Главная > Документ


* * *

– Аннабель! Мы сейчас включим фильм… – тихо проговорила мама. Она думала, что я сплю. – Ты готова?

– Почти, – ответила я.

– Хорошо. Мы ждем внизу.

Накануне я рассказала Оуэну не только о вечеринке. Я рассказала ему все. Про Софи, про выздоровление Уитни, про фильм Кирстен. Про то, как согласилась сняться в еще одном ролике, беседовала с папой об истории, слушала пустой диск. Оуэн очень внимательно меня слушал, а когда я наконец закончила, произнес всего одно слово, которые обычно ничего не значит. Но в его устах оно значило очень многое.

– Сочувствую, Аннабель. Сочувствую, что тебе пришлось такое пережить.

Возможно, я все это время ждала именно сочувствия. Не извинения, тем более от Оуэна, а признания того, что случившееся со мной ужасно. Но самое главное, я наконец‑то смогла рассказать все от начала до конца. Хотя это не значило, что все осталось в прошлом.

– Что будешь делать? – спросил меня Оуэн. Мы стояли у его «лэнд крузера». Студию пришлось уступить следующим ведущим – двум веселым паренькам‑риелторам из нашего города. – Позвонишь в полицию?

– Не знаю, – ответила я.

Думаю, при других обстоятельствах Оуэн бы незамедлительно высказал мне свое мнение. Но на этот раз он решил повременить. Одну минуту.

– Понимаешь, жизнь предоставляет не так много возможностей повлиять на ход событий. Но это – одна из них.

– Легко тебе говорить, – сказала я. – Ты всегда делаешь то, что нужно.

– Нет. – Оуэн покачал головой. – Я просто стараюсь как могу…

– …каждый раз. Знаю, – закончила я за него. – Но я боюсь. Не знаю, хватит ли у меня мужества.

– Конечно, хватит, – сказал Оуэн.

– Откуда такая уверенность?

– Но сейчас ведь хватило, – ответил Оуэн. – Пришла ко мне и рассказала правду. Далеко не всякий бы смог. А вот ты смогла.

– Пришлось, – возразила я. – Хотелось объясниться.

– Почему бы не объясниться еще раз? – спросил он. – Позвони этой женщине и расскажи ей все, что рассказала мне.

Я пригладила волосы:

– Не так все просто. Она же может вызвать меня в суд. Придется рассказать родителям, маме… Она не переживет!

– Переживет.

– Но ты же ее не знаешь.

– И что с того? Слушай, Аннабель, мы сейчас не о пустяках говорим. Поэтому поступай, как должна, а мама тебя еще удивит, вот увидишь.

У меня в горле встал ком. Очень хотелось верить, что Оуэн прав.

Он снял рюкзак, бросил его на землю и принялся в нем рыться. Я вспомнила, как Оуэн проделал то же самое в день нашего знакомства за школой, тогда мне и в голову прийти не могло, что он мне предложит. На этот раз Оуэн извлек из рюкзака фотографию.

– Держи. – Он протянул ее мне. – Для вдохновения.

Это была фотография с вечеринки у Мэллори: я в дверном проеме гримерной, без макияжа, со спокойным выражением лица, а позади – желтый лучик света. «Вот как ты выглядишь на самом деле», – сказал тогда Оуэн. Фотография у меня в руках стала доказательством того, что я не похожа на девушку со стены Мэллори, из рекламы «Копфса» или даже на той страшной вечеринке в мае. Что осенью, встретив Оуэна, я изменилась, пусть и поняла это только сейчас.

– Мэллори велела отдать ее тебе, но… – Оуэн замялся.

– Что «но»?

– …но я не отдал, – закончил он фразу.

Я знала, что не стоит спрашивать почему, но не удержалась:

– Почему?

– Она мне нравится. – Оуэн пожал плечами. – Захотелось оставить ее себе.

Днем я наконец‑то набралась мужества и, крепко сжимая в руках фотографию, позвонила Андреа Томлинсон, чью визитку дала мне Эмили. Оставила сообщение, и Андреа перезвонила мне через десять минут. Эмили была права. Андреа оказалась очень приятной женщиной, и мы проговорили сорок пять минут. Она попросила меня прийти на всякий случай на следующий день в суд, и я согласилась, хотя и понимала, что будет означать мое там появление. Закончив разговор с Андреа, я позвонила Оуэну.

– Молодец, – похвалил меня Оуэн, когда я ему все рассказала. Его теплый, довольный голос приятно ласкал мой слух, и я прижала посильнее трубку. – Все правильно сделала.

– Знаю, – ответила я, – но теперь мне придется перед всеми…

– Ну и что? – перебил меня Оуэн, а я вздохнула. – Ничего страшного. Слушай, если ты так переживаешь из‑за завтра…

– То?

– …то я могу пойти с тобой. Если хочешь, конечно.

– Правда?

– Да. – Вот так просто, без лишних вопросов. – Скажи только, где и когда встречаемся.

Мы договорились встретиться у фонтана перед зданием суда около девяти. Мне бы и без Оуэна не пришлось идти в суд одной, но всегда хорошо, когда есть выбор.

Я в последний раз взглянула на фотографию и убрала ее в тумбочку у кровати.

По дороге в гостиную остановилась у нашего семейного снимка. Вначале, как всегда, рассмотрела себя, затем сестер и наконец маму, такую маленькую по сравнению с нами. Но теперь снимок предстал передо мной совсем в другом свете.

Тогда мы окружили маму, пытались ее защитить, но это случилось всего однажды, на одной фотографии. После мы очень много раз меняли положение. Окружали Уитни, хотя она и не хотела видеть нас рядом. Я сблизилась с Кирстен, когда Уитни оттолкнула нас обеих. Сейчас мы снова находились в движении – достаточно было вспомнить маму и сестер, собравшихся вместе за столом. Я всегда считала, что стою на обочине, а на самом деле, протяни руку – и вот я. Мне просто надо было попросить, и все бы немедленно забрали меня к себе. Спрятали бы, скрыли, защитили.

Я пошла в гостиную. Родители и сестры смотрели телевизор. Меня не сразу заметили, и у меня было время, чтобы собраться с духом. Наконец мама обернулась. Я знала: что бы я ни прочла в ее взгляде, нужно сказать правду.

– Аннабель! – Она обернулась и подвинулась. – Садись с нами.

Я согласилась не сразу. Но затем взглянула на Уитни – она сосредоточенно смотрела телевизор – и вспомнила, как год назад распахнула дверь ванной и, включив свет, чуть не умерла, увидев, что стало с сестрой, но ведь она справилась со своей болезнью. Не сводя с Уитни глаз, я села рядом с мамой.

Мама снова улыбнулась, а я почувствовала горечь и страх при мысли о том, что я собираюсь рассказать. «Готова?» – спросила меня мама чуть раньше, и я ответила, что нет. Хотя, наверно, никогда и не буду. Но выхода нет. Готовясь снова рассказать свою историю, я решила взять пример с Оуэна и, как он мне неоднократно, протянуть руку своей маме и остальным родным, чтобы помочь им пережить тот страшный день вместе со мной.

Глава девятнадцатая

В зале суда я видела Уилла только мельком: затылок, руку, профиль… и от этого нервничала еще сильнее. Но чем ближе становилось время, когда я должна была давать показания, тем отчетливее я понимала: хорошо, что Уилл не виден полностью. Иметь дело с деталями всегда гораздо проще, чем с целым. Хотя кто знает. Иногда люди ведут себя непредсказуемо.

Рассказать правду родным было труднее, чем Оуэну, но у меня получилось. Когда я заговорила о самых неприятных событиях, мама ахнула, папа недобро прищурился, а Кирстен задрожала. Когда стало совсем тяжело, я сосредоточилась на Уитни, которая оставалась невозмутимой, как самая сильная из нас, и до конца не сводила с нее глаз.

Меня сильно удивила мама. Она не упала в обморок и не впала в депрессию, хотя ей было очень нелегко. Пока Кирстен плакала, а папа с Уитни искали визитку Андреа Томлинсон – папа хотел разузнать у нее подробности, – мама обняла меня за плечи и стала гладить по голове.

В зале я сидела между сестрами и смотрела на родителей. У мамы то и дело двигалось плечо – она гладила папину руку, как он не так давно в машине, когда секреты только начали раскрываться.

Всю жизнь у меня было четкое представление о родителях: один слабый, другой сильный. Один испуганный, другой смелый. Теперь же я поняла, что все меняется, как люди, так и сама жизнь. Прав был Оуэн, когда сказал, что хоть он всегда хочет как лучше, а вот получается по‑разному. Каждый день, а иногда и каждую минуту. Нужно взять на себя столько, сколько возможно унести. А если повезет, рядом окажется человек, который подставит плечо и разделит с тобой ношу.

Мы подошли к зданию суда без пятнадцати девять. У фонтана толпились люди, но Оуэна среди них не оказалось. Мы с мамой пошли в кабинет к Андреа Томлинсон, и я снова рассказала, что со мной случилось, но, когда мы вернулись, Оуэн все еще не пришел. Не появился он и в зале суда, где мы сели на ряд ниже, чем Эмили с мамой. Я все время оглядывалась на вход, надеялась, что Оуэн вбежит в последнюю минуту, но его не было. Это было на него не похоже, и я разволновалась.

Через полтора часа прокурор произнес мое имя. Я встала, взялась за спинку стоящей впереди скамьи и пошла по ряду мимо сестер. Когда добралась до прохода, поняла, что осталась одна.

Пока шла к трибуне, рассмотрела всех вокруг: людей в зале, судью, адвокатов, истцов… но постаралась сосредоточиться на ожидавшем меня приставе. Я села и ответила на его вопросы. Сильно колотилось сердце. Судья кивнул, а прокурор направился в мою сторону. И тут я наконец осмелилась взглянуть на Уилла Кэша.

И заметила первым делом не его модный костюм. И не новую короткую, немного детскую стрижку, видимо сделанную специально, чтоб Уилл выглядел молодо и невинно. И не недовольный взгляд и плотно сжатые губы. А черный синяк под левым глазом, а под синяком – красную щеку. Ее явно пытались замазать тональным кремом, но ничего не вышло. И краснота, и синяк были видны невооруженным взглядом.

– Сообщите ваше имя, – велел мне прокурор.

– Аннабель Грин, – дрожащим голосом ответила я.

– Вы знакомы с Уиллом Кэшем?

– Да.

– Можете его показать?

Последние сутки я только и делала, что говорила, а ведь я уже так привыкла к молчанию! Но дай‑то бог, сейчас рассказывать свою историю придется в последний раз. Наверно, поэтому я довольно быстро успокоилась, собралась с духом и указала на Уилла:

– Вот он.

Наконец все было позади. Мы вышли из темного коридора на улицу, освещенную ярким полуденным солнцем, и первым делом я увидела Оуэна.

Он сидел у фонтана. В джинсах, белой футболке и синей куртке. На шее болтались наушники. По площади носились люди, как всегда во время обеденного перерыва: бизнесмены с дипломатами, студенты из университета, дошкольники, выстроившись в одну линию и взявшись за руки. Заметив меня, Оуэн встал.

– По‑моему, – сказала мама, гладя меня по руке, – нам надо зайти куда‑нибудь поесть. Как думаешь, Аннабель? Проголодалась?

Оуэн внимательно на меня смотрел, засунув руки в карманы.

– Да, – ответила я. – Подождите, пожалуйста, минутку.

Пока спускалась по лестнице, услышала, как папа спросил у мамы, куда я направляюсь, а мама ответила, что понятия не имеет. Наверняка родные за мной следили, но я, не оборачиваясь, пересекла площадь и подошла к Оуэну. Выглядел он как‑то странно и растерянно переминался с ноги на ногу.

– Привет! – поздоровался он, как только я оказалась достаточно близко, чтобы расслышать его приветствие.

– Привет.

Оуэн открыл рот, собираясь что‑то сказать, затем закрыл и провел рукой по лицу.

– Слушай, – наконец сказал он, – я знаю, ты на меня злишься.

Самое интересное, что я совсем не злилась. Вначале удивилась, потом разволновалась, но когда вышла к трибуне – забыла обо всем на свете. Суд меня просто ошеломил, но после него мне стало гораздо легче. Я хотела успокоить Оуэна, но он меня опередил:

– Я должен был прийти! И мне нет оправдания. Его просто быть не может. – Оуэн смотрел на тротуар и тер его подошвой ботинка. – То есть причина есть. Но она, конечно, не оправдание.

– Оуэн, – сказала я, – ты…

– Просто кое‑что произошло. – Он был не в состоянии стоять спокойно. Вздохнул, покачал головой, затем покраснел и добