки античных лесов. После того как в 1907—1909 годах «трюм» затонувшего парусника был освобожден от греческой скульптуры, оче­редь дошла до художественных изделий малого формата.

Первыми в 1909 году были извлечены два крупных орна­ментированных фриза с изображением мифологических персо­нажей аттического цикла — Тезея и Ариадны17. Находка озадачила исследователей: им казалось, что крупногабарит­ные предметы уже закончились. Однако фризы были не чем иным, как украшением кормового акропостеля затонувшего корабля. Зато под ними лежало около полусотни бронзовых фигурок и деталей фурнитуры, составлявших узлы компози­ции единого орнамента, украшавшего некогда поверхность мебельного гарнитура, состоящего из множества столов, шкафов, кресел, скамеечек, лежанок, зеркал и т. п. Все эти пред­меты сопровождались обломками бытовой утвари, среди ко­торых прекрасно выглядели художественные расписные со­суды, украшенные сценами шествия Диониса — бога вино­делия и покровителя веселых праздников со своей обычной сбитой; сатирами, вакханками, менадами, сиренами. Среди моря битой посуды удалось собрать по частям обугливший­ся в рожке керамический светильник II—I вв. до н. э., подсказавший причину относительно хорошей сохранности груза: корабль затонул стремительно.

В 1910—1911 годах, когда водолазы продолжали очищать содержимое трюма, удалось изъять несколько сохранивших­ся фрагментов бортовой обшивки той же конструкции, что была найдена у Антикиферы. По стороне, ориентированной
на север, подводники обнаружили несколько обломков железных частей якорей судна, конструкция штока которых была аналогичной конструкции якорей из Антикиферы. Заключительный аккорд был сделан экспедицией 1913 го­да. И он был не менее впечатляющим, чем начало. Зачистка днища привела к открытию нескольких, испещренных надписями мраморных надгробий и колонн, уложенных в качестве балласта, таким образом владелец судна или его капитан, очевидно, хотели увеличить устойчивость корабля на случай высокой волны или внезапно разыгравшегося шторма. Ког­да надписи были прочитаны, наступило время очередной археологической сенсации: все они происходили из храма Аф­родиты Навархиды в Пирее. Но это еще не все. Были най­дены фрагменты крепежного узла киля со шпангоутами и шпангоутов с внутренней обшивкой корпуса. А затем все внимание сосредоточилось на анализе массового материала, среди которого быстро удалось выделить керамику косско-родосского и италийского круга первой четверти I в. до н. э. Окончательные выводы захватывали дух: неужели и в дан­ном случае повезло с открытием еще одного корабля, пере­возившего произведения афинских художников в Рим, ведь Сулла отдал личное распоряжение о вывозе картин Зевксиса в качестве собственного трофея в подарок Сенату?

Ответить на этот вопрос в 1913 году так и не удалось: первая мировая война прервала настойчивый поиск ученых. И только в 1954 году французской экспедиции во главе с Ф. Бенуа и Ж- И. Кусто удалось не только получить допол­нительные материалы (был применен мощный землесос), но и, освободив от отложений морского дна киль затонувшего корабля, установить его размеры (40x15 м), а также определить, время трагедии — сентябрь 83 года до н. э., время Суллы в Риме.

Но почему корабль так далеко оторвался от берегов Италии? Ученые выдвинули несколько гипотез. Одни считали, что корабль сбился с курса. Другие, напротив, полагали, что хо­зяин, судовладелец, был жителем римской колонии Новый Карфаген. Третьи выдвигали гипотезу о захвате судна мор­скими разбойниками-латронами. Кто из них прав? Читатель вправе выбрать версию, которая его больше устраивает. Ведь что бы там ни было, а тайная и манящая прелесть истории, как науки как раз и состоит в том, что она, ответив на вопрос «почему», не всегда ответит на вопрос «как?» и, наоборот, объяснив на конкретных фактах вопрос «как?», заходит в тупик в своих поисках ответа на вопрос «почему»?

Подводные археологические исследования у Аитикиферы и Махдии оказались во многом сходными по технологии и методике «разработки» подводных сокровищ моря. Но исследования у Махдии, благодаря А. Мерлену, заложили ос­новы для развитии археологии моря. Так, использование пре­имуществ полевой археологии применительно к решению за­дачи по идентификации и исторической реконструкции мас­сового подъемного материала из памятника античного ко­раблекрушения позволило этой науке взобраться еще на од­ну ступеньку своего развития.

Подводя итоги и оценивая место махдинского кораблекру­шения, известный археолог-подводник Ф. Дюма свои рассуж­дения закончил так: «Со времени открытия Помпеи такого памятника, важность и нацеленность которого на будущее не вызывает сомнений и, кроме того, превосходит саму его зна­чимость, в распоряжении науки просто не было».

Информация, появившаяся на страницах газет, подстегнула интерес к «морским раскопкам». Ныряльщики, водола­зы, любители и специалисты бросились на поиск подводных сокровищ, вполне справедливо рассчитывая извлечь из кла­довых моря средства для личного обогащения. Помешала первая мировая война, отодвинувшая реализацию несбыв­шихся надежд в 20-е годы.

В июне 1925 года в заливе Марафон в рыбачьих сетях ока­залась бронзовая статуя высотой 1,5 м. Это находка натолк­нула греческого ученого-археолога А. Свороноса на мысль об организации подводных исследовании. Они начались при поддержке греческого правительства, направившего к месту, указанному рыбаками, профессиональных водолазов военно-морских сил. На глубине 30 м было обнаружено скопление бронзовых и мраморных произведений искусства: целые ста­туи, фрагменты рельефов с изображением борьбы титанов и гигантов, статуэтки Афродиты, Эрота, Диониса, воинов со щитами и копьями, сохранность которых, однако, оставляла желать лучшего. Все они были извлечены на поверхность и после очистки переданы в национальный археологический музей. Внимание водолазов привлек разброс осколков кера­мики и неплохо сохранившихся металлических деталей об­шивки корпуса, По их контуру удалось определить, что во время кораблекрушения верхняя палуба со статуями, осев, разбила вдребезги хранившиеся в трюме изделия мастеров-керамистов, а заодно переломала шпангоуты, результатом чего стало «сжатие» корпуса, исчезновение носовых и кормо­вых приспособлений. Об этом можно было судить по место­положению подвергшегося расчистке киля и крепившихся к нему шпангоутов. Замеры показали: судно имело длину до 20 м и ширину 3,6 м. Самой примечательной находкой стало имеющее форму цветка кормовое украшение акропостеля, которое, к счастью, подверглось незначительному воздейст­вию морской фауны.

В ходе раскопок водолазы обнаружили два каменных якоря и два фрагмента железных якорей.

Извлеченные части дощатой обшивки корпуса и нижней части днища были пробиты рядами медных тяжелых брон­зовых гвоздей: именно так греческие мореплаватели защи­щали наиболее уязвимые места корпуса кораблей от порчи.

По амфорным клеймам, а также с учетом художественно­го своеобразия бронзовых и мраморных статуй, особенно скульптуры Ниобы, входившей в круг продукции, выпуска­емой мастерами школы Полпклета, удалось довольно точно датировать время гибели затонувшего корабля — IV в. до н. э.

История находки произведений искусства у побережья острова Эвбея год спустя и смешна, и трагична, и напоми­нает сюжет приключенческой повести.

Летом 1926 года несколько рыбаков обратились к водо­лазам с предложением сделки. Они обещали показать мес­тоположение затонувшего корабля с грузом статуй, а водо­лазы, в свою очередь, должны были оказать содействие в изъятии с морского дна его содержимого. Раздел находок рыбаки обещали по справедливости: три четверти количест­ва морякам, четверть — себе. Продавать будет каждый сам. В доказательство они показали массивную руку от большой бронзовой статуи. Водолазы на эту сделку не согласились. Более того, они сообщили о находке в полицию. Последняя сработала опера­тивно: рыбаков задержали, бронзовую руку конфисковали и выяснили место несостоявшегося «бизнеса». Оно располага­лось в морском заливе острова Эвбея неподалеку от мыса Артемисион, знаменитого происшедшей около него битвой греческого и персидского флотов.

Началась подготовка к экспедиции. Но рыбаки, как ока­залось, не успокоились Они вступили в сговор с профессио­нальными грабителями, которые, недолго думая, организова­ли пиратский набег, подняли статую Зевса и уже приступили к подъему других сокровищ, лежавших на дне. Полиция опять не опоздала: бронзового Зевса конфисковали, а рабо­ту под водой продолжили профессиональные археологи. Важ­нейшими их трофеями стали высокохудожественные фри­зы — подобие тех, что украшали некогда храмы Афинского Акрополя, и «злополучная» скульптура Зевса, вскинувшего руки, чтобы метнуть молнию. Все это были шедевры, создан­ные великими мастерами эпохи великого пятидесятилетия — пентакоэтии в Афинах (479—430 гг. до н. э.). Кстати, копия Зевса Громовержца находится сейчас в главном вестибюле здания ООН в Нью-Йорке как дар Греции.

На этом охота за сокровищами греческого искусства не закончилась. В ней принимали участие все: и дилетанты, и ученые. В начале 30-х годов (1931 г.) в порту Пирея проводились работы по расчистке дна гавани, история которой уходит в глубокое античное прошлое. Ковш землечерпалки вынес на поверхность фрагменты массивных мраморных барельефов. На место находки были вызваны водолазы. На дне гавани они нашли около 40 мраморных плит с мифологическими сю­жетами, весьма напоминавшими сцены фриза Парфенона. После их извлечения на поверхность и соответствующей очи­стки ученые ахнули: один из барельефов был посвящен битве греков и амазонок, т. е. сюжету, который нанес на щит Афи­ны знаменитый Фидий. Так удалось раскрыть тайну статуи Афины работы Фидия. Установили ученые и следующее. По­скольку Парфенон с его статуями и фризами был известен всему античному миру, афинские мастера во множестве изго­тавливали копии подлинных произведений искусства и отправ­ляли их для продажи во все районы Средиземноморья. Корабль с таким грузом и затонул в Пирейской гавани. Остается толь­ко сожалеть, что ни тогда, ни значительно позже так и не уда­лось на территории Эллады и в ее прибрежных водах обнаружить рельеф, изображавший Перикла и Фидия, и тем са­мым подтвердить или опровергнуть обвинения, выдвинутые против знаменитого художника афинским демосом.

Более длительную историю имели раскопки кораблей, скрытых волнами озера Неми в Италии. Первые известия об их обнаружении датируются эпохой Возрождения. Уже тог­да в рыбачьи сети вместе с уловом попадали обломки но­совых фигурных украшений, отдельные доски обшивки со следами позолоты. Поклонник античной культуры, кардинал Колонна приказал поднять затонувшие суда. Однако в Ита­лии, не нашлось опытных водолазов, которым было бы под силу это предприятие. Ныряльщикам удалось лишь устано­вить глубину залегания двух судов. Она равнялась 70 фу-там. В 1535 году для их подъема применили водолазный ко­локол, но без успеха. В 1827 году для поднятия кораблей был построен специальный плот с лебедками. Но организаторов снова ждала неудача. Попытка была повторена в 1895 го­ду, когда со дна озера удалось поднять много предметов, по­крывавших палубу кораблей и заполнявших каюты: это бы­ли украшения из бронзы, терракоты. Среди них выделялась фигура Медузы-Горгоны с золотым кольцом в пасти. На­ходки украсили Национальный римский музей Терм. Но корабли продолжали лежать на дне.

В начале 20-х годов нашего века в Италии к власти при­шли фашисты. Подъем римских кораблей стал делом поли­тического принципа и пропаганды. Они рассматривались ед­ва ли не как предки флота, создаваемого Муссолини, как предшественники линкоров «Юлий Цезарь» и «Август».

Опытные инженеры, знакомые с гидравлическим делом, порекомендовали осушить озеро. Требовались колоссальные средства. Но это не остановило диктатора, не жалевшего денег, когда речь шла о престиже и политике. 20 октября 1928 года в присутствии «дуче» заработали гигантские пом­пы. Потребовалось четыре года, чтобы понизить уровень озера на 70 футов. В ноябре 1932 года один из кораблей с большой предосторожностью был помещен в сооруженный заблаговременно ангар, а второй очищен от покрывавших его тины, грязи и отложений дна.

Корабли, поднятые со дна Неми, имели длину 70—80 м и ширину 20 м. Их борта были обиты листами бронзы. Час­тично сохранились палубные надстройки. Пол кораблей укра­шали мозаика и многоцветный мрамор. Кровля поддержива­лась мраморными колоннами. Деревянные ставни свидетель­ствовали о наличии на кораблях кают. Вентиляция дна обеспечивалась с помощью глиняных труб, соединявших палубы. На одной из труб было обнаружено клеймо с именем императора Гая Юлия Цезаря Калигулы, пользовавшегося ре­путацией самого кровожадного и жестокого правителя. Он наслаждался мучениями казненных людей и был пристрастен к восточной роскоши. Стало очевидным, что озеро Неми, счи­тавшееся в древности священным, было превращено Калигу­лой в место для увеселений, а извлеченные со дна корабли служили для прогулок императора и его свиты.

Но не это интересовало современных исследователей. Их внимание привлекло не убранство кораблей римских импера­торов, а техническое мастерство судостроителей. На кораб­лях были найдены клапаны насосов, с помощью которых производилась откачка воды, блоки, передвижная платфор­ма и якорь с подвижным штоком, предвосхитивший модель, запатентованную британским адмиралтейством в 1851 году, т. е. 1800 лет спустя!

Корабли Неми до сих пор являются эталонными в изу­чении традиций античного судостроения современной наукой. Они показывают сочетание внутренней и внешней об­шивки корпуса, технологию соединения шпангоутов с киле­вым бревном, узел крепления мачтового гнезда, переборок центральной околоосевой части днища, конструкцию кормо­вого отсека, расположение узлов стоячего и бегучего такелажа.

Время, к сожалению, безжалостно уничтожило узлы крепления уключин и банок гребцов, что затрудняет точную идентификацию класса кораблей из озера Неми. Но и без того они до настоящего времени остаются самой крупной жемчужиной в ожерелье из находок затонувших кораблей античной эпохи.

1933 год в истории подводной археологии мог бы стать не менее плодотворным. И опять возмутителями спокойствия стали рыбаки, на этот раз осуществлявшие путину в устье реки Ченты, напротив современного города Албенга. На этот раз вместо рыбы улов составили три одинаковые и не испор­ченные временем римские амфоры. Но каково было удивление счастливцев, когда освобожденные из сетей амфоры бук­вально рассыпались на куски, обдав рыбаков илом и дру­гими конкрециями донных отложений. Рыбаки оказались порядочными людьми. Антонио Биньоне сообщил о находке представителям местной мэрии и пре­дупредил чиновников о возможности разграбления сокровищ затонувшего корабля, если о нем узнает местное население. О памятнике кораблекрушения было доложено в Рим, сообщение было зафиксировано в журнале департамента древно­стей. Однако ни в этом, ни в следующем, ни даже в 1935 го­ду никаких активных действий по организации экспедиции археологов и исследованию затонувшего памятника прави­тельством Италии предпринято не было.

Наступили другие времена. Фашизм показывал свое хищ­ническое нутро. Италия увязла в Абиссинии, которую «ду­че» мечтал превратить в колонию и очередную провинцию новой Римской империи. Огромные военные расходы окон­чательно подорвали финансовые возможности государства; казна едва успевала накапливать очередные миллиарды лир, как они безрассудно растрачивались на производство и за­купку все новых и новых видов оружия. «Дуче» искал пре­стижа на поле боя, а не в прошлой истории. Памятники былого величия Рима его больше не интересовали. Впрочем, такая же ситуация была характерна не только для государства на Апеннинском полуострове. К мировому владычеству готовился утвердившийся в январе 1933 года и гитлеровский фашизм в Германии. Лихорадило малые и большие государства Европы, прежде всего Англию и Фран­цию, правительства которых плели хитроумные политические интриги в стремлении столкнуть двух супергигантов 30-х годов — СССР и Германию. Одновременно все без исключе­ния вооружались, вели поиск союзников. В этих условиях, когда мореплавание стало небезопасным предприятием, исследования античных памятников на дне Средиземного моря прекратились. Наступило время осмыс­ления полученных данных - накопленного опыта и поиска перспективных памятников, средств обнаружения и иссле­дования подводных сокровищ безбрежных морских прост­ранств. Впрочем, оно продлилось недолго. Началась вторая мировая война. Первый период истории археологии моря был закончен.

Глава № 3. Албенга и Гран-Конлюэ : в поисках сокровищ Посейдона.

Интерес к собственной истории, как и первые попытки проникнуть к морским сокровищам, восходят к глубокой древности: уже на фресках Кносского дворца, раскопанного А. Эвансом, археологи обнаружили изображения подводных ныряльщиков, занимавшихся этим промыслом 4500 лет на­зад. В «Истории» Геродота содержится рассказ о знамени­том водолазе Скиллии, занимавшимся извлечением на по­верхность золота из трюмов царских кораблей, погибших у Пелия. Профессиональные морские ныряльщики использо­вались и во время осады Александром Сиракуз...

И в древности, и в Новое время люди, сделавшие водолаз­ное дело своей профессией, сталкивались с многочисленны­ми трудностями, но самой главной из них являлась невозможность ведения работ под водой сколько-нибудь продолжительное время. Эта проблема долгие годы оставалась основным камнем преткновения. Ее актуальность значительно возросла в связи с настоятельной потребностью контроля археологами работы водолазов на памятниках античной культуры, находящихся на дне моря. Все гениальное просто! В который раз эта старая истина была подтверждена изобретением автономного водолазного костюма воздушного питания, впервые развязавшего руки ныряльщикам-спасателям, освободившимся теперь от скафандра и тяжелых лат и получившим возможность самостоятельного, без ограничений, передвижения на различных глубинах, имея гораздо больший сектор для наблюдения, чем прежде. История изобретения весьма обыденна.

В мае 1940 года побежденная фашистской Германией Фран­ция официально признала свое поражение. Правительство Петэна, подписавшее акт о капитуляции, перебралось в не­большой курортный городок Виши. Средиземноморский флот бездействовал. Офицеры и матросы были списаны на берег. Часть из них примкнула к движению Сопротивления, часть продолжала несение формальной службы, проводя большую часть времени на приморских пляжах, знакомясь с девушками, посещая кафе и рестораны. Среди них оказался и никому тогда не известный младший офицер военно-морской базы в Тулоне, водолаз по специальности, Жак Ив Кусто. От нечего делать он решил обследовать на свои страх и риск морское дно Марсельской бухты. Вскоре ему составил компанию сослуживец — офицер той же базы Эмиль Ганьян. Вдвоем, попеременно спускаясь под воду и контролируя друг друга, они сектор за сектором прочесывали бухту южного города. Занятие оказалось не из легких, несмотря на то, что офицеры-подводники использовали для своих «прогулок» но­винку конца 40-х годов — автономный костюм Лепрера. Их не удовлетворяли ни обзор, ни скорость передвижения, ни количество кислородного запаса. Более того, на глубине ни­же 10 м приходилось испытывать неприятные ощущения: на­чинала кружиться голова, тело становилось вялым и нера­ботоспособным.

Какие только приспособления не пристраивали молодые люди к своим аппаратам — все оказывалось тщетным. В 1944 году газеты Южной Франции поместили сообще­ние об интересном «улове» рыбаков у Гран-Конлюэ: извле­ченные из сетей амфоры датировались 120-110 годами до н. э.. Известие взволновало энтузиастов. Ж- И. Кусто и Э. Ганьян с утроенной энергией возобновили поиск техниче­ского решения нового автономного приспособления для подводного плавания. Аппарат Лепрера был отставлен в сторону. Принципиально новое решение, которое нужно было ре­ализовать, представлялось вполне отчетливо: недостатки всех предшествовавших водолазных костюмов состояли в отсутст­вии постоянного, регулируемого водолазом доступа воздуха (а не чистого кислорода), и в неудобстве бака, который был массивным, тяжелым, но малообъемным, к тому же сковы­вал движения. Если указанные неудобства устранить—под­водный пловец почувствует себя действительно как рыба...

Уже был сконструирован, изготовлен и испытан изобре­тенный Огюстом Пикаром первый в мире батискаф, а идея все не приходила. И тут однажды, бесцельно бродя вокруг хозяйственного двора водолазной базы, пиная с досады все, что попадется под ногу, Э. Ганьян наткнулся на кучу от­служивших свое автомобильных камер. Пришла мысль ис­пользовать резиновые баллоны, которой Э. Ганьян поделил­ся с товарищем...

Через два дня Ж- И. Кусто опробовал новинку. Испыта­ние прошло вполне успешно: разве что резиновые баллоны не выдержали перепадов гидравлического давления и лоп­нули. Но главное — идея, а она оказалась верной. В последствии резиновые камеры были заменены металлическими ре­зервуарами. Так родился акваланг — легкий в употреблении, вполне надежный и автономный аппарат для подводных спусков. Произошло это в августе 1944 года. Изобретение французов имело по своей сути всемирно-историческое значение. Оно открыло новый этап освоения морского пространства. Благодаря несложному и довольно удобному устройству, человечество получило возможность изучать природу и физику моря, растительный и животный мир на тех глубинах, которые ему были недоступны раньше. Наконец, акваланг положил начало археологическим иссле­дованиям сокровищ Посейдона и Фетиды, которые те, воз­можно, надеялись сохранить навсегда в тайне.

Кусто пошел еще дальше. Понимая значение своего изо­бретения, он после окончания второй мировой войны органи­зует подводную исследовательскую группу в составе BMG Франции. Коллектив быстро распался — военные требовали выполнения только узкоспециальных работ в области обес­печения безопасности флота и использования водолазов для ведения подводных войн. Но Кусто такое обстоятельство не смутило. Уволившись в запас, он собирает, получив помощь национального географического общества, других граждан­ских учреждений, научно-исследовательский коллектив из частных лиц различных специальностей (биологов, геологов, океанографов) и приступает к их обучению навыкам спуска под воду и работы с аквалангом.

Свой экзамен руководителю группа сдавала в 1948 году у берегов Туниса на месте кораблекрушения у Махдии. Ак­валанг доказал свое преимущество тем, что позволял чело­веку находиться под водой на глубине до 50 м в течение 11 часов. Это было больше, чем время, затраченное всеми водо­лазами в совокупности на исследование подводных сокро­вищ в прошлом...

Однако изобретение акваланга имело и негативные по­следствия. С окончанием второй мировой войны его просто­та и доступность привлекли профессиональных грабителей древних кладов, последовавшая атака которых на подводные археологические памятники оказалась более катастрофиче­ской по своим последствиям, чем разрушительное воздейст­вие Моря и Времени...

В 1946 году сети траулера «Аврора», производившего лов рыбы неподалеку от Албенги, подняли на поверхность не­сколько римских амфор. Поступали и другие сообщения о на­ходках древних вещей на этом месте. Информацией заинтере­совался Нино Ламболья — директор Института по изучению Лигурии. Он, в свою очередь, сумел заинтересовать «отцов» города идеей извлечения древностей из моря. Те подыскали специалистов-ныряльщиков, знакомых с производством по­добного вида работ.

В Албенгу была направлена группа водолазов. По прось­бе ученого аварийно-спасательная служба предоставила в его распоряжение судно «Артильо», ставшее плавучей базой отряда подводников, перед которыми была поставлена зада­ча разгрузить древнее транспортное судно. 11 февраля 1950 года стало возможным приступить к исследованию подвод­ного клада.

Первый спуск был осуществлен в глубоководной наблю­дательной камере с иллюминатором и кислородной подпит­кой. На глубине 50 м водолаз увидел нагромождения глыб, оказавшиеся амфорами, частично разбитыми, частично це­лыми. Основная их масса располагалась таким образом, что своими контурами напоминала широкофигурный корабль размером 90 х 30 м.

Несколько целых сосудов были извлечены на поверхность. Еще через какое-то время водолазы подняли на поверхность амфорные клейма, мелкую керамическую посуду, монеты. Очищенные от коррозии и морской фауны, они позволили прийти к заключению, что памятник является останками древнего римского корабля I в. до н. э. Часть груза была в таком хорошем состоянии, что, казалось, судно только что затонуло.

Большего сделать не удалось. Н. Ламболья понял: ис­пользование водолазов со стационарным оснащением и сна­ряжением не даст никаких результатов. Подводные археоло­гические исследования пойдут по пути, проторенному Антикиферой и Махдией.

Нужно было искать такое оборудование и такое снаряже­ние, которые позволили бы водолазу, изучая памятник, не разрушать его. Ибо спуск тяжелоэкипированного водолаза, воздушная масса и выбросы отрывали массу ила, скопивше­гося на поверхности клада. Последний, смешиваясь с водой, превращал ее в такую суспензию, которая накипала на ил­люминатор, делала пространство абсолютно не просматриваемым и потому затрудняла производство работ, выполняемых по этой причине некачественно. Из 728 амфор только 110 удалось доставить на поверхность в целости и сохранности. Возникали и чисто научные проблемы, связанные с исто­рической интерпретацией подъемного материала. В самом де­ле: кому принадлежали три хорошо сохранившихся бронзовых шлема? Каково назначение круглого свинцового диска? Почему свинцовые пластины с бронзовыми гвоздями распо­ложены так далеко от корпуса? Каким образом соединялась обшивка борта со шпангоутами? Что содержат запечатан­ные смолой амфоры?

Эти и множество других вопросов требовали ответа. Не вызывал сомнений лишь свинцовый рог, являвшийся окон­чанием кормового акропостеля, и свинцовые миски — сто­ловая посуда экипажа затонувшего парусника.

Ясно было одно: продолжение исследований возможно только с участием профессионально организованной группы. Ее подготовка требовала времени, кооперации профессио­нальных археологов со специалистами-подводниками. По­скольку дело это было новое а опыта никакого, Н.Ламболья решил ограничить круг классификацией находок. Их общая численность была впечатляющей: более чем тысяча амфор, не считая изделий из бронзы, свинца, мрамора, глины. Для подводных шедевров требовалось специальное хранилище, которое было построено и превращено в один из первых музеев подводной археологии.

К удивлению ученых, часть амфор была заполнена сос­новыми шишками, назначение которых так и не удалось установить. В других хранились орехи, довольно неплохо сохранившиеся за двадцать столетий. Говорят, что ныряль­щики с удовольствием щелкали их в свободное от работы время. Однако больше всего оказалось амфор, заполнен­ным рыбным соусом «гарумом» — ароматным маринадом, считавшимся одним из любимых блюд древних римлян.

Сотни предметов бытовой утвари и личного обихода, де­тали судна, клейма, систематизированные Н. Ламболья, привели ученых, к выводу, что торговое судно конца первой половины I в до н. э., затонувшее у Албенги, везло прови­зию для легионов Юлия Цезаря, сражавшихся в Галлии.

Итальянская печать, широко освещавшая водолазные ра­боты, назвала их итоги крупным достижением подводной ар­хеологии. Иначе к оценке отнеслись ученые-археологи и ис­торики. Они указали на целый ряд методических просчетов и промахов, допущенных как водолазами, так и их руково­дителем: плана памятника не сделали, не велись чертежные работы, не уделялось никакого внимания планиграфии и нанесению подводных объектов и их расположения на план­шет, наконец, не было сделано ни одной фотографии, хотя технически тогда это было возможным,

В результате еще один памятник древнего кораблекрушения перестал существовать и был потерян для науки на­всегда. В этих условиях напряженно работала исследовательская мысль, занятая поиском средств, при помощи которых такие печальные последствия можно было бы свести к минимуму. Но, как известно, для достижения цели требуется время и еще раз время.

В 1952 году центр подводных археологических исследо­ваний переместился к южным берегам Франции. Несмотря на то, что такого рода поиск проводился и в других райо­нах Средиземного моря (в том же году, например, грече­ские водолазы разгружали статуи эпохи высокой класси­ки из трюмов древнего корабля, затонувшего в порту Пирея, а их коллеги обследовали поглощенные морем кварталы критского города Мохлоса, велись работы у берегов Кипра, Сардинии и т. д.), в становлении подводной архео­логии как науки особое место занимает кораблекрушение у небольшого островка Гран-Конлюэ, раскопки которого от­крывали новый этап ее истории.

Памятник древнего кораблекрушения был обнаружен Гастоном Кристианини, который сообщил об этом члену подводной исследовательской группы Кусто, Фредерику Дю­ма. По словам ныряльщика, он находился вблизи порта Марселя и располагался на скалистой площадке, залегав­шей в море на глубине от четырех до восьми метров. В ап­реле 1952 года над ней бросила якоря исследовательская шхуна «Калипсо», доставившая туда сгоравших от нетерпе­ния водолазов-аквалангистов во главе с Ж- И. Кусто, и Ф. Дюма.

Когда аквалангисты спустились на дно и приступили к работе, археологическая общественность была поражена: амфоры, мелкая продукция керамического производства, чернолаковая парадная посуда, бронзовые, свинцовые, мед­ные вещички изымались на поверхность... тоннами! Только береговая площадка, куда они перемещались после изъя­тия, протянулась на 100 метров. И это было лишь начало!

Раскопки только-только стартовали, а уже стало очевид­ным, что кораблекрушение является более древним, чем предполагалось ранее: типы чернолаковой посуды, указыва­ли, что оно произошло в первой половине II в. до н. э. Ожидал исследователей и сюрприз. Из завала амфор была извлечена одна, оказавшаяся нетронутой, и, к радости аквалангистов, прочно запечатанной смолой, словно Посей­дон, оценив серьезность намерений человека, преподнес подарок к столу. Впервые мужчины могли оценить по дос­тоинству солнечный напиток, выдержка которого намного превышала все мыслимые и немыслимые сроки.

Первыми попробовали древнюю влагу Ж. И. Кусто и его помощник Э. Лальман. Последний сразу же выплюнул жид­кость. Ж- И. Кусто свою порцию с трудом, но допил до конца. Попробовали и другие члены научно-исследователь­ской группы. Мнение было единодушным: алкоголя в вине не было, по своим вкусовым качествам жидкость напомина­ла уксус. Ж- И. Кусто закончил дегустацию словами: «Вид­но, неважный виноград вырос в тот год...».

При производстве работ археологи столкнулись с тем, что сопутствовало их коллегам-предшественникам: куча ила и донных отложений закрывала памятник, в результате чего его дальнейшее изучение становилось невозможным. Посте­пенно накапливалась и усталость, все чаще и чаще аквалан­гисты испытывали негативное воздействие декомпрессии. Работы пришлось сократить до минимума.

И тогда Ж. И. Кусто предложил использовать большой на­сос, обычно применяемый для откачки воды из затопляемых водой шахт. Засасываемый им воздух прекрасно справлял­ся с очисткой извлекаемых с морского дна предметов. Насос вбирал в себя даже мелкие обломки керамики, которые ус­кользали из поля зрения аквалангистов. Это был прогресс. Но за всякий прогресс надо платить. Воздухолифт — так назвали изобретение Кусто — разрушал памятник. К тому же аквалангисты обладали самыми общими представлени­ями по археологии. Поэтому на место работ был приглашен специалист, профессор Фернан Бенуа. С его появлением возникла еще одна проблема: ученый был довольно пожи­лым человеком и, естественно, не мог работать непосредст­венно на памятнике. Что делать? Внедрявшееся в те годы телевидение подсказало выход. С военно-морской базы была позаимствована телевизионная камера. Ее спарили с воздухолифтом, и это позволило Ф. Бенуа управлять «хоботом» чудо-прибора и выбирать очередные объекты, следя за всем на экране телевизора.

Использование компрессора, помимо преимуществ, созда­вало и чисто технические сложности: воздухолифт занимал много места на палубе «Калипсо», и так перенасыщенной другими приборами обеспечения аквалангистов. В связи с этим Кусто решил переместить его на специальную, предварительно построенную понтон-платформу. Последнее позво­лило вести работы круглосуточно. Исследования у Гран-Конлюэ продолжались в течение 5 лет. За это время с морского дна в специально построен­ное здание было перенесено 200 т различных материалов, включая 3 тысячи амфор и 700 образцов чернолаковой посуды кампапского происхождения. Повезло аквалангис­там и в отношении самого затонувшего корабля: были вы­явлены и законсервированы часть килевого бревна с ос­нованиями шпангоутов, элементы обшивки бортов по дан­ной части, металлический шток якоря. Планки обшивки, как показало их обследование, соединялись шиповой вязкой. По самое главное, были обнаружены различные по своему про­исхождению товары, помеченные одной торговой маркой «Марк Сестий». Она-то и позволила Ф. Бенуа восстановить маршрут погибшего корабля и довольно точно определить причины разыгравшейся трагедии.

Корабль Марка Сестия отправился в плавание из гавани Делоса. Затем он прошел вдоль берегов Пелопоннеса, пере­сек коварный Мессенский пролив, разделявший Италию и Сицилию, после чего, недолго пробыв на стоянке где-то меж­ду Неаполем и Римом, взял курс на Корсику, следуя вдоль берегов Апеннинского полуострова и имея конечной целью порт Массилии. У берегов Галлии, в результате разыграв­шегося шторма, перегруженное судно не выдержало бор­товой качки, разломилось надвое и затонуло в морской пу­чине.

Изучение археологами этого корабля позволило уточнить имевшиеся представления о конструкции античного торгово­го парусника, внести в них коррективы. Самым впечатляю­щим явилось открытие секретов его архитектуры.

Оказалось, что античные судостроители на первом этапе работ особое внимание уделяли изготовлению прочного корпуса из листовых сосновых досок. После этого тщательно выбирали еловое бревно для киля, дерево для изготовле­ния шпангоутов. Их размеры для каждого класса судов бы­ли стандартными, что позволило наладить серийное произ­водство. Затем шпангоуты закреплялись на килевом бревне, образуя скелет формы будущего покорителя морей. Пока основы корпусной конструкции, обработанные растворами с использованием смол, просушивались в наземном доке, мас­тера занимались обработкой тонких досок внутренней и внешней обшивки: тщательно подгоняли одну к другой, стро­гали, полировали их.

Следующим этапом работ был расчет системы располо­жения отсеков, бортовых, носовых и кормовых крепежных узлов, в зависимости от этого подбирались доски донного и палубного настила (сплошного или частичного). Параллель­но, с учетом конфигурации данной части корпуса, в огром­ных бронзовых котлах плавили свинец, и разливали горя­чий металл на каменные матрицы. Таким способом изготав­ливалась донная металлическая обшивка, защищавшая ко­рабль от воздействия морской воды и исполнявшая одно­временно функции балласта.

На заключительном этапе в предварительно распаренный блок обшивки-основы «вправлялся» скелетообразный, хоро­шо просушенный остов, обшивка и шпангоуты продольно и поперечно скреплялись сначала деревянными шипами, за­тем бронзовыми и медными гвоздями (снизу вверх) и, нако­нец, скобами. В результате корабль приобретал закопченную форму. Заготовку корпуса тщательно смолили и конопатили еще раз. Только после этого приступали к «шитью» внеш­ней и внутренней обшивки-покрытия (ребристой и гладкой). Внешняя имела толщину 3—4 см, внутренняя — 5—6 см. Еще раз тщательно промазывали пазы наружного борта, на­кладывали покрытие из ткани на смоляном растворе, а пос­ле обязательной просушки красили.

Затем приступали к поперечному и продольному скрепле­нию бортов с целью придания кораблю необходимой жест­кости и прочности. Основные усилия уходили на обеспече­ние надежности крепления и центровки мачтового гнезда, от которого зависела устойчивость корабля в целом. Тут же монтировали механизм съема мачты (или мачт). И только потом - после ее закрепления, настилали палубу, крепили свинцовые плиты к днищу, надевали металличе­ские насадки в носовой части и на акропостель, прикрепля­ли кольца для фиксации бегучего такелажа, после чего ко­рабль спускался в морской док, где он и доводился до кон­диции.

Согласно свидетельствам, полученным из Гран-Конлюэ, удалось восстановить некоторые размеры отдельных дета­лен судовой экипировки. Сечение килевой балки составляло 17x12 см, тогда как сечение шпангоутов равнялось 10х9 см. Кроме того, между ними был очень маленький, всего лишь 10 см, интервал. Каждый из шпангоутов кренился отдельно, что обусловило соединение противоположных пар между собой треугольной массивной накладкой из дуба. Последнее указало на надежную и крепкую конструкцию корабля. Об этом же свидетельствовали и данные о его грузоподъемно­сти. Она составляла в среднем около 80 т. Раскопки у Гран- Конлюэ были этапными. Впервые о них заговорил весь мир. Они были самыми продолжительными (1952—1957 гг.), велись систематически одной и той же группой специалистов подводного дела под наблюдением ар­хеолога, в их ходе были опробованы, разработаны инстру­менты и механизмы, облегчавшие задачу исследования под­водного памятника непосредственно в месте его обнаруже­ния, наконец, впервые в практике таких исследований ис­пользовалось подводное телевидение. Более того, такие изо­бретения, как воздухолифт, ныряющее блюдце, компрессор очистки, подводный фотоаппарат, подводный топограф и многие другие применяются до сих пор или послужили про­образом инструментов и приборов, которыми пользуются археологи моря сегодня.

Десять лет спустя после начала работ экспедиции, уже обобщив материалы с корабля Марка Сестия, Ф. Бенуа при­шел к заключению, что судно затонуло в интервале между 150—130 годами до н. э. Правда, вывод маститого ученого по свежим следам попытались оспорить, указывая на то, что в трюме корабля присутствовал груз, датируемый и более ранним временем (220—180 гг. до н. э.). Кроме того, аквалангисты, принимавшие участие в исследованиях, убеж­дали, что рядом они видели контуры другого «амфороносца». Маститый ученый настаивал на своем — корабль один.

Разногласий можно было избежать, если бы акваланги­сты вели чертежные работы, но ни Ж. И. Кусто, ни Ф.Дюма, ни Ф. Бенуа этого не сделали. Собственно, с точки зрения археологической методики раскопки у Гран-Конлюэ прово­дились дилетантски: аквалангисты знали, что они ищут, но не имели ни малейшего представления, как это делает­ся научно. Результат такой же, как и во всех предшестующих случаях: еще один памятник древнего кораблекру­шения исчез для науки и человечества навсегда. И все-таки значение Гран-Конлюэ трудно переоценить. Человек научился работать на подводных археологических памятниках, приспособился к длительному пребыванию под водой, у него в распоряжении оказалась самая передовая техника — акваланг. Окончание работ группы Ж- И. Кусто совпало с запуском в космос первого в мире советского искусственного спутника Земли. Последнее было символично вдвойне: в эти дни жителям планеты впервые удалось одновременно увидеть историю своего прошлого и будущего.

Глава № 4. Ясси-Ада и другое. Впереди- прошлое!

Исследовании у Гран-Конлюэ проводились в то время, когда вовсю кипели работы на других подводных объек­тах Средиземноморского побережья Франции, Италии, Гре­ции, Турции. Методика поиска, раскопок, извлечения мате­риалов и конечные результаты были одинаковы, зато разли­чалась добытая информация, обусловленная разновремен­ностью и несхожестью грузов затонувших кораблей антич­ности.

С 1948 года берет начало исследование римского кораб­ля, обнаруженного рыбаками у небольшого островка Шретинэ у берегов Монако. Первоначально к его изучению обратились члены Альпийского клуба любителей подводно­го плавания. В том же году его президент — А. Брюссар собственной персоной опустился к месту находки и засви­детельствовал скопление амфор. После возвращения А. Брюссара на базу и обсуждения предстоящих действий членов клуба, решено было связаться с командованием водолазной базы в Тулоне. Что помешало сотрудничеству, в точности неизвестно. Но, поскольку клуб любителей подводного пла­вания был приписан к ВМС Франции, а в его составе были профессиональные водолазы, имевшие опыт погружений с аквалангом, работу начали на свой страх и риск. В течение 1949—1950 годов, главным образом в летние месяцы, Ф. Дю­ма занимался обследованием подводного памятника и ус­тановил, что амфоры залегают в три слоя, а внутренняя об­шивка корпуса и шпангоуты сохранились в идеальном со­стоянии.

Зимой 1953 г. и летом 1954 года он же обнаружил и под­нял на поверхность свинцовый якорный шток римского времени и массивное мачтовое гнездо с монеткой внутри него, оказавшейся по своему чекану старше самого кораб­ля и доказавшей, что ритуал закладки фундаментов назем­ных зданий и кораблей в античную эпоху был идентичным. Затем обследование было приостановлено. Какова же была досада Ф. Дюма, когда он вернулся к объекту в июне 1961 года. Семь лет спустя памятник был неузнаваем: все исчез­ло, все было разворочено. И виновато оказалось не море, а туристы, проводившие свой отпуск на французской Ривьере. Именно они растащили остов корабля и грузы на сувениры. Только по останкам столовой керамики и свинцовому штоку якоря удалось установить дату гибели корабля — I в. до н. э. Между тем памятник, по оценкам специалистов, представлял собой идеальный объект для производства пла­номерных раскопок, фиксации планиграфических и страти­графических наблюдений.

Все-таки Ф. Дюма удалось начертить план расположе­ния отдельных узлов и деталей корабельного корпуса, часть которых, наиболее информативную, он чудом догадался во время предшествующих обследований захватить на поверх­ность. Оказалось, что сечение килевого бруса имело вторую величину после корабля Махдии (22х19,5 см); толщина 22x11 см. Толщина шпангоутов составляла 15х7 см.

Примечателен был корабль и тем, что указал на существование отличия в технологии изготовления килевой ча­сти морских судов в античную эпоху, он имел прямое ок­руглое и плоское днище. Действительно, судя по чертежам Ф.Дюма, шпангоуты корабля «Шретинэ» от борта до борта проходили практи­чески горизонтально по отношению к килевому бревну. Кро­ме того, сверху на них строители наложили параллельный килевой балке контр-киль, соединивший шпангоуты намерт­во. В свою очередь, сам он был надежно соединен проч­ными клиньями с килем. Судя по фрагментам, обшивка ко­рабля была двойной, причем внешняя крепилась медными гвоздями с массивными шляпками. Собственно, в установлении технологии кораблестроения и заключалось значение исследований у берегов Монако, ибо груз и остальные информативные материалы памятни­ка древнего кораблекрушения канули в небытие.

Окончание работ экспедиции Ж.И. Кусто совпало с началом работ под руководством Филипа Тайле в средиземно­морских водах Франции на месте широко известного рыба­кам и морякам рифа Титан. Старому другу и компаньону Ж. И. Кусто повезло больше: раскопки, проведенные под его руководством, показали, чего можно достичь при ответ­ственном отношении аквалангистов-исследователей к делу при хорошем оборудовании и знании каждым участником того, что раскапывать и как это делать. Кораблекрушение у Титанова рифа, как и все другие, было выявлено случайно. Сообщил о нем любитель подводного плавания, сделавший и фотографические снимки подводного памятника. В 1957 году работы начались. Первое обследование показало хорошую сохранность груза амфор, как будто они только накануне были размещены стройными ярусами с учетом их размеров и конфигурации. Четыре самых верхних из них были доставлены Ф. Бенца, который заключил: ам­форы изготовлены в Италии в I в. до н. э.

Затем к месту производства работ была подтянута плав­база с располагавшимися на ней каютами для отдыха, два компрессора, один — высокого давления — для наполнения баллонов акваланга воздухом, второй — в качестве двигате­ля воздухолифта. С его помощью площадка кораблекруше­ния была полностью очищена от ила и донных отложении, а сам памятник сфотографирован. 31 июля 1958 года началась разборка и разгрузка кора­бельного груза. Амфоры (700 штук) оказались заполнен­ными соленой рыбой. Скорее всего, это была интендантская провизия, предназначенная для завоевателя Галлия Юлия Цезаря и его легионов. Известно, что в 51—49 годах до н. э. будущий диктатор осаждал Массалию, жители кото­рой находились в дружественных отношениях с галлами, которые использовали ее как порт и для собственных нужд. Впрочем, в равной степени, груз мог предназначаться и для населения новой римской колонии Нарбонны, основанной во времена Цезаря.

Амфоры были интересны не только своим содержимым. По ним установили имена производителей италийской «таранки». Зафиксированные на печатях-пломбах, они познако­мили археологов с населением почти целого города! Вакх, Дам, Эвакт, Онеллий, Гераклий, Филипп, Гермес, Моккоп и множество других выступили из тьмы веков и заговорили. Заговорили о доходах, ими ожидаемых, о конкуренции за право вывоза товара, о трудности реализации соленой ры­бы в самой Италии, ибо избалованные горожане отдают предпочтение рыбе, вывозимой с Понта.

Результаты раскопок были неплохими, хотя сожаление археологов не покидало: затонувший корабль был разбит на «щепки» искателями сокровищ точно так же, как и его со­брат, размером 21х8 м, потерпевший крушение у мыса Драмон.

Работы коллектива Ф. Тайле дополнили методику ис­пользования акваланга для изучения древних кораблекру­шений. Еще больший вклад в разработку этой весьма актуаль­ной проблемы внес Н. Ламболья, ставший в 70—80-е го­ды директором Национального центра подводной археоло­гии Итальянской республики Раскопки, которые он вел на песчаном дне пролива меж­ду северо-восточным побережьем Сардинии и островом Спарджи, аккумулировали в себе все положительное, что было накоплено в этой области в начале 50-х годов. Но итальянский археолог пошел дальше. Свою цель он видел в том, чтобы разработать универсальную методику послойного изучения памятника, включающую в качестве обязательного элемента как охранные раскопки, так и со­ставление планов и разрезов подводных объектов раскопок с фиксацией положения отдельных предметов и их фотогра­фированием.

Сектор раскопок был размечен специальной сеткой. Каж­дая ее ячейка — квадрат с длиной стороны в 2 м. По углам ячеек, на длинных шнурах были привязаны плавающие ам­пулы с электрическими лампочками внутри. На специальных колышках аквалангисты растягивали такую сеть несколько выше затонувшего объекта и закрепляли.

Первый слой потребовал много усилий: прежде чем на­чать раскопки, нужно было освободить памятник от полумет­рового слоя донных отложений. Когда эта работа была за­кончена, приступили к фотосъемке, причем потребовалось свыше ста снимков, чтобы, присвоив каждой из амфор но­мер, увязать квадратную разбивку с квадратной сеткой плана чертежа, для чего те же номера, написанные на пла­стмассовых этикетках, прикрепили к настоящим предме­там — артефактам. Только после этого П. Ламболья отдал распоряжение приступить к их подъему на поверхность.

Разборка первого слоя показала, что в центре корабля были размещены амфоры для вина емкостью 18 литров. Ближе к его корме стояли амфоры с широким туловом, вме­щавшие 40 литров и предназначенные для перевозки олив­кового масла. В носовой же части был склад черепков — амфоры в этом отсеке разбились, что указывало, скорее все­го, на вертикальное и быстрое погружение на дно тонущего корабля.

Но чтобы убедиться в этом, нужно было разобрать вто­рой слой. Он удивил аквалангистов. Многие амфоры выско­чили из своих ячеек, перевернулись и перемешались. По­этому потребовалось много энергии и усилий для того, чтобы их пронумеровать, сфотографировать, занести на план, за­тем расположить в полном порядке по форме и размерам, снова пронумеровать, сфотографировать и занести на план, и только после этого приступить к выемке. Большего в 1958 году сделать не удалось. А когда в следующем, 1959 году, группа Н. Ламболья, прибыла к памят­нику - его следов обнаружить не удалось: кораблекрушение исчезло. Не помог ни мощный землесос, ни подводный ми­ноискатель. Единственное, что составило «улов» археоло­гов, — человеческий череп с отчетливыми следами от окис­лившегося бронзового шлема. Кто виноват? Море? Люди? Ответа не нашли. Погрешили было на представителей морской фауны, но потом сочли дан­ное предположение неубедительным. Дело в том, что во время работ произошел курьезный случай. Однажды, при снятии еще первого слоя, бирки с номерами решили оставить на ночь, чтобы на следующее утро сразу же приступить к фотографированию. Когда археологи возобновили работу, по­ловина всех этикеток исчезла. Загадка была решена после того, как из одной амфоры был изгнан настоящий осьминог. Потом оказалось, что большинство амфор также были из­браны в качестве квартир этими примечательными живот­ными. Они-то и таскали яркие и потому манящие этикетки. Пришлось принимать меры: вместо пластмассовых номерков стали использовать более прозаические — из алюминия с нанесенными черной краской цифрами. Морские «бомжи» сразу куда-то рассредоточились.

Однако основной вопрос остался без ответа. Археологи забеспокоились. Волна подводного кладоискательства захлестнула берега средиземноморских морей. Под­водные памятники растаскивались на сувениры, извлекались с морского дна с целью наживы, разрушались из-за неумелых действий любителей древней истории. Если наземные археологические памятники находились под охраной закона, то бесценные сокровища морских пучин даже не были учтены, что развязывало руки искателям приключений, безжалостно уничтожавшим следы античной цивилизации, хранимых морем, «на научной основе»: обобщая публикации о находках древних кораблекрушений в научной периодической печати и по газетам, они составляли карты первоочередных своих жертв. Одна из таких карт была изъята французской пограничной гвардией в 1961 году. Как следствие — потеря наукой множества бесценных памятников кораблекрушений античной эпохи: у Планерских островов, острова Майре, у мыса Руа, Антиба, Фос, в проливе Бонафаччи, близ Корсики, и во многих других местах. Особое сожаление ученых вызвало сообщение о разграб­лении затонувшего корабля в Ниче, который был заполнен произведениями этрусских мастеров-керамистов, корабле­крушение датировалось VI в. до н. э. Прекрасной сохранно­сти краснофигурные килики, оппохо и гидрии уже вовсю продавались в антикварных магазинах и на черном рынке, когда известие о нем достигло Центра подводно-археологических исследований Франции. Феноменальный памятник был разграблен и уничтожен задолго до того, как о нем узнал Ф. Бенуа. Вот почему деятельность подводных археологов, не толь­ко проводивших исследования, извлечение, консервацию и реставрацию массового материала и произведений античной скульптуры, но и выполнявших функции по их охране, мож­но сравнить с подвижничеством.

Особенно яркими событиями богата история подводных исследований у юго-восточного побережья Турции, террито­рия которой, особенно прибрежные районы, хранит множест­во останков древневосточных и античных городов, храмов, культовых комплексов, портов и гаваней. В этих местах оби­тали отважные мореплаватели древности — карийцы. Их пи­ратские набеги зафиксированы надписями Египта, хеттов, отображены в греческих мифах и топонимике дальних стран. Здесь находился крупнейший культурный и экономический центр архаической Греции — город Галикарнас, давший че­ловечеству двух великих историков — Геродота и Дионисия. В середине IV века до н. э. в нем было сооружено седьмое чудо света — знаменитый мавзолей, гробница карийского царя Мавзола, построенная по заказу Артемиссии, супруги покойного, величайшим архитектором и скульптором античности Скопасом. На главкой фризе художник изобразил битву амазонок с греками. Головы сражающихся не сохра­нились, но выразительность могучих тел передает сверхче­ловеческое напряжение борьбы. Вместе со Скопасом над рельефами мавзолея в Галикарнасе работал Леохар, соз­давший одно из наиболее прославленных произведений — статую Аполлона, известную в настоящее время как Апол­лон Бельведерский.

К сожалению, ни сам город, ни мавзолей не сохранились, в XV в. они были безжалостно разграблены и уничтожены крестоносцами.

Много позже на место заброшенного городища было по­дстроено селение Бодрум. В 1953 году оно напоминало о бы­вшей славе памятников своей округи: в один из летних дней местные рыбаки вытащили со дна моря крупную, больше человеческого роста статую, обвитую водорослями и облепленную раковинами. Об удивительной находке вскоре стало известно. Прибыв­шие через несколько дней специалисты Национального ар­хеологического музея Анкары увидели, что перед ними пре­красное творение неизвестного античного скульптора, изоб­ражавшее печальную женщину, отлитую из бронзы. «В яр­ком свете дня, — писал впоследствии одни из очевидцев, — голова статуи предстала перед нашими глазами по всей своей совершенной красоте. Ее грустное и милое лицо тот­час убедило нас, что эта скульптура — подлинный шедевр. В этом лице волнует такая неподдельная сила чувства, ка­кая присуща лишь созданиям истинно больших мастеров». Искусствоведы смогли определить возраст морской кра­савицы - скульптура была создана в середине IV п. до н. э. — и установить ее автора. Это был Скопас. Да, да! Тот самый, который принимал деятельное участие в создании седьмого чуда света. Но каким образом шедевр великого мастера оказался на дне моря и к тому же в километре от берега?

К правильному ответу на вопрос подталкивали многочис­ленные обломки керамики, вымываемые морем на берег. Иногда среди них оказывались фрагменты клейменых амфор и керамические светильники с изображениями олим­пийских богинь — Артемиды, Афродиты, Фетиды. По про­шло еще долгих 7 лет, прежде чем в Бодрум прибыл увлекшийся идеей обнаружения спутников очаровательной жены (Посейдона) журналист и энтузиаст подводной археологии Питер Трокмортон.

