Главная > Документ


Благосклонно прислушиваясь к намекам сегодняшней политической элиты России занять место официальной религии, церковь рискует «наступить на те же грабли». Власть при этом решает свои проблемы. Она не способна создать государственную идеологию, проигрывает идеологическую войну на международной арене, и поэтому, хотя бы внутри страны готова заместить этот идеологический провал религиозным, православным мировоззрением. Но светские и духовные власти, продвигая религию в качестве официальной идеологии, в том числе внедряя ее в систему образования, оказывают плохую услугу и государству, и обществу, и церкви. Выигрыш сиюминутный обернется проигрышем в долгосрочной перспективе.

Конечно, все мы озабочены состоянием нравственности в нашем обществе. Но очередной самообман считать, что преподавание уроков религиоведения ситуацию исправит. Нравственный закон находится в душе у каждого человека. Каждый знает, что такое хорошо, и что такое плохо. Человек только сам должен решать: поступать ему по совести, или нет. Те же, кто утверждают, что сегодняшняя их собственная безнравственность, безнравственность детей или других людей вызвана притеснением религии и непреподаванием ее в школах, оправдывают свое безнравственное поведение, перекладывая ответственность на внешние факторы.

Всем из этой дискуссии следует сделать выводы. Людям науки пора начинать понимать, что безраздельное властвование научного мировоззрения в умах людей закончилось, и относиться к церкви пренебрежительно, демонстративно атеистически, как сделали наши академики в своем письме, это проявление бескультурия, научного фанатизма, который в наше время столь же неприемлем, как в Средневековье – фанатизм религиозный.

В свою очередь, церковь, если хочет сохранить свой авторитет и свое будущее, должна соблюдать дистанцию с властью, не соглашаться на соблазн превращения православия в государственную идеологию, не стремиться, используя властные рычаги, проникать в светские институты, в том числе в образование.

Ну а нам всем пора понять, что нравственным наше поведение и поведение наших детей можем сделать только мы сами, и перестать перекладывать ответственность за него на внешние обстоятельства.

Приложение 9

Миграция или колонизация?

«Мы низшие организмы в международной зоологии: продолжаем двигаться и после того, как потеряем голову», – писал В.О. Ключевский. Давно распался Советский Союз, однако, выработанные в годы его существования, политические инстинкты продолжают управлять российским левиафаном, заставляя зоологически простейшим способом – рефлексивно реагировать на современные вызовы, в том числе на демографические.

Падает рождаемость? Простимулируем ее мерами государственной поддержки. Участились случаи межнациональной розни? Усилим интернациональное воспитание, т.е. – толерантность. Растет трудовая миграция из Азии? Отрегулируем ее в духе советского опыта управления «лимитчиками».

Мы убеждены, что Россия по-прежнему великая держава и для нее характерны те же процессы, что и для ведущих зарубежных государств. Да, в России падает рождаемость, но – это общеевропейская тенденция, – говорят нам. Да, усиливаются миграционные потоки, но с ними нет смысла бороться, поскольку это объективный и неизбежный процесс. Россия испытывает лишь то, что переживает сегодня Северная Америка и Европа.

Действительно, у нас сегодня такие же низкие как в европейских странах показатели рождаемости. В 1970-е годы каждая женщина репродуктивного возраста в среднем рожала 1,97 ребенка, в 1980-е – 2,04, а в 2000 г. показатель суммарной рождаемости сократился до 1,21 ребенка.

Конечно, то, что у России те же проблемы и болезни, что и у ведущих мировых держав, даже приятно. Может быть, тогда нас стоит отнести к более высокому разряду в «международной зоологии», о которой писал российский историк? Вот только не напоминает ли это радость дворовой девки, обнаружившей у себя одинаковую с господином болячку? И может быть, есть смысл обратить внимание не только на внешнюю схожесть протекающих процессов, но и задуматься об их существенных различиях?

Современный человек, тем более женщина, стоит сегодня перед нелегким выбором: завести ребенка или сделать интересную, творческую карьеру. И многие отдают предпочтение второму. Вот только живет этот современный человек, в подавляющем большинстве случаев, в Северной Америке и Европе. И именно там данная дилемма служит основной причиной снижения рождаемости. В России же население следит за интересной и творческой работой в основном только по сюжетам телесериалов и иллюстрированным журналам. Так, может быть, поискать другие причины падения рождаемости в нашей стране?

Они достаточно просты, если соотнести демографическую ситуацию с ситуацией в сегодняшнем международном разделении труда. Здесь есть ведущие страны – Северная Америка и Европа, сконцентрировавшие у себя рычаги управления мировым хозяйством и взимающие за это неплохую ренту, затем индустриальные страны – основные производители, например, Китай, Индия, и, наконец, страны, в том числе Россия, принявшие по своей или чужой воле, роль поставщиков сырья. За 90-е гг. ХХ в. ВВП России снизился вдвое, составив к концу периода примерно 1/10 от американского и 1/5 от китайского показателя. Доля ТЭК достигла 50% промышленного производства и 70% экспорта. Но дело в том, что для добычи и транспортировки сырья требуется не так уж много рабочей силы. Поскольку остальные отрасли в ходе деиндустриализации были ликвидированы, то возникает феномен «лишнего» населения. Средств, получаемых от продажи сырья, вполне достаточно для его содержания. Как на дрожжах растет армия бюджетников и чиновников, занятых распределением средств от природной ренты. Вот только одновременно стремительно растет уровень люмпенизации населения, лишившегося основного вида социальной деятельности – трудового.

