Главная > Документ


Комментарии Кошанского, как видим, касаются в первую очередь содержания речей, приемов установления контакта со слушателями. Однако «гладкость и блеск» речей Эсхина, его пышный, велеречивый стиль отчетливо противопоставляется очень гибкому, с непостижимой легкостью переходящему от почти разговорного «среднего рода» к приемам высшего «важного» рода в ответных речах Демосфена.

Обратимся к более поздним примерам. А.М. Горький показал нам три типа ораторов. Вряд ли писатель ставил перед собой такую задачу. Однако талант его в том и состоит, что он не мог не отразить объективного явления, которое поразило его творческое воображение.

«Г.В. Плеханов в сюртуке, застегнутом на все пуговицы, похожий на протестантского пастора, открывая съезд, говорил как законоучитель, уверенный, что его мысли неоспоримы, каждое слово — драгоценно, так же как и пауза между словами. Очень искусно он развешивал в воздухе над головами съездовцев красиво закругленные фразы, и когда на скамьях большевиков кто-нибудь шевелил языком, перешептываясь с товарищем, почтенный оратор, сделав маленькую паузу, вонзал в него свой взгляд, точно гвоздь.

Одна из пуговиц на его сюртуке была любима Плехановым больше других, он ее ласково и непрерывно гладил пальцем, а во время паузы прижимал ее, точно кнопку звонка,— можно было думать, что именно этот нажим и прерывает плавное течение речи…

Не помню, выступал ли на первом заседании Мартов. Этот удивительно симпатичный человек говорил юношески пламенно, и казалось, что он особенно глубоко чувствует драму раскола, боль противоречий.

Он весь содрогался, качался, судорожно расстегивал воротник крахмальной рубашки, размахивал руками; обшлага, выскакивая из рукава пиджака, закрывали ему кисть руки, он высоко поднимал руку и тряс ею, чтобы водрузить обшлаг на его законное место. Мне казалось, что Мартов не доказывает, а — упрашивает, умоляет: раскол необходимо изжить, партия слишком слаба для того, чтобы разбиваться на две, рабочий прежде всего нуждается в «свободах», надобно поддерживать душу. Иногда его первая речь звучала почти истерически, обилие слов делало ее непонятной, а сам оратор вызывал впечатление тяжелое. В конце речи и как будто вне связи ее, все-таки «боевым» тоном, он все так же пламенно стал кричать против боевых дружин и вообще работы, направленной к подготовке вооруженного восстания…

Красиво, страстно и резко говорила Роза Люксембург, отлично владея оружием иронии. Но вот поспешно взошел на кафедру Владимир Ильич, картаво произнес «товарищи». Мне показалось, что он плохо говорит, но уже через минуту я, как и все, был «поглощен» его речью. Первый раз слышал я, что о сложнейших вопросах политики можно говорить так просто. Этот не пытался сочинять красивые фразы, а подавал каждое слово на ладони, изумительно легко обнажая его точный смысл. Очень трудно передать необычное впечатление, которое он вызывал.

Его рука, протянутая вперед и немного поднятая вверх, ладонь, которая как бы взвешивала каждое слово, отсеивая фразы противников, заменяя их вескими положениями, доказательствами права и долга рабочего класса идти своим путем, а не сзади и даже не рядом с либеральной буржуазией,— все это было необыкновенно и говорилось им, Лениным, как-то не от себя, а действительно по воле истории. Слитность, законченность, прямота и сила его речи, весь он на кафедре,— точно произведение классического искусства: все есть и ничего лишнего, никаких украшений, а если они были — их не видно, они так же естественно необходимы, как два глаза на лице, пять пальцев на руке.

По счету времени он говорил меньше ораторов, которые выступали до него, а по впечатлению — значительно больше; не один я чувствовал это, сзади меня восторженно шептали:

— Густо говорит…»[17].

