Главная > архив


Любовь Отраднева

МЕЧ И ЗЕРКАЛО

феерическая хроника в четырёх книгах

…в самой священной части синтоистских храмов обязательно хранятся зеркало и меч: зеркало символизирует женщину, которая должна всегда быть лишь отражением мужчины, меч – мужчину, самурая.

М. С. Колесников. Таким был Рихард Зорге.

Автор выражает свою огромную благодарность военному консультанту К. А. Алексееву. При написании книги использованы его личные воспоминания (книга 3 – главы 9, 11 части 2, часть 3, эпизод в главе 17 части 4; книга 4 – эпизоды в главе 18 части 2 и в главе 26 части 4) и юмористический рассказ “Мужик с енотом” (книга 4, часть 3).

Пролог. Когда падают звёзды

Две звезды отражались в каспийских водах. Сидели, как на ёлках, на верхушках нефтяных вышек. Замирали над домом инженера Адольфа Зоргфальта.

Засыпал посёлок Сабунчи, что под самой азербайджанской столицей. Тётка Нунэ давно заперла аптеку и зло глядела из окна на чету звёзд, словно хотела их съесть. Инженерские дети в окне напротив показывали ей языки и рожки. Своим видом тётка Нунэ кого угодно напугала бы. Возраст за сорок и типичная фигура каракатицы. Цвет кожи под гнилой банан. Чёрные бакенбарды и замогильный хохот: хухе-хухе-хухе… Но дети Адольфа Зоргфальта только смеялись над аптекаршей.

Никто не знал, откуда она взялась. Однако хоть людям и делалось нехорошо при её виде, по всякой иной части никто в посёлке не мог про неё худого слова сказать. Гадала она всегда верно. А снадобьями торговала только разрешёнными. Причём вроде бы и без надувательства. Ни сов, ни котов не держала и лягушками не питалась. Только в течение нескольких лет глазела на Адольфа, вдовца и одного из самых завидных женихов в Сабунчах, хотя бы и с кучей детей.

Но женился он в конце концов на русской. У сироты Нины Копыловой не было другого выхода. Адольф всегда был добр к ней и к её маленьким братьям и сёстрам. И Нина, как рабочая лошадь, безропотно тащила на себе весь дом. С самого приезда инженера Зоргфальта в Сабунчи над этим домом мерцали две голубые звезды. И почти столько же существовала аптека тётки Нунэ.

Своих детей не посылал Бог Нине. Два года не посылал, а потом и сжалился…

Суета в доме Зоргфальтов началась перед рассветом и не смогла разбудить аптекаршу. Тётка Нунэ видела третий сон, уронив голову на подоконник. Рядом в стакане остывало какое-то странное питьё…

– Мы дадим ему хорошее имя, – говорил Адольф в ответ на усталую улыбку жены. – Рихард. Рихард Львиное Сердце.

– Ика, – пропели звёзды. И упали на крышу дома. Прошли сквозь неё и уселись на ресницах ребёнка. Мигнули и исчезли.

Утром аптекарша яростно выплеснула в окно своё варево, которое долго и упорно готовила из ста сорока семи трав. Трава под окном полегла, пожухла. Кое-где даже словно выжгли её… Питьё должно было достаться Нине перед родами.

Всё это случилось 4 октября 1895 года.

…Через три года семья Зоргфальт вернулась в фатерланд. Чёрное золото, чёрная кровь земли достаточно набила карманы Адольфа “длинными марками”. Младший сын инженера, сам называвший себя Икой, унёс в глубинах подсознания горы, ласковый свет Каспия и недобрые нефтяные вышки.

Как только опустел дом напротив, тётка Нунэ продала аптеку. Вышла за пределы посёлка – и растаяла в воздухе.

Книга первая. Между двумя войнами

Часть первая. Рассвет

Глава 1. Цыганочка

Осенью 1913-го Антонин Калина, студент пражского мединститута, забрёл на базар и там, среди торговых рядов, услышал детский голос, выкликающий нараспев со странным акцентом:

– Гадаю на судьбу, на любовь, на дорогу!..