Зададимся простым вопросом: что заставляет человека иметь детей? Если не принимать во внимание случайности и биологические инстинкты, то реальная социальная причина – стремление передать ребенку свои неосуществленные мечты и желания вместе со средствами их достижения – системой труда и собственностью. Что может передать своим детям люмпен, исключенный из системы общественного производства? Недоигранные компьютерные игры и недосмотренные телешоу? Так что отказ многих сегодняшних россиян от деторождения не только объясним, но и оправдан. И никаким государственным стимулированием деторождения эту ситуацию не изменить.

При взгляде на сегодняшнюю Россию трудно удержаться от ощущения «дежа вю», от исторических аналогий с периодом поздней Римской империи. Потерявшие свои земли римские граждане бросали занятия сельским хозяйством, уходили в города, становясь люмпенами, но при этом сохраняли политические права, а также, возможность достаточной государственной поддержки, за счет труда огромной массы рабов. Именно тогда рождается лозунг «Хлеба и зрелищ!». Дармовой хлеб из Египта и гладиаторские бои играли в Древнем Риме ту же роль, что сегодня выполняет для массы нашего населения продажа газоводородного сырья и телевидение. «Хлеба и зрелищ!» – это и есть реальная государственная идеология современной России.

Тогда же в Риме встает проблема снижения рождаемости, отвращения к браку и, соответственно, снижения числа свободных. Цезарь, а затем Август, предпринимают многочисленные шаги законодательного побуждения к браку: из всех кандидатов на общественные должности предпочтение давалось отныне тем, кто имел больше детей; бездетные граждане не получали наследства; овдовевшие супруги обязывались вступать в новый брак и т.п. Все эти строгие меры, принятые в целях увеличения народонаселения, не имели, однако, желаемого действия. Как справедливо по этому поводу заметил Мальтус, «если бы из страны удалили половину рабов, и римский народ вследствие этого мог бы приложить свои силы к искусствам и земледелию, число граждан быстро возросло бы и такого рода поощрение оказалось бы действительнее для роста народонаселения, чем все законодательные меры». Фраза вполне применима к современной России, только роль дармового труда рабов заменяют нефтедоллары.

Если по низкому уровню рождаемости мы соответствуем Европе, то по высокому уровню смертности – Азии. По этому показателю среди 50 азиатских стран Россия входит в последнюю треть. В 1990-е гг. число умерших превысило уровень 1980-х гг. на 4.9 млн. человек, а по сравнению с семидесятыми годами возросло на 7,4 млн. В девяностые годы средняя продолжительность жизни в России снизилась по сравнению с предшествующим десятилетием на 2,65 года и на начало ХХI в. составляла чуть больше 65 лет, т.е. была меньше, чем в основных европейских странах на 12–14 лет. В течение депопуляционного десятилетия (1992–2001гг.) в стране родилось на 7,8 млн. человек меньше, чем умерло, тогда как в 1980-е и 1970-е гг. было наоборот: числа родившихся превышали числа умерших на 7,6 и 7,8 млн. человек соответственно. Вымирание основного этноса (русских) происходит у нас еще более высокими темпами, нежели в странах Европы. Через полвека население России (без учета притока иммигрантов) рискует сократиться почти на треть: до 100 с небольшим миллионов. Для сравнения: за этот же период население Китая увеличится, по самым скромным прогнозам, еще на четверть миллиарда.

Сегодня эту ситуацию исследователи называют не иначе как депопуляцией и демографической катастрофой. Соответственно, предлагаются многочисленные рецепты стимулирования рождаемости. Перечислены они и в «Концепции демографического развития Российской Федерации на период до 2015 года». Не ясно только: какой смысл увеличивать рождаемость при наличии и без того «лишнего» населения?

Казалось бы, факту существования этого «лишнего» населения противоречит массовый поток мигрантов в Россию. При этом звучит утверждение о крайней заинтересованности в рабочих руках мигрантов и, даже, в конкуренции за них с другими странами. «Формируя российскую иммиграционную политику, необходимо учитывать, что Россия – страна с низкой плотностью населения, в которой очевидны долгосрочные тенденции к сокращению рабочей силы и старению населения. Значительный приток легальных иммигрантов позволит ускорить экономический рост, увеличить поступающие в распоряжение государства финансовые ресурсы, повысить устойчивость пенсионной системы. При своей территории и ресурсной базе Россия в XXI в. могла бы сыграть роль мирового лидера в приеме иммигрантов, ту самую роль, которую в XIX– XX вв. играли США» – считает Егор Гайдар.

Одновременно в многочисленных публикациях и высказываниях всячески подчеркивается, что мигранты берутся за ту работу, от которой коренное население отказывается. Если численность иммигрантов в России сегодня по разным источникам варьируется от 5 до 15 млн. человек, то утверждается, что нужно довести ее до 35 млн. человек.

Только вот странность: при взгляде на географию миграции, мы видим, что ее центрами являются мегаполисы и трудоизбыточные регионы, такие, например, как Ставропольский и Краснодарские края, не российское Нечерноземье, испытывающее потребность в рабочих местах.

Оказывается, что основная масса иммигрантов предпочитает заниматься не производством, а тем же, что и основная масса коренного населения: перераспределением дохода, получаемого от «трубы». Иногда посредством торговли, а иногда незаконными путями.

Из России, так называемые мигранты, вывозят ежегодно до 15 млрд. долл. Только неуплата налогов лишает страну ежегодно 8 млрд. долл. Почти 50% наличной валюты у нас продается иностранцам. Причем иммиграция стимулирует рост теневой экономики, втягивает в него коренное население.

Конечно, часть иммигрантов, действительно, работает на производстве, и, действительно, в отраслях, куда не идет коренное население. Но разве не возникает вопрос: а своим не пробовали платить достойную зарплату или организовать человеческие условия труда? Не пробовали. И не будут. Работодатели избавлены от необходимости предпринимать шаги, чтобы труд на объектах стал, наконец, привлекательным для граждан своей страны. Результатом становится консервация нецивилизованных форм труда в целых отраслях. Можно согласиться с выводом, что пока будет происходить «подпитка» трудовых ресурсов за счет иммиграции, предприниматели постсоветской генерации никогда не начнут технико-социаль-ную модернизацию производства, улучшать условия труда и повышать уровень оплаты.

Таким образом, с любой точки зрения Россия больше проигрывает от миграции, чем выигрывает. Почему же поддерживается ее высокий уровень?

Потому что дело не только в России. Азия и Африка переживают демографический взрыв. Численность населения этих регионов стремительно обгоняет средства к существованию. Согласно прогнозу ООН, в ближайшие 10 лет до миллиарда иммигрантов переселятся на Запад. Европа и Северная Америка оказались под мощным давлением миграционных потоков. Россия превращается в удобный анклав для канализации части из них. Причем наименее образованной и квалифицированной.

Но главное различие даже не в этом, а в том, что в Европу миграция, действительно, в основном является трудовой и конкурентноспособной. Мигранты же, оказавшиеся в России, становятся таким же «лишним» населением, что и коренные жители. И так же содержатся за счет перераспределения средств от продажи ее сырьевых ресурсов. Если для населения развитых стран Россия отправляет свои нефть и газ по трубам, то население неразвитых стран поступает еще проще: само приезжает поближе к «трубе».

Жертвовать собой ради других, а в данном случае ради всего мирового сообщества, вполне в духе российских исторических традиций. Только надо называть вещи своими именами и не напускать идеологического тумана в виде рассуждений о неизбежности и пользе «трудовой» миграции.

Специфический характер миграции в Россию определяет и своеобразное отношение к ней коренного населения. Наше национальное сознание сегодня модно описывать в терминах психопатологии. Особенно это любят делать ученые по результатам социологических опросов. Социологи говорят о мигрантофобии, о «…диффузной агрессии в отношении приезжих, т.е. переносу на них собственных страхов. Эти смещенные на чужие проекции собственной неполноценности (приписывание им своих мотивов поведения или желаний) не подлежат осознанию, но их неявность, латентность не снижает их значимости: именно они оказываются всегда первыми «под рукой», когда требуется конкретизировать и обосновать собственные страхи». Даже президент озабочено говорит об опасности ксенофобии.

Автору этих строк приходилось проводить исследования в ряде регионов страны, и он может утверждать, что современные россияне – это люди мыслящие вполне рационально, свободные от каких-либо мифологем и иллюзий. Они пережили столько политических режимов, что давно ничему не верят и не обременены никакими предрассудками, в том числе националистическими, имперскими и пр. Высокий уровень мифологизации сознания нашего населения сам по себе уже миф. В том числе таким же мифом является и пресловутая ксенофобия.

Дело в том, что у нас нет для последней важнейшей экономической причины: боязни потерять из-за эмигрантов работу. Иммигранты в сегодняшней России не составляют особой конкуренции коренному населению на рынке труда. Узнав об очередном землетрясении в Японии, простые сибиряки говорили: «И что эти японцы на своих островах мучаются? Пусть к нам приезжают. На всех места хватит». И этих людей вы назовете ксенофобами?

Коренное население рационально и очень четко отделяет тех, кто приезжает, действительно, работать, от тех, кто предпочитает другие пути выживания, вызывая рост преступности, употребления наркотиков, антисанитарию. Последних действительно не любят. Вот только где здесь фобии? Это совершенно правильная и адекватная реакция людей на вполне конкретную опасность. Одно отношение к китайцам, хищнически истребляющим сибирские леса, совсем другое – к тем же китайцам, организующим реальное производство, например, в сельском хозяйстве.

Более того, если говорить об объективном интересе населения России, то оно в большей мере заинтересовано отнюдь не в маятниковой миграции, а как раз в полноценной колонизации своей территории теми народами, которые придут сюда со своими технологиями и собственными трудовыми ресурсами.

Здесь также уместна историческая реминисценция. В связи с убылью населения, римляне селили конфедератов варваров с периферии целыми семьями и племенами. К концу империи чистокровных римлян практически не осталось. Даже последние императоры – из числа варваров. Выглядит печально, если не знать, что от момента эдиктов Цезаря и до падения Западной Римской империи прошло еще полтысячи лет, и за это время пережила не один период расцвета. А ведь условием этого стала фактически колонизация ее варварскими племенами, составившими основу хозяйственного производства и поголовный состав римской армии.

В свое время, Питирим Сорокин основной чертой русской нации в ХХ столетии способность к выживанию. Может быть способность к ассимиляции – продолжение этого свойства в ХХI в.? И стоит ли поэтому так уж беспокоится о чистоте расы и твердить о депопуляции? Например, Ханты-Мансийский округ привлекателен для мигрантов, и в некоторых его нефтеносных районах нерусские национальности составляют уже половину населения. Они говорят на русском языке, их дети ходят в русские школы, заключаются межнациональные браки и население о собственной «депопуляции» читает только в газетах.

Так что нужно сделать для предотвращения национализма и паразитирующих на них маргинальных политических движений? Только одно: обеспечить трудовой характер миграции и тем самым ликвидировать или хотя бы резко снизить преступность и торговлю наркотиками, связанную с мигрантами. Попробуйте этого добиться и, уверяю Вас, исчезнет или столь же резко снизится то, что именуют ксенофобией.

Дело только в том, что именно это и не способно сделать сегодня государство. Поэтому оно с такой охотой поддерживает разговоры об опасности фашизма и национализма. На них можно списать собственную немощность. В результате все при деле: ученые, получив финансирование исследований, активно разыскивают у населения несуществующие психопатологии, а чиновники важно заседают в президиумах конференций по искоренению ксенофобии и повышению толерантности.

Кстати, эти звучные термины пришли к нам с Запада, и именно там они смотрятся куда более органично. В развитых западных странах существует главная экономическая предпосылка ксенофобии: страх за возможность потерять работу в силу конкуренции со стороны мигрантов. Европейские парламенты вводят ограничения на ряд профессий, которыми не должны заниматься эмигранты. Разве это не ксенофобия и сегрегация, которой не существует в России?

И то, что эта экономическая предпосылка дает бурные всходы, свидетельствует позитивная реакция, судя по опросам значительного числа европейцев, на публикацию карикатур на пророка Мухаммеда. Это именно ксенофобская реакция. Публикации стали спусковым крючком проявления накопленной неприязни, а то и ненависти к неевропейцам. Заодно выяснилось, что националистические партии в Европе не просто сильны, а в ряде случаев, например, в той же Дании – родине этих карикатур уже стоят у власти.

Поражает готовность приписывать себе чужие ксенофобские грехи и чужие проблемы. У нас что, своих не хватает? Наверное, мы часто просто имеем дело с комплексами пишущей интеллигенции, которая под влиянием собственных ли фантазий, внешних ли внушений, сама проникается разными фобиями, а затем приписывает их остальному населению.

Недаром В.О. Ключевский заметил, что «сказка бродит по всей нашей истории». Так что освобождение от сказок о собственной истории – это первое условие, с которого надо начинать разбираться с нашими общественными проблемами. В том числе и с демографическими: в чем заключаются действительные причины снижения рождаемости, что реально стоит за усилением потоков мигрантов в Россию и в чем истинная природа ксенофобии? И при этом не заниматься проекцией на себя чужого опыта и рефлексий по поводу особой миссии России.

Примечание 10

Методология саморазрушения

или еще раз о муниципальной системе образования

Так уж получилось, что второй год подряд материалы по вопросам культуры и образования мы собираем вместе в предновогоднем номере журнала.

Тему продолжает статья Михаила Юрьевича Мартынова, кандидата философских наук, доцента, академика Академии социальных наук, заведующего лабораторией социологических исследований Сургутского государственного университета.

Автор сопроводил присланную в редакцию статью следующим письмом.

Уважаемая редакция!

В одном, из номеров журнала «Городское управление» была помещена статья Д. Алешко «Образовательная ситуация и образовательные услуги в регионе»*. Она не может, не привлечь внимание нестандартностью подходов к решению важной проблемы функционирования и развития образования в границах муниципалитета. Тем не менее, не со всеми ее положениями можно согласиться. Поскольку публикация Д. Алешко носит дискуссионный характер, предлагаю свою статью, представляющую несколько иной взгляд на данную проблему.

М. Ю. Мартынов

Статья Д. Алешко «Образовательная ситуация и образователь-ные услуги в регионе», помещенная в одном из номеров журнала «Городское управление», не может не привлечь внимание нестандартностью подходов к решению важной проблемы функционирования и развития образования в границах муниципалитета. Тем не менее, не со всеми положениями публикации можно согласиться. Развитие образования, по мнению автора, предполагает:

«...создание адекватных представлений об оргуправлении (в том числе педагогическом), практических схем, техник...».

Но, к сожалению, таковых практических схем и техник Д. Алешко не представляет. Вместо этого он, в качестве вывода статьи, предлагает индикаторы разворачивания деятельности, относя к таковым:

«...достижение уровня котировки на общенациональном (в принципе – на мировом уровне) ";продукции Наробраза";... Котировка выпускников системами потребления труда (работодателями, производством и т.д.)... Создание на территории деятельностей, продукты которой имеют мировую котировку... Создание научно-технических, академических, культурных школ...».

Однако перечисленные индикаторы общеизвестны и весьма тривиальны. Ценным явилось бы приблизительное определение путей или, по выражению автора, «практических схем и техник», с помощью которых этих целей можно было бы достичь. Но именно этого мы в работе и не находим. Впрочем, если не получилось интересных выводов, возможно, что в констатирующей части статьи Д. Алешко обозначил новые подходы, заслуживающие внимания?