У небольшого островка Ясси-Ада он вместе с «главным водолазом Европы» Ф. Дюма локализует сначала один па­мятник древнего кораблекрушения, затем второй, третий, четвертый, пятый... Одним словом, прибрежные воды островка, разделяющие его с материком, оказались кладбищем древних кораблей. Об этом свидетельствовали обломки при­мерно четырех десятков судов, затонувших в разнос время на протяжении двух тысячелетий. Более того, в этих же местах свое последнее пристанище нашли и турецкий фрегат XIX в., и подводная лодка времен второй мировой войны. А причиной оказался обнаруженный исследователями коварный скальный риф, затаившийся на глубине 6 м, верхняя часть которого, словно острый нож наносила смертельные удары своим жертвам-кораблям.

….Античный корабль упал на дно в 10—15 м от рифа и залег на глубине 36—42 м. Окрыленным удачей, П. Трок­мортон шлет телеграмму о вывозе своих друзей, прежде все­го Д. Басса. Группа аквалангистов под руководством пос­леднего и приступает летом 1967 года к систематическим исследованиям. Однако только через 3 года очередь дошла до раскопок корабля поздней классики.

Памятник кораблекрушения IV ч. до н. э. очищается от ила. Сначала его фиксируют методом фотограмметрии, за­тем, растянув на колышках сетчатую поквадратную разбив­ку, еще раз фотографируют, параллельно нанося выбран­ный объект и его характерные особенности расположения на план. Так, послойно-поквадратно подводные раскопки и проходили в дальнейшем. Извлекаемые вещи нумеровались, зачерчивались с указанием отметок залегания и фотографи­ровались. Это были вполне соответствовавшие минимальным научным требованиям, первые в истории подводно-археоло-гические исследования в полном смысле этого слова.

Была усовершенствована и акватехника водолазов. Вме­сто одного применили сразу три воздухолифта. В любую точ­ку каждый из них легко перемещался во дол азом-археоло­гом. Кроме того, в поиске изделий из бронзы и железа ис­следователи использовали широкоугольный металлоискатель. С целью надежности фиксации останков корабля пос­ле съемки груза амфор и произведений мелкой пластики, археологи применяли разбивку площади, занимаемой контурами корабельного корпуса, с помощью нейлоновых шнуров. Сослужила добрую службу и спаренная рекомпрессионная будка, сократившая время аквалангистам для перехода к отдыху. Все это вместе взятое позволило достаточно тщательно зафиксировать, собрать, изучить и реконструировать тор­говый парусник, перевозивший груз статуи и амфор.

Сохранился килевой брус с пазами для шпангоутов, са­ми шпангоуты с остатками крепления их к борту (шиповая вязка). Окислы обнаруженных железных деталей были зарисованы, а затем воссозданы в натуральную величину. Этим же методом реконструировали механизм управления бегучим такелажем.

Поперечное сечение килевого бревна составляло от 12,2 до 9,5 см. Высота равнялась 22 см. Археологи обратили вни­мание на утолщение килевой балки в носовой части. Также они установили, что на высоте 35 см нижняя часть кормово­го бруса крепилась с концом слегка подтесанного киля. По всей площади корпуса, с внутренней стороны, под внутренней обшивкой археологи выявили два ряда планочной по­перечной обвязки бортов корабля, каждая из которых была толщиной 5,3 см.

Характерные особенности изломов килевого бруса и раз­брос шпангоутов подсказали, что судно лежит не на ровном киле. Средняя часть его корпуса, как показали измере­ния, действительно находилась ниже кормового и носового окончания. Последнее, собственно, и спасло эту важную часть античного корабля от порчи: наслоения морского дна надежно защитили его от разрушения подводными течения­ми и фауной моря. Благодаря этому в хорошем состоянии дошла до нашего времени верхняя около палубная часть борта с отверстиями, через которые, очевидно, весла выво­дились наружу.

Когда подсчитали количество амфор, то их оказалось около 11 000 штук. Все они четко различались между собой по форме и вместимости. Более того, все три типа имели аттическое происхождение. Афинскую прописку имели два больших плоских блюдца, четыре кухонных горшковидных сосуда, одиннадцать кувшинов и четыре светильника, отно­сящиеся к середине IV в. до н. э. К этому же времени от­носились малоазийские светильники, две позолоченных за­стежки-фибулы. Неужели статуя, извлеченная рыбаками, оказалась един­ственной на борту афинского корабля? — такой вопрос чем дальше, тем больше интересовал подводных археологов. Но обнаружить произведения греческой пластики конца класси­ческой эпохи им так и не удалось. Но повезло в другом — разобраться в скоплении античных и средневековых амфор, бронзовых монет и других предметов, незадолго перед этим поднятых па поверхность. Оказалось, что кораблекрушение IV в. до н.э. было перекрыто затонувшим византийским ко­раблем VII в. Он то и поведал историю о бравом капитане Георгосе...

Когда носовой наблюдатель крикнул: «Земля!», — Георгос неторопливо спустился в свою каюту, передав управле­ние рулевыми веслами своему помощнику. На столе его ждали изысканные блюда: приготовленный по левантийско­му рецепту омар, маслины, орехи и амфориск, до краев за­полненный косским вином. Георгос с восхищением подбро­сил вверх мешочки с монетами — платой за провоз пасса­жиров и груза, бережно положил их на стоящую рядом тумбочку с бронзовыми весами, тарелки которых под тя­жестью денег уравновесились. Затем перекрестился и решительно сел за маленький прикрепленный к палубе желез­ными скобами столик. Запечатанный воском амфориск не поддавался, как ни старался открыть его старый морской волк. Начать трапезу так и не удалось. Раздался противный скрежет, словно брюхо корабля налегло на вилы Амфитриты, корабль накренился потом треснул у смыка с мачтой — команда попрыгала за борт, прыгнул и Георгос... Когда он вынырнул на поверхность, все было кончено: плавали лишь снесенные мачтой кормовые украшения и остатки пира...

Реконструировать эти события помогли тщательно изу­ченные археологом вещи: монеты, амфориск, обломки круп­ных узлов архитектурного убранства капитанской каюты, панцирь омара, остатки маслин и орехов в расписных кера­мических ларцах.

В районе юго-западного побережья Турции первые водолазы спускались под воду в 1958 году. Широкие археоло­гические поисковые и раскопочные исследования в этом рай­оне вела экспедиция Пенсильванского университета, а глав­ными действующими лицами были наши знакомцы: Д. Басс, Ф. Дюма и П. Трокмортон.

Очень скоро центр исследований переместился к мысу Гелидония. В древности он являл собой самую южную око­нечность Ликии — Лукка египетских и хеттских источников, население которой не уступало своим соседям карийцам или в морском деле, ни в пиратском промысле. Именно здесь, приблизительно в 6 м от места античного и византийского кораблекрушений, археологам посчастли­вилось локализовать (это сделал П. Трокмортон) древней­ший в мире корабль, затонувший в ХIII в. до н. э.

Его исследование долго и тщательно готовилось. Был снят фотоплан участка морского дна с кораблем, археологи дополнили и уточнили его чертежами. Поскольку размеще­ние квадратной сетки осложнялось трудностью закрепления кольев, которыми она растягивалась над памятником, в даль­нейшем применили жесткий металлический квадрат 2x2, значительно облегчавший как фотограмметрию, так и нанесение подводного объекта на план.

Металлоискатели искали бронзовые и железные изде­лия. От наносов морского дна груз корабля был освобож­ден с помощью эжектора. Кроме того, песок и ил высасыва­лись на поверхность по шлангам, отходившим от мощного насоса компрессора (грохота). При подъеме тяжелых предметов использовали плетенные корзины, воздухолифт и понтоны. К достоинствам примененной методики следует отнести строгий учет, фиксацию и нумерование каждой вещи в том месте, где она была найдена. Это дало возможность рекон­струкции памятника по извлекаемому материалу прямо на берегу.

Поскольку корабль залегал довольно глубоко (45—52м), нужно было решить задачу доставки аквалангиста на ме­сто, обеспечить длительность проводимой им работы. Спра­вился с ней Ф. Дюма. Классный специалист и опытный во­долаз изобрел так называемый «водолазный стол», позво­ливший увеличить продолжительность пребывания каждого аквалангиста-археолога до 40 минут. С 1964 года для раз­ведки и фотографирования кораблекрушения использовалась небольшая подводная лодка «Ашер», названная по имени финикийской богини моря и рассчитанная на двух человек.

Уже первые предметы, извлеченные с памятника, вызва­ли удивление: перед археологами, рядами, на берегу лежа­ли произведения искусства и художественная расписная ке­рамика то ли сиро-палестинского, то ли кипро-минойского происхождения! Но самое главное состояло в том, что кера­мика эта датировалась XIII—XII вв. до н. э., т. е. эпохой бронзы! Не противоречили полученным данным и египетские скарабеи (XIV—XIII вв.), 50 весовых гирь месопотамского происхождения, финикийские цилиндрические печати, киприйские сосуды (XIII в.) с остатками оливок, вяленой ры­бы, костей птиц и домашних животных (баранина).

Затонувшее судно было небольшим, всего 9—10 м в дли­ну. Основным грузом, который оно перевозило, являлись многочисленные слитки металла, имеющие форму бараньей, растянутой на просушку, шкуры, и множество негодных сельскохозяйственных орудий труда, заменявших, как известно, металлургам-литейщикам их исходное сырье — руду. Тщательный осмотр площадки кораблекрушения показал, что владелец судна приторговывал и другими товарами: зер­калами, ювелирными украшениями и, кроме того, за соот­ветствующую плату занимался перевозкой пассажиров. Об это свидетельствовали фаянсовые бусы, бронзовые ручки зеркал и другие предметы. Кроме них, аквалангисты по­добрали на морском дне ряд кусков дерева, относившихся когда-то к деревянному корпусу корабля, поглощенного морем в XIII в. до н. э. Отдельные фрагменты дощатой обивки имели толщину 1 —1,5 см при ширине досок, коле­бавшейся от 1,5 до 5 см. Остались в досках аккуратно и специально просверленные круглые отверстия диаметром до 2 см. Несколько пробок, обнаруженные поблизости, имел точно такой же диаметр. Внешний борт корабля был допол­нительно, на случай волновых ударов и ударов при швар­товке, обвязан пучками хвороста. Они защищали борто­вые части корпуса, смягчали негативные последствия от столкновений судов в гавани. По соотношению длины и ши­рины «пятна» корабля была подсчитана его грузоподъем­ность. Она оказалась равной 1 тонне, тогда как балласт составлял ровно 1/10 общего тоннажа судна.

В особую группу находок входили вещи египетского и финикийского происхождения: скарабеи времени XVIII—XIX династии, лампы-светильники из Сирии, цилиндрическая пе­чать с изображением ритуала поклонения божеству, на ко­торой удалось выявить и несколько значков критского ли­нейного письма «А». Составленная исследователями карта распределения находок свидетельствовала: один из городов Восточного Присредиземноморья был или портом приписки, или транзит­ным пунктом на пути затонувшего металлоносца. Из дан­ного обстоятельства вытекала трудность этнической атри­буции корабля. Д. Басс находил возможность считать его финикийским, тогда как его друг и оппонент П. Трокмортон был склонен к признанию его кипро-минойским.

Споры разгорелись и относительно установления года ко­раблекрушения. Дело в том, что литейные штампы на мед­ных слитках кипро-минойского происхождения называли да­ту 1250 год ± 50 лет. Египетские скарабеи датировались вре­менем правления фараона Рамзеса II (1290—1223 гг. до н. э.). Но далеко за указанные этими материалами пределы уходила датировка деревянных частей корпуса (XVII—XV веков до н. э.) и художественная керамика Урарта (XV в. до н. э.). Спорили археологи и но поводу происхож­дения линейной письменности «А». Одни вслед за Г. Чадвиком относили се к семитическому (финикийскому), дру­гие к индо-европейскому (греческому). Только через пять лет в лабораторных условиях удалось обоснован, что затонувший близ мыса Гелидония корабль был греческим (кипро-минойским) и потерпел крушение приблизительно в 1265 году до н. э.. Открытие и благополучный исход раскопок первого в ис­тории науки кораблекрушения бронзового века разожгли аппетит археологов, обусловили настойчивую разведку ме­стности, примыкавшей- к уже исследованному памятнику. Исследования продолжались столь настойчиво и напористо, что результатов просто не могло не быть.

Бесстрастная хроника свидетельствует: В 1959 году у мыса Пассари (южная оконечность Сици­лии) рыбаками на дне моря найдены обработанные кус­ки мрамора. Прибывший на место находки Г. Кэптеп обсле­довал отмеченный рыбаками район и обнаружил увесистые каменные блоки. Это были мраморные колонны с искусст­венными каннелюрами, вымытыми морскими течениями. Каждая из колонн не превышала по длине пяти метров. Кэптен предположил, что грузоподъемность судна равня­лась 250 тоннам. Вместе с мраморными колоннами были найдены деньги, бронзовые изделия, статуэтки, деревянные части корабля с бронзовыми гвоздями. Вся совокупность предметов, поднятых со дня моря, позволила установить греческое происхождение корабля и его возраст, а также предположить, что на этом судне осуществлялись плавания в Западное Средиземноморье.

В 1963 году исследованию археологов подвергся участок моря у мыса Грациано в Италии. На античном корабле, утонувшем здесь, обнаружена керамика, включающая чернолаковые сосуды кампанского типа и римские амфоры. Конструктивные особенности судна определить не удалось из-за плохой сохранности памятника.

Тремя годами ранее, в 1959 году, у побережья Лигурии подводные исследования осуществлялись «центром подвод­ной археологии» во главе с профессором Ферранди. В миле от берега аквалангисты нашли возвышавшийся среди илаостов судна, загруженного амфорами. По заключению спе­циалистов, корабль потонул еще во времена Римской им­перии (I в.). Судно сохранилось полностью, за исключе­нием некоторых деталей кормы и надпалубного фриза. По-видимому, оно быстро погрузилось на дно. Занесенное пес­ком и илом, судно не подвергалось пагубному действию моря и представляло великолепный по сохранности объект исследований.

На поверхность было извлечено около 700 амфор, из них 100 сохранились без единого надлома и трещины. Крышки амфор были пропитаны душистой смолой, но в самих сосу­дах ничего не уцелело. Сказалось длительное пребывание под водой. По подсчетам водолазов, на корабле было разме­щено по меньшей мере 4—5 тысяч сосудов разной величи­ны и формы. После тщательно проведенных работ по уста­новлению металлического каркаса корабль был извлечен из воды с помощью лебедок. В настоящее время он находит­ся в музее г. Альбенга.

Затонувший корабль, который двигался от порта на по­бережье Африки в Италию через Мальту, был обнаружен в 1967 году экспедицией под руководством X. Фрост на глу­бине 12 м в заливе Меллих. Это был торговый парусник, основной груз которого — античные амфоры. В 536 году до н. э. он совершал регулярные плавания между Афинами, побережьем Африки и Италии. Амфорные клейма позволили установить, что владельцем судна был известный афинский торговец Coca, или Сострат, о котором упоминают некото­рые античные авторы. Об этом же свидетельствовал фигур­ный печатный слепок на свинцовой пластине обшивки дни­ща корпуса затонувшего корабля.

Неподалеку от корабля Сосы (Сострата) подводными археологами было выявлено и другое затонувшее судно, груз которого позволил датировать его римским временем (II—III вв. н. э.). Отсутствие амфоротары и внушительные размеры судна (75 X 25 м) позволили отнести его к клас­су грузовых перевозчиков зерна, широко использовавших­ся в императорском Риме, об одном из которых — «Сиракузянка» — оставил свой впечатления Лукиан Самосатский, наблюдавший такое судно в порту Афин.

Интересно, что в данном случае оказалась продуктив­ной методика полевой археологии: место кораблекрушения было разбито на 10 квадратов общей площадью 125 х 175м, причем измерительные работы проводились простейшими подручными средствами — секстантом, буссолью, фотограниметром и обычной рулеткой. На специальном плане мас­штабом 1: 700 все детали расположения корпусов кораб­лей и их груза тщательно фиксировались. Это позволило составить представление о характере кораблекрушения и его размерах. Всего же с помощью такой методики разведок в Маль­тийском заливе было обнаружено более 100 древних зато­нувших кораблей, изучение которых было поставлено зада­чей на дальнейшую перспективу.

Если раньше искатели затонувших кораблей уходили под воду, руководствуясь материалами полевой археологии и собственной интуицией, то с 1967 года в практике подвод-но-археологических исследований стали использовать усовершенствованные гидролокационные приборы. Они позволили сузить районы поиска до сравнительно небольших размеров и находить на дне моря предметы величиной со спичечный коробок.

Идя на буксире за поисковым судном, которое методично прочесывает определенный участок, скандирующий гидроло­катор посылает импульсы как горизонтально, так и верти­кально и вычерчивает подробную карту рельефа морского дна. По этой карте опытный специалист может определить вероятные остатки судна или кварталы затонувших городов. Техническое оснащение подводных исследований после раскопок у берегов Лигурии возрастало с каждым годом. В ход пошли скоростные протоновые магнитометры, позволяю­щие «засечь» объект даже под толщей ила. Он действует вчетверо быстрее обычного и даст возможность за короткое время обследовать до 240 000 миль морского дна.

С помощью такого магнитометра в 1972 году недалеко от Тулона были выявлены останки судна I в. до н. э. и оп­ределены контуры «амфороносца» — 28 м в длину и 11 м в ширину. В том же году, уже в другом месте, недалеко от сицилийского города Марсала в нескольких сотнях метров от берега под толстым слоем песка был найден одни из первых хорошо сохранившихся пунических кораблей, по­строенный около 200 года до н. э., размером 30 x 5,5 м.

Аналогичным образом была сделана находка древнерим­ского корабля неподалеку от острова Вис в Югославии. Судно имело на своем борту амфоры. Разброс последних позволил установить, что длина корабля составляла 25, а ширина 6 м.

Поразительными по своим результатам стали исследова­ния, предпринятые 16 августа 1972 года у побережья Юж­ной Италии, поблизости от небольшого города Риаче. С мор­ского дна были изъяты и подняты на поверхность две огром­ные бронзовые скульптуры в виде обнаженных мужских фи­гур в полный рост. Высота каждой фигуры была около 2 м, а вес составлял более 150 кг. На ступнях статуй имелись ме­таллические стержни, которые служили для укрепления их на постаменте. Фигуры были выполнены в стиле, который дошел до нас лишь в очень немногих скульптурах, таких, как статуи Зевса или Посейдона в национальном музее в Афинах или Дельфийский возничий, т. е. они являлись под­линными произведениями классического искусства Афин. Полагают, что их автор — знаменитый Фидий, живший с 490 по 430 г. до н. э. Одним из доказательств служит пора­зительное сходство черт лица длинноволосого воина с рельефом на мягком мраморе, выполненном Фидием и храня­щемся ныне в Гейдельбергском музее в ФРГ.

В 1973 году в море неподалеку от этого же места архео­логи группы Н. Ламболья нашли рукоятки от щита одного из воинов и тридцать свинцовых колец, использовавшихся для крепления бегучего такелажа древних сосудов. Само же судно обнаружить не удалось. Можно предположить, что деревянный корпус его разрушился и был унесен течением, а тяжелые статуи остались. Специалисты считают, что это так и было, а некоторые из них полагают, что поиск следу­ет продолжить, поскольку бронзовые статуи из Риаче неког­да составляли группу из 11 фигур героев, которые должны были украшать храм в Дельфах. Их поиск продолжается по настоящее время.

Скульптуры, извлеченные со дна моря у Риаче, при по­следующем их исследовании дали уникальную информа­цию.

Использование ренгенографии позволило получить дан­ные о технологии металлургического производства и метал­лообработки, технике изготовления бронзовых статуи. Рас­полагая ими, специалисты-искусствоведы установили, что правая рука воина была отлита позднее, чем сама скульп­тура. Исследования также показали, что отдельные элемен­ты статуй отлиты не из бронзы, а из других металлов. В частности, зубы длинноволосого воина были изготовлены из серебра; серебром же были обрамлены глаза обеих фигур, а губы и волосы сделаны из меди. Для белков глаз исполь­зовалась слоновая кость, а для зрачков — мягкий мрамор и янтарь.

Подводные исследования, проводившиеся в 1982 году в районе Турецкого города Кас на Средиземном море, также отличались интересными результатами. Место древнейшего кораблекрушения было обнаружено сотрудниками Бодрумского института подводной археологии. Прибывший на место директор института морских исследований Техасского уни­верситета Д. Басс спустился под воду и на глубине 44 м наткнулся па практически неповрежденное судно. Уже пер­вые находки свидетельствовали о сенсации: судно затонуло не менее, чем 3400 лет назад. А значит, это древнейшее из обнаруженных кораблекрушений. С 1983 года работы в районе «касского кораблекруше­ния» стала проводить экспедиция национального географи­ческого общества США (руководитель Д. Басс), к которой в 1984 году присоединились аквалангисты Бодрумского института под руководством опытного специалиста Т. Туранлы. На поверхность извлекли много предметов бронзового ве­ка: медные слитки, запас олова, глиняную посуду сирофиникийского круга, золотые украшения, амфоры, наполнен­ные стеклянными бусами, слоновую кость. Самая ошелом­ляющая находка была сделана в 1985 году: печать леген­дарной египетской царицы Нефертити. Она была довольно массивной и изготовлена в форме священного в Древнем Египте жука скарабея. Каким образом печать оказалась в трюме затонувшего корабля, остается загадкой. Не посту­пил ли фараон Эхнатон со своей бывшей супругой так же, как полторы тысячи лет спустя пытался поступить римский император Нерон со своей матерью, приказав подпилить крепежные балки корабля, на котором отправлял ее в мор­ское путешествие? Но самый большой интерес представляла извлеченная со дна моря древнейшая в мире «книга», как се называют ар­хеологи. Это были заполненные письменами две деревянные пластины, скрепленные застежками из слоновой кости. Ин­тересно отметить, что о существовании подобных «книг» в эпоху бронзового века писал Гомер. Не подтверждает ли и эта находка реальности еще одной детали гомеровских текстов? Археологам удалось раскрыть тайну гибели корабля: воз­ле берега он напоролся па рифы и затонул. К счастью, суд­но не раскололось при крушении и таким образом сохра­нилась большая часть его груза.

Благодаря предметам, найденным в трюме, удалось оп­ределить примерный маршрут корабля, дату плавания, вре­мя и технологию его постройки. Находки изящной греческой чаши с двумя ручками, расписанной в стиле «камарес», се сходство с теми, которые изготовлялись па Крите и Кипре между 1400—1350 годами до н. э., позволила отнести время плавания ближе к 1350 году до н. э. В пользу этого свидетельствовала также идентификация медных слитков с ха­рактерными для них ушками с изображениями аналогичных предметов из египетских гробниц в Фивах.

Содержимое трюма подтверждало тот факт, что судно, по всей вероятности, взяв груз олова в Сирии, направлялось на запад, где запаслось медью на Кипре. Дальше, судя по всему, его путь лежал в города Ионии...

Находка «касского кораблекрушения» раскрыла очень многое из секретов техники судостроения XV—XIV вв. до н. э. Сначала был построен корпус, а потом для прочности наращивались шпангоуты. Отметим, что тысячелетие спустя античные корабли строились по тому же принципу.

Определить этническую принадлежность корабля, воз­можно, удастся в будущем: раскопки должны закончиться к 1995 году; они ведутся планомерно и последовательно. Во многом благодаря этому своеобразным открытием стали найденные на корабле стеклянные слитки цвета кобальтовой сини. Это доказывает тот факт, что необработанное стекло, которое впоследствии превращалось в ювелирные изделия, научились изготавливать и применять в Восточном Среди­земноморье в XV в. до н. э.

Несмотря на находки изделий микенской, кипрской и ханаакской культуры, пуговицы и перстня с микенской идео­граммой, Д. Басс высказал предположение о кипро-сирийской прописке затонувшего судна. Рассказывая о значении находки древнейшего корабля, археолог не скрывал, что она стала главной в его жизни...

Если раскопки затонувших кварталов городов не столько разрешают проблемы, сколько ставят их, то изучение места древнего кораблекрушения обладает целым рядом преиму­ществ. Затонувший корабль особенно ценен тем, что пред­ставляет собой закрытый комплекс. На него не могут по­пасть никакие более поздние вещи и потому в своих выво­дах при изучении кораблекрушения археологи, как прави­ло, более категоричны и уверены, чем в остальных случаях.

Последнее доказывается хроникой подводных исследо­ваний в акватории Черного моря, бесстрастно фиксирующей все новые и новые открытия затонувших кораблей антично­го мира. Недалеко от турецкого порта Артане в июне—июле 1973 года был обнаружен затонувший корабль. Его груз, как бы­ло выяснено, состоял из мраморных колони, статуй, сарко­фагов, предназначенных получателю из какого-то города па берегу Черного моря. Археологи сделали интересное наблюдение: все ста­туи не были доработаны, их доведение до совершенства, очевидно, предполагалось на месте установки. Находки мо­нет на месте кораблекрушения позволили определить при­надлежность судна г. Византии и время гибели — IV в. н.э. Гибель корабля подтвердила, что и тысячу лет спустя после аргонавтов Боспор Фракийский был труднопроходимым для кораблей античности из-за течений и северного ветра, под­нимавшего опасную встречную волну. В глубинах Черного моря найдены останки судов, относящихся к эпохе зарождения мореходного искусства у або­ригенов его побережий. Так, в 1978 году со дна Варненского залива была извлечена лодка, выдолбленная из дубового ствола в форме удлиненного корыта. Ширина лодки 50 см, длина 4 м. Она имела плоское дно от кормы к носу. Такие лодки использовались, начиная с эпохи неолита, для рыбо­ловства и перевозок грузов. Интересно, что по способу из­готовления она была похожа на лодку-однодеревку, перево­зившую медные заготовки по Бугу и затонувшую недалеко от его устья около 4500 лет назад.

В различных точках Черного моря обнаружено множест­во разновременных деталей судовой оснастки: крепежные кольца, детали свинцовой обшивки днища и. в особенно­сти, якоря. Благодаря деятельности энтузиастов-любителей подводного спорта и профессиональных археологов-подвод­ников, такие находки осуществлены у побережья Феодосии, Анапы, Поти, в акватории портов античных городов Томы и Диоскурии. С каждым сезоном указанные работы приносят все более и более удивительные результаты. Так, в ходе об­следования подводных сооружении в устье Дуная было ус­тановлено, что древний порт Истрии занимал площадь 1700 м2.