Этот голос, слабеющий, хрипнущий на ветру, почти тонул в базарном шуме, в ругани и насмешках:

– Поди прочь, цыганское отродье!

– Знаем всё ваше племя – воры, жулики, шарлатаны!

– Знаем, на какую любовь гадаешь – на свою любовь к обманам!

И всё-таки голос маленькой цыганки проникал в сердце Антонина, обжигал его… Юноша очень скоро нашёл в толпе тоненькую черноглазую девчурку лет десяти, решительно взял её за руку:

– Гадаешь мне на всё, на что только можешь! И за двойную плату!

И увёл её с базара, не обращая внимания на перекрёстный огонь злобных взглядов.

* * *

– Говорят, они ловят на жалость. Скажут, деньги мои достались табору. Но мне, мама, кажется, что она действительно была одна и беспомощна…

Слушая рассказ сына, пани Альжбета Калинова пыталась продолжать вязание. Но в конце концов махнула рукой на петли, переставшие ей повиноваться.

– Хвалю тебя, Антонек. Только жаль мне, что ваши пути разошлись, быть может, навсегда…

– Мама, знаете, а карты не то говорят! Хоть я картам и не верю…

– Зря, сынок, зря! Если увидишь снова ту девочку – приводи сюда! Пусть и мне погадает!

Странное слово молвила мать Антонина, и спицы снова засверкали в её руках…

* * *

– Садись, девочка, угощайся! Ты, видно, давно не ела досыта!

– Право, пани, вы слишком добры…

– Не слишком. Я хочу, чтобы твои карты открыли мне будущее, а эта услуга стоит больше нескольких пирожков. Ешь, не стесняйся – тогда карты не соврут!

Пани Альжбета не сводила глаз с маленькой цыганки – как она по-мышиному откусывает маленькие кусочки от пирожка. Как увязывает оставшуюся половинку в платок. Как, на удивление аккуратно вытерев этим платком руки, начинает раскладывать на столе видавшую виды колоду…

Что сказали карты, было ли это правдой – не всё ли равно? Пани Альжбета поблагодарила гадалку и сказала:

– Слушай, вот смотрю я на тебя и думаю: ведь ты цыганка не более чем наполовину, разве не так?

– Так, пани, – часто заморгала девочка. – Табор сманил мою маму, только долго она с ними не выжила. Так и не научилась ни воровать, ни обманывать. Бывало, обнимет меня и плачет… И я у них считалась не как все, мама меня под юбкой прятала, когда другие дети ходили попрошайничать. А папа её очень любил и не позволял нас обижать, хоть все ругались, что мы даром хлеб едим. Потом папу убили в драке, а мама умерла, – голос девочки дрогнул, но она не заплакала. – Это совсем недавно было. И погнали нас всех, детей, на базар. А я ж не знаю ничего, не умею, только гадать чуть-чуть… Ну, я и потерялась, а нужна я им такая…

Пани Альжбета порывисто обняла девочку:

– Как звать-то тебя, милая?

– Тося.

– Антонина? Ну, это просто здорово! У меня сын Антонин. А мне всегда хотелось дочку…

В эту минуту вошёл упомянутый молодой человек и остановился в дверях комнаты. Мать и сын переглянулись.

– Да, мы можем это себе позволить, – твёрдо сказала пани Альжбета. – Тося! Ты моя дочка!

– Тося! Ты моя сестра! – студент большими шагами пересёк комнату и неловко подал цыганочке руку. Тося робко взглянула на своего тёзку, не смея верить. Такое даже её картам не снилось. Придя немного в себя, девочка хотела было поцеловать протянутую ей руку Антонина. Но тот отдёрнул её и погрозил Антонине пальцем. А пани Альжбета совсем рассердилась:

– Чтоб этого в моём доме не было! Знай, что у нас здесь нет слуг и господ! И пошли сейчас же в баню!