Сама работа состоит из частей, разделенных, в свою очередь, на пункты под цифрами, что, видимо, должно символизировать тезисность изложения. Впрочем, это не спасает автора от многословия, повторов и просто излишних сюжетов. Обратимся, например, к началу работы под заголовком «Аксиоматика». В первых четырех пунктах автор пытается определить, чем отличается его аксиологический подход к проблеме от любого другого аксиологического подхода, например, религиозно-психологического. Правда, Д. Алешко так и не обозначил это отличие, но, насколько можно понять по контексту, речь идет о социологии образования. Но этот раздел науки давно уже имеет достаточно разработанный категориальный аппарат, включая и аксиологию. Поэтому первые четыре пункта, где приведены такие, всем известные определения, как «воспроизводство сообщества», «сознание», «социализация», «педагогический инструментарий» вряд ли были необходимы.

Вообще, язык статьи перенасыщен псевдонаучными оборотами, которые не только путают читателя, но и затрудняют выражение мысли самим автором. Например, работа открывается фразой:

«...прямые функции оргуправления на территории муниципального образования – формирование нового поколения».

Скажите на милость, с каких пор сложновзаимосвязанные биологические и социальные процессы воспроизводства поколений стали результатом осуществления функции оргуправления? Подобные двусмысленности и словесная эквилибристика наполняют все изложение.

Переходя к пятому пункту, Д. Алешко пишет: «Появление государственности сопровождается выделением специальных машин подготовки – т.е. педагогической действительности (практики), обеспечивающей воспроизводство данной государственности (и ее оргуправления). Традиционная педагогическая машина обеспечивает, прежде всего, производство (воспроизводство) рабочей силы и солдат для государства, и их законопослушность...».

В данном случае автор следует марксистской классовой методологии, в соответствии с которой господствующий класс, контролируя государство, заставляет все остальные социальные институты, включая школу, действовать в его интересах. Безусловно, подобные процессы в обществе имеют место, но сводить к ним все общественные тенденции нельзя. Тем более это относится к образованию, функции которого гораздо шире, чем удовлетворение чьих-то классовых интересов. Поэтому европейская гуманитарная мысль давно, более ста лет назад отказалась от методологии голого социологизма.

Отечественная наука за последние 10–15 лет также освободилась от подобных анахронизмов, и непонятно, зачем автору потребовалось вновь извлекать их на свет.

Такое же недоумение вызывает и следующий – шестой пункт о роли идеологии. Д. Алешко пишет: «Деградация идеологии... государства с одновременным свертыванием его функций определяет его распад как организующей структуры. При этом, обеспечивающая его, педагогическая машина также теряет свое прежнее функциональное предназначение...».

Здесь наблюдается та же методологическая ограниченность, что и в предыдущем пункте. Никто никогда не отрицал, что государство использует школу для навязывания государственной идеологии своему населению. Сегодня этим с успехом занимаются все передовые страны, в том числе школы США.

В России также во все времена существовала эта тенденция. До революции через школы насаждался известный тезис «Православие, самодержавие, народность», после революции – коммунистическая идея, в настоящее время – демократическая. Мешает это выполнению основной миссии школы? Безусловно. Означает ли очередная смена идеологии (по терминологии автора – «деградация») распад системы образования? Ни в коем случае. Школа всегда выполняла свои основные функции не благодаря идеологии, а вопреки ей. То, что она вынуждена при этом принимать внешние атрибуты нового государственного идеологического курса – упрек не школе, а обществу, неспособному избавить свою систему образования от периодической необходимости подобной мимикрии. В пункте семь автор высказывает любопытные претензии к школе в плане снижения последней требований к «дисциплинарности», «выведении стержнеобразующих дисциплин» из преподавания, «общеознакомительной профанации» учебного процесса, «массированной психологизации образования» (терминология Д. Алешко). Любопытны эти претензии тем, что лет десять назад, в период школьной реформы, в своих публикациях журналисты предъявляли школе прямо противоположные требования. Считалось, что она уделяет слишком много внимания предметному содержанию дисциплин и мало обращает внимание на индивидуализацию, психологизацию обучения, развитию у учащихся способности к творческому мышлению и т.д.

Завершает первую часть восьмой пункт, где автор на протяжении трех абзацев высказывает мысль, которую можно выразить одной фразой, что, по его мнению, система образования переживает кризис.

Часть вторая посвящена описанию положения дел в системе образования нефтегазовых территорий Сибирского Севера. В первом пункте автор утверждает:

«в настоящее время жизнедеятельность на этих территориях, ее воспроизводство в нынешних формах опирается на обмен продуктами деятельностей с другими территориями: самопрокорм этих территорий при имеющихся климатических и почвенных условиях практически нереален... Иначе говоря, добыча и продажа нефтегазового сырья и электроэнергии – есть центральное условие существования...».

Подобный краткий экскурс в экономическую теорию оставляет читателя в легком недоумении: что он означает с позиций провозглашенной автором аксиоматики? Что, собственно, плохого в том, что территория не развивается по пути натурализации хозяйства? В современных условиях многие страны, особенно сырьевывозящие территории, идут по пути экономической специализации и вполне процветают.

В большей мере мысль автора понятна в следующем после этого абзаце:

«...Интенсивное заселение территории велось привозными специалистами и рабочими... северные и отраслевые льготы, и надбавки ...формировали специфическую идеологию временщика, и рвача в массовом сознании».

Это замечание нужно Д. Алешко, чтобы сформулировать во втором пункте центральный пассаж не только этого раздела, но, пожалуй, и всей работы:

«На эмпирическом уровне вполне отчетливо обнаруживается, что местная субкультура отличается от регионов, освоенных в культурном отношении. При этом тенденция герметизации субкультуры выступает средством самозащиты и предохранения от болезненного ощущения ущербности (выморочности) и бесперспективности местного быта, местной жизни (т.е. от сравнения с другими). Фактически данная герметизация выступает формой и инструментом прикрытия/воспроизводства режима паразитарного потребительства, убегания от усилий по освоению (и усвоению) культуры, развернутого цивилизованного воспроизводства».

То, что, по мнению автора, «обнаруживается вполне отчетливо», на самом деле таковым не является. Эмпирический уровень, на который ссылается Д. Алешко, предполагает приведение данных конкретных исследований или, как минимум, набора фактов. Никаких ссылок на результаты эмпирических исследований автор не приводит, что касается фактов, то они свидетельствуют в пользу гипотезы, прямо противоположной его взглядам. Суть этой гипотезы в том, что сегодня наименее «герметизированные» – именно нефтегазовые территории. Сам автор подтверждает это в ходе дальнейшего изложения, когда говорит о стремлении родителей отправить своих детей на учебу в другие регионы или приводит факты, многочисленных приглашений ученых и деятелей культуры. Много ли в России сегодня территорий, население которых имеет возможность делать и то, и другое? Если пользоваться предложенной автором методологией «сравнения с другими», подавляющее число других регионов страны куда более «герметичны», хотя бы по причине своей нищеты.

Впрочем, более обоснованной выглядит описанная автором ситуация с уровнем культуры внутри самих, недавно освоенных газонефтяных территорий. То, что здесь, действительно, тонкий слой культурной интеллигенции, – статистически верифицируемый факт, подтверждаемый и обыденными наблюдениями, и в этом отношении с Д. Алешко можно согласиться. Но с чем нельзя согласиться, так это с экстраполяцией подобных выводов о малочисленности культурного слоя на менталитет населения в целом. Но именно такой вывод делает автор:

«...уровень местного хамства (как продолжение традиции рвачества), криминальной напряженности (в той же традиции), корыстно-потребительского отношения ко всему превращает территорию в место мало пригодное для цивилизованной жизни, полезное разве что в том смысле, что здесь, как нигде в другом месте, можно освоить приемы техники личной безопасности и агрессии, являющейся своеобразной школой выживания, где индивиды выживают друг друга по каким угодно мотивам...».

Давайте сделаем мысленный эксперимент: в соответствии с предложенной автором методологией сравнения, применим эту характеристику, написанную им в отношении территории Сибирского Севера, к какому-либо центру, способному, по его же терминологии, к «цивилизованному воспроизводству», например – к Москве. Известно, что еще в доперестроечные времена наша столица, увы, являлась местом «взяточного паломничества», т.е. «рвачества» и «корыстно-потребительского отношения ко всему». Последующие события оформили эту традицию в коррупцию на качественно новом уровне. Естественно, что «приемы агрессии» стали будничными фактами столичной жизни. Заметим также, что человек, поработавший в московских организациях, в том числе научных и культурных, может подробно живописать приемы данной «школы выживания», «где индивиды выживают друг друга по каким угодно мотивам». И такие аргументы на каждый пассаж в высказываниях Д. Алешко можно умножать до бесконечности. Так какое же место «мало пригодно для цивилизованной жизни»: Сибирский Север, формально менее культурное население которого своим трудом честно обеспечивает производство и пополнение государственной казны или «культурный центр» вроде столицы, главным видом производства (или, по любимому выражению Д. Алешко, деятельности) в котором давно стали финансовые спекуляции?

Приведем еще один пример, на этот раз прямо из сферы образования. Сегодня ведущие вузы столицы и других «культурных центров» открыли в нефтегазовых территориях множество своих филиалов. Для нормального образовательного процесса в них нет никаких условий. Отсутствуют площади, библиотеки, «обучение» ведется вахтовым методом и превращается в выдачу диплома за деньги. Фактически, это – профанация высшего образования. Вузы «культурных центров», которые столь высоко ценит автор, решают свои финансовые проблемы за счет населения других территорий. Не это ли прекрасный образчик «рвачества» и «хамского отношения»?

Продолжая тему, согласимся с рассуждениями автора, что существует миф материального процветания региона, и что относительно высокий «уровень доходов уже снивелировался со средним по стране». Но Д. Алешко не задумывается, почему, собственно, это происходит. Между тем, одна причина у него перед глазами. В ранее освоенных регионах функционируют многочисленные вузы, осуществляющие значительный прием на бесплатной основе, что выступает весьма эффективным средством социальной поддержки населения. Северный же житель платит за образование дважды. Сначала в виде налогов в государственную казну, затем – филиалам вузов, осуществляющих обучение на платной основе в его регионе.

Поэтому уничижительный пафос статьи Д. Алешко по отношению к образовательному и культурному уровню Сибирского Севера, помимо желания автора, направлен не столько на преодоление, сколько на сохранение такого «статуса кво». Он служит идеологическим оправданием коммерческой экспансии образовательных учреждений «культурных центров» на этой территории.

Вполне можно разделить обеспокоенность Д. Алешко ситуацией с развитием культуры и образования на Севере, но нужно искать пути решения проблем, а не заниматься исключительно критикой этой ситуации. Причем критикой в достаточной мере спекулятивной, рассыпающейся при первом же сопоставлении фактов. Подобный методологический подход, внешне наполненный благими пожеланиями «улучшить» и «исправить» несет в себе лишь разрушение, ничего не предлагая взамен. В.О. Ключевский писал о подобной деятельности интеллигенции: «Чтобы согреть Россию, они готовы сжечь ее». В данном случае негативизм автора играет такую же роль в отношении отдельной территории.