Морские подводные течения, донная фауна и флора, само время, казалось бы, не оставляют надежды па обнаружение «шедевра» подводной археологии. Как будто неумолимый Кронос — бог времени — пожирает все материальное на морском дне преднамеренно: гибнут прекрасные когда-то здания, гниет дерево, окисляются древние металлы. Однако методы разведок, поиска и обнаружения следов античной цивилизации на дне моря, включая космическую съемку, противостоят времени. Именно в этом — победа науки и человека над временем и морской стихией. В разных музеях мира можно встретить экспонаты, со­стоящие из древних лодок-однодеревок, античных торговых парусников и гребных судов. Посетители всегда удивлены: они выглядят так, как будто только что сошли со стапелей, а не испытали груза тысячелетий и разрушительного воз­действия морских вод. Действительно, фантастической ка­жется встреча с современниками Фемистокла, Перикла или Октавиана Августа. Но еще более фантастичными показа­лись бы современникам Г. Шлимана или А. Кондоса фе­номенальные достижения подводной археологии в наши дни.

Глава № 5. Есть город, который во тьму погружен.

«Сорокатысячное греко-македонское войско Александра переправлялось через Геллеспонт. Позади оставались горо­да с полуголодными возбужденными эллинами, с дрязгами из-за клочка каменистой земли, с пропыленными свитками Плитона о справедливом государстве и справедливых зако­нах. Впереди была необозримая Азия с нестройными цар­скими полчищами, готовыми разбежаться при одном только виде непобедимой фаланги, с дворцами, хранящими неисчис­лимые богатства, с народами, привыкшими повиноваться.

Довольно слушать мудрецов, витающих в облаках! Ни один из них не указал Элладе верного пути — ни Сократ, ни ученик Сократа Платон, ни ученик Платона Аристотель. Только ученик Аристотеля Александр нашел этот путь! И это путь па Восток! Только там упоение победой, царская роскошь, власть, слава!». Так пишет об Александре Македонском крупный совет­ский ученый-антиковед А. И. Немировский.

Действительно, выходец из Македонии горел неукротимой жаждой завоевания Азии. Желание отомстить персам за обиды, некогда нанесенные ими, переполняло его сердце ре­шимостью сражаться до последнего, поставив все на карту, а успех сулил неземную славу и величие. По приказу царя изобретаются не виданные ранее осад­ные приспособления и механизмы для взятия городов, он лично осматривает свой флот, находя его не вполне гото­вым к войне. И вообще, какое бы решение или действие им не предпринималось, он всегда участвовал в нем лично.

Напористость Александра рождала легенды, опережав­шие движение греко-македонского войска. Библ, Сидон, другие финикийские города посчитали для себя благом сдаться завоевателю без сопротивления. А вот Тир — извечный соперник Сидона и властелин Африки, обладавший огромным флотом (военным, торговым, рыболовецким), сдаться на милость победителя не пожелал. Богаты и сильны были его жители и, кроме того, надеялись на помощь из Карфагена, Гадеса и Ликса, за которой спеш­но послали самые быстроходные из своих судов. Осада Тира длилась очень долго и могла продлиться еще дольше: город был построен на острове и почти идеально укреплен. Чтобы добиться успеха, одного флота и многотысячной пехоты было мало.

«Надо сделать так, чтобы крепость перестала быть островом», — такая идея родилась у Александра, когда он при­казал инженерам изучить архитектуру и фортификацию древ­невосточного города. Долгое время они не могли ничего предложить. Однако перебежчики подсказали, что все секре­ты города можно заполучить практически даром: на их па­мяти море неоднократно поднималось, наступая на сушу, по­этому часть кварталов, обладающих аналогичной конструк­цией, скрыта под водой. Македонский - военачальник лично спускался в специальным колоколом на морское дно, что­бы убедиться в этом. И тогда по приказу Александра про­лив, разделяющий город и материк, был засыпан насыпью. Это и решило исход сражения за Тир. 30 000 человек было продано победителями в рабство, а сам город превращен в руины, ибо владыкам и повелителям Азии не нужны гор­дые и строптивые подданные. Оборонительные сооружения по приказу царя были срыты, а кварталы разрушены. Город перестал на время существовать. И хотя впоследствии он неоднократно возрождался, былого величия и славы ему достигнуть так и не удалось.

Летом 1935 года французская археологическая экспеди­ция приступила к исследованию древнего финикийского го­рода. Однако морские гавани Тира, о которых упоминал древнегреческий географ Страбон, обнаружить не удалось. И тогда Анри Пуадебар, руководивший раскопками, решил прибегнуть к помощи авиации. Замысел был прост: попы­таться сделать фотографию городища с воздуха. Аэрофото­разведка дала возможность выявить портовые сооружения, древний мол, систему защиты гаваней от юго-западных вет­ров. Наблюдения с воздуха требовали проверки. И тогда археологи опускаются на морское дно.

В 1936—1937 годах им удалось зафиксировать темные пятна и развалы камней, имеющих правильную геометри­ческую форму. Удача! Археологи открыли кварталы горо­да, затопленные морем. Они залегали на глубине от трех до пяти метров и прямо примыкали к древнему порту. Са­мым поразительным сооружением был мол, тянувшийся почти на 200 м в глубь моря и составлявший в поперечнике 8 м. На нем можно было расположить войска для оборо­ны и даже боевые машины.

Вторая гавань также включала 750-метровый мол, в средней части которого был проделан проход для кораблей, а окончание венчали оборонительные сооружения. Кро­ме того, на каждой из двух гаваней были сооружены дамбы, затруднявшие как вход в порт Тира, так и разрушение морем береговой линии и портовых сооружении. В 1946—1950 годах неутомимый А. Пуадебар исследо­вал Сидон, находившийся на месте современной ливанской деревушки Саида. Часть портовых сооружений затонула не полностью, это облегчало ведение археологических раско­пок. Однако верный методике французский археолог не только возобновил фотографирование памятника с разве­дывательных самолетов, но и привлек водолазов, плавучие подъемные краны и применил траление бухты по заданно­му маршруту.

Раскопки подводных кварталов Тира и Сидона полно­стью подтвердили правоту оценки Страбона, согласно ко­торой «в мореплавании финикийцы всегда превосходили все другие народы!».

Южнее Тира и Сидона располагался другой древний го­род, часть которого была еще во II—III вв. н. э. затоплена морем. Назывался он Цезарея в честь основателя династии императоров Юлиев-Клавдиев в Риме. С помощью полевых археологических раскопок были вскрыты городские квар­талы, изучена архитектура театра, храма Юпитера Высо­чайшего, ипподрома, оборонительных стен и сторожевых башен. Другую часть столицы римской провинции долгое время изучить было невозможно: она была полностью по­крыта толщей морских вод. Но интерес исследователей к ней был велик, ведь известно, что в гавани города иногда собиралось до 100 торговых судов. В портовой части нахо­дилась и резиденция римского прокуратора, а также слу­жебные помещения публиканов и сборщиков налогов. Здесь же, каждый день несли вахту легкие и быстроходные либурны, доставлявшие почту, распоряжения императоров и Се­ната, а также эвакуировавшие па родину представителей провинциальной римской администрации.

Подводной Цезареей заинтересовался археолог-любитель Эдвин Линк. Летом 1957 года его яхта «Си Дайвер», обору­дованная для производства подводных исследований и тех­нического обеспечения водолазного снаряжения, заняла ис­ходные позиции напротив руин сухопутной Цезареи, и по­иск стартовал. К этому времени в распоряжении археологов имелся новый прибор – фиксатор электромагнитных волн с осциллографом. До сих пор его применяли только в полевой археологии, и то для локализации этрусских гробниц в Италии.

Эдвин Линк расширил возможности применения этого прибора. Электронная и архео-магнитная разведка позволи­ли не только представить характер и рельеф морского дна, но и составить карту скрытых морем подводных кварталов Цезареи. Наличие плана значительно облегчило работу ак­валангистов: в их распоряжении были ориентиры, конфигу­рация памятника была известна, что позволяло проводить постепенные и планомерные раскопки.

Вскоре археологов Э. Линка ждала удача: они подняли на поверхность крупную мраморную статую римского импе­ратора Нерона, обнаружили скопление мраморных колонн, относившихся к зданию городской библиотеки, — об этом свидетельствовали свинцовые коробки и пеналы, специаль­но предназначенные для хранения папирусов.

Исследования Э. Линка в 1961 году продолжили изра­ильские и итальянские археологи. Они завершили обсле­дование здания библиотеки, обнаружили причалы древнего порта, скопления камней — балласта судна, выбрасывавшихся в воду по окончании плавания и перевода корабля в сухой док, выявили на морском дне потерянные судами ка­менные и металлические якоря.

Но самой поразительной находкой исследователей стал фрагмент постамента массивной статуи, изображавшей Понтия Пилата. Точнее, то, что сохранилось от мраморного из­ваяния римского прокуратора. Сообщения античных истори­ков еще раз (и блестяще!) подтвердились археологией.

Резиденция Понтия Пилата находилась именно в Цеза­рее. Десять лет спустя итальянским аквалангистам удалось найти фрагмент латинской надписи, из которой следовало, что в прокураторство Понтия Пилата был казнен «какой-то человек, назвавший себя Иисус».

За время подводно-археологических исследований Цеза­реи удалось обнаружить множество деталей архитектурного убранства зданий, предметов домашнего обихода, быта, лич­ных вещей, украшений, монет, использовавшихся на морском рынке города.

Вкупе со сведениями иудея Иосифа Флавия, римского ис­торика Тацита результаты подводных исследований позволи­ли современному человеку ближе узнать трагическую исто­рию Иудеи в составе Римской империи. Но вот выяснить, кто же назвал себя именем Иисус перед судом грозного про­куратора, до сих пор не удалось. Море цепко хранит эту интересующую все человечество тайну. С помощью аэрофотосъемки был обнаружен и этрусский город-порт Спина, сообщения о котором сохранились в тру­дах Плиния, Птолемея и Страбона и который долгое время считался плодом фантазии древних авторов. В 1956 году он был обнаружен археологами. На зеленом ковре болотной растительности при помощи аэрофотосъемки ученые увиде­ли древние улицы города, каналы, портовые сооружения. Главный канал был шириной 20 м, от него отходило множе­ство мелких. Пробными раскопками обнаружили: все соору­жения города-порта базировались на свайных конструкци­ях. Довольно сложными оказались сами полевые исследова­ния, которые точнее можно назвать подводными в полном смысле этого слова. Дело в том, что грунтовые воды, мешав­шие работам, появлялись на глубине 0,6 м, тогда как са­мый поздний культурный слой VIII в. до н. э. залегал на 3,4 м глубже. Несмотря на это, раскопки оказались резуль­тативными; было установлено, что главный канал связывал город с устьем реки По и, стало быть, Сипну можно рассмат­ривать в качестве памятника древнейших традиций организа­ции и технического обеспечения торговых судоходных трасс. По свидетельству афинского историка Фукидида, самые древ­ние города из-за угрозы морских пиратов возводились не на побережье, а на значительном расстоянии от него. Так вот, Спина представляет интерес как памятник промежуточный: она находилась вдали от побережья, но была соединена сис­темой каналов с рекой, впадающей в море. Удобство было двойное: набеги неприятеля можно было отразить еще на подступах к городу, а при необходимости, после удачного морского набега, легко скрыться в лабиринте каналов, ведущих к городу. Ведь этруски-тиррены были грозными морски­ми разбойниками, в плен к которым попадали не только лю­ди, но и боги, и само название которых стало нарицатель­ным.

Раскопки Спины показали, что она входила в систему опорных пунктов этрусков на побережье, точно так же, как Адрия и другие города Северной Италии. Помимо пиратст­ва их жители занимались и торговлей: слой V в. до н.э. был буквально нашпигован афинской, эгинской, хиосской керами­кой. В архитектуре планировки городища преобладала сис­тема каналов: они заменяли улицы. Подводные исследова­ния устьев этрусских рек выявили сооружения, с помощью которых жители вели борьбу с песчаными заносами, препят­ствующими входу кораблей в речные русла. Более того, ста­ло ясно, что прекращение этих работ привело к превращению лагун в болота и распространению малярии, опустошившей Этрурию уже к 40-20м годам II века до н.э., очевидцами и свидетелями чему являлись Тиберий и Гай Гракхи.

Сухопутное положение портов этрусских городов-государств во многом обусловило характер археологических данных о морском деле, морской торговле, судостроении и мо­реплавании этого народа. Поэтому «морская» историй этрус­ков восстанавливается по изображениям на этрусских вазах, по памятникам жертвоприношений — «вотивным» подаркам в форме корабля, происходящим из тирренских портов Ветулония, Грависки и многих других. Исключение составил этрусский город Вейи. Отдельные здания городских кварталов уходили в море и скрывались на глубине до 10 м. Территорию затопленной части разбили на квадраты, для чего ко дну были прикреплены, с интервалом в 100 м, буи. Образовавшиеся 24 больших квадрата методи­чески протралили, затем спустили аквалангистов, сумевших обнаружить довольно широкую, покрытую вымосткой улицу и многокамерные остатки жилых домов; некоторые из них включали останки мраморной колоннады, обрушившиеся лестничные переходы и т. п.

В самое последнее время опубликованы сообщения об открытии торговой фактории этрусков на побережье Неапо­литанского залива в районе знаменитого курорта римских императоров Байи. Ныряльщикам удалось обнаружить скоп­ления этрусских бронз, некоторые с надписями. Может быть, из них, как из всемирно известной надписи, найденной в порту этрусского города Цере в 1964 году, мы узнаем о других договорах этрусков с соседями? Или археологам наконец-то посчастливится обнаружить такую двуязычную надпись (билингву), которая снимет с повестки дня загадку языка и самой культуры этого народа. Исследования идут полным ходом. Наиболее многочис­ленные открытия затонувших городов были сделаны близ побережий Греческих островов, Балканской и Малоазийской Греции (Малая Азия, ее прибрежная зона входят в историко-географическое понятие «Древняя Греция»). В 1963 году обследовались затонувшие портовые соору­жения Коринфа, в результате чего были выявлены мол, за­щитные сооружения, обломки амфор, расколотые колонны, в хорошем состоянии рыбозасолочные цистерны, размером 4х3 и 2х1,25 м. Находки, извлеченные со дна залива, от­носились к разным периодам истории: от архаического до римского времени. Раскопки проводились по предварительно составленному плану акватории порта. Разбивка площадки поиска производилась как на поверхности, так и на мор­ском дне «Бровки» пересечении основных квадратов осна­щались нивелирными рейками, это в конечном итоге прояс­нило расположение и ориентировку кварталов подводной части Коринфа.

Аналогичные работы имели место в 1964—1969 годах на городищах Гифион, Калидон, Гелик, Бур, велся поиск руин города Фея, погибшего от сильного землетрясения в 243 го­ду до н. э. Д. Моррисон, Р. Т. Вильяме и Д. Блэкмен зани­мались исследованием подводных памятников в Саламинском заливе, известном происшедшей в нем морской битвой персидского и афинского флотов. Однако результаты оказа­лись более чем скромными, море безжалостно уничтожило все связанное с этим событием.

Более удачными считались подводные исследования се­веро-западного побережья Пелопоннеса, в Иллирии, у стен Эпидавра, знаменитого святилищем бога медицины Асклепия. Город погибал трижды: в 234 году до н. э., 362 году н. э. — от землетрясений и в VI в, под ударами гуннов. Внесли свою лепту в уничтожение Эпидавра и Ионическое море. В 1955 году к изучению затонувшей части Эпидавра об­ратилась экспедиция любителей во главе с Т. Фалькон-Баркером. Результаты исследований (1956—1958 гг.) руководи­тель подводных археологических поисков изложил в книге «Римская галера на дне моря» (М., 1967). Автор не скры­вал своего восхищения размерами мощных городских стен, мраморных обкладочных плит, красотой греческих краснофигурных ваз, римских арибаллов, содержанием метрических эпитафий жителей Эпидавра — обитателей его некрополя и, наконец, грузом корабля I в. до н. э., его останками, якорем с подвижным свинцовым штоком. С восторгом писал он об увиденном: по его мнению, морская кладовая — лучший и самый заботливый музеи в мире.

С 1966 и по 1985 год проводились комплексные (назем­ные и подводные) исследования острова Фера (Санторин), где был обнаружен город микенской эпохи Акротира, пост­радавший от крупного средиземноморского извержения вул­кана в XV—XVI вв. до п. э. Часть острова упала, очевидно, в образовавшийся кратер, другая его часть, разрушившись, оползнем сошла на морское дно. Раскопки и исследования, начатые здесь под руководством Спиридона Маринатоса, собственно, и имели целью определить истинные причины ги­бели города и влияние разразившейся катастрофы на историю народ Средиземноморья. Принимали в них участие геологи, вулканологи, биологи.

Остров представляет огромный интерес с точки зрения не только археологии, но и истории. Греческие мифы расска­зывают, как Кадм, сын финикийского царя Агенора, в поис­ках своей сестры Европы, украденной Зевсом, однажды при­стал к берегам Греции. Эта земля так полюбилась ему, что он решил поселиться со своими спутниками здесь навсегда. Кадм основал поселение, названное впоследствии Фивами. От него греки научились множеству разных ремесел, в том числе и искусству письма. По другой версии, Кадм обосно­вался на острове Фера, а его потомки образовали процве­тающую финикийскую колонию. Археология, которая в последние десятилетия словно за­далась целью доказать достоверность древних письменных источников, представила соответствующие доказательства и на этот раз: раскопками на Фере выявлены не только па­мятники архаического греческого письма, но и остатки ма­териальной культуры далеких предшественников населения эпохи архаики — жителей микенской Греции.

В результате многолетних усилий были открыты несколь­ко кварталов многоэтажных домов, интересных как своей архитектурой — в них уже прослеживался позднейший гре­ческий орден — так и множеством портиков, внутренних двориков, колоннадой, выполненной в протопонийском стиле.

Но самые поразительные находки ожидали ученых в так называемом «доме Западного квартала». Стены его комнат были сплошь покрыты фресками, на которых в довольно ре­алистической манере были изображены природа, ландшафт, города, праздники, приход кораблей в гавань, домашние и дикие животные. Все они рождают ощущение радости и вос­торга. Художники сумели передать свое настроение — час­тицу мироощущения минойско-микенского общества, отличи­тельными чертами которого выступали безмятежность и ра­достность, оптимизм, вера в будущее, огромное жизнелюбие. Эта нота особенно сильно звучит в морских сюжетах. Одна из росписей «Западного дома», сохранившаяся часть ко­торой имеет длину 6 м, содержит изображение морского по­хода, дает, как полагают искусствоведы, своеобразную «ис­торическую хронику», подробно и увлекательно рассказываю­щую о море и островах, о трех городах и его обитателях, о семи парусных кораблях и маленьких весельных лодках, о мореходах и воинах, ведущих битву. С особой тщательно­стью и точностью художник изобразил корабли, их такелаж и украшения. Морская стихия нашла отображение в стреми­тельных прыжках дельфинов, резвящихся рядом с корабля­ми, в динамических, неустойчивых очертаниях островов с их колышущимися, как волны, холмами, населенными быстро­ногими оленями.

Сколько остроумных и блестящих предположений вызва­ла интерпретация этой фрески! Какие только споры не ве­лись вокруг неё! Одно оставалось очевидным: если верно ут­верждение о том, что поэзия есть говорящая живопись, то изображение морского похода должно ассоциироваться толь­ко с каталогом кораблей «Илиады» или прибытием главно­го героя другой поэмы Гомера «Одиссеи» в города феаков. И тогда фреску «Западного дома» можно назвать молчащей поэзией!

Извержение вулкана, к большому сожалению ученых, не оставило камня на камне от тех районов Акротиры, которые оказались ближе к эпицентру. Даже подводно-археологическими обследованиями острова не было обнаружено сколько-нибудь выразительных остатков некогда большого города: огромные пласты вулканических пород и лавы накрыли сво­ей толщей дома, людей, животных, результаты их повседнев­ного труда, произведения художественной культуры.

Акротира была провинциальным микенским городом. Этим обстоятельством также определялся интерес археоло­гов к его изучению. Троя, Тиринф, Пилос, их памятники бы­ли хорошо известны. Поэтому особые надежды ученые воз­лагали на возможность выявления предметов провинциаль­ного быта и обустройства жизни отдаленных от Крита райо­нов минойско-микенского времени. Но, как известно, пред­принятые попытки оказались безрезультатными.

Повезло в другое время и в другом месте. В 1967 году М. Флемминг у берегов полуострова Малея (Антнкифера), что на Пелопоннесе, в пространстве между материком и островом Элафониса обнаружил затонувший город микен­ской эпохи, известный под названием Павлопетри. Город исследовался по всем правилам полевой археоло­гической методики. Была применена аэрофотосъемка подводных объектов, выявившая расположение и ориентировку занимаемой строительными остатками площади древнейших в мире городских кварталов. Это позволило изготовить совер­шенный план подводного городища, уточненный и дополненный с помощью аквалангистов, визуально обследовавших место предстоящих работ. Территория города была поделена на сектора, каждый из которых включал поквадратную разбивку своей площади. Было тщательно изучено и морское дно. Оказалось, что городище расположено в 200 м от островка Павлопетри, на глубине 4—6 м, на двух разломах плоских подводных скал, покрытых сплошь керамикой и строительными остатками. Предварительная разбивка площади исследования осно­вывалась на наложении 20-метрового рампера с квадратами. 2x2 м, границы которых отмечались белыми полиэтиленовы­ми ограничителями в форме поплавков.

Основные работы производились с помощью сетчатого грохота и системы отсасывающих шлангов, а также с ис­пользованием аквалангистов из Кембриджского подводно-археологического центра под руководством Р. Ч. Джонса.

В течение 1968—1970 годов экспедиции удалось выяснить, что Павлопетри, возможно, имеет пеласгическое происхожде­ние. Во всяком случае, обилие керамики культуры Керос — Сирое, Хиосские вотивные сосуды свидетельствовали, что пер­вые поселенцы прибыли именно с островов Кикладского ар­хипелага. В среднеэлладский период (середина II тыс. н.э.) город попал в сферу контроля администрации Кносского дворца, о чем свидетельствовали два крупных фрагмента расписной в стиле «камарес» керамики. Путь ее распрост­ранения на материк шел как через Киферу, так и через по­селение на острове Элафонис, где следы минойско-микенской цивилизации были представлены соответствующей ке­рамикой, а также остатками оборонительных стен, домов, хорошо сохранившегося мегарона, с отличной от греческой традицией строительства.

Павлопетри отличался планировкой, предвосхищавшей пресловутую систему Гипподама из Милета. Главная ма­гистральная улица, как и вспомогательные, разделялась на две части. Этот факт весьма удивил археологов. Ничего по­добного в Средиземноморье по этому поводу известно не было. Более того, каждая улица по бокам имела водосточ­ные канавки, а обнаруженные остатки керамических труб и акведуков засвидетельствовали развитую систему канализа­ции и водоснабжения Павлопетри. Самая крупная водосточ­ная канава, прорубленная в каменистой поверхности, была размером 0,8х1,36 м, а площадь Павлопетри составляла от 300 до 1100 м2. Такие размеры затонувшего города уже не удивляли исследователей. Гигантизм минойской архитектуры был хорошо известен по остаткам дворцовых ансамблей из Кносса. На окраине юго-восточной части города, на небольшом удалении археологи обнаружили две шахтовых гробницы ми­кенского типа, однако исследовать их не удалось, так как свод дромосов был обрушен, а содержимое гробниц размыто морем.

В окрестностях Павлопетри находилось множество бо­лее мелких городов-спутников. Один из них — Элафонис — также пострадал от моря. Однако его изучение позволило выявить еще один, лабиринтообразный, тип планировки жи­лой части минойско-микенского города.

Выяснилось, что дома городской застройки обычно груп­пировались в кварталы — блоки, разделяемые серпантино-образными улицами, которые и составляли главную ее дос­топримечательность. Каждая из них не превышала в шири­ну 5 м, но при этом они были так запутаны, что надо было обладать определенной ловкостью и умением, чтобы не за­блудиться. Дело в том, что не только новые комнаты од­ного дома, но и целые дома пристраивались друг к другу по мере надобности. Именно такая архитектурная заполнен­ность пространства была довольно ярко представлена вскры­тыми кварталами Кносса — столицы минойской морской державы.

Интерес вызвало также обнаружение 37 цистовых ниш, размером 0,62х0,37 м, образованных подгонкой прямо­угольных известняковых плит, складывавшихся в своеоб­разные гроты.

Основная керамика была представлена пифосами со спе­циально отбитой горловой частью. После обнаружения ряда человеческих останков, учеными был сделан вывод о погре­бальном назначении этих сосудов. Кроме того, в культурном слое городища присутствовала керамика с других кикладских островов, относившаяся также к раннеэлладскому и позднеэлладскому времени (2500 — 1900; 1409—1100 гг. до н. э.). История Павлопетри прекратилась в позднеэлладском периоде. Возможно, он был разрушен, но в подводных условиях следы механических повреждений строений, следы пожаров фиксируются очень трудно.

Исследования Павлопетри в качестве первоочередной за­дачи ставили выявление порта, портовых сооружений, сухих доков, вспомогательных сооружений, мастерских и т. п. Од­нако никаких следов древней гавани ни в нем, ни в Элафонисе выявлено не было: разрушенные землетрясением, к моменту производства исследований они больше напоминали давно заброшенную каменоломню, нежели место, к которому швартовались прибывшие со всех концов Эллады корабли с товарами.

Больше в этом отношении повезло экспедиции М. С. Хуза и Дж. Бордмэна при обследовании Восточного порта острова Хиос, который являлся ярким представителем куль­туры другого греческого островного архипелага — Спорады, Аквалангисты, прибывшие на исследовательской яхте «Кирения», довольно скоро установили размеры площади Эмпориона — торговой гавани античного Хиоса. Она равнялась 170 м2. Ориентация портовых причалов и входа в гавань была одинаковой — на юго-восток. Был очищен древний мол, протянувшийся на 50 м, выявлены складские помеще­ния и скопления керамики середины III — начала I вв. до н. э. Последнее позволило высказать предположение о «мо­лодости» этого порта: он был построен в эпоху эллинизма в связи с общей переориентацией морских судоходных трас в прибрежных водах Малой Азии. Как и в Павлопетри, других, более выразительных, находок сделано не было: дно гавани было усеяно камнями большой и малой величины — то ли балластом кораблей, то ли остатками различных сооружений самого торгового порта.

Первый и главный вопрос, волновавший исследователей; минойско-микенских городов, заключался в поиске причин, гибели центров греческой культуры II тыс. до н. э. Уместно вспомнить, что греческий сейсмолог А. Галанопулос связывал их с повышенной сейсмической активностью в Средиземноморье этого периода, вызванной прохождением близ Земли... кометы Галлея.

Развивая эту гипотезу, другой греческий ученый Я. Хантакис пришел к выводу о прямой связи прохождения кометы Галлея с изменением в Эгеиде уровня моря, климатических условий и повышением радиации, вызванном наруше­нием озонового слоя нашей планеты. Этим, как полагает ис­следователь, можно объяснить и то, почему обезлюдели та­кие районы Греции, как Мессения, Луконика, Ахайя, Кик­лады и Спорады, густо заселенные в древности. Что касает­ся гибели острова Фера и города Акротира, то названные ученые признают роль катастрофического извержения вулкана, находящегося на самом острове, как основной причины гибели процветавших центров минойской Греции.

Как это всегда бывает в исторической науке, выяснение, одних вопросов незамедлительно вызывает постановку других. Так произошло и в этом случае. А не была ли Акротира частью той самой легендарной Атлантиды, о которой с такой настойчивостью рассуждал в своих диалогах древне­греческий философ Платон и название которой отложилось в сохранившемся перечне хорографических произведений Гелланика из Митилены?

Очень даже возможно, - отвечают современные ученые. Но предварительно нужно сказать, что Атлантида Пла­тона представляет собой не более, чем политический и науч­ный миф, с помощью которого автор изложил собственную программу по переустройству античной государственности и общества в период кризиса греческого полиса. Что это имен­но так, убеждает альтернативная программа спасения поли­са, гражданских свобод и институтов, которую в рациона­листической форме и с привлечением огромного фактиче­ского материала разработал ученик и современник Пла­тона Аристотель.

Надо иметь в виду, что Платон, располагая данными о какой-то катастрофе, разыгравшейся в Эгеиде в середине II тыс. до н. э., сознательно увеличил хронологические и территориальные показатели ровно в 10 раз! Возможно, что данное обстоятельство и создало впечатление о том, что срав­нительно небольшой остров с минойско-микенской культурой представляет громадный, древнейший и загадочный конти­нент, цивилизация которого впитала известные грекам и самые оптимальные черты их политической организации и общественного устройства. Другими словами, «Атлантида» — часть культуры и истории античного мира с III в. н. э. — была проекцией будущего в прошлое и одновременно «вос­поминанием» о нем на материалах минойской истории и с учетом того немногого, что было известно о гибели острова Фера в позднеклассический период греческой истории. Означает ли это, что проблема решена? Нет. Точки над «i» окончательно еще не поставлены. Но свой маленький вклад в ее решение внесла и та наука, которой посвяще­на данная книга, — археология моря.

Глава № 6. Загадки Понта Эвксинского.

...Дарий обозревал море. Сидя на золоченом, инкрусти­рованном слоновой костью, изготовленном лидийскими мас­терами троне, который он распорядился установить на са­мой высокой точке Кианейских скал, он восторгался собст­венным могуществом.

Войскам, переправлявшимся на фракийский берег, и приближенным царя, находившимся у подножия скалы, ка­залось, что под тяжестью их господина скала осела, сделав море еще более многоводным и необъятным. Сверкало солн­це, и его лучи, соприкасаясь с ровной, изредка волнуемой ветерком поверхностью, превращали ее зеркало в необозри­мое скопление сверкающих разными гранями драгоценных алмазов. Что в сравнении с этим богатством священные ка­мешки Офира, цвета солнца камень Шамир, который греки называют Адамас, лунные осколки халдейских магов или огненно-медные бриллианты Нильской Эфиопии? Да ни­что!

Это море с лихвой покроет своими сокровищами все богатства населенного мира. И тогда золото станет таким же куском обычного металла, как и железо. И он, царь ца­рей, герой среди царей, бог среди царей, владыка четырех стран света, уже имеет опыт в этой области.

— Вот он, Понт! — думал Дарий. Сколько отважных смельчаков пыталось покорить его. Сколько наблюдателей пытались рассмотреть в необозримых просторах контуры да­лекой заморской Скифии. Сколько царей примеривали свою тиару к нему в попытках стать его владыками! Но слиш­ком мелкими оказались их головы: и у Гишпакая, и у Партатуа, и у колха Аиэта, и у эллинского Приама, и у его победителя Агамемнона. Понт — море ариев! А самые лучшие из них — персы!

Дарий резко ударил по мягким, обтянутым кожей под­локотникам трона. Под тяжестью руки своего повелителя тот осел еще больше. Львиные лапы его ножек еще крепче вцепились в каменистую поверхность скалы, которая, как верный царский пес, сторожила ворота Понта Эвксипского...

Греческий историк Геродот, рассказавший о переправе многотысячного войска персов через Боспор Фракийский, включил в свою «историю» описание размеров этого моря. «Понт, — пишет он, — самое замечательное из всех морей. Длина его 11 100 стадий, а ширина в самом широком мес­те 3300 стадий. Устье этого моря шириной 4 стадии, длина же устья или пролива (называемого Боспором)... около 120 стадий. Боспор простирается до Пропонтиды. Пропонтида же (шириной 500 стадий, а длиной 1400) впадает в Геллеспонт; ширина его в самом узком месте 7, а длина 400 стадиев. Впадает Геллеспонт в открытое море, называемое Эгейским. Измерил я эти моря следующим образом: в летний день обычно корабль проходит до 70 000 оргий, а ночью 60 000. Между тем, оба устья Понта до Фазиса (здесь длина Понта наибольшая) 9 дней морского пути и 8 ночей. Это составля­ет 1 110 000 оргий, или 11 100 стадий.

А от страны синдов, где ширина Понта наибольшая, до Фемискиры на реке Термодонте 3 дня и 2 ночи плавания, что составляет 330 000 оргий, или 3300 стадий. Так я измерил этот Понт, Боспор и Геллеспонт...».

Известна была греками и общая конфигурация Понта Эвксннского. Гекатей Милетский в своем произведении «Опи­сание Земли», сохранившемся во фрагментах, сравнивает его с приготовленным к бою скифским луком. «Понт Эвксинский, — указывает логограф, — имеет вид скифского лука с натянутой тетивой».

Лукоморье! Этот художественный образ взят А. С. Пуш­киным из труда Гекатся. Само наименование моря — Понт Эвксинскйй, — хотя и дано греками, однако не является греческим по происхождению. К настоящему времени усилиями, главным образом О. П. Трубачева, доказано, что древнейшими обитателями Северного Причерноморья и Приазовья до прихода скифов были племена пастушеских скотоводов индо-арийского этно-лингвистического субстрата, присутствие которых отложи­лось в топонимике, гидронимике и ономастике, сохранявших­ся в названном регионе вплоть до конца античной эпохи. Именно в языке индоариев Северного Причерноморья и Приазовья проясняется этимология понятия «Понт Эвксинский». Ахщайна — «Черный, черное» — так они называли море, действительно становящееся черным в осенне-зимний период. Что касается слова «Понт», то на его индоарийские корни указывает присутствие суффикса «-нт», хотя значение закодированного в слове понятия ученым-лингвистам не вполне ясно. Н. Я. Марр, например, высказал предположение, что в слове нашло воплощение общее обозначение дерева, в частности корабельной понтийской сосны, огромные зеленные массивы которой в древности покрывали склоны Таврических и Кавказских гор.

В любом случае греки, приступившие к освоению аквато­рии Черного моря, переосмыслили на свой лад какое-то ме­стное его название. Этот постулат является самым устойчи­вым в современной науке, хотя его истоки восходят ко вре­менам Страбона, Дионисия Периегета и средневековых комментариев и толкователей античных рукописей.

Ясно и другое: современное название моря, вошедшее во все географические атласы, морские карты и лоции, являет­ся точной передачей его самого древнейшего названия. И это не случайно: и индоарии, и мы — русские, украинцы, бело­русы — наследники одной индоевропейской, этнолингвисти­ческой общности, распавшейся на отдельные субстраты и ветви где-то в середине V тыс. до н. э.

...Палефат отложил свиток в сторону. Аккуратно за­крыл флакончик с краской. Закинув руки за голову и сце­пив пальцы, потянулся.

  • Все вздор и чепуха! Неужели так трудно догадаться, что мифы — не история, а ее символы. Сказки, рожденные человеческим опытом, — думал он, разговаривая сам с собой.

  • Вот и эта история о Фриксе и Гелле. Мыслимо ли, чтобы люди перелетели из Фтии в Колхиду, да еще на ба­ране? Каким бы он золотым ни был. По воде еще куда ни шло: так поступают вавилоняне и мидийцы. Они надувают меха этих животных воздухом. Но чтобы по небу? Такого еще не бывало! Правда, летали, как птицы, Дедал и Икар. Но в их распоряжении находились рукотворные крылья. А
    здесь баран...

Руки невольно придвинули отложенный свиток. Мнение сложилось. Лист папируса решительно впитывал скачущие и неровные строки, Палефат писал: «Истина состоит вот в чем. Афамаит, сын Эола, внук Эллина, царствовал во Фтии...». Палефат оказался прав в одном: самые ранние известия о знакомстве греков с акваторией Черного моря содержатся в их мифах.

Отголоски проникновения критян в это самое северное море нашли воплощение в легенде о приключениях аргивянки Ио, в которую влюбился Зевс. Спасаясь от ревности супруги Громовержца, наславшей на нее огромного шмеля, Ио побывала на Кавказе, переправилась через Боспор Ким­мерийский в Тавриду, откуда продолжила бегство через Фракию. Еще более насыщенной фактами была информация у ахейцев. Мифы о Фриксе и Гелле, о походе аргонавтов, об Ифигении в Тавриде, об Оресте и Пиладе, о подвигах Ге­ракла аккумулировали в себе сведения о налаживании регу­лярных связей с населением припонтийских областей, под­тверждающиеся как обнаружением в их памятниках пред­метов импорта XIV—XIII вв. до н. э., так и культурным воздействием микенского мира на население побережий Чер­ного моря в доколонизацнонпый период.

Именно в это время первое название, которое греки дали морю, — «Негостеприимное - Понт Аксинский» — изменяет­ся на другое — «Гостеприимное море, Понт Эвксинский». В общественном сознании греков дата этого события никогда не вызывала сомнений; после прохода сквозь Симплегиды легендарного «Арго» море стало открытым и доступным.

Современные ученые считают совсем иначе и сдвигают «гномон» гостеприимства к середине VII в. до н. э. До это­го времени в распоряжении греков не было знаний о режи­ме черноморских проливов, об удобных морских трассах, о распределении поверхностного и подводных течений, их на­правленности, о розе ветров, как и не было технически со­вершенного корабля, способного справиться с подводной стихией. К тому же, как свидетельствует ряд источников, акватория самого Понта продолжала еще формироваться, что находило выражение в постепенном наступлении моря на сушу. Устье Танаиса превратилось и морской пролив, на­званный Боспором Киммерийским, его нижнее течение в ре­зультате опускании части суши затопило образовавшуюся низменность и медленно наступало и глубь материка. Ушли под воду многочисленные прибрежные понтийские острова и полуострова, следуя которым как ориентирам, довольно лег­ко было пробраться в самые удаленные уголки. Другие из них в результате землетрясений и вулканической деятель­ности, наоборот, еще более рельефно выступили над поверх­ностью. В результате к VII—VI векам до н. э. сформировались особенности как береговой линии, так и морской флоры и фауны.

В эту пору уровень Черного моря опять понизился на 6—8 м, чем не замедлили воспользоваться греки, приступив­шие к колонизации его побережий. Однако уже в первых ве­ках нашей эры их поселения и города оказались под водой в результате так называемой Нимфейской трансгрессии, а затем и начавшегося повышения уровня моря, продолжаю­щегося, с XIII—XV вв. по настоящее время. Сведения об этом также сохранились в греческих ми­фах. Упоминают о наступлении моря на сушу многие антич­ные авторы. В Средиземноморье было 3 потопа: Огигесов, Дарданов и Девкалионов. Диодор Сицилийский сообщает, что жители острова Самофракия «рассказывают, что до по­топа, память о котором сохранилась у древних народов, был другой потоп, гораздо значительнейший, через прорыв земли около островов Кианейских, прорыв которой образовал сна­чала Боспор, а впоследствии и Геллеспонт. В это время море затопило большое пространство материка Азии и низменные долины Самофракии». Потоп вынудил Дардана, жившего в Аркадии, бежать на Самофракию, оттуда в Малую Азию, где он у подножия горы Иды основал город, дал имя проливу и началу династии царей.

Не менее сложным и запутанным являлся режим основ­ных черноморских течений, который, обладая известным по­стоянством, изменялся в зависимости от смены времен года, ветров, конфигурации морского дна и других факторов. Ес­ли зона мелководного шельфа занимает почти всю северо-­западную часть Черного моря и значительные пространства юго-западной его части, залегая в форме материкового скло­на, круто, на глубине 110 м, уходящего на двухкилометро­вую глубину, то его участки, примыкающие к Кавказскому побережью, особенно в юго-восточном секторе моря, обры­ваются на глубину до 200 м, образуя своеобразные каньо­ны, глубоко врезающиеся в бухты.

Формирование сложной вихревой системы основных чер­номорских течений зависело и от интенсивности стока реч­ных вод. Более легкая речная вода, распространялась по по­верхности и замедляя движение по более плотным водам, создавала контртечение, противоположное подводному, мор­скому, отклонявшееся от последнего, как показали снимки из космоса, силой вращения Земли и образовавшее вместе с ним гравитационно неустойчивую пару типа циклон — ан­тициклон, взаимодействующую между собой на огромной площади 200—250 км. Последнее создавало определенные сложности для капитанов античных судов. Еще большую опасность для них представляли меняющиеся фарватеры черноморских проливов — двух Боспоров: Киммерийского и Фракийского. В результате сочетания сложного комплекса природных, исторических и чисто человеческих факторов, вызванных к жизни развитием производительных сил и слабостью антич­ной градостроительной и морской техники, добычей наступающего моря становились берега, поселения, города, порты и корабли. Уходя в его пучины, они уходили в безмолвие. Однако в силу природно-климатических и геологических особенностей региона безмолвие затонувших античных па­мятников в Черном море обещает стать более информатив­ным, чем красноречие подводных шедевров в Средиземно­морье. Почему?

Во-первых, потому, считают океанологи и гидрографы, что соленость Черного моря является вдвое меньшей, чем Средиземного. А это предполагает наличие благоприятных условий для залегания и сохранности археологических па­мятников в толще морских вод. Во-вторых, Черное море вдвое глубже Средиземного, а микрофауна его донной части образует идеальные условия для безопасности и сохранения в первоначальном виде мест античных кораблекрушений. Дело в том, что ниже отметки 600 м в морской воде полностью отсутствует вытесненный сероводородом кислород и, следовательно, отсутствует сре­да, способная разрушить материальные объекты любого происхождения и из любого, даже не очень прочного, ма­териала.

Наблюдения, проводившиеся русскими биологами, их ту­рецкими и американскими коллегами, показали, что мертвые птицы, дельфины и рыба, находившие последнее пристани­ще на морском дне, сохранялись в силу господства серово­дородной среды в первоначальном виде.

Северное Причерноморье, население Кавказского побе­режья в античную эпоху находились в очень тесных связях со странами Средиземного моря. Рыбные богатства Понта, по мнению римского ученого Плиния, обусловили не только одну из причин проникновения греков в Понт, но и с учетом миграций идущего на нерест морского тунца — саму протя­женность основных морских путей в его акватории. Соблаз­нительной приманкой, особенно для купцов, являлись залежи полезных ископаемых припонтийской зоны. Месторожде­ния металлов, запасы корабельного леса, сельскохозяйствен­ные и охотничьи угодья, зерно, которое в изобилии выращи­валось автохтонным населением или доставлялось к побе­режьям из глубин материков, — все это при умелом подхо­де предоставляло возможности для безбедной жизни сво­бодного гражданина. Начиная со второй половины VII в. до н. э., здесь возни­кают первые поселки греческих выселенцев, самым древней­шим из которых является располагавшаяся против совместного устья Борисфена - Гинаписа Борисфенида, основанная купцами в 647 году до н. э., следы которой обнаружены на острове Березань.

В VI в. до н. э. 90 колоний ионийцев на берегах Понта основал малоазийский город Милет. В дальнейшем они сы­грали значительную роль в истории юга нашей страны (например, города Боспорского царства). В последней четвер­ти V в. до н. э. на берегах Гераклейского полуострова был основан Херсонес — важный после Гераклеи и Каллатиса дорический полис Причерноморья. А затем колонизация во­зобновлялась неоднократно, но уже городами Причерно­морья, постепенно охватывая не только прибрежную зону, но и внутренние районы.

Греки, как правило, тщательно подбирали места для строительства новых городов. Сначала их посещали отдель­ные корабли, потом устанавливались спорадические связи с местным населением (если таковое было), и только при на­личии полной информации о характере местности и ее воз­можностей приступали к хозяйственному освоению террито­рии, на которой позже возникали настоящие города, ни в чем не уступавшие по уровню развития своим метрополиям. В Понт и из него непрерывным потоком шли корабли, груженные вином, оливковым маслом, заготовками метал­лов, тканями, книгами, домашними животными, пшеницей, рыбой, мехами, людьми. Многие из них разграблялись понтийскими пиратами, погибали, застигнутые штормами, или наскакивали па подводные рифы в проливах. Воды Понта, начиная с 436—433 годов до н. э., стали ареной военного соперничества и противоборства за талассократию между Афинами, Гераклеей Понтийской, Синопой и Боспорским царством. В морских сражениях погибали и тонули устарев­шие образцы морской техники, сохранявшиеся на морском дне, если древние водолазы не успевали разобрать их по бревнышку: дерево имело стратегическое значение и пото­му ценилось, корабельное же в особенности.

Сообщения о гибели судов содержатся в произведениях античных авторов, писавших о Понте. Например, сохрани­лись документы о споре Демосфена и Исократа о при­чине гибели грузового корабля на пути из Пантикапея в Фео­досию (капитана и судовладельца обвиняли в преднамерен­ном затоплении корабля). Благодаря Тациту, мы знаем о гибели римских кораблей у Трапезунда и берегов Таврикии в 69—67 годах до н. э. О морских трагедиях сообщают надпи­си греческих некрополей Северного Причерноморья, в частности, в честь Гликариона из Пантикапея (II век до н.э.). На­конец, о них напоминает само море, выбрасывая на берег то детали судовой оснастки, то якоря, то прекрасные произве­дения художественной вазописи и скульптуры. Одним словом, Черное море представляет собой идеаль­ный объект для подводных археологических исследований. Это обстоятельство было осознано в начале прошлого ве­ка. Во всяком случае, первые наблюдения над памятниками, затопленными морем, начинались одновременно с раскопка­ми античных городов Северного Причерноморья.

В 1823 году в водах Керченского пролива (древний Боспор Киммерийский) на глубине нескольких метров А. П. Аштик обнаружил шесть мраморных колонн, свидетельство­вавших о нахождении на морском дне части территории сто­лицы Боспорского царства — Пантикапея.

На противоположном его берегу, в южной части Таман­ского залива, расположена основанная в 540 году до н. э. Фанагория. В 1827 году здесь с морского дна были извле­чены две большие статуи львов, украшавшие когда-то вход в гавань этого города. Здесь же выявили и другой подарок моря — кувшинчик с деньгами, принадлежавшими в V в. до н. э. жителю другого боспорского города — Нимфея. На морском дне четко прослеживались подводные кварталы Фанагории, которые Ф. Жиль, обследовавший их, принял за остатки разрушенного мола.

Частичное затопление античной Ольвии было зафиксиро­вано тогда же. Описывая древности города, П. И. Кеппен указывал: «...жители здешние утверждают, будто бы в вер­бовую погоду, и особливо при северо-западном ветре, когда вода отступает от берега, видим бывает еще мост, у коего не­когда приставали корабли, они прибавляют к сему и то, будто бы пристань для прочности была залита свинцом».

Задавшийся целью поставить дело археологического изучения российских древностей на научную основу, граф А. С. Уваров, лично занявшийся топографической съемкой Ольвии, пришел к выводу, что ее прибрежная часть находится под водою Бугского лимана. «Волны — писал он, — беспрепятственно подмывая берег, обрушивают его и постепенно суживают площадь». В 10 м от берега археолог обнаружил множество широких каменных плит, связанных между собой железными скобами, припаянными свинцом.

Современник А. С. Уварова, Ф. К. Брун, также принимавший участие в исследованиях ольвийского городища, обнаружил, по его словам, лестницу, ведущую из верхнего города к порту и скрывавшуюся под водой на протяжении 3-4 метров. В глубине лимана параллельно берегу проступали очертания какой-то каменной постройки. Вывод ученых был однознач­ным; на его дне покоятся остатки античной гавани. Облом­ки чернолаковой и краснофигурной керамики, фрагменты остродонных амфор, разбросы мелких и крупных камней, сви­детельства античных авторов — все это в совокупности ри­совало в воображении ученых картины внезапной гибели грузовых торговых кораблей и залегания остатков их гру­зов в ее акватории.

Позднее этому обстоятельству уделял особое внимание патриарх отечественной классической археологии и первый исследователь Ольвии Б. В. Фармаковский. Систематические и планомерные раскопки убеждали археолога в том, что под­водные скопления строительных остатков есть не что иное, как затопленная водами лимана часть нижнего города.

Во времена Крымской войны на дне Балаклавской бух­ты, неподалеку от Севастополя, затонуло британское судно «Принц». Легенда, сложившаяся вокруг него позднее, повест­вовала о нахождении на его борту груза золотых монет — жалованья, предназначенного английским войскам, осаждав­шим в 1854—1856 годах город. Это обстоятельство открыло историю изучения памятников морских кораблекрушений с использованием водолазного снаряжения в нашей стране. Однако раскопки были безуспешными. Итальянские и япон­ские водолазы не нашли ни «Черного Принца», ни золота. И все-таки 90-е годы XIX в. вошли в историю отечественной подводной археологии как первый опыт ведения целенаправ­ленного поиска памятников материальной культуры на дне моря.

Начало было положено. Поиск подводных античных памятников между тем про­должался, остатки грузов затонувших кораблей, отдельные амфоры вылавливались рыбаками, поднимались с морского дна при строительных работах, выбрасывались во время шторма на берег морской волной.

В 1894 году во время очистных работ, производившихся в Феодосийской гавани, на глубине 12 м были открыты ос­татки древнего мола, от которого уцелело около 4000 нижних частей сосновых свай, зарытых в ил. Их ряды тянулись по направлениям, образующим тупой угол, а вдоль каждого из рядов громоздились горы камней и обломки керамики. На рубеже XIX—XX вв. в 100 м от мыса Ай-Тодор (древний Криу-Метпон — «Бараний лоб») на глубине 8 метров в сетях рыбаков оказались фрагменты чернолаковой керамики, аттической и малоазийской посуды, обломки мегарских чашек с накладным орнаментом. Их обнаружение было весь­ма показательным: с середины V в. до н. э. этот мыс был самой северной точкой освоенного греческими мореплавате­лями кратчайшего морского пути через Черное море. На­ходки свидетельствовали, что не всегда плавание по этому маршруту заканчивалось благополучно. Поиск, однако, про­должения не имел.

В 1905 году в той части Феодосийской бухты, которую обрамлял древний мол, состоялись первые исследовании с использованием водолазов под руководством Л. П. Колли. Поиск увенчался успехом: со дна моря были подняты 15 больших амфор римского времени, явившиеся косвенным подтверждением принадлежности мола к античной эпохе. Аналогичного рода исследования проводились любителя­ми древностей на дне Таганрогского залива, где было выяв­лено скопление родосско-ионийской керамики, свидетельство­вавшей о ее принадлежности культурному слою затопленно­го городища, а также на кавказском побережье, где усилен­ной атаке местных жителей и археологов-краеведов подвер­гались памятники, относимые к подводной Диоскурии.

После Октябрьской революции и организации в 1919 го­ду государственной Академии истории материальной куль­туры исследование археологических памятников на дне мо­ря, хотя и не стало предметом первоочередного внимания, тем не менее, постоянно имелось в виду. Это и понятно. Ведь в составе ГАИМК работали такие крупные полевые архео­логи, как Б. В. Фармаковский, А. А. Миллер, принимавший участие в поисках подводной Диоскурии, А. Ф. Ферсман, ко­торый, не являясь гуманитарием, отчетливо осознавал воз­можности Черного моря как музея реставрированных памят­ников материальной культуры. Молодые ученые, пришед­шие в Академию после революции, вели в этом направлении значительную подготовительную работу, о чем свидетельст­вует создание во второй половине 20-х годов специализиро­ванной научно-исследовательской группы по изучению исто­рии античного морского транспорта во главе с К. М. Коло­бовой. Практические действия, направленные на разверты­вание подводно-археологических изысканий, предпринимали и ученые Государственного Эрмитажа, директором которого в 30-е годы был Р. А. Орбели. Не оставались в стороне и археологи, ведущие раскопки на территории античных горо­дов Северного Причерноморья, в частности К. Э. Гриневич. Определенное участие в организации работ на дне моря приняло и молодое советское государство. 17 декабря 1923 года в структуре ОГПУ была организована «Экспедиция подводных работ особого назначения». Ее штат состоял из 58 водолазов-профессионалов, а на вооружении находилось спасательное судно — монитор «Кубанец». В задачу ЭПРОНа входили вопросы организации поиска, обнаруже­ния и подъема обломков затонувших кораблей (страна нуж­далась в металле), подводных драгоценных кладов и золо­та, хранившегося в их трюмах (страна нуждалась в валю­те), извлечения малопострадавших, затопленных в 1918 году в Новороссийской бухте кораблей, которые после соответст­вующих восстановительных работ и реконструкции пополни­ли бы Военно-морские силы республики (страна остро нуж­далась во флоте).

За десять лет напряженной работы эпроновцы подняли па поверхность 110 кораблей, из которых 76 встали через некоторое время в боевой строй. Среди них известная чита­телю по повести А. Рыбакова «Императрица Мария» — лин­кор водоизмещением 22 000 т, оснащенный толстой листовой броней и мощной артиллерией.

Эти работы не прошли даром. Водолазы приобрели необ­ходимые навыки, адаптировались к влиянию декомпрессии на больших глубинах. А это, в свою очередь, принесло боль­шую пользу и исследованию античных памятников на дне Черного моря.

В 1923 году, составляя план Херсонеса, Л. А. Моисеев выступ степы у западного берега Карантинной бухты при­нял за остатки мола и нанес на чертеж в качестве одного из важнейших археологических объектов. Нужно заметить, что к этому времени, опираясь на свидетельства греческого географа Страбона, ученые долго и безуспешно пытались обнаружить древнее поселение, существовавшее в VI—сере­дине V вв. до н.э. и предшествовавшее Хероонесу, основан­ному греками в 422 году до н. э.

И тогда профессор К. Э. Гриневич решился пригласить водолазов ЭПРОНа и с их помощью обследовать дно Ба­лаклавской бухты на предмет обнаружения «Страбонова Херсонеса». В состав экспедиции вошли историки, археоло­ги, геологи. Начавшиеся летом 1930 года подводные исследования ока­зались самыми курьезными за всю историю подводно-ар­хеологических исследований в Северном Причерноморье. Де­ло в том, что руководитель экспедиции был настолько увлечен идеей обнаружения подводного города, что принимал на веру самые невероятные сообщения водолазов. Установлен­ная ученым система вознаграждения — бутылка водки за обстоятельный рассказ об увиденном — сыграла злую шут­ку. Не жалея разубеждать К. Э. Гриневича, водолазы на­пропалую «уточняли» гипотезы археолога: они перечисляли направления улиц, очерчивали систему расположения квар­талов, рассказывали об оборонительных башнях и стенах, городской круглой площади...

Их свидетельства взволновали участников экспедиции. Спешно пройдя курс водолазного дела, на морское дно спус­тились специалисты — археологи и геологи. Затем к ним присоединились кинооператоры, снимавшие по заказу Херсонесского музея документальный фильм «Город на дне моря». Довольно скоро между археологами и геологами обнаружи­лись непримиримые разногласия; там, где первые видели стены, вторые усматривали беспорядочное нагромождение обработанных морем камней; там, где воображение архео­логов рисовало местоположение круглой площади города, геологи видели огромный пласт ракушечника...

Пессимистические оценки геологов не воспринимались. Карта лабиринтов, стен, башен и даже скверов (?!) зато­нувшего города постоянно уточнялась К. Э. Гриневичем. Ученый ликовал: редко кому удавалось быть автором столь феноменального открытия. На экраны страны вышел фильм о раскопках подводных кварталов Херсонеса, газеты и жур­налы сообщили о них как об очередной мирового значения археологической сенсации! Через 25 лет, когда дно в районе Херсонеского мыса было обследовано с помощью аквалангистов, никакого зато­нувшего города просто не нашли. Подводный город оказал­ся обыкновенной игрой природы, гипертрофированной и вы­званной к реальности силой человеческого воображения. Впрочем, исход, и значение работ под руководством К. Э. Грииевича стали ясными сразу по окончании работ: с мор­ского дна не удалось извлечь ни одного античного предмета, как ни старались исследователи их обнаружить. Несмотря на неудачу, комплексность экспедиции, наце­ленность на изучение массового памятника, использование водолазной техники и киносъемки, обучение водолазному делу археологов — все это внесло свою лепту в развитие отечественной археологии моря. То что искал К Э. Гриневич, оказалось гораздо ближе — на дне Карантинной бухты. В 1937 году обратившийся к подводно-археологическим исследованиям Р.А. Орбели с помощью водолазов ЭПРОНа обследовал Карантинную бух­ту, результатом чего стало открытие действительных, а не мнимых строительных остатков Херсонеса. «Мы установи­ли, — писал ученый, — где была древняя Херсонесская га­вань — против башни Зенона, против городской стены, про­тив ворот в Херсонесской бухте». Вывод знаменитого учено­го впоследствии не только нашел подтверждение, но и был детализирован.

В том же году украинский школьник на дне Буга обнару­жил древний челн. Мальчик знал, что неподалеку от его родного села Сабатиновки произошла битва между запорож­скими казаками и турками, в результате которой множество их судов затонуло в водах реки. О находке школьника ста­ло известно Р. А. Орбели. В это время ученый довольно серь­езно готовился к организации подводных работ с использо­ванием водолазов — он работал над книгой, посвященной истории водолазного дела.

Профессор прибыл в Сабатиновку с командой водолазов. Древний челн, вырубленный из монолитного дубового ствола, был поднят на поверхность. Анализ древесины показал, что он затонул в V в. до н. э. А осмотр его внешних сторон ука­зал на то, что лодка-долбленка прибыла в Сабатиновку из верховьев реки — об этом свидетельствовали многочислен­ные «раны» ее корпуса, нанесенные порогами. Внутренняя часть была выжжена, после чего подправлена долблением. К сожалению, речные воды безвозвратно унесли содержимое дубового челна в море. Но и без этого исследователям ста­ло ясно, что было предшественником легендарных запорож­ских «дубков», неоднократно использовавшихся казаками, в том числе и для осады Константинополя!

Исследования у Сабатиновки обусловили интерес Р. А. Орбели к региону северо-западного Причерноморья, и в част­ности к Ольвии, где ученый попытался произвести система­тические и планомерные работы. В сентябре 1937 года группа водолазов прибыла в село Парутино. В их распоряжении было и техническое приспо­собление — грунтосос, предназначенный для очистки подводных кварталов от ила и наслоении дна лимана. Планы были грандиозные: подтвердить или опровергнуть мнение о наличии затопленного порта. Однако штормовая погода помешала их реализации. И все-таки за два дня работ (ровно столько продолжались исследования) удалось установить главное. «...Нижний город, — подводил итоги Р. А. Орбели, — ополз. Не осел, а ополз! Оползла с ним и набережная. Предпола­гаемая квадратура ее 11 100 м2...». По мнению ученого, на­бережная, уходившая в лиман на расстояние 10 м, закан­чивалась хорошо просматриваемыми причалами.

Выводы ученого оказались вновь поспешными. «Глаза» и «руки» Р. А. Орбели предоставляли в его распоряжение не­точную информацию, которую неспециалист в археологии вынужден был принимать на веру. По существу, единствен­ной находкой на дне лимана стало изъятие из ила трех Гераклейских амфор III в. до н. э.

Работы Р. А. Орбели были последними в ряду эпизоди­ческих подводных исследований, проводившихся в нашей стране в довоенный период.

Только через 12 лет после окончания Великой Отечест­венной войны археология моря как специальная дисциплина получила прописку в Институте археологии АН СССР. Яд­ром группы аквалангистов-археологов стал созданный по инициативе старейшины советской археологии античности профессора В. Д. Блаватского студенческий кружок кафед­ры археологии и истории древнего мира МГУ. В его составе был подготовлен первый профессиональный подводный ар­хеолог страны, бывший матрос-водолаз, а тогда студент-вечерник Б. Г. Петерс. Вскоре водолазное дело освоили еще

несколько студентов, в частности Г. А. Кошеленко, В. И. Кузищин, Ю. А. Савельев, которые под руководством учителя провели первые рекогносцировочные исследования на дне Керченского пролива около мыс. Чушка и Тузлы, а также в районах, прилегающих к античным городам Нимфее и Пантикапею.

С 1958 года начались ежегодные подводно-археологические изыскания, главной задачей которых стало изучение античных городов, точнее, их кварталов, затопленных морем. В результате обследования дна Таманского залива архе­ологи сумели составить план залегающих на его дне север­ных кварталов Фанагорни — города, который был метропо­лией других «азиатских» поселений Боспорского царства. Поднятый со дна материал состоял из многочисленных фрагментов античной керамики, в особенности остродонных амфор боспорских керамических центров. По скоплениям камней и развалам продольных сооружений до 14 м шириной было установлено, что на дне залива в 220—240 м от бере­га находились остатки оборонительных стен города, возведенных, как показали керамические находки (амфоры Самоса, Клазомен и Халкиды), очевидно, в последней четверти V века до нашей эры. Было выявлено, что строительные остатки находились под водой на глубине 2—3 м. Обратили внимание и на перепады глубин в акватории залива, возраставшие на 1 м, примерно, на каждые 100 м. За пределами площади, занятой каменны­ми грядами и скоплениями керамики, дно резко понижалось. Подтверждением этого наблюдения выступала и разная плотность грунта, обусловленная сочетанием культурных напластований городских кварталов с естественной поверх­ностью морского дна. Последнее позволило установить, что площадь подводных кварталов составляет 15 га, а общая площадь города — 50 га. Это значительно изменило имев­шиеся представления как о величине города, так и о коли­честве его населения.

И все-таки у участников раскопок осталась неудовлетво­ренность: подводные скопления камней могли быть случай­ными, а датирующие материалы (керамика, обломки амфор) могли вообще не иметь никакого отношения к городу. Вот почему в 1959 году решено было не просто продолжить обследование, а приступить к настоящим подводным рас­копкам.

Граница раскопа была выделена затопленной деревянной квадратной рамой 4x4 м, которая облегчала как производ­ство самих работ, так и последующие обмеры. Для удаления ила и отложении морского дна археологи использовали зем­лесосную машину. Двойная металлическая сетка, закреплен­ная на конце трубопровода, позволяла собирать мельчайшие находки, хотя и создавала определенные неудобства для ра­ботающих с ней аквалангистов — ухудшала видимость.

На глубине около 2 м раскопки велись вручную — кир­кой и заступом, также вручную выбирались более крупные находки — отдельные камни и обломки керамики. Только на глубине больше 1 м стал использоваться землесос. Но тут археологов подстерегала другая опасность: после метровой отметки борта раскопа стали оплывать и разваливаться. Как быть? Выход нашли: стенки раскопа укрепили дощатой опа­лубкой. Теперь можно было безбоязненно вводить в него трубу землесоса и с его помощью удалять разжиженный грунт, песок, ил, освобождая от них предметы материальной культуры, которые, поступая по трубопроводу на грохот, выбирались археологами оттуда послойно. Такой способ поз­волял сформировать представление о стратиграфии культур­ных напластований. В сопоставлении со стратиграфией стенок раскопа это исключало всякую случайность в интерпре­тации подъемного материала.

Раскопки оказались довольно информативными. Верхний слой состоял из желтого намывного песка, в котором преоб­ладали обломки родосско-понтйских сосудов V в. до н. э.: гидрий, канфаров, лекан и др. Этот слой наложился на ос­татки булыжной мостовой II в. до н. э., под которыми шли еще два слоя, различавшиеся как по цвету, так и по содер­жанию. Верхняя половина включала обломки чернолаковой посуды, остродонных амфор IV—II вв. до н. э. Нижний ее горизонт, как и в предшествующем случае, подстилался бу­лыжной мостовой. Нижняя половина содержала обломки остродонных ам­фор V—III вв. до н. э., сопровождаемых фрагментами серо-глиняной фиалы и боспорского калиптера. Она также име­ла под собой развал мостовой из крупного булыжника, рас­положенного прямо на материке.

В ходе раскопок стало ясно, что состав культурных на­пластований на морском дне имеет несколько иной харак­тер формирования по сравнению с наземными памятниками. Переотложенность материальных объектов, особенно датиру­ющих материалов, и одновременно их исключительность яв­ляются характерной особенностью подводного археологиче­ского памятника. Подъемный материал засвидетельствовал, что в VI—V вв. до н. э. Фанагория занимала значительно меньшую площадь, чем в IV—III вв. до нашей эры, и располага­лась на расстоянии не менее чем 180—185 м от современ­ной береговой линии. Наконец, выявление остатков камен­ной мостовой, лежащих на глубине 3—3,2 м ниже современ­ного уровня моря, позволило сделать вывод, что за послед­ние 2200 лет уровень моря в Таманском заливе поднялся почти на 4 м.

Трансгрессия Черного моря подточила также обрывистый берег, на котором в древности располагалась Гермонасса, которую, согласно преданию, основали ионийцы, возглавля­емые Гермоном. Впрочем, существует и другая версия: Гермонасса носит имя жены лесбосца, гражданина Митилены Семандра, высадившегося на берегах Тамани в первой по­ловине VI в. до н. э. Часть кварталов города оказалась на дне залива. В 1959 году в результате небольших рекогносцировочных исследова­ний удалось извлечь на поверхность фрагменты родосско-йонийской посуды (килик, ритон), подтвердившие дату ос­нования города. В 1960 году круг подводно-археологических исследований значительно расширился: разведки проводились в различ­ных частях Азовского и Черного морей. Однако самые ре­зультативные из них имели место в Таганрогском заливе и на дне Карантинной бухты в Севастополе.

В Таганрогской бухте были обнаружены остатки древнего поселения, Оно было нанесено на план. К сожалению, подъ­емный материал оказался невыразительным: несколько мел­ких фрагментов родосской керамики. Однако это не испор­тило настроения Б. Д. Блаватскому. Опираясь на обнаружен­ные ранее на морском дне обломки понтийских судов с ор­наментом в виде полос и волнистых линий, амфор с широкими красными поясками и, главное, родосского килика с изображением птицы в позднегеометрическом стиле, ученый уверенно установил время существования открытого посел­ка — вторая половина VII в. до н. э.

Особенно бурный период развития поселок переживал в VI в. до н. э. Об этом свидетельствовало преобладание об­ломков «поясных» амфор. Поселение было небольших раз­меров и находилось на пути к Елисаветипскому городищу. Последнее позволило высказать предположение о том, что памятник на дне Таганрогской бухты был промежуточной стоянкой греческих кораблей, конечным пунктом маршрута которых являлось устье Танаиса.

В том же году экспедиция В. Д. Блаватского перебазиро­валась в Херсонес, восточная окраина которого находилась па берегу Карантинной бухты. На ее дне археологи обследо­вали развалы древних каменных сооружений, произвели их зарисовку, подняли па поверхность обломки античных и средневековых амфор. Оказалось, что подводные кварталы отстоят от оборонительных стен города на 60 м.

Удалив с помощью землесоса грязь и наслоения, ученые познакомились с бытовой обстановкой одного из строений. Обломки амфор, пифосов, простой посуды и черепицы III—II веков до н. э., преобладание продукции Синопы и Гераклеи засвидетельствовали ориентацию внешней политики Херсонесского государства, а также то, что южнопричерноморские товары в этот период не испытывали никакой конкуренции. Их огромные скопления поставили В. Д. Блаватского в ту­пик: как объяснить их происхождение. «Скорее всего, — решил археолог, — они представляют собой остатки сильно поврежденных грузов затонувших кораблей, которые и после гибели многократно испытывали сильное повреждение при сильных штормах». Догадка подтвердилась: летом 1962 года ленинградские аквалангисты под руководством С. Ф. Стржелецкого уста­новили, что обследованный экспедицией В. Д. Блаватского участок — древний порт Херсонеса.

Древнейшей на территории Северного Причерноморья колонией греков была Борисфенида, основанная, по данным Евсевия, в 647 году до н. э. Следы этого греческого посе­ления были обнаружены на острове Березань. Были раско­паны жилища, остатки рыбозасолочных цистерн и мастер­ские ремесленников. Археологи обратили внимание на иден­тичность импортной керамики Березани и керамики Истрии и Навкратиса. Это позволило предположить, что на Березани, в Истрии и Навкратисе и последней четверти VII в. до н. э. активно действовала одна и та же группа купцов Родоса н Коринфа, стремившаяся освоить внутренние рай­оны скифской лесостепи.

Поселение было открыто в 80-х годах прошлого века. Од­нако первые разведочные работы под водой были проведе­ны лишь спустя 100 лет. Усилиями археологов-аквалангистов было выявлено множество скоплений керамики архаической, классической и эллинистическо-римской эпохи. Находки предметов варварского происхождения на значительном расстоянии от острова дали основание для суждений о на­личии местного мореплавания и рыболовства, а заодно и помогли уяснить, что греческое поселение возникло не на пустом месте.

Останков корабля около острова Березань обнаружено не было. Однако это не значит, что мореплавание в этом районе было безопасным: надписи Ольвии и сообщения позднеэллинистических авторов в полном согласии друг с другом свидетельствуют: этот остров был излюбленным объектом нападения понтийских пиратов и одновременно их базой.

В 1961 году большая экспедиция Института археологии АН СССР под руководством В. Д. Блаватского приступила к работам на дне Днепро-Бугского лимана, на берегах кото­рого выселенцами с Березами совместно с новыми волнами колонистов из Милета была основана в VI в. до н. э. древне­греческая колония Ольвия. В ходе этих работ был составлен план микрорельефа той части лимана, которая примыкала к городищу, а некоторые участки были подвергнуты визу­ально-рекогносцировочному обследованию.

Аквалангисты обмерили и изучили каменную платформу, которую до революции принимали за остатки портовой части и мола. Ее размеры—75х29 м, а над поверхностью дна лимана она возвышалась на 0,40 метра. Оказалось, что платформа представляла собой развал, состоявший из многих десятков каменных блоков. На поверхности ее и при зачистках обна­ружены фрагменты античной керамики, в том числе гераклейских, фасосских и косских амфор IV—III вв. до н. э. и синопской черепицы эллинистического времени. К западу и юго-западу были выявлены еще две платфор­мы. Блоки, из которых они состояли, были расположены неравномерно, составляя несколько различных по величине групп.

Остатков мраморных колонн, фризов, скульптуры на этот раз выявлено не было. Вопрос о назначении платформ ос­тался открытым.

Основным результатом исследований стало установление протяжения затопленной части Ольвии — на 200 м от ны­нешней береговой линии — и относительно крутого пониже­ния дна лимана — на расстоянии 230 м. Подводя итоги, В. Д. Блаватский писал: «Подводная часть Ольвии представ­ляет собой сложное явление, сложившееся в результате не только подъема уровня воды в лимане и размывов культур­ных напластований, но также и наносов песка, особенно против северной части городища».

В 1962 году работы распространились на акваторию Дне­стровского лимана; они выявили оседание размытого антич­ного города Тиры на его дно. Однако работать на дне лимана было чрезвычайно сложно: лежащие на дне объекты по­крыты толстым слоем наносного песка, что затрудняло их выявление (археологи применяли специальные штыри-щупы), и, к тому же, на дне лиманов очень плохая видимость как из-за суспензии, образуемой малейшим волнением дон­ной части, так и «цветения» планктона в июле—августе, сокращающих обзор на 15—20 см. Поэтому вскоре исследо­вания были прекращены. Таким образом, вместо археологических и исторических проблем перед учеными встала чисто техническая проблема обнаружения и исследования памятников материальной культуры на дне лиманов.

Поиск подводных памятников, между тем, продолжался. Однако удачных находок все не было. Наконец, в сезоне 1962—1903 годов повезло ленинградским аквалангистам. На дне Карантинной бухты, продолжая обследование «подвод­ного Херсонеса», они обнаружили 12 мраморных и известня­ковых колони античного времени. Археологи воспряли ду­хом: вот она — удача!.. Однако возникшая было надежда оказалось преждевременной: все колонны — мраморные, известняковые, деревянные - лежали плотными рядами. Торцы их имели ровную линию, а их ряды перекрывали ка­менные блоки. С юго-востока к ним примыкали остатки 13 горизонтальных плах и свай, вбитых в морское дно и отсто­явших от него на 0,05—0,29 см. Скопление колонн и свай имело правильные формы и образовывало единый комплекс. Но это не было остатком причалов, доков, других соору­жений античного порта Херсонеса. Назначение строений бы­ло более обыденным — они оказались затопленными морем средневековыми оборонительными башнями Херсона-Корсуни византийской эпохи, на постройку которых использова­лись разрушаемые для этих целей здании и храмы антично­го времени. Установить этот факт удалось в 1965 году, когда к подводным исследованиям Херсонеса обратился будущий профессор Харьковского университета, а тогда еще никому не известный кандидат наук В. И. Кадеев.

Из греческих колоний Северного Причерноморья более всего были связаны с морем Пантикапей и Херсонес. Не раз археологи находили на территории Боспора надгробия и по­священия морякам с изображением корабля. Античные исто­рики свидетельствовали о том, что в VI в. до н. э. Боспор развернул широкую торговую деятельность по снабжению Аттики хлебом. Порт Феодосия вмещал до 100 морских ко­раблей, в доках Пантикапея могли одновременно строиться и находиться на ремонте 30 судов. Бухты и гавани Херсонеса были самыми удобными и безопасными во всем Причер­номорье. Тем не менее, кораблекрушения случались и там.

И вот в январе 1964 года во время подводных разведок у побережья Гераклейского полуострова, около Донузлава, был обнаружен первый в археологии Понта Эвксинского па­мятник античного кораблекрушения. Работы велись в от­крытом море на расстоянии 140—180 м от берега, причем об­следуемая площадь составила 7000 м2. Для раскопок памят­ника были привлечены землесосы, установленные на специ­альной барже, подтянутой к месту раскопок. Комплексное использование техники и аквалангистов под контролем про­фессиональных археологов позволило максимально подробно обследовать не только сам памятник, но и примыкающие к нему поверхности морского дна.

В результате со дна моря были подняты разбросанные на пространстве около 140 м в длину и 90 м в ширину до­вольно многочисленные и разнообразные остатки древнего кораблекрушения. От самого корабля, как и от перевозимого им груза, мало что сохранилось. Тем не менее, из-под обломков многочисленных амфор удалось извлечь остатки одного шпангоута и несколько фрагментов досок бортовой обшивки, бронзовые гвозди размером 25,8 см, куски литого свинца, сильно скомканные, окислившиеся и имевшие рваные очер­тания.

Были подняты на поверхность и куски песчаника, при разломе которого археологи обнаружили топор корабельного плотника, металлическая часть которого была разрушена коррозией. С помощью слепка удалось установить типологи­ческое родство этого «топорика» своему собрату из корабле­крушения I в. до н. э. у берегов Монако, исследованного группой Ж- И. Кусто.

Кроме того, со дна моря было поднято 20 крупных гераклейских амфор с клеймами IV в. до н. э., куски синопской черепицы того же времени, блюда для рыб, остатки киликов и канфаров, происходивших из мастерских Византия и Кал-латиса. Стенки некоторых судов были украшены наклад­ным орнаментом из розовой глины, что указывало на их мегарское происхождение и время — начало III в. до нашей эры.

В непосредственной близости от скопления этой керамики Б. Г. Петерсу посчастливилось выявить как родосско-ионийскую архаического периода, так и остродонно-красноглиняную римскую керамику. Находка последней удивления не вызывала: римский флот базировался в Херсонесе, а его корабли «Сагитта» и «Глория Романорум» держали под контролем побережье северо-западного Крыма, оказывая противодействие пиратам-сатархам.

К сожалению, развал керамических сосудов, не имевший формы, не позволил замерить величину корабля, выяснить его главные узлы и детали оснастки. Зато удалось устано­вить, что груз принадлежал разным купцам. Об этом свидетельствовали амфорные клейма с именами пяти поставщиков, из которых удалось прочитать полностью только два — корабль в IV—III вв. до н. э. зафрахтовали Хион и Эгопида (?!). Здесь мы встречаемся с первым упоминанием о торговой компании Причерноморья, во главе которой стояла женщина.

Совокупность данных позволила Б. Г. Петерсу и В. Д. Блаватскому довольно точно датировать кораблекрушение концом IV — началом III в. до н. э. Причину гибели судна объяснить исследователям не удалось. Возможно, оно под­верглось ограблению пиратами {малое количество целых ам­фор) или развалилось во время шторма. В пользу этого свидетельствует обилие цинковых остатков металлических листов, служивших, очевидно, в качестве балласта. Если это так, то корабль, затонувший у Донузлава, имел плоское днище!

Судно погибло на неглубоком месте, что повлияло на его судьбу: определило характер залегания на морском дне и повлекло сильное разрушение, разброс, а также исчезновение деревянных частей корпуса и основной массы груза. Более крупного открытия, чем Донузлавское кораблекру­шение, до сих пор в подводно-археологических исследовани­ях нашей страны лет. Интерес представляет лишь обнаружение в 1962 году на дне левого притока Днепра реки Супой древнегреческой лодки-скафы с грузом бронзовых изделий и сосудов греческо­го производства V в. до н. э.

Почему же Поит Эвксинский не подарил археологам бо­лее ярких памятников из своих подводных кладовых?

В объяснении сложившейся ситуации, как говорится, воз­можны варианты. Затрудняет выявление таких памятников отсутствие координации в исследованиях подводных отрядов археологических экспедиций, ведущих ежегодные раскопки античных центров на юге страны; не создан до сих пор центр подводной археологии, в компетенции которого было бы решение организационных вопросов (напомним: за рубе­жом такой орган существует с 1972 года — Международный центр археологии кораблей и подводно-археологических ис­следований); не разработана и не принята к исполнению комплексная программа по изучению Черного моря, вклю­чая и археологические исследования в его акватории.

Особую статью составляют трудности, связанные с при­родой моря и особенностями его континентального шельфа. К этому следует добавить, что крымское и кавказское побе­режья в античную эпоху имели рельеф, мало удобный для древнего мореплавания. Береговая линия обладала считан­ным числом глубоко входящих в сушу бухт и выступающих в море мысов. Не было в Черном море и того количества островов, как в Эгейском. Все это вместе взятое чрезвычайно затрудняло морскую навигацию в его акватории. Если учесть и нередкие жесткие штормы, особенно в северной части по­бережья Кавказа, и глубоководность основного фарватера, то станет ясным, что греческие и варварские корабли, застиг­нутые непогодой, не могли быстро укрыться в гавани или в заливе, спрятаться за выступающий мыс или остров, благо­получно отстояться на якоре в безопасном отдалении от бе­рега.

Вполне естественно, что многие из них погибали, покрывали своими останками морское дно или усеивали берега. В результате дальнейших процессов, связанных с разруши­тельной работой моря и деятельностью человека (пиратство, извлечение остатков грузов с использованием ныряльщиков, собирание трофеев после морских баталий и т. д.), следы былых кораблекрушений или сильно деформировались, или вовсе исчезали бесследно.

Собственно, этим объясняется то, почему отечественные археологи сосредоточили свой поиск в акватории античных гаваней, где вероятность обнаружения памятников древних кораблекрушений является, несомненно, большей. В этом убеждают и свидетельства античных авторов. Так, Страбон называл крупными гаванями Танаис, Фанагорию, Синдскую гавань, Баты, Диоскурию, Фазис. Псевдо-Арриан, лично по­бывавший на Черном море, составивший его лоцию, указыва­ет на Фазис, Диоскурию, Киммерик, Феодосию, Пантикапей, Истрию и т. д. Хорошими гаванями обладали Ольвия и Ти­ра. Целых три гавани имел Херсонес, а удобства города-порта на пути в Керкинитиду нашли отражение в его назва­нии — Калос Лимен — «Прекрасная гавань». Вот почему каж­дый полевой археологический сезон связан с поиском преж­де всего портовых сооружении, причалов, молов, доков и за­тонувших приморских кварталов античных городов.

Применение современных приборов разведки и обнару­жения археологических объектов на дне моря диктовалось несовершенством механического способа обследования и ви­зуальных наблюдений. Даже самый опытный подводник не может заметить повышения рельефа морского дна на каких-нибудь 10—12 см. Вспомним и те трудности, которые встава­ли перед аквалангистами, проводящими работы в мутной воде лиманов. Вот почему исследователи решили использовать прибор, находящийся на вооружении ВМС своих стран. Этим прибором оказался эхолот. Но его применение показа­ло: звуковой импульс, пройдя через толщу воды, не полно­стью отражается от морского дна, характер которого (твер­дость, мягкость) обусловливает к тому же погрешность при­бора за счет «грунтовых» отражений звука. А как быть, ес­ли требуется информация о стратиграфии не только памят­ника, но и слоя, его подстилающего?