Сопоставляя индивидуальный стиль Ленина-публициста и Ленина-оратора, А.В. Луначарский подчеркивал как основную особенность, свойственную в одинаковой мере и письменной и устной речи Ленина, «социально-педагогическую мощь» его публицистики, необычайную силу убеждения: «Он чрезвычайно прост как писатель… Я думаю, что впечатление непередаваемого блеска, которое производили многие работы Ильича, например, брошюры о государстве, о болезни левизны или брошюры о повороте к нэпу, знакомо каждому. Это такие брошюры, после которых испытываешь какое-то внутреннее эстетическое волнение: такая в них ясность, простота и чистота мысли. Получается это не в силу каких-либо полемических обычных приемов, не в силу образности речи или остроумия, но вам кажется, что мысль так ясна, что даже ум ребенка мог бы ее воспринять, и, когда читаешь Ленина, начинаешь понимать, какая социально-педагогическая мощь лежит в публицистике В.И. Ленина.

Таково же было и его ораторское искусство. Владимир Ильич никогда не выступал с речью с иной целью, как только для того, чтобы учить. Всякая его речь была не чем иным, как политическим актом, который убеждает или разъясняет. Многие его речи имеют историческое значение, потому что они выражают тот или другой политический вывод огромной важности, а некоторые, может быть, такого мирового значения не имели и представляли собой повторение того, что он выработал, но с чем еще спорят, но всегда он учил, и если спросить, был ли Владимир Ильич великим оратором, то можно ответить «конечно, был». У нас есть много больших ораторов, но все-таки никем не заслушивались так, как заслушивались В.И. Лениным. Ленин не льстил слушателю и не хотел его заманить той или иной красотой изложения или дать ему отдохнуть на шутках. Он ими пренебрегал, и ему было смешно даже об этом думать: его делом было — с необычайной простотой изложить свои мысли и, если их не понимали, повторить несколько раз. Поэтому и жесты у него и приемы были дидактические, которые сводились к тому, чтобы произвести впечатление неоспоримое, продуманное, очевидное и ясное. Владимир Ильич никогда не говорил по пустякам. Он говорил тогда, когда нужно было, с неизменной содержательностью, внутренним убеждением и гипнотической силой. Голос его, преисполненный волевого нажима, как и жест, — все это совершенно зачаровывало слушателей, и можно было слушать его сколько угодно…»[18].

Другого оратора показывает нам А.В. Луначарский в статье «Товарищ Володарский»: «С литературной стороны речи Володарского не блистали особой оригинальностью формы, богатством метафор. Его речи были как бы суховаты…

Голос его был словно печатающий, какой-то плакатный, выпуклый, металлически-звенящий. Фразы текли необыкновенно ровно, с одинаковым напряжением, едва повышаясь иногда. Ритм его речей по своей четкости и ровности напоминал мне больше всего манеру декламировать Маяковского: его согревала какая-то внутренняя революционная раскаленность. Во всей этой блестящей и как будто механической динамике чувствовались клокочущий энтузиазм и боль пролетарской души.

Очарование его речей было огромное. Речи его были не длинны, необычайно понятны, как бы целое скопище лозунгов-стрел, метких и острых. Казалось, он ковал сердца своих слушателей»[19].

Выделенные Луначарским типы ораторов перекликаются с теми, о которых говорил Цицерон. Более всего связываются эти типы с темпераментами людей, которые Гиппократ определял как сангвинический, холерический, флегматический и меланхолический. Эта проверенная веками типология принята за основу биологами, психологами, медиками, педагогами.

Указанная особенность отмечалась многими теоретиками ораторского искусства. Так, А.Ф. Кони, опираясь на учение Канта о «двух темпераментах чувств» — сангвиническом и меланхолическом — и «двух темпераментах деятельности» — холерическом и флегматическом, находил, что это учение «применимо ко всем говорящим публично». «Разность темпераментов и вызываемых ими настроений говорящего обнаруживается даже иногда помимо его воли в жесте, в тоне голоса, в манере говорить и способе держать себя на суде. Типическое настроение, свойственное тому или другому темпераменту оратора, неминуемо отражается на его отношении к обстоятельствам, о которых он говорит, и на форме его выводов»[20].

А.Ф. Кони так сопоставил речевую манеру знаменитых русских адвокатов Плевако и Урусова: «Но если речь Урусова пленяла своей выработанной стройностью, то зато ярко художественных образов в ней было мало: он слишком тщательно анатомировал действующих лиц и самое событие, подавшее повод к процессу, и заботился о том, чтобы следовать начертанному им заранее фарватеру. Из этого вытекала некоторая схематичность, проглядывавшая почти во всех его речах и почти не оставлявшая места для ярких картин, остающихся в памяти еще долго после того, как красивая логическая постройка выводов и заключений уже позабыта.