Впрочем, вернемся к рецензируемой статье и остановимся, в заключение, еще на одном ее сюжете в третьей части под заглавием «Последствия».

Эта часть интересна тем, что автор переходит от довольно абстрактных рассуждений о пользе культуры и вреде необразованности к социальным процессам, обуславливающим эти явления.

Д. Алешко пишет:

«паразитарность территории, таким образом, обуславливает ее социокультурную деградацию, превращает ее в тупиковое место, выбраться откуда на уровень мировых достижений практически невозможно, а режим догнивания обеспечи­вается (и оплачивается) наличием трубы, на ко­торой эта территория паразитирует».

Эта мысль была бы правильной, если бы автор отнес ее ко всей России, а не навешивал в качестве ярлыка на одну зачумленную в его сознании территорию.

В результате реформ Россия была включена в мировое хозяйство, о чем упоминал ранее и сам Д. Алешко. Управляет же этим хозяйством, как и положено в любом хозяйстве, – хозяин. В масштабах мировой экономики – это несколько ведущих стран. Россия им интересна как источник сырья и минимума рабочей силы, необходимой для его переработки. Поэтому остальное население, как лишнее, выдавливается из экономики. Отсюда – свертывание большинства производственных отраслей, ощущение ненужности и бесперспективности в сознании представителей почти всех профессий. Так что слова автора о «паразитарности» в гораздо большей мере могут быть отнесены к любому другому региону, и в гораздо меньшей – к нефтегазодобывающему, где продолжает осуществляться производство. Зачем же понадобилось переворачивать ситуацию?

По этой причине трудно согласиться и с выводом автора:

«при такой диспозиции системе Наробраза (как и всему территориальному оргуправлению) предписывается функция стабилизации ситуативной социокультурной обстановки (например, путем недопущения актов открытого гражданского неповиновения)».

Д. Алешко упорно старается гипертрофировать идеологические функции системы образования, представляя ее в качестве исполнителя злой воли «сверху». Отсюда и проходящий через всю статью безлико-угрожающий термин «Наробраз». Однако, если бы автор лучше знал ситуацию на местах и следил за ее развитием последние годы, то заметил бы, что в течение них государство только и делало, что сбрасывало систему образования и заботу о ней на плечи самого населения, организованного для подобных случаев в местное самоуправление. И для людей, живущих на этих территориях, система образования – не ужасный «Наробраз», а вполне реальный способ и почти единственный шанс не дать себя выдавить из экономики, из жизни. Если хотите, система образования – неосознаваемая и негласная организация со­противления навязываемым извне процессам.

Поэтому, кстати, эпитеты, которыми «награждает» Д. Алешко эту систему – педагогическая машина, паразитирующая на потребности социума в физическом воспроизводстве – и педагогов, работающих в ней, не только несправедливы, но и попросту неэтичны.

Подведем итоги. В преамбуле статья названа «глубокой и честной». В честности автора мы не сомневаемся. Более того, разделяем обеспокоенность состоянием культуры и образования в провинции. Согласимся и со многими справедливыми наблюдениями за бытом людей на этих территориях. Подвела, на наш взгляд, Д. Алешко используемая им методология, которую иначе, как методологией саморазрушения не назовешь, и она, к сожалению, всегда была характерна для российской интеллигенции. Ее главные отличительные черты: во-первых, абсолютная, негативистская критика существующей ситуации, во-вторых, стремление найти чудодейственное средство, панацею для выхода из этой ситуации сразу и глобально. В теории эта попытка приводит к банальностям в выводах, а в практике – к дестабилизации ситуации. Подобную методологию русская интеллигенция применяла в начале века накануне революции. Последствия ее использования мы имели также возможность наблюдать ныне в ходе Перестройки.

Поэтому «глубокой» статью Д. Алешко трудно назвать. Ее заключительная часть тривиальна, начало не нужно, а середина не соответствует реальной ситуации. Честно ли было ее в таком случае публиковать – вопрос уже к редакции журнала.

Учебное издание

Мартынов Михаил Юрьевич

Иванчихина Елена Викторовна

СОЦИОЛОГИЯ МАССОВОЙ КОММУНИКАЦИИ:

ПРЕДМЕТ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Учебное пособие

Корректор Д.В. Вейраух

Верстка В.В. Чечевиной

Технический редактор В.В. Чечевина

Подписано в печать 25.11.2008 г. Формат 60×84/16.

Усл. печ. л. 9,3. Уч.-изд. л. 7,8. Тираж 200. Заказ № 147.

Оригинал-макет подготовлен в редакционно-издательском отделе

издательского центра СурГУ.

Тел. (3462) 23-25-75.

Отпечатано в полиграфическом отделе

издательского центра СурГУ.

г. Сургут, ул. Лермонтова, 5. Тел. (3462) 32-33-06.

ГОУ ВПО «Сургутский государственный университет ХМАО – Югры»

628400, Россия, Ханты-Мансийский автономный округ,

г. Сургут, пр. Ленина, 1.

Тел. (3462) 76-29-00, факс (3462) 76-29-29.

М.Ю. Мартынов

Е.В. Иванчихина

СОЦИОЛОГИЯМАССОВОЙ КОММУНИКАЦИИ:

ПРЕДМЕТ И МЕТОДЫ ИССЛЕДОВАНИЯ

Учебное пособие

Сургут

2008

1 См.: Федотова Л.Н. Социология массовой коммуникации. – М., 2002. Она же: Социология массовой коммуникации. – СПб., 2004. Науменко Т.В. Социология массовой коммуникации. – СПб., 2005.

2 См.: Березин В.М. Массовая коммуникация: сущность, каналы, действия. – М., 2003; Бориснев С.В. Социология коммуникации. – М., 2003; Журналистика и социология. – М., 1995; Назаров М.М. Массовая коммуникация в современном мире: методология анализа и практика исследований. – М., 2003; Основы теории коммуникации / Под ред. М.А. Василика. – М., 2003; Социология журналистики. – М., 2004; Шарков Ф.И. Основы теории коммуникаций: Учебник для студ. высш. учеб. заведений. – М., 2003.

3 Объект научного исследования – это та часть социальной действительности, которая подлежит изучению специфическими для данной науки методами.

4 Давать определение предмету, явлению возможно по разным основаниям: функциональному, деятельностному, субстанциональному и т.д. В данном случае к определению понятия «коммуникации» используется функциональный подход, в соответствии с содержанием образовательного стандарта.

5 Науменко Т.В. Указ. соч. – С. 46.

6 Федотова Л.Н. Социология массовой коммуникации. –СПб., 2004. – С. 11.

7 Кроме письменных и устных сообщений большую роль играли символические средства коммуникации зашифрованные, опредмеченные в вещах: архитектурных сооружениях, произведениях искусства и т.д. Например, пирамиды несли информацию о мощи фараона, Парфенон – идею консолидации граждан в полисе и т.д.

8 См.: Науменко Т.В. Указ. соч. – С.15.

9 См.: Мартынов М.Ю. О предмете социологии массовой коммуникации // Социологические исследования. – 2006. – № 12. – С. 119–122.

10 См. Исследования телевизионной аудитории: теория и практика: Мат-лы семинара для социологов телекомпаний. – М., 1997. – С. 14

 Скрижаль. – 1997. – 8 дек.

 Российская газета. – 2001. – 10 окт.

 Северный университет. – 2005. – 30 дек.

 Северный университет. – 2006. – 26 марта.

 Северный университет. – 2006. – 17 нояб.

 Сургутская трибуна. – 2006. – 24 нояб.

 Независимая газета. – 2006. – 21 марта.

 См.: Перепелкин Л.С., Стельмах В.Г. Нелегитимная иммиграция и неофициальная занятость в Российской Федерации зло, благо или неизбежность? // Общественные науки и современность. – 2005. – № 4.

 См.: Гудков Л. Смещенная агрессия: отношение россиян к мигрантам // Вестник общественного мнения. – 2005. – № 6 (80). – С. 60.

 См.: Городское управление. – 1999. – № 12. – С. 44–47.

См.: Городское управление. – 1998. –№ 12.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Комитет по средствам массовой информации и полиграфии Ханты-Мансийского автономного округа Писатели Югры биобиблиографический указатель 2003

    Библиографический указатель
    Писатели Югры: Биобиблиогр. указ. / Комитет по СМИ и полиграфии, Гос. б-ка ХМАО; Сост.: С. Ю. Волженина и др.; Авт. вступ. ст. Н. И. Коняев.– Екатеринбург: , 2003.
  2. Ханты-мансийского автономного округа – югры (6)

    Документ
    Краеведческий календарь: юбилейные и памятные и даты Ханты-Мансийского автономного округа – Югры 2011 года / Департамент культуры Ханты-Манс. авт. окр.
  3. Ханты-мансийского автономного округа – югры (9)

    Документ
    Краеведческий календарь: юбилейные и памятные и даты Ханты-Мансийского автономного округа – Югры 2011 года / Департамент культуры Ханты-Манс. авт. окр.
  4. Ханты-мансийского автономного округа — югры отчёт

    Автореферат диссертации
    Стариков В.П., доктор биологических наук, профессор, заведующий кафедрой зоологии и экологии животных СурГУ — ответственный исполнитель разделов «Млекопитающие», «Пресмыкающиеся» и «Земноводные».
  5. ПРАВИТЕЛЬСТВО ХАНТЫ-МАНСИЙСКОГО АВТОНОМНОГО ОКРУГА - ЮГРЫ ПОСТАНОВЛЕНИЕ от 23 ноября 2006 г

    Документ
    Во исполнение Послания Президента Российской Федерации Федеральному Собранию Российской Федерации от 10 мая 2006 года, распоряжения Правительства автономного округа от 26 июня 2006 года N 246-рп ";О проведении научно-исследовательской
  6. Государственная центральная ХАНТЫ-МАНСИЙСК

    Библиографический указатель
    Библиографический указатель включает литературу (книги, статьи из сборников и периодических изданий) о городе Ханты-Мансийске. В основу легли публикации окружной газеты за период с 7 июля 1931 г.
  7. Государственная центральная ХАНТЫ-МАНСИЙСК

    Библиографический указатель
    Библиографический указатель включает литературу (книги, статьи из сборников и периодических изданий) о городе Ханты-Мансийске. В основу легли публикации окружной газеты за период с 7 июля 1931 г.

Другие похожие документы..