Эту задачу разрешил ленинградский геофизик К. К. Шилик, в сфере научно-исследовательских интересов которого подводная археология прочно заняла прочное место, начиная с 1963 года. В 1964 году сотрудники руководимой им группы успешно испытали специально изготовленный для обследова­ния дна Днепра - Бугского лимана прибор, названный зву­ковым геолокатором (сокращенно ЗГЛ). Размещенный в специальной лодке (все приборы превышали 100 кг), аппарат позволил зондировать грунт на глубине до 15—20 м. Разре­шающая способность его давала возможность преодолевать любую толщу воды и устанавливать ее размеры с точностью до 5 см. Аппарат был оснащен специальным счетчиком, ве­дущим запись на электротермической бумаге, фиксирующей все, что попадает под воздействие звуковой волны. Иссле­дуя «портовый район» Ольвии, К. К. Шилик и его коллега Б. Г. Федоров с помощью ЗГЛ проложили 87 профилей длиной от 150 до 1500 м каждый, охватив площадь в 1,5 км.

Когда записи были расшифрованы, ученые испытали ра­достное удивление, ибо на дне лимана были выявлены ос­татки крепостной степы города. Она оказалась продолжени­ем оборонительных сооружений Ольвии по линии НГД (ниж­него города но разметке Б. В. Фармаковского). Более того, в течение последующих исследований с использованием ЗГЛ Ольвийской подводно-археологической экспедиции Института археологии АН УССР под руководством С. Д. Крыжицкого и К. К Шилика удалось обнаружить на дне лимана не потре­воженный культурный слой.

А произошло это так. В 1971 году при выяснении харак­тера объекта, известного как «пристань», археологи постави­ли своей задачей снять точный план контура пристани и найти следы, подтвердившие бы местонахождение гавани. На берегу был установлен специальный стол. На нем разместили теодолит, приборы и самих наблюдателей. Рей­ка и все подводное снаряжение находились в лодке, которая следовала за аквалангистом.

При определении границ «пристани» аквалангист двигал­ся короткими «галсами», выставляя на границах развала камней буйки, после уточнения положения которых начина­лась съемка: определялось расстояние до рейки, установлен­ной у буйка, и угол относительно берегового ориентира. Вы­сотные отметки брались нивелиром по той же рейке. Сопо­ставление чисто археологического «картографирования» с данными ЗГЛ позволило обнаружить скопления балластных корабельных камней, а под ними, когда с помощью помпы размыли два шурфа, «фрагментированную без следов окатанности» эллинистическую синопскую амфору. Она свидетельствовала о наличии непереотложенного куль­турного слоя. В 1974 году работы велись в районе юго-восточного края так называемой «пристани Кёппепа». Оказалось, что под ка­менными плитами ее площадки в серо-глиняном культурном слое равномерно распределились обломки клазомепских ам­фор V в. до н. э. и развалы продукции ольвийских керами­стов, относившиеся к IV—III вв. до н. э. Такая же керамика в большом количестве покрывала ог­ромное темное пятно, довольно отчетливо выделяющееся на сероглиняной и песочной поверхности дна лимана. Находи­лось оно на расстоянии 160—180 м от берега за восточным бортом завала из больших необработанных камней. Археоло­ги сконцентрировали свое внимание лишь на классификации подъемного массового материала. Между тем, сам характер памятника весьма симптоматичен. Во-первых, пятно имело продолговатую форму длиной 100—110 м и шириной 25— 50 м. Дело в том, что соотношения 90x25, 110х30 м. входят в стандарт размеров торговых кораблей античности, извест­ных по средиземноморским памятникам (Гран-Конлюэ, Кирения). Во-вторых, в этой зоне прямо на поверхности залега­ло более 450 крупных (важно!) фрагментов амфор. В-треть­их, местоположение такого скопления практически одновре­менной керамики IV—III вв. до н. э. оказалось единствен­ным в акватории. В-четвертых, керамика вписывалась в тен­денции импорта товаров в Северное Причерноморье IV в. до н. э. и основных поставщиков: Фасос, Хиос, Гсраклея. В-пя­тых, заложенный археологами шурф показал, что культур­ный слои располагался на материке из меотической глины, по всей толще которого имелось ракушечное покрытие. Характер, местоположение и расположение обнаружен­ного привели С. Д. Крыжицкого к выводу, что найдено содер­жимое одного из складских помещений Ольвийского порта. Понять археолога можно. Архитектор по образованию, чело­век, поставивший целью восстановить архитектурный облик Ольвии (и добившийся этого своими раскопками, публика­циями, монографиями!), он был попросту «зациклен» на об­наружении очередных строительных комплексов, горизонтов, техники строительства.

Между тем по всем показателям перед нами останки не зафиксированного ни хрониками античности, ни современ­ными учеными еще одного кораблекрушении IV в. до нашей эры. Полагаем, что скоро должна появиться специальная отрасль науки, занимающаяся поиском следов античных кораблекру­шении, гаваней и доков не в море, а по формативным археологическим отчетам.

Глава № 7. Какие здесь проплыли корабли.

Обмен информацией особенно на исходе XX века, — насущная потребность для общества, государства и отдельно­го человека. Еще более актуален он для науки, ибо дает возможность знакомства с новейшими достижениями и от­крытиями в различных областях знания, а также служит хорошей основой для объединения усилий специалистов, ра­ботающих над сходными проблемами или в русле родствен­ных научных направлений. Важность и необходимость этого археология моря почув­ствовала на рубеже 60—70-х годов. До сих пор подводные археологические исследования велись на отдельных памят­никах, разрозненными коллективами ученых из разных стран и в соответствии с их индивидуальными научными интере­сами. Это снижало планомерность обследований и разведок кораблекрушений древности, затрудняло выявление затоп­ленных морем городов, портовых сооружений и гаваней, от­влекало внимание на решение организационных вопросов, заставляло дублировать друг друга в анализе античной тра­гедии, в разработке методики подводных раскопок, а также в методах исторической интерпретации и реконструкции подъемного материала. О координации исследовательского поиска в таких условиях не могло быть и речи: публикации о результатах морских исследований заполняли страницы разрозненных специализированных научных изданий по ар­хеологии и истории древнего мира.

И все-таки интерес к сотрудничеству постепенно завоевы­вал все новые и новые позиции. В немалой степени этому способствовала публикация обобщающих трудов, выполнен­ных международными авторитетами и «патриархами» подвод­ной археологии п истории античного мореплавания. За ко­роткий период (середина 60-х—первая половина 70-х гг.) в научный оборот вошли книги Д. Бacca, П. Трокмортона, Ф. Дюма, Дж. Моррисона, В. Д. Блаватского и Г. А. Кошеленко и других ученых, научная ориентация которых была целенаправленно обращена на археологию корабля и мор­ское дело древних цивилизаций. Не отстали от своих коллег и историки: в те же годы в распоряжении специалистов по­явились монографические исследования Л. Кэссона, Дж, Моррисона и Р. Г. Вильямса, Ж. Руже, Ж. Мейрата, в ко­торых были представлены разработки типологии изображения гребных и парусных судов, систематизация комплекса источников, а также первые опыты по исторической рекон­струкции и моделированию технического устройства флаг­манов военного и торгового флота античной эпохи.

Но самый существенный импульс в названном направле­нии был задан результатами исследовании кораблекруше­нии у побережий о. Кипр (Кирения), Турции (Ясси-Ада, Улубурун), Италии (Риаче), Португалии (Гурум-де-саль) и бывшего СССР (Донузлав), обративших внимание как на масштабность рассредоточения памятников археологии моря, так и на необходимость координации и кооперации специали­стов различных центров и отраслей знания в их изучении.

Актуальность международного сотрудничества и органи­зации единого координационного центра диктовалась к то­му же и запущенностью вопросов защиты памятников исто­рии и культуры на дне моря от разграбления и уничтожения со стороны «цивилизованных» конквистадоров и любителей древностей. Не случайно, что в повестке дня работы ЮНЕСКО проблемы охраны и правового регулирования от­ношения государств и отдельных граждан к международно­му и национальному культурному достоянию, находящемуся под толщей морских воли, являлись едва ли не самыми де­батируемыми, о чем и сообщали тематические номера жур­нала этой организации «Курьер».

Все это вместе взятое диктовало актуальность практиче­ских действий. В 1972 году такой шаг был сделан: в Лон­доне был создан международный координационный центр в лице Международного института истории мореплавания и подводно-археологических исследований. По инициативе его руководства в том же году был начат выпуск информацион­ного специализированного международного научного ежеме­сячника. Довольно быстро получивший признание и под­держку, в настоящее время он является главным в разра­ботке «стратегии и тактики» исследовательского поиска, в поддержании контактов с национальными подводно-археологическими организациями (как частными, так и государст­венными), в проведении политики, соответствующей интере­сам международного сообщества ученых.

Еще один орган международного сотрудничества возник в 1985 году в Афинах по инициативе греческого Института охраны памятников истории и традиций морского дела. Раз в два года он проводит международные симпозиумы, позво­ляющие обобщить достижения науки, обогатить участников новейшей информацией и концепциями, способствуя тем самым прогрессу в общем направлении разработки проблем истории античного мореплавания и подводной археологии. Результаты не заставили себя ждать: начиная со вто­рой половины 70-х годов и по настоящее время выявлены такие памятники, о которых раньше можно было только мечтать. Больше того: из просто памятников античных ко­раблекрушении благодаря усилиям ученых-маринистов они превратились в подлинные исторические источники.

Успехи археологического изучения морской акватории стран Средиземноморского бассейна нашли отражение в де­ятельности целого ряда специализированных экспедиций, по­ставивших своей целью соблюсти главное требование нау­ки — тщательность и методическую точность как в работе непосредственно на памятнике древнего кораблекрушения, так и в интерпретации подъемного материала с позиций истории.

В этом отношении особый интерес представляют резуль­таты завершившихся исследований корабля, затонувшего в XIV в. до н. э. у южных берегов Турции неподалеку от мы­са Улубурун. Разборка груза и подъем его на поверхность, тщательное обследование составляющих его предметов уже в 1985 году, когда подводные раскопки едва были начаты, указывали на уникальность обнаруженного К. Пулаком па­мятника. Но подведение предварительных итогов исследова­ний, сделанное в докладе археолога на симпозиуме в г. Навплий (Греция) в 1993 году, перекрыло все самые смелые ожидания - по своему значению памятник оказался феноме­нальным.

Прежде всего, интересен груз затонувшего корабля (его осмысление послужило К. Пулаку основой для историче­ских выводов). Он включал бруски меди (около 10 т), оло­ва (1 т), ханаанские амфоры с остатками ароматических смол, обломки сосудов из стекла, столы-лаги черного эбе­нового дерева из Африки, кости слона и гиппопотама, изде­лия косметического назначении и множество ювелирных украшений египетского и микенского происхождения. На ос­новании присутствия в составе подъемного материала брон­зовой статуэтки и музыкальной трубочки из слоновой кости левантийского происхождения докладчик счел возможным отнести затонувший около Улубуруна корабль к типу торго­вых судов царского флота Рамессидов.

Еще более информативными оказались представленные К. Пулаком детали устройства корабельного корпуса и су­довые якоря, выявленные в 1993 году. Изготовленные из камня, численностью 24 эксземпляра и весом от 121 до 208 кг, они лежали поперек корпуса в одни ряд. Сохранилась и часть корпуса, состоявшая из килевого бревна и прикреплен­ных к нему ребер, переборок, шпангоутов с соединенными с ними способом шиповой вязки планками обшивки. Послед­ний факт был весьма показательным: такой способ до сих пор отмечен лишь для технологии судостроения IV в. до н.э., зафиксированной на затонувшем торговом корабле близ Кирении. Вместе с тем одинаковые закругления стоек шпан­гоутов, находящие аналогии с формами подобных узлов на изображениях кораблей из Северной Сирин и на стенах усы­пальниц древнеегипетских вельмож, форма килевого бруса, его композитивность, размеры «пятна» и, наконец, распре­деление материальных остатков груза позволили археологу прийти к заключению о том, что величина корабля составля­ла 13—14 м х 4,4 м.

Развертывание подводно-археологических исследований в 70—90-е годы нашего времени постепенно распространялось и на те районы морской акватории, которые, как казалось прежде, не представляли интереса с точки зрения истории античного мореплавания.

Еще в 1960 году в территориальных водах Португалии у острова Конехера, входящего в группу Балеарских островов, Б. Вилар-Санчо и X. М. Мана-Анчуло обнаружили памятник кораблекрушения позднеримского времени. Тогда же на по­верхность были извлечены несколько амфор, составлявших часть груза затонувшего судна. Что касается его останков, то для их исследования не оказалось ни сил, ни средств.

В 1982 году во время паспортизации археологических па­мятников острова вновь спустившиеся под воду сотрудники института консервации и реставрации древних памятников Б. Мартинес и В. Гальван констатировали разрушение ос­татков древнего кораблекрушения. Вот почему в 1991 —1992 годах археологи решили спасти то, что от него осталось. Удалось поднять на поверхность и подвергнуть консервации остатки фрагментов донной части корабельного корпуса. Об­шивка днища, киль, столбовые опоры, доски палубного на­стила, остатки рамочных конструкций и крепежные про­дольные балки, составленные вместе по чертежам их зале­гания, выполненным непосредственно на памятнике, позво­лили ученым реставрировать устройство судового корпуса. Оказалось, что он имел двойную внутреннюю и внешнюю об­шивку. Но главное наблюдение было сделано, когда уста­новили, что грузовые трюмы корабля разделены на две части: один располагался прямо над килем в центральной части корпуса и имел обшивку изнутри, тогда как другой — бли­же к корме, необшитый и без пола — был, в свою очередь, разделен надвое с помощью переборки на столбовых конст­рукциях. Различие помещавшихся в них грузов (амфоротара, керамические светильники и статуэтки, остатки пищевых запасов экипажа) дало основание К. Аморесу сделать заклю­чение о том, что двухчастное устройство грузовых отсеков ку­печеских судов II—III вв. н. э. является модификацией кон­струкции стандартного торгового корабля эпохи Римской империи.

Кроме этого, сам факт обнаружения античного корабля у Балеарских островов расширил представление ученых о направлениях и протяженности античных судоходных трасс в западном секторе акватории Средиземного моря.

Важнейших результатов удалось добиться целеустрем­ленным труженикам науки и в диаметрально противополож­ном конце «колыбели древних цивилизаций моря» — у по­бережья Израиля. Это район, начиная с неолитической эпо­хи, был особенно оживленным. Не случайно, в ходе подводных разведок, проводившихся в прибрежной полосе, были выявлены следы кораблекрушений, скопления грузов, конст­рукции портовых сооружений и якорных мест, затопленных в результате трансгрессии моря древних поселений. Появ­лявшиеся время от времени сообщения о них впечатляли, но не более того; к ним просто привыкли.

И все-таки море в очередной раз преподнесло сюрприз, о существовании которого ученые даже не предполагали.

В 1990—1992 годах во время подводно-археологических раскопок под руководством А. Рабана {Центр морских ис­следований университета г. Хайфа), проводившихся в пор­ту иудейской Цезареи, было выяснено, что в отличие от тех­нологии закладки мола в Остии времен императора Клав­дия, при которой использовались большие суда, перевозив­шие древнеегипетские обелиски и барки с цементом для ук­репления его подошвы, строители порта Цезареи останови­ли свой выбор на технологии затопления специально изго­товленных для тех же целей барок — кессонов, построенных с полным соблюдением принципов технологии судостроения.

Сколоченные из дерева, длиной 17 м, шириной 7 м и вы­сотой 4 м, во внутренней части они имели отсек 7х2,5 м, куда засыпалась приготовленная к затоплению смесь цемен­та с морской галькой и камнями. Корпус таких барок обла­дал гладкой обшивкой с шиповой вязкой и дополнительным крепление с помощью гвоздей и был построен способом расписания ее каркасной килевой конструкцией остова. Кро­ме того, оболочка корпуса барок была дополнительно укреп­лена с помощью рамочных перемычек длинными скобами, поперечными стопками и по диагонали — кусками обшивки.

Несмотря на тщательность изготовления судовой конст­рукции, такие барки совершали в своей жизни лишь одно плавание, как удалось установить, не далее, чем на 1 км, после чего вместе с грузом затапливались строителями в 500 м от берега.

Раскопки в этом регионе были связаны и с целым рядом курьезных недоразумений. Одним из них стало появившееся в феврале 1986 года на страницах израильских газет, а за­тем и зарубежных издании сенсационное сообщение о ре­зультатах исследования древнего челна на дне Галилейско­го озера.

— Найдена лодка Иисуса! — кричали разносчики газет. Естественно, что не только верующие христиане, но и весь мир затаил дыхание в ожидании чего-то большего. Чу­да, однако, не произошло. Реальность оказалась обыденной до простоты: в январе 1986 года два жителя гиносарского кибуца, братья Моше и Дюваль Люфаны, увлекшиеся архео­логией, решили «посмотреть», что представляет собой «пят­но», откуда им удалось ранее извлечь глиняный котел, све­тильник, железные гвозди и куски дощатой обшивки. Они сообщили о находках в инспекцию охраны подводных древ­ностей, руководство которой, в свою очередь, пригласило на раскопки профессора Института археологии корабля Техас­ского университета Дж. Р. Штеффи, незамедлительно при­бывшего к месту залегания памятника. Изучение верхней части борта затонувшей лодки показало, что она построена но принципу «дюбельного соединения», а следовательно, кораблекрушение действительно было древним.

Путем осушения запруды, в центре которой располагал­ся памятник, трудности по очистке и раскопкам лодки были сведены до минимума. Но перед археологами встала другая проблема: как сохранить реликт древнего судостроения. С этой задачей справилась Орна Коген: по ее предложению, на каждую доску обшивки крепили бирку из белого пластика с номером, а сами узлы каркасной конструкции и, особен­но, места стыка обшивки и шпангоутов были залиты жидким нейлоном, сохранившим особенности конфигурации форм и предохранившим от внешних разрушительных факторов. Судно оказалось достаточно объемным: 8 м в длину и 2,3 м — в ширину. Одетое в «полиритановый жакет», оно было извлечено из озера и доставлено в музей кибуца Ги­носар.

А изучение сопутствующих материалов, равно как и об­следование двух других утонувших лодок, показало, что все они погибли, по меньшей мере, на рубеже I в. до н. э. — I в. н. э. В настоящее время извлеченная из Галилейского озера и закованная в стеклянный саркофаг лодка выставлена в Аллон-музее кибуца Гиносар в Израиле.

В сущности, всего пять пунктов представляют первосте­пенный интерес для археолога, приступающего к обследова­нию памятника древнего кораблекрушения: 1) груз корабля; 2) команда и пассажиры; 3) конструкция корпуса; 4) раз­меры судна; 5) движитель и коэффициент судоходности.

Изучение корабельного груза дает драгоценные свиде­тельства о протяженности морских торговых трасс, качест­ве товаров и, что очень важно, об агентах, контрагентах и торговых партнерах. Информацию об экипаже и пассажирах несут керамическая и металлическая посуда, монеты, вещи индивидуального пользования, попадающие на морское дно вместе с тонущим кораблем. Данные о размерах, конструк­ции корпуса и мореходных качествах корабля извлекаются из останков корабельного «скелета» после длительной очи­стки, консервации и изучения его деталей.

Именно этот аспект в деятельности археологов моря в на­стоящее время остается самым актуальным. Не только по­тому, что еще очень и очень мало «живых» свидетельств ан­тичного судоходства и мореплавания. В таком утверждении есть своя логика. Все дело в том, что сам корабль на всех этапах своей истории аккумулировал в себе и эстетический вкус, и, главное, самые высшие из технологий, какими толь­ко вообще могло располагать то или иное общество. Данное наблюдение подтверждают поиски древних ко­раблей на дне моря в территориальных водах Северной Италии.

— Все выглядит так, как будто олимпийские боги после окончания своей пирушки сначала перессорились, а затем переломали мебель и перебили всю посуду, украшавшую их столы.

Таково было первое впечатление одного из участников подводно-археологической экспедиции Оксфордского универ­ситета, когда он увидел остатки древнего кораблекрушений у Липарских островов. Совсем иное представление о памятнике сформировалось у его коллеги М.Баунда – руководителя группы археологов: — Если оставить эмоции в стороне, то остатки кораб­ля, — убеждал он своего оппонента, — есть не что иное, как огромная консервационная капсула, в которой, благодаря особой солености воды этого района морской акватории, в первозданном виде сохранились и предметы судового быта и все компоненты груза, и образцы высокохудожественной керамики времен Сократа и Платона.

Кто из них оказался прав, рассудили раскопки памятни­ка, проводившиеся в течение пяти летних сезонов у острова Джильо, — первого в истории созданного в 1981 году в системе Оксфордского университета Института морских археологических исследований. Прежде всего были выполнены работы по установлению размеров «пятна» кораблекрушения, состояния судового кор­пуса. Оказалось, что верхний ярус культурного слоя погиб­шего корабля был насыщен образцами греческой, финикий­ской и собственно этрусской художественной расписной кера­мики III в. до н. э. Ниже него располагались большие и средних размеров амфоры, внутри которых сохранились ви­но, плоды оливковых деревьев и ароматические смолы.

Существенную часть груза составляли изделия из брон­зы (этрусские боевые шлемы), железный металлолом и за­готовки, перемешавшиеся при крушении с готовыми изде­лиями (молотки, топоры, рубила). Кроме того, после рас­чистки площади кораблекрушения от амфор и металла ар­хеологи нашли остатки деревянной мебели и музыкальных инструментов, напоминающих двурожковую этрусскую флей­ту и греческую кифару — непременный атрибут Орфея. На­конец, тщательная дочистка материкового основания позво­лила обнаружить украшения из янтаря, игральные кости и несколько серебряных и медных монет карфагенской и гре­ческой чеканки.

Ближе к завершению работ археологам удалось извлечь на поверхность фрагмент днища корпуса с килем. Порядок расположения шпангоутов, их крутизна, композитивность, мощность стыковочных узлов, а главное, способ обшивки корпуса с помощью пазов и дюбелей свидетельствовали не только о том, что эта средневековая технология была изве­стна судостроителям этрусских городов-государств, но и о том, что, возможно, этруски в практике торгового судоход­ства античности первыми ввели в употребление тип глубоководного парусника, приспособленного для перевозки ис­ключительно грузов.

Именно такой корабль изображен на замечательной фреске из этрусской гробницы «Корабля» в Цере. Он имел две мачты: одну — высокую, в центре, с прямоугольным па­русом, другую — меньших размеров, на носу, с небольшим квадратным парусом, служившим для управления судном наряду с двумя кормовыми веслами. И хотя фреска датиру­ется III в. до н. э., нужно думать, что каких-либо серьезных изменений в торговом судостроении этрусков в период с VI по II вв. до п. э. не произошло, и потому данная иллюстра­ция может быть использована для реконструкции внешнего облика этрусского корабля, погибшего на рифах у Липарского острова Джильо. В пользу VI и. до н. э. выступает и еще одно, правда, косвенное доказательство: автор «Есте­ственной истории» римский писатель Плиний считал этрус­ка Писея изобретателем самого первого двулапого якоря и боевого тарана. Известно, в такого типа якорях потреб­ность испытывают в первую очередь глубоководные суда.

Не менее результативными оказались в эти же годы ис­следования затонувших кораблей в акватории Эгейского моря.

Одно из самых последних событий в этом ряду — сооб­щение Е. Хаджидаки о выявлении в северной части архипе­лага Спорады у берегов острова Алонисоса затонувшего ко­рабля начала IV в. до н. э. Информация о нем поступила в Департамент морских древностей Греции от занимавшегося в этом районе рыбной ловлей Д. Майрикиса. Незамедлитель­но были организованы работы по обследованию и оценке памятника. Фотографии, сделанные немецким водолазом П. Винтерштейном, засвидетельствовали нахождение на мор­ском дне остатков древнего кораблекрушения, размеры кото­рых превосходили вес известные ранее. Разведочные рабо­ты, проведенные подводными археологами в ноябре—декаб­ре 1991 года, показали, что, по существу, впервые объектом исследования специалистов стал один из самых больших торговых кораблей эпохи греческой классики, когда-либо изучавшийся наукой. Именно поэтому относительно раско­пок памятника была разработана долгосрочная, рассчитан­ная на пять лет, программа, включающая ряд последова­тельных этапов, на каждом из которых археологи-подводни­ки должны будут решить конкретные задачи. В частности, главная научная цель исследования 1992 года состояла в расчистке памятника от наносов морского дна, его консервации на месте залегания и подготовке к планомерным раскопкам. В ходе разведки и обследования состояния памятника были получены самые первые данные. По свидетельству не­посредственной участницы экспедиции Е. Хаджидаки, ко­рабль залегал на глубине 22—30 м. Образованное спаявши­мися амфорами «пятно» имело 25 м в длину и 10 м в шири­ну, включая 2—3 слоя наносов. В центре скопления амфор имелось круглое отверстие, оставленное или уничтоженной морем мачтой, или любителями подводных древностей, опе­режающими в таких случаях ученых-специалистов. Послед­нее, что удалось выяснить в августе 1992 года, заключалось в уточнении ориентации затонувшего корабля: он располага­ется по линии юго-восток — северо-запад, образуя угол в 120°.

Раскопки кораблекрушении у Алонисоса продолжаются, и кто знает, не приобретет ли наука в его лице еще одну возможность реконструкции древнего парусника в натураль­ную величину, как это имело место в отношении «киренийского странника»?

То, что археология моря извлекает на поверхность бес­спорные шедевры античного искусства, было известно дав­но. Но то, что она в состоянии перевернуть десятилетиями складывавшиеся представления о конструкциях морских (во­енных и торговых) судов, эксплуатировавшихся в Эгеиде в пределах III в. до н.э. - IV в. н. э., стало ясно после от­крытий, сделанных подводными археологами у Кирении (Кипр), мыса Улубурун (Турция), а также постройки в на­туральную величину точных копий торговых н военных ко­раблей древних греков (Катцев, Моррисоы).

Памятник древнего кораблекрушения, известный под названием киренийского, был обнаружен Андреасом Кариолу на глубине 30 м у северного побережья Кипра в 1964 году. Раскопки затонувшего корабля увенчались уникальными ре­зультатами: впервые в истории подводной археологии уда­лось извлечь остатки корпуса торгового корабля IV в. до н.э. в их первоначальном состоянии. Сохранилось 60 % внешней обшивки корпуса и 75 % других деревянных узлов внутрен­него устройства. После реставрации корабль стал экспона­том музея древностей крепости Крюсадер в г. Кирения.