И совсем другим дышала речь Плевако. В ней, как и речах Спасовича, всегда над житейской обстановкой дела, с его уликами и доказательствами, возвышались, как маяк, общие начала, то освещая путь, то помогая его отыскивать. Стремление указать внутренний смысл того или иного явления или житейского положения заставляло Плевако брать краски из существующих поэтических образов или картин или рисовать их самому с тонким художественным чутьем и, одушевляясь ими, доходить до своеобразного лиризма, производившего не только сильное, но иногда неотразимое впечатление. В его речах не было места юмору или иронии, но часто, в особенности, где дело шло об общественном явлении, слышался с трудом сдерживаемый гнев или страстный призыв к негодованию…

Из этих свойств двух выдающихся московских ораторов вытекало и отношение их к изучению дела. Урусов изучал дело во всех подробностях, систематически разлагая его обстоятельства на отдельные группы по их значению и важности. Он любил составлять для себя особые таблицы, на которых в концентрических кругах бывали изображены улики и доказательства. Тому, кто видел такие таблицы перед заседанием, было ясно, при слушании речи Урусова, как он переходит в своем анализе и опровержениях постепенно от периферии к центру обвинения, как он накладывает на свое полотно сначала фон, потом легкие контуры и затем постепенно усиливает краски. Наоборот, напрасно было искать такой систематичности в речах Плевако. В построении их никогда не чувствовалось предварительной подготовки и соразмерности частей. Видно было, что живой материал дела, развертывавшийся перед ним в судебном заседании, влиял на его впечатлительность и заставлял лепить речь дрожащими от волнения руками скульптора, которому хочется сразу передать свою мысль, пренебрегая отделкою частей и по нескольку раз возвращаясь к тому, что ему кажется самым важным в его произведении. Не раз приходилось замечать, что и в ознакомление с делами он вносил ту же неравномерность и, отдавшись овладевшей им идее защиты, недостаточно внимательно изучал, а иногда и вовсе не изучал подробностей. Его речи по большей части носили на себе след неподдельного вдохновения. Оно овладевало им, вероятно, иногда совершенно неожиданно и для него самого»[21].

Чтобы читатель мог реальнее представить себе ораторскую манеру Плевако, приведем еще свидетельство писателя В.В. Вересаева из его цикла «Невыдуманные рассказы о прошлом».

«Жил в Москве знаменитейший адвокат Плевако Федор Никифорович. По всем рассказам, это был человек исключительного красноречия. Главная его сила заключалась в интонациях, в неодолимой, прямо колдовской заразительности чувства, которым он умел зажечь слушателя. Поэтому речи его на бумаге и в отдаленной мере не передают их потрясающей силы. Один адвокат, в молодости бывший помощником Плеваки, с восторгом рассказал мне такой случай.

Судили священника. Как у Ал. Толстого:

Несомненны и тяжки улики,

Преступленья ж довольно велики:

Он отца отравил, пару теток убил,

Взял подлогом чужое именье…

И ко всему — сознался во всех преступленьях. Товарищи-адвокаты в шутку сказали Плевако:

—  Ну-ка, Федор Никифорович, выступи его защитником. Тут, брат, уж и ты ничего не сможешь сделать.

—  Ладно! Посмотрим.

И выступил. Все бесспорно, уцепиться совершенно не за что. Громовая речь прокурора. Очередь Плеваки.

Он медленно поднялся — бледный, взволнованный. Речь его состояла всего из нескольких фраз. И присяжные оправдали священника.

Вот что сказал Плевако:

—  Господа присяжные заседатели! Дело ясное. Прокурор во всем совершенно прав. Все эти преступления подсудимый совершил и сам в них сознался. О чем тут спорить? Но я обращаю ваше внимание вот на что. Перед вами сидит человек, который тридцать лет отпускал вам на исповеди ваши грехи. Теперь же он ждет от вас: отпустите ли вы ему его грех?

И сел. Так это было сказано, что я сам, сообщал рассказчик, был глубоко взволнован. Я с недоумением спросил:

—  Плевако, что же, толстовец, что ли, был? Отрицал всякое наказание?