* * *

Благодаря стараниям приёмной матери Тосю было не узнать. Правда, первое время она дичилась людей, пряталась по углам. А если уж её извлекали оттуда, безмолвно сидела в семейном кругу. Так же безмолвно, хотя, надо сказать, с блеском, выполняла она хозяйственные поручения пани Альжбеты.

Но когда та садилась за пианино – занималась с приходившими ученицами или готовилась к предстоящим занятиям – у Тоси просто дух захватывало от восторга. С заблестевшими глазами она принималась тихонько подпевать, почти не фальшивя. Пани Альжбета это заметила и пригласила девочку в свои ученицы. И в этот день Тося словно заново родилась.

…Шло время. После счастливых дней были нерадостные годы, когда Антонин мыкал горе на фронте, а мать с Тосей ждали его, ждали…

Глава 2. Война

Рота солдат уходит под воду – бельгийцы открыли шлюзы. В этом бурлящем котле, в ужасном супе из ила, людей и орудий с трудом можно найти голубые глаза Ики Зоргфальта. Вот тебе и романтика первого сражения!

Потом – в Россию с оружием в руках! С самого начала – глухой протест, непонимание – зачем? Если это надо немцам, то как мог свой же офицер хладнокровно пристрелить раненого солдата, “чтоб не задерживал отступления”?

А последний бой? Шквальный артобстрел, весь орудийный расчёт безжизненно лежит на земле, и только Рихард чудом уцелел. Два осколка в плече, один в колене – и всё-таки уполз…

Чёрная рожа с бакенбардами мелькала в дымном небе, скрипя зубами от злости.

* * *

“Красные” сразу замечали Ику. Слова их ложились на душу, как летит птица в своё гнездо. Недаром двоюродный дед Рихарда, Фридрих Зоргфальт, был близким соратником Энгельса. Папаша Ики открещивался от этого родства всю жизнь. Поклонялся Бисмарку и обустраивал своё большое гнездо. И умер в 1911 году, узнав, что два его сына шастают по митингам социал-демократов и анархистов.

Самый старший и самый младший. Вильгельм не вернулся с войны. Рихарда смерть обошла. И после каждого ранения, пока не вывела из строя хромота, он возвращался на фронт. Повторял солдатам: ребята, эта война никому не нужна, кроме тех, кто на ней наживается!

А во время отпусков по ранению он учился в трёх университетах. В двадцать четыре года стал доктором государственно-правовых наук, вскоре вступил и в партию.

Личный друг Эрнста Тельмана, редактор партийной газеты, человек, которому доверяли не только деньги, но и людские судьбы, он и в тюрьме успел посидеть “за политику”, и на шахтах скрывался, и работал там наравне с шахтёрами…

* * *

Первый факультет, на который поступал в своей жизни Ика, был медицинский. Но скоро Рихард понял: это не его область. Чтобы спасать людей, надо переустраивать общество.

Не то было с Антонином Калиной. Хлебнул и он не меньше Ики, склоняясь под обстрелом над ранеными. Открывали глаза и ему. Но его держало призвание. И он говорил так:

– Я вас буду лечить, чтобы вы смогли бороться!

…А одной из тех, кто вывел Рихарда на его дорогу, была сестра милосердия в госпитале.

* * *

Многих, очень многих оставила эта война сиротами. Максимка под Москвой, темноглазая Наташа на Волге – о них и таких, как они, позаботилась уже Советская власть. Другой лик Дзержинского согрел таких ребят…

Не то – в небольшом немецком городке. На крыльце приюта нашли однажды маленькую девочку – след от прошедшей через город героической немецкой армии… Назвали одну из многих Эммой.

Но бывает такое и без войны. В 1911 году обогатился девчушкой и один из приютов Токио. Ханако – по-нашему Цветана…

Глава 3. Черноокие выходят замуж

Пани Альжбета и Тося дождались.

Всё пережила пани Альжбета, всё выдержала – и умерла нежданно-негаданно. Мыла окно и упала, хоть и не на улицу, а в комнату, но очень неудачно. Только и успела сказать перед смертью:

– Дети, не откладывайте свадьбу! Ведь я всё вижу…

Даже то, чего они пока сами не видели…

Тося заняла место покойной свекрови за пианино, Антонин брал плату за лечение только с кого побогаче… Свадьбу, конечно, отложили.

* * *

В те же дни. По ту сторону экватора, на том берегу океана – в Аргентине, в чешской колонии в Чако. Там всегда много было людей, чьи несчастья вынуждали их искать прибежища во всевозможных сектах.

В то время наибольшим влиянием пользовалась секта колотильщиков, ставившая главным условием спасения души стук и грохот над головами неверных.

А лидером этой секты – и фактически диктатором колонии – был в описываемую эпоху некий Индржих Прохазка. Личность весьма и весьма тёмная, хитрюга, каких мало, и непревзойдённый мастер стука и грохота. Именно к Индржиху молодой Павел Гарамунд пришёл за позволением жениться. Не потому, что не так давно осиротел. За делами неверных, таких, как Павел, Индржих следил ещё пристальнее, чем за делами своих верных.

– На ком? – небрежно спросил он у засмущавшегося юноши. – Как её имя?

– Паула Ферейра.

– Что? Местная? Не из колонии? – взгляд сектанта, и без того колючий, стал сверлящим.

Павел набрался храбрости:

– Я люблю её!

– Только не говори мне этого! – Индржих затянул заученные фразы проповеди: – Земная любовь – обман, истинная любовь – только на небесах. Всё что доступно на земле – вера и единая община. И браки между верными по родству душ. О сын мой, ты пребываешь в лоне невежества…

– Только не говорите мне этого! – простонал Павел и ушёл. Надежды не было.

Индржих метал громы и молнии. Такого обращения с ним ещё никто в колонии себе не позволял.

* * *

А в это самое время красавица Паула вела жаркий спор со своим отцом.

Старый сеньор Ферейра и слышать не хотел о её браке с каким-то жалким европейцем-колонистом.

– Мы – американцы! – втолковывал он дочери, явно не желавшей его слушать. – А они – жалкие побирушки на нашей земле!

– Когда-то и про наших предков могли сказать то же самое, – наконец отпарировала Паула. И сама удивилась своей дерзости.

– Что?! – загремел Ферейра. – Вон из моего дома! И можешь выходить за кого угодно, только не будет тебе ни денег, ни моего родительского благословения! Собирай вещички – только ничего ценного не бери, слышишь? – и ступай!

* * *

Вся округа была против Паулы – так же как вся чешская колония была против Павла. Колонисты боялись Индржиха. А те из них, кто не родился здесь, кто бежал ещё из недоброй памяти Австро-Венгрии, упирали как раз на то, что они “свободные европейцы” и стоят куда выше местных жителей.

И никто не заступился за юношу, когда Индржих, прозлившись полдня, свершил показательный суд. Приговор гласил: раз Павел такой упрямый, пусть женится на ком хочет, только убирается из колонии, и денег ему не давать!

…Оба изгнанные, оба нищие, встретились они, без уговора, но вряд ли совсем случайно, у пограничного колодца. Воду из него брали и местные, и чешские колонисты.

Здесь влюблённые когда-то увидели друг друга впервые. Здесь в первый раз отозвались друг другу их похожие имена. Здесь в одну лунную ночь прозвучали вечные слова. И сейчас, в трудную минуту, Павла и Паулу потянуло сюда…

Оба молодые и немножко ненормальные, они приняли самое дикое из возможных решений: ехать в Прагу. В город, которого не видели и не знали – Павел родился уже в Аргентине. Но о городе этом в чешской колонии говорили одно хорошее…

Глава 4. Молнии над Влтавой

Через год, седьмого июня 1920-го, над Прагой бушевала гроза невиданной силы. Молнии ослепительно сверкали, отражаясь в водах сребропенной Влтавы. Это было страшно и вместе с тем дьявольски красиво. И те, кто не боялся грозы, любовались ею из своих окон.

Но кое-кому в Праге было не до грома, не до молний…

* * *

В каморке под самой крышей одного из домов на набережной догорала жалкая сальная свечка. Чёрные волосы юной Паулы рассыпались по её плечам, по убогой постели, страдание исказило красивое лицо. Но ни одного стона не вырывалось из её груди, ни одной жалобы не слетало с гордых губ. Несмотря на это, Павел не находил себе места. В сотый раз наклонялся он к Пауле и спрашивал:

– Чем помочь тебе, любимая?

А Паула хотела в сотый раз ответить ему: “Спасибо, мне ничего не надо!” Но вместо этого застонала так, словно была уже при смерти:

O, Madre de Dios…1

Этого Павел уже не вынес и бросился вниз по лестнице к доктору. К тому странному доктору, который единственный во всем доме не отдавал бельё в стирку. Впрочем, те, кто отдавал, не очень-то баловали Паулу платой… И самому ему, Павлу, только чудом досталось в столице отцов место на фабрике сковородок…

…За докторской дверью смолкли звуки рояля, и на звонок выбежала молоденькая жена доктора, смуглая, быстроглазая, явно цыганского происхождения. Увидев встревоженное лицо Павла, она тихо ахнула и спросила участливо:

– Что случилось?

– Роды… – только и выдохнул Павел, указывая наверх.

Цыганка коротко вздохнула, видимо отвечая на собственные мысли, и побежала звать мужа.

* * *

Всё обошлось как нельзя лучше. У Гарамундов родился здоровый сын. Первый его крик совпал с самой яркой вспышкой молнии. И доктор Антонин Калина объявил Паулу совершенно вне опасности.

– Но ни вашей жене, ни вашему сыну нельзя здесь оставаться, – сказал он Павлу, окидывая критическим взглядом комнатушку. В ней вообще-то было чисто, но только это и отличало её от сырого, холодного и тёмного склепа.

– А где же… – начал новоиспечённый отец.

Даже за право на эту сомнительную жилплощадь они с Паулой работали до потери сознания…

Молодой доктор метнул на Павла быстрый взгляд и объявил тоном, не терпящим никаких возражений:

– У меня. В пустой комнате. То есть в пустующей.

– Но… но ведь… мы до конца жизни не расплатимся…

– Бесплатно! И не спорьте – я в конце концов врач с дипломом! Мне лучше знать, что вам полезнее для здоровья! И я, – добавил он совсем другим тоном, – я до конца жизни буду счастлив, потому что помог кому-то по-настоящему!

Антонин вышел из каморки и закричал на всю лестницу:

– Тося! Отопри, милая, мамину комнату!

Глава 5. Чёрное и белое

Крестнику громовой стрелы дали имя Иржи – в честь “гуситского короля” Иржи Подебрада, чей портрет висел у Калиновых на стене.

Паула теперь могла бросить свою каторгу в прачечной и заниматься сыном. Но черноглазый Иржик не давал покоя не только ей. Чем старше он становился, тем хуже относились к нему соседи. По их мнению, он был плохо воспитан и всегда ужасно шумел. А с некоторых пор ещё и заморскими странами начал бредить!

Да, стоило Иржи выйти во двор, как стёкла в последнем этаже начинали дрожать и звенеть от весёлых криков и смеха. Занудливых тёток и бабок не касалось, что ни одна драка во дворе не начиналась по вине Иржи. Что все свои бесчисленные синяки он получал, сражаясь на стороне слабых. Что он делился последним со всеми и кормил бездомных кошек и собак. Что собственные дети и внуки тёток и бабок души не чаяли в своём черноглазом заводиле, первом выдумщике всяких проказ, кроме злых и обидных. Примерные девочки и мальчики, забравшись куда-нибудь на перила, на дерево или просто усевшись на траву, могли хоть до ночи слушать Иржи, когда он на ходу сочинял что-нибудь о путешествии в далёкую страну…

– Нет, – вздыхали бабки и тётки. – Вот в Карловых Варах, на водах, живёт милый мальчик Мирек Зинзелка. Вы, пани, наверняка знаете его матушку – она полгорода обшивает, такая мастерица! И отец – сапожник не из последних. А мальчик – загляденье!

* * *

Столь превозносимый Мирослав появился на свет ровно через полгода, полмесяца, полнедели и полдня после грозы, с которой начинается наш рассказ. Случилось это на второй день рождества, ранним утром, когда нога человеческая ещё ни разу не ступила на свежевыпавший снег.

Доктор дежурил у Зинзелок с вечера, почитая это за честь…

Синь в небе, предрассветная синь и молодой месяц – а на земле белизна… И тихо звенят снежинки: Ми-ро-слав! Хрустальный звон, не медный…

Пан Виктор и пани Мария больше хотели дочку, но разочарование прошло очень быстро. Ведь в доме появилось такое ласковое синеглазое существо… И не всякая девочка сможет так хорошо помогать по хозяйству, как смог подросший Мирек.

Во дворе над ним подсмеивались, называли то панной Мирославой, то рыцарем поварёшки. Но всё-таки дорожили его обществом. Серьёзный и послушный, он никогда не был ни занудой, ни врединой. Шумных игр не любил, но без него не удавалось придумать ничего такого, что не развалилось бы тут же. Да с ним рядом люди просто становились лучше. Его настолько ранила всякая несправедливость, что повторить подобное просто рука не поднималась…

* * *

Алмаз можно резать только алмазом. Для Мирека таким алмазом стали слова “кругосветное путешествие”, невзначай где-то услышанные. Уж не принёс ли их ветер из Праги, из того двора, где властвовал черноглазый Иржи?

Того ещё можно понять. Его родители пересекли когда-то океан и могли рассказать о том, что за ним находится.

А почему так увлёкся Мирек? До мелочей продумывал возможное путешествие – но чем старше становился, тем более невыполнимой казалась ему его мечта…

А в завиральных идеях Иржи всё было возможно, как во сне. Но наяву он бы и из Праги не смог уйти…

Им бы встретиться!..

Глава 6. Мокрый снег

Валери распростёрлась на полу перед распятием. Холод каменных плит проникал до самого её сердца – она не замечала этого…

– Ну зачем я вышла за него замуж? Всё происки врага рода человеческого! Ушла бы в монастырь, как собиралась… Вон он, за стеной – рукой подать… Хоть бы детей больше не было, помоги мне, Господи, молю тебя… С таким-то отцом что из них вырастет? Господи, дай мне силы воспитать Мари, как меня воспитали! Я тебе её посвящаю, пусть не знает того, что я узнала, позволив бесам взять над собой власть! И если, паче чаяния, будут ещё дети – все тебе, Господи! Помоги мне! Я начинаю свой крестный путь!

* * *

Этьен в это время сидел над стопкой тетрадей, пытаясь проверять контрольную по физике.

Но наука не шла ему в голову.

– Боюсь, я не буду иметь влияния на Мари. Сделаю, конечно, всё возможное, но Валери наверняка не пустит меня в свой мир. Эх, учу чужих детей, а со своей-то дочкой что будет?

Он встал из-за стола и подошёл к детской кроватке. Личико Мари казалось каким-то неясным и расплывчатым, словно отец смотрел на дочку сквозь пелену мокрого снега. Такой снег валил в день её рождения, 13 марта 1922 года – небывалое дело в Авиньоне…

Вошла Валери и встала с другой стороны кроватки. Супруги схлестнулись взглядами через голову Мари, и в памяти обоих пронеслось прошлое.

* * *

Жарким июньским днём они столкнулись в одной из старинных кривых авиньонских улочек, конечно, совершенно случайно.

Валери приехала с севера, чтобы поглядеть на древние соборы, поискать хоть там былую истинную веру. А Этьен только утром принял последний экзамен в своей школе и теперь гулял на свободе.

Они глянули друг на друга и загорелись – как им тогда казалось, навсегда. В одну минуту всё было решено и подписано. Выдрав чистый листочек из чьей-то письменной работы, Этьен разорвал его пополам, и они написали домой по письму, прося благословить на брак. В обоих ответах было одно и то же: конечно, как хотите, но лучше сначала узнайте друг друга как следует.

Увы, узнавать пришлось уже после свадьбы. Первое, что неприятно удивило Этьена – желание Валери венчаться в церкви. Он-то в пылу страсти уступил, но в глубине души решил, что в последний раз даёт волю “всякому мракобесию”. А вот это как раз и не удалось. Как только начал угасать огонь, они – атеист и католичка, равные по силе убеждений, увидели, что никогда им не сойтись во взглядах. Это было сильнее их внезапной безумной страсти – нет, не любви. И страсть умерла под ударами ссор. А потом устали и ссориться, стали жить, как чужие. Она – в церковь, он – в школу, и дома каждый в своём углу…

А католическая церковь, как известно, развода не даёт.

* * *

Мать Этьена, мадам Жюстина, жила в Марселе, у самого моря. Жила от праздника до праздника – от одного письма или приезда сына до другого. Впрочем, особо скучать ей не давали. Каждый день к ней приходили люди за советом. Она знала тысячу и одно народное средство от болезней и охотно помогала тем, кому была не по карману официальная медицина. А зачастую и тем, кому она не приносила облегчения. За это доктора недолюбливали мадам Визон и вместе с церковниками шептались о том, что она колдунья. А она и карт гадальных никогда в руки не брала…



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Любовь отраднева пасьянс сойдётся в ноль книга первая страшнее войны

    архив
    Любовь Отраднева Пасьянс сойдётся в ноль. ... кожаном шнурке серебряный дракончик с мечом в лапе. А вдоль швов ... же отправились и оставшиеся фрукты. Зеркало девушка немного покрутила в руках, ... же? Ну получай – деревянный меч в руки и невыполнимую миссию в ...
  2. Любовь отраднева из чего же из чего же… или как я писала «меч и зеркало»

    архив
    Любовь Отраднева Из чего же, из чего же… или как я писала «Меч и зеркало» ... Была начата первая глава тогдашнего «Меча и зеркала» – встреча Рихарда и Кати ( ... «Гласность» воспоминаний Ермолина). * * * «Меч и зеркало» – первая моя вещь, которую я настолько ...
  3. Любовь Отраднева Чёрный рыцарь 1

    архив
    Любовь Отраднева (в соавторстве с Naru ... собственных глазах, глядя в зеркало. Синие глаза казались двумя ... кажется, даже искрят, когда меч Винду оказывается опасно близко, и ... сейчас казалось невозможным. Выхватить меч и двинуться на былого наставника ...
  4. Любовь отраднева принцесса с той стороны

    архив
    Любовь Отраднева ПРИНЦЕССА С ТОЙ СТОРОНЫ ... и молча погладил рукоять меча. Линнеа очень внимательно его ... я хочу разбить зеркало! – Не смотри в зеркало, смотри на меня. ... механической надеждой «разбойного эскадрона». Огромные мечи, прыжки, выпады… И голос – ...
  5. Любовь Отраднева Темнее всего – перед рассветом

    архив
    Любовь Отраднева Темнее всего – перед ... и тоже уставился в прозрачное зеркало. Если оно отражало истинное ... нему, Городецкому, стояли двое с обнажёнными мечами. Надя – уже не младенец, ... … – Надя неуловимым движением спрятала меч в ножны. Егор подумал и ...

Другие похожие документы..