Перевозивший около 400 самосско-родосских амфор с ви­ном, имевший в качестве балласта воронкообразный камен­ный жернов из каменоломен острова Нисироса, киренийский корабль управлялся командой, состоявшей всего лишь из четырех человек. Об этом рассказали бытовые предметы, используемые для принятия пищи: 4 ложки, 4 канфара, 4 блюдца и т. п., большинство из которых были изготовлены в мастерских Родоса. Замеры «пятна» и остатков конструк­ции позволили определить габариты корабля: 14 м в длину и грузоподъемность 30 т. А находки самосских и родосеких монет позволили установить время разыгравшейся морской трагедии: судя по номиналам, корабль затонул в промежут­ке между 310—300 годами до н. э.

Открытие взбудоражило воображение исследователей. Сразу же по горячим следам Дж. Ричард Штеффи, опираясь на законы теории корабля, обратился к составлению расче­тов по теоретическому моделированию корабельного корпу­са, результатом чего стала графическая реконструкция внеш­него облика и основных пропорций затонувшего судна, прин­ципов, использованных при его строительстве в IV в. до н.э.17 лет потратил ученый па выполнение этой работы. В 1981 году теоретическая реконструкция технического устройства корпуса корабля была завершена, о чем научная общест­венность была незамедлительно проинформирована.

Разработки Дж. Р. Штеффи натолкнули Гарри Е.Джаласа, президента греческого Института охраны памятников истории и традиций мореплавания, на мысль о строитель­стве точной копии затонувшего древнегреческого корабля в натуральную величину. С этим предложением он и обра­тился к вице-президенту Института морской археологии Те­хасского университета (США) Майклу Катцеву. С 1 ноября 1982 года начались работы по строительству точной копии античного парусника в натуральную величину. Для этого нужно было составить четкое представление о конфигурации корпуса, высоте бортовой части, способе строительства (от киля или с обшивки) и многих других вопросах его техни­ческого устройства и оснащения.

Изучение остатков показало, что затонувший корабль имел асимметричную форму корпуса: левым борт был не­сколько выше правого — сказалось воздействие моря. С учетом данного обстоятельства археологи решили воссоздать внешние формы корабельного тулова, основываясь на раз­мерах только одного — левого — борта и имея в виду, что древний корабль обладал строгими пропорциями конструк­ции.

Обследование донной части корпуса позволило реконструировать форму и размер монолитного килевого бревна. Оно составляло 9,3 м в длину, 20,3 см в высоту и 12,2 см в ширину и было прочным, как камень. Вдоль всей его по­верхности на расстоянии 12 см друг от друга расположились гнезда около 5 см ширины и 6 мм в глубину. Удалось опре­делить и размеры досок бортовой обшивки. Они имели тол­щину 3,5—4 см при ширине каждой в 18—28 см и длине от 7 до 10 м. Наконец, было выяснено соотношение между шпангоутами; они оказались сложносоставными и распола­гались на расстоянии 29 см друг от друга, и то, что палуб­ный настил величиной в 3,3—3,7 м имелся лишь в кормо­вой части. Способ крепления и управления парусом подска­зали 176 свинцовых колец, обнаруженных при раскопках. Как оказалось, все они были сосредоточены в левой части парусной планки. Последнее свидетельствовало об исполь­зовании древними моряками 10 тросов для его управления. Через 3 года, 9 мая 1985 года, в Пирей с благословения Мелины Меркури, тогдашнего министра культуры Греции, «Кирения II» (Так назвали корабль строители) была спу­щена со стапелей на поверхность моря, ставшего могилой его древнего образца 2500 лет назад.

С неизбежностью возникло желание подвергнуть испыта­нию прочность и надежность корпуса, плавучесть и ходовые качества корабля на веслах и под парусом. С этой целью в сентябре 1986 года было организовано плавание из Пирея на Кипр и обратно. Первый рейс имел протяженность 660 мор­ских миль и продолжался 25 дней (6—30 сентября). Второе плавание по обратному маршруту Кипр—Пирей, состоявше­еся в апреле следующего года (8—26 апреля), отняло у эки­пажа, состоявшего из исследователей, принимавших участие в его строительстве, на 6 дней меньше. Как отмечал руково­дитель научного эксперимента М. Катцев, «два плавания «Кирении II» полностью подтвердили ее высокую устойчи­вость, прочность внутренних переборок и обшивки корпуса, высокие скоростные качества движения под парусом, в том числе способность плыть против ветра, а в целом — на­дежность корабельной конструкции, выдержавшей испыта­ние сентябрьской и апрельской «стихиями моря».

Результаты реконструкции, как видим, превзошли все ожидания специалистов. По важнейшим из них было, однако, достижение совсем иного порядка: в число дисциплин, составляющих археологию моря как науку, стремительно вошла новая, доказавшая свою плодотворность отрасль — экспериментальная археология. Если обнаружение древних купеческих кораблей на дне моря не является в настоящее время редкостью, то о боевых кораблях античных государств единственным источником ин­формации до сих пор остаются свидетельства памятников изобразительного искусства и весьма скудные по своему со­держанию данные античной традиции. Ни одного, сколько-нибудь напоминающего пентекоптеру, триеру или тетреру, корабля за всю историю археологии моря выявлено не было. Причина этого, как представляется, связана, во-первых, с тактико-техническим назначением самих кораблей, а во-вто­рых, с особенностями их конструкции. Последняя, являясь громоздкой, созданной специально для увеличения силы та­ранного удара и маневренности, не была приспособлена к совершению длительных плаваний, особенно в открытом мо­ре, и по коэффициенту плавучести значительно уступала ар­хитектуре корпуса торговых судов. Практически не имея балласта и погибая в результате силового разрушения со сто­роны противника, как правило, на мелководье, затонувшие боевые корабли становились легкой добычей моря, кото­рое воздействием подводных и поверхностных течений, соб­ственной флорой и фауной быстро их уничтожало. Но море отнюдь не являлось единственным виновником. Из свидетельств античных авторов достаточно хорошо изве­стно, что победители в морском сражении не только пользо­вались трофейными судами противника, оставшимися на плаву, но и разбирали по частям отдельные детали и узлы поврежденных кораблей и, кроме того, занимались извлече­нием с морского дна уцелевших деталей корпуса, таранного устройства, килевого бревна и шпангоутов, не говоря уже о весельном сооружении, надпалубных носовых и кормовых укреплениях. Последнее было делом вполне естественным, ибо дерево наряду с пшеницей, цветными металлами, золо­том и серебром входило в список стратегических материалов античности.

Вся совокупность названных обстоятельств объясняет, почему самой заветной мечтой каждого специалиста по исто­рии морского дела древности является ожидание находки памятника военного кораблекрушения. В своем ожидании ученые, однако, не бездействуют. На­ука никогда не стоит на месте и, больше того, никогда не надеется на счастливый случай. Ошеломительные сенсации подготавливаются беззаветным и скрупулезным многолет­ним трудом как отдельных лиц, так и целых научных кол­лективов. Еще во второй половине 30-х годов молодой выпускник Кембриджского университета Джои Моррисон заинтересовался проблемами технического конструирования древних су­дов. Объектом его научной страсти стала триера — флаг­манский боевой корабль военного флота античных государств в архаическую и классическую эпоху истории Древней Гре­ции. Интерес к нему подогревался как отсутствием описания устройства гребного аппарата кораблей этого типа, так и от­сутствием его наглядных изображений в произведениях изо­бразительного искусства античности. И уж, конечно, вообра­жение ученого пленяла мечта разобраться во взаимоисклю­чающих оценках порядка расположения весел на триере, присутствовавших в трудах его современников (Л. Кестер, В. Тарн и др.), найти ошибки, допущенные маститыми ис­следователями, и, разгадав секрет «движителя», установить истину.

Вопрос, с чего начать, не вставал перед энтузиастом. Дж. Моррисон знал, что результат возможен при двух обстоя­тельствах: во-первых, при переосвидетельствовании данных, античной традиции об эволюции технологии судостроения в сопоставлении с изображениями кораблей на художествен­ной керамике геометрического, черного и краснофигурного стиля; во-вторых, с помощью моделировании технического, устройства и конструкции гребного аппарата древнегреческих кораблей с учетом господствующей тенденции в развитии; античного судостроения и его технологии.

В 1941 году, когда вовсю бушевало пламя второй миро­вой войны и широкой общественности было не до загадок древних мореходов, Дж. Моррисон изготовил первую свою модель — копию реконструированной триеры и опубликовал результаты разработок на страницах специального журнала «Зеркало моряка». Ученый доказывал, что триера есть трех­рядный гребной корабль, приводившийся в движение одно­временной работой гребцов трех ярусов, действовавших каж­дый одним веслом. Красноречивее всех других доводов вы­ступила сама модель афинской триеры...

И все-таки многое еще было неясным. Не были известны натуральные размеры корабля, высота борта, осадка, рас­стояние между скамейками гребцов, тип устройства гребно­го гнезда, наконец, то, а была ли палуба на триере сплош­ной или частичной: только в кормовой и носовой части? Вот почему сторонники концепции В. Тарна не спешили оставить занимаемые ими позиции. Они по-прежнему утверждали, что гребной двигатель триеры идентичен гребному ап­парату венецианских галер — трирем, на которых одно вес­ло приводили в движение три гребца, располагавшиеся вдоль корпуса в одну линию. Не хватало и археологических данных, в первую очередь, из раскопок портовых районов, в особенности сухих доков, верфей и флотских арсеналов древности.

Но Дж. Моррисона такие проблемы не «трогали». Его сжигала идея строительства точной копии афинской триеры в натуральную величину. Ученый понимал, что решить эту увлекательную задачу можно только по выполнении тяжело­го и скрупулезного труда — нового обобщения свидетельств разнообразнейших источников информации по истории во­енно-гребного флота Древней Греции и что путь к истине будет долгим, но и в конце концов - результативным.

Двадцать семь лет ушло на эту работу. В 1968 году в соавторстве с Р. Т. Вильямсом и Д. Блэкманом он публику­ет книгу «Греческие гребные суда 900—322 гг. до н. э.», в которой теоретическое обоснование трехрядности триеры бы­ло подкреплено комплексом историко-археологических на­блюдений. Проект историко-технической реконструкции три­еры в натуральную величину встал на научную основу. Од­нако потребовалось еще 14 лет, прежде чем его удалось предметно материализовать.

Что же произошло? Произошло то, чего давно ждали: раскопки сухих доков древнего Пирея позволили установить, что триера имела 37 м в длину, 4 м в ширину, весила 45—55 т, обладала осадкой до 2,5 м ниже ватерлинии. Это было подлинной сенсацией. И хотя принцип расположения весел продолжал оставаться тайной, это уже не имело ника­кого значения. Опыт, приобретенный строителями «Кире­нии II», равно как и наблюдения в области закономерно­стей технологии строительства длинных судов, осуществ­ленные старейшиной и «первой леди» археологии моря Г. Фрост, перекликавшиеся с опытом судомоделирования древних кораблей Дж. Коэйтеса, обусловили наступление долгожданного события: строительство триеры в натураль­ную величину стартовало в Пирее летом 1983 года.

Модель-копия создавалась буквально по частям. Трудно­стей, как говорится, хватало: они возникали и с отбором ко­рабельного леса, и с решением проблемы архитектуры кор­пуса, и с обеспечением прочности крепления носовой и кор­мовой секций, и с порядком расположения скамеек гребцов, и креплением таранного устройства. Мелочей не было: при­ходилось искать оптимальные решения вплоть до отбора форм крепежных гвоздей. В 1985 году красавица-триера была спущена на воду и подобно гигантской стрекозе совершила свой первый после 2,5-тысячелетнего перерыва полет-плавание в бухте Ппрея. Больше того: перевезенная в Лондон, она в том же году при­няла участие в королевской регате. Спор об устройстве и расположении весел, гребного ап­парата закончился в пользу концепции беззаветного труже­ника и ученого Дж. Моррисона. Победа была очевидной. Но сам триумфатор остался по-британски невозмутим и скро­мен. Дело сделано — и потому кощунственно бравировать счастьем наблюдения торжества собственных идей при жиз­ни. К тому же разгадка секрета конструкции триеры предо­ставляла непосредственную возможность приступить к рас­кодированию тайны архитектуры 10-, 20-, 30- и 40-рядных кораблей эллинистической и римской эпохи.

Если задаться вопросом о том, какое же из достижений археологии моря является самым существенным на совре­менном этане, ответ будет однозначным: раскрытие техниче­ских секретов и принципов технологии древнего судострое­ния. Последнее стало возможным ввиду накопления доста­точного количества как наблюдений, извлеченных из черте­жей деталей конструкций донной, концевой и бортовой час­тей затонувших кораблей, выполненных непосредственно на местах залегания памятников, так и выводов, сделанных в результате камеральной обработки извлеченных на поверх­ность и законсервированных фрагментов корпуса, его соеди­нительных и крепежных блоков, изучения способов внутрен­ней и внешней обивки.

Было окончательно установлено, что основным способом строительства корпуса являлось тщательное скрепление с по­мощью пазов и дюбелей досок обшивки с последующим распиранием ее шпангоутами. С использованием данной техно­логии корабли строились, начиная с XIV в. до н. э., что за­свидетельствовано остатками кораблекрушения у м. Улубурун (Кас), и вплоть до первых веков истории Римской им­перии. Только с IV в. н. э. начинает внедряться другая тех­ника—обшивки досками уже готового шпапгоутного карка­са, засвидетельствованная памятниками IV—VI вв. н. э. у Ясси-Ады, ставшая господствующим направлением в евро­пейском судостроении, благодаря встрече традиций морского дела севера и юга, начиная с эпохи раннего Средневековья. Больше того: технология «обшивка—каркас», как уста­новили ученые, на протяжении истории неоднократно реани­мировалась, особенно в ситуации, когда требовался проч­ный и надежный корпус судна, но, главное, если его нужно было построить в короткие сроки и с минимальными физи­ческими затратами. Этот принцип стал технологической ин­новацией огромного значения, сопоставимой разве что с за­меной в судостроении дерева металлом. Еще одним открытием, имеющим первостепенное значе­ние для исследования керамического производства и мор­ской торговли античности, стала констатация факта, что вплоть до X в. н. э. стандартный груз торговых кораблей греков и римлян составляли амфоры — тара для перевозки сухих и жидких пищевых продуктов, в то время как транс­портировка произведений искусства, архитектурных узлов и блоков, металлических заготовок, металлолома, изделий из стекла составляла незначительный процент к общему коли­честву находящихся на борту товаров.

Но ученые не удовлетворяются достигнутыми результата­ми. Чувство глубокого удовлетворения — смерть науки. Из­влекая из изучаемых объектов все новые и новые пласты ин­формации, она никогда не стоит на месте. Вот почему акту­альнейшей задачей исследовательского поиска является про­гнозирование и определение его возможностей на будущее.

Что же думают по этому поводу археологи моря?

Своей главной задачей они считают совершенствование организационных структур и форм изучения памятников ис­тории и культуры на дне морей. Схема развития исследова­тельского поиска на будущее включает следующие направ­ления:

1. Переход от преобладания изолированных, спорадических исследований мест кораблекрушений к систематическому поиску в наиболее важных с историко-археологической точки зрения районах древнего судоходства и мореплавания.

2. обеспечение подводной археологии усовершенствован­ными орудиями раскопок и технологией подводных разведок и раскопок (съемка плана и т. п.);

3. проведение комплексных полевых и морских археоло­гических исследований;

4. специализация археологии моря как научной дисцип­лины за счет ее введения в систему высшего образования путем обучающих программ, нацеленных на получение науч­ной степени;

5. организация системы охраны и защиты памятников истории и культуры на дне морей, опирающейся как на меж­государственные органы контроля, так и на добровольные общества археологов-аквалангистов, любителей морской истории древности;

6. учреждение в странах морской археологии институтов охраны и изучения истории морских древностей в качестве средства концентрации средств и возможностей науки, ко­операции в рамках единой программы специалистов смеж­ных областей научного знания.

Археологи моря убеждены, что реализация, даже час­тичная, такой программы не только расширит возможности самой науки, но и углубит действительные знания о много­функциональных воздействиях и проявлениях фактора мо­ря в истории человечества вообще.

В известном смысле профессия морского археолога срод­ни профессии художника. Последний, как известно, имеет способность рассмотреть в изображаемом объекте намного больше того, что способен увидеть обычный человеческий глаз. Так и археолог. Опираясь на универсальные методы и средства исследования, располагая поистине неограниченны­ми возможностями обнаружения и вскрытия самых недо­ступных памятников, он не только восстанавливает неизвест­ные ранее факты, но и понуждает к даче свидетельских по­казаний самых твердокаменных и недоступных очевидцев прошлых исторических эпох — утонувшие на дне моря го­рода, корабли и памятники художественной культуры. Вот почему Афродита Анадиомена как образ науки отражает лишь предметно-чувственную сторону их деятельности.

Подлинным символом беззаветного труда археологов мо­ря по праву должна быть другая греческая богиня — стоя­щая на носу корабля с распростертыми крыльями Ника. Ее скульптура из малоазийского города Самофракия соединяет в себе и объект, и предмет, и средства, и цель науки, а главное, ее неукротимое желание и ориентацию на установ­ление истины.

Долог путь до нее. Запутанны, опасны и сложны лаби­ринты поиска. Но именно в них заложена та властная си­ла, которая и порождает могучий взмах крыльев интереса к познанию.

Заключение. Клио меняет профессию.

Как и другие обитатели Олимпа, покровительница исто­рии Клио также имела свою родословную. Она считалась дочерью Мнемосины, красноречивое имя которой означает «Воспоминание». Гораздо меньше известны ее родственные связи с Каллиопой, с которой у Клио были не только общие атрибуты — стиль и свиток, но и общие функции. Являясь мусами (мыслящими), они связывали в единое целое прош­лое и настоящее, а также предсказывали будущее. Но осо­бенно ярко выражена была неистовость, проявляемая до­черями Зевса к морской истории. Не потому ли их почита­тели, среди которых выделялись Гомер, Геродот и Фукидид, представляли историю греческого общества исключительно как развитие мореплавания, пиратства и борьбы за морское владычество — талассократию?

Как бы там ни было, а археология моря выдержала ис­пытание историей, стала достойной преемницей матери всех наук.

История покорения моря и освоения его богатств к настоящему времени насчитывает не одно тысячелетие. Судя по изображениям водолазов на погребальных памятниках Месопотамии, самые первые попытки проникнуть в морские глубины были предприняты в V—IV вв. до н. э.

Довольно рано проявился интерес к собственным древно­стям на дне морей и у населения античного мира. Изобра­жения ныряльщиков и ловцов губок покрывают стены цар­ского дворца в Кноссе (Крит) и представлены на стенах гробниц древнегреческого города Фивы. А разве могли бы мастера керамики стиля «камарес» столь точно рассказать о фауне и флоре моря, не будь людей, которые проявляли про­фессиональный интерес к сокровищам Посейдона? Или смог бы знаменитый Фемистокл получить донесение о дислокации персидского флота, не проплыви дочь сикионского рыбака под днищами варварских кораблей? А Скиллий, о котором сообщает Геродот? Да он просто первый профессиональ­ный водолаз Древней Греции, занимавшийся извлечением сокровищ затонувших кораблей. И не он один. В V в. до н.э. афиняне при осаде Сиракуз во время Сицилийской экспе­диции Алкивиада использовали целую команду водолазов с целью изучения фортификационных хитростей осаждаемого города. И вот после гибели афинской эскадры с иными за­дачами спускались на морское дно залива уже победители афинян.

С тех пор в течение более чем двух тысячелетий море и его памятники привлекают внимание человечества, видяще­го в них не только антикварную ценность, по и свидетельст­ва слоев прошлой, равно как и будущей истории.

Ровесница XX в., археология моря с самого начала скон­центрировала свой бег на произведениях античного изо­бразительного искусства, и только в наши дни можно на­блюдать переключение ее внимания на исследование зато­нувших городов и кораблей.

Результаты широкомасштабных подводных разведок и раскопок, развернувшихся после второй мировой войны, го­ворят сами за себя. Стали достоянием науки корабли и гру­зы эпохи бронзы. Не составляют больше тайны маршруты античных негоциантов и навигаторов. Уточнились представ­ления о периодах наступления моря на сушу, подтвердились свидетельства античной традиции о Вселенских потопах в Эгейском морс: Огитесовом, Дардановым и Девкалионовом. Выяснены причины, обусловившие гибель и затопление Смирны, Мохлоса, Диоскурии, Спины, городских кварталов Ольвии, Херсонеса, Фанагории и Диоскурии.

И все-таки море снова и снова влечет к себе и ученых, и энтузиастов-любителей. Объяснение этому можно найти в следующем.

Во-первых, само море! Начиная с глубокой древности, оно снабжало обитателей побережий рыбой, морскими жи­вотными и солью. Но море было не только житницей, но и главным связующим элементом человеческой цивилизации. Оно не разъединяло, а объединяло народы. И потому его освоение, принадлежащее к числу величайших побед челове­ка над стихией природы, оказало существенное влияние на формирование культуры человечества. Именно на этом базируется, по нашему глубокому убеждению, интерес к исто­рии древнего мореплавания и морской истории античности, уходящий в глубокое прошлое.

За ним обнаруживается еще одна тенденция: стремление к моделированию морской истории, к обоснованию преодолимости (и технической, и психологической) морских прост­ранств, доказательству необходимости учета достижений морского дела древних Греции и Рима в практике современ­ного судостроения и мореплавания.

Античная традиция сохранила образ юной ныряльщицы Гидны, дочери одного из первых и самых знаменитых водо­лазов Древней Эллады, погибшей, когда она помогала отцу в уничтожении греками флота персов у Артемиссия. Благо­дарные победители соорудили статую девушки и пожертво­вали ее Дельфийскому храму, чей оракул покровительство­вал афинскому флоту.

Изготовленная из фаросского мрамора, она была настоя­щим чудом искусства. Скульптору удалось изваять живое и трепетное девическое тело. Художник изобразил Гидну в позе ныряльщицы: волосы покрывали ее плечи, мокрая одеж­да плотно облегала бедра и грудь; изящный прогиб спины, общая устремленность композиции вверх создавали впечат­ление, будто она находится под водой, а над ней черные днища персидских кораблей и бушующее море...

500 лет простояла статуя в Дельфах. За это время подвиг Гидны превратился в легенду, а сама героиня в сознании греков стала покровительницей моряков, ныряльщиков и ловцов губок.

Историки рассказывают, что статуя поправилась Неро­ну. По приказу римского императора ее отправили в Рим. Море, однако, не захотело отдать Гидну жестокому деспоту. Корабль, перевозивший статую, был застигнут бурей и непо­далеку от горы Пелион пошел ко дну. Весьма возможно, что голова девушки, извлеченная археологами с морского дна у Артемиссия, и есть часть прекрасной статуи смелой древ­негреческой ныряльщицы Гидны.

Каждая эпоха воспринимает историю по-своему. Однако между ними всегда существует определенная преемствен­ность. Так и в нашем случае: образ Гидны и сегодня сопут­ствует настойчивому поиску, который ведут бесстрашные слуги археологии моря - соратницы и сподвижницы боги­ни истории Клио.

Археология заглядывает на века назад. Она оживляет память земли и моря. Она извлекает из бесчисленных кла­довых самого огромного музея в мире его экспонаты и пре­вращает их в исторические источники, рассказывающие о хозяйстве, условиях жизни, идеологии и художественной культуре древних цивилизаций. Настоящее и будущее немыслимы без прошлого. Вот почему археология, в особенности не мыслимы без прошлого. Вот почему археология, в особенно­сти археология моря, является такой же наукой о будущем, как и наукой о прошлом, И не будь ее, история человечества осталась бы недописанной.

Археология восстанавливает прошлое ради будущего. Она свидетельствует, что мы — всего лишь очередная сту­пенька в развитии человечества. Она показывает, что с ми­ром древних цивилизаций у нас гораздо больше общего, чем различий: это и стремление к прекрасному, и вечная не­удовлетворенность сделанным, и дерзновенные мечты о бу­дущем человечества.

И пусть монотонный каждодневный труд археолога, зани­мающегося обработкой, классификацией, систематизацией, интерпретацией и исторической реконструкцией добытых раскопками материалов из земли или со дна моря, может показаться делом малоинтересным и скучным. Но именно он открывает неведомые ранее страницы человеческой истории, позволяет по-новому рассмотреть имеющийся материал, вы­двинуть новые идеи и гипотезы и, в конечном итоге, способ­ствует разгадке тысячелетних тайн, хранимых в недрах зем­ли и античных морей.

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Писаревский моря Города- корабли- поиск

    Документ
    Писаревский П.Н. Археология моря. Города- корабли- поиск. Издательство Воронежского ГУ ... науки являются затонувшие города, корабли, люди и само море — колыбель человеческой ... — утонувшие на дне моряго­рода, корабли и памятники художественной культуры. ...
  2. Игорь анатольевич мусский 100 великих отечественных кинофильмов 100 великих – 0 аннотация

    Документ
    ... сторону открытого моря. Но бывший боевой корабль оставался минным ... и героинь, из деревни в город в поисках счастья. Мечты Ганки были убогими ... Искусство, 1975. Писаревский Д.С. Братья Васильевы. — М.: Искусство, 1981. Писаревский Д.С. 100 фильмов ...
  3. Игорь анатольевич мусский 100 великих отечественных кинофильмов 100 великих – 0 аннотация

    Документ
    ... сторону открытого моря. Но бывший боевой корабль оставался минным ... и героинь, из деревни в город в поисках счастья. Мечты Ганки были убогими ... Искусство, 1975. Писаревский Д.С. Братья Васильевы. — М.: Искусство, 1981. Писаревский Д.С. 100 фильмов ...
  4. 100 великих отечественных кинофильмов

    Автореферат диссертации
    ... сторону открытого моря. Но бывший боевой корабль оставался минным ... и героинь, из деревни в город в поисках счастья. Мечты Ганки были убогими ... Искусство, 1975. Писаревский Д.С. Братья Васильевы. — М.: Искусство, 1981. Писаревский Д.С. 100 фильмов ...
  5. I Походы и плавания русских мореходов в IX-XVII вв

    Документ
    ... командованием и 31.8 начал поиски турецкого флота у Кавказского ... катера «Синоп» (командир лейтенант С. П. Писаревский), «Наварин» (командир лейтенант Ф. Ф. ... Петров). Прикрытие города с моря и огневую поддержку войск осуществляли отряд кораблей (КР « ...

Другие похожие документы..