Адвокат пренебрежительно оглядел меня: — Дело вовсе не в этом. Но как ловко сумел подойти к благочестивым москвичам, а?

Прокуроры знали силу Плевако. Старушка украла чайник жестяной стоимостью дешевле пятидесяти копеек. Она была потомственная гражданка и, как лицо привилегированного сословия, подлежала суду присяжных, Пo наряду ли, или так, по прихоти, защитником старушки выступил Плевако. Прокурор решил заранее парализовать влияние защитительной речи Плеваки и сам высказал всё, что можно было сказать в защиту старушки: бедная старушка, горькая нужда, кража незначительная, подсудимая вызывала не негодование, а только жалость.

Но собственность священна, все наше гражданское благоустройство держится только на собственности, если мы позволим людям потрясать ее, то страна погибнет.

Поднялся Плевако:

— Много бед, много испытаний пришлось претерпеть России за ее больше чем тысячелетнее существование. Печенеги терзали ее, половцы, татары, поляки. Двунадесят языков обрушились на нее, взяли Москву. Все вытерпела, всё преодолела Россия, только крепла и росла от испытаний. Но теперь, теперь… Старушка украла старый чайник ценою в 30 копеек. Этого Россия уж, конечно, не выдержит, от этого она погибнет безвозвратно.

Оправдали»[22].

А.И. Герцен вспоминал о неотразимом впечатлении, которое производили на слушателей публичные лекции профессора истории Московского университета Т.Н. Грановского: «Г-н Грановский читает довольно тихо, орган его беден, но как богато искупается этот физический недостаток прекрасным языком, огнем, связующим его речь, полнотою мысли и полнотою любви, которые очевидны не только в словах, но и в самой благородной наружности доцента! В слабом голосе его есть нечто проникающее в душу, вызывающее внимание. В его речи много поэзии и ни малейшей изысканности, ничего для эффекта; на его задумчивом лице видна внутренняя добросовестная работа…

Симпатия к Грановскому далеко превосходит все, что можно себе представить; публика была удивлена, поражена благородством, откровенностью и любовью; Грановский прямо касался самых волнующих душу вопросов и нигде не явился трибуном, демагогом, а везде светлым и чистым представителем всего гуманного. На последней лекции аудитория была битком набита. Когда он в заключение начал говорить о славянском мире, какой-то трепет пробежал по аудитории, слезы были на глазах, и лица у всех облагородились…

Публичные чтения Грановского кончились; в ушах моих еще раздается дрожащий от внутреннего волнения, глубоко потрясенный от сильного чувства голос, которым он благодарил слушателей, и дружный, громкий, продолжительный ответ, которым аудитория прогремела ему свою благодарность…

Главный характер чтений Грановского: чрезвычайно развитая человечность, сочувствие, раскрытое ко всему живому, сильному, поэтичному,— сочувствие, готовое на все отозваться; любовь широкая и многообъемлющая, любовь к возникающему, которое он радостно приветствует, и любовь к умирающему, которое он хоронит со слезами»[23].

Советские теоретики ораторского искусства не раз обращали внимание на индивидуальные особенности речи говорящего. Но так как это явление не нашло пока своего научного решения, то и в подходе к нему, и в терминологии, и в классификации самих типов речей наблюдается разнобой. Г.3. Апресян, например, считает, что в стиле красноречия воплощается «триединство: талант — вдохновение — мастерство»[24]. В широком понимании, писал он, ораторский стиль «можно рассматривать как исторически сложившуюся совокупность речевой выразительности, а также внесловесных приемов, обусловленных идейно-тематическим содержанием публичного устного выступления. В этой связи можно сказать, что своеобразие ораторского искусства, а именно оригинальность мышления и высказывания, манера изложения и поведения на трибуне сказываются в стиле устного выступления. Стиль организует ораторскую речь в единстве ее содержания и формы, придает публичному выступлению силу, крепкость и неповторимость. Он демонстрирует как остроту, глубину и направленность мысли, так и богатство, выразительность, гибкость и блеск красноречия. Стиль — это орудие, которым оратор достигает большой впечатляющей силы…

В стиле красноречия с особой очевидностью сказывается оригинальность оратора»[25].

Как видим, автор под индивидуальным ораторским стилем понимает совокупность личностных особенностей оратора. Для подтверждения этого же положения он приводит мнение академика Семенова: «Один лектор увлекает темпераментом, эмоциональностью. Другой, наоборот,    строгостью, логичностью.    И это неизбежно. Преподавание — творческий процесс. Манеры преподавания стричь под одну гребенку столь же вредно, как в искусстве стричь под одну гребенку манеры художника». Под «манерой» Семенов, видимо, подразумевает стиль.

Апресян выделяет «три более или менее определившихся вида стилей красноречия», относя к первому виду строго рациональный, внешне спокойный стиль, который характеризуется предельной аргументированностью и доказательностью основных положений, минимумом иллюстративного материала, речью, в которой «ораторское личностное отношение к предмету выступления как бы скрыто от «постороннего» глаза».

Ко второму виду он относит стиль эмоционально насыщенный и темпераментный. В нем ярко выявлена ораторская субъективность и опора на эмоциональность слушателей. Речи таких ораторов ярки и даже занимательны.

Третьим ораторским стилем Г.3. Апресян считает стиль средний, или «синтетический», соединяющий в себе черты названных двух стилей (вспомните роды ораторов у Цицерона). «Конечно, грани между тремя стилями относительны, временами довольно трудно различимы в своем публично-речевом воплощении. Очевидно также, что первый стиль наиболее характерен, или типичен, для академического красноречия, а второй — для большинства видов социально-политического ораторского искусства»[26].

Понятие «смешанный», или «синтетический», ораторский стиль, на наш взгляд, не конструктивно, так как в чистом виде это сложное явление, как правило, не выступает.

Следует, может быть, выделить в отдельный тип лекции ученых — блестящих популяризаторов своей науки. В качестве примера рассмотрим отрывки из речей замечательного русского ботаника К.А. Тимирязева и академика АН УССР Б.В. Гнеденко.

Публичным лекциям К.А. Тимирязева прежде всего свойственна проблемность изложения, умение представить тему как важную теоретическую и практическую задачу, требующую немедленного решения.

«Жизнь растения протекает, так сказать, между Сциллой и Харибдой голода и жажды. Чтобы питаться, т.е. разлагать углекислоту воздуха энергией солнечного луча, оно должно предоставлять большую поверхность для поглощения углекислоты и света. Но это в то же время большая поверхность нагревания и, следовательно, испарения воды, а между тем, если растение в таких условиях не может получить через свой корень достаточное количество воды, ему грозит опасность от потери воды, от завядания. И вот для устранения этой опасности оно покрывает поверхность своих органов чем-то вроде клеенки или каучуковой материи, непроницаемой ни для воды, ни для газов, и оставляет для сообщения с воздухом открытой (и то не постоянно) ничтожную часть этой поверхности в виде пор, так называемых устьиц, которые при сколько-нибудь сильном нагревании закрываются.

Человек в своих искусственных приборах не будет стеснен этим условием и будет поглощать углекислоту из воздуха возможно большей поверхностью и таким образом будет легко извлекать углекислоту из атмосферы даже при более значительном содержании этого газа»[27].

При таком изложении слушатели не только наглядно представляют сложнейшие процессы, происходящие в природе, но и чувствуют себя исследователями научной проблемы. То же самое характерно и для лекции Б.В. Гнеденко на тему «Научно-технический прогресс и математика», прочитанной рабочим Московского автозавода им. И.А. Лихачева: «Сейчас перед нами в связи с этим возникает другая очень большая задача — это понять работу человеческого мозга. Представляете себе, что для того, чтобы понять, как работает человеческий мозг, невозможно только наблюдать его извне, а внутрь его мы заглянуть не можем. Если же откроем черепную коробку и будем изучать работу разных частей человеческого мозга, то мозг, увы, перестанет нормально работать. В настоящее время найдено средство, каким способом  можно обойти это.

Мы создаем так называемые математические гипотезы. И на базе этих математических гипотез делаем выводы, из этих выводов получаем наблюдаемые следствия. И по наблюдаемым следствиям решаем, наши предположения хороши или нет. А дальше начинает работать математическая теория»[28].

Эта черта оратора ярко выявлена в рассказе Л.В. Успенского о лекциях его учителя — известного лингвиста академика Л.В. Щербы: «Л.В. Щерба был признанным знатоком и грамматики, и синтаксиса, и притом не одного только русского языка. Читая свои лекции, он говорил с нами так, как если бы во всех языках мира действовали лишь те правила, которые он сам считал должным для себя установить. Но вернее было бы сказано, что он не «говорил» с нами. Он словно бы «думал» перед нами «вслух», откинув прочь все правила речеведения. Он «размышлял» над вопросами, еще ни им и никем другим не решенными. Он позволял нам увидеть, как из сложного клубка идей и представлений, мало-помалу формируется и выкристаллизовывается: одна самая главная мысль, основная идея…

Он говорил неторопливо, задумчиво, смотря не на слушающих, а как бы внутрь себя…

Индивидуальность речи, а не ее правильность — вот что радовало нас в каждом из этих мастеров слова и преподавания, вот что превращало слушание их в наслаждение»[29].

Может возникнуть вопрос, какой же тип оратора предпочтителен? Вероятно, все типы хороши по-своему, и нет смысла человеку, родившемуся темпераментным и эмоциональным, насильственно загонять свою индивидуальность в строгие логические рамки, стараясь походить на кого-то, кто принадлежит к строгому, рациональному, сдержанному типу. Мы много потеряли бы в жизни, если бы вокруг нас были люди только одного какого-то усредненного типа, если бы, например, на голубом экране в музыкальной передаче мы увидели вместо глубоко лиричной и взволнованной Светланы Виноградовой некий средний тип, который говорил бы о красоте музыки ровным и спокойным тоном…

Крайности всегда плохи, а с трибуны они выглядят утрированными. Поэтому лектор, зная свой индивидуальный речевой стиль, сможет, опираясь на это знание, яснее представить пути совершенствования своего мастерства, чтобы наилучшим образом использовать собственные возможности.

Как же самому определить свой речевой тип? Ведь большинство из нас не задумываются над этим вопросом, а если и задумываются, то не владеют «инструментарием» для правильного определения группировочных признаков.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА НАУЧНОЙ РЕЧИ Спецкурс для негуманитарных специальностей вузов Учебно-методический комплекс Балашов – 2008

    Учебно-методический комплекс
    ... речи в публичном выступлении? Почему в устной научной речи важно соблюдение норм речевого этикета? Чтотакое ... глав и заключения. В первой главе рассматриваются… Во второй главе анализируются… В третьей главе ... изделий в Иванове для последующей реализации ...
  2. ТЕОРИЯ И ПРАКТИКА НАУЧНОЙ РЕЧИ Спецкурс для негуманитарных специальностей вузов Учебно-методический комплекс Балашов – 2008

    Учебно-методический комплекс
    ... речи в публичном выступлении? Почему в устной научной речи важно соблюдение норм речевого этикета? Чтотакое ... глав и заключения. В первой главе рассматриваются… Во второй главе анализируются… В третьей главе ... изделий в Иванове для последующей реализации ...
  3. «риторика и культура речи наука образование практика»

    Документ
    ... речи [1, с. 34]. В.А. Лазарева считает, чтотакие ... 95–98. Иванова, И. П. Морфемный статус нулевой морфемы / И. П. Иванова // Philologia. Исследования ... сомневается, чтоглавой Семьи ... анализ публичнойречи; – проводить стилистический анализ публичнойречи; ...
  4. «риторика и культура речи наука образование практика»

    Документ
    ... речи [1, с. 34]. В.А. Лазарева считает, чтотакие ... 95–98. Иванова, И. П. Морфемный статус нулевой морфемы / И. П. Иванова // Philologia. Исследования ... сомневается, чтоглавой Семьи ... анализ публичнойречи; – проводить стилистический анализ публичнойречи; ...
  5. Русский язык и культура речи (7)

    Государственный образовательный стандарт
    ... используемые в воздействующей публичнойречи. 1. Метафора представляет ... Звуки и интонации русской речи. М , 1977 и посл изд. 2. Водина Н.С., Иванова А. Ю. Клюев ... Так, в главе II говорилось о том, что аннотации и рефераты относятся к научному стилю речи ...

Другие похожие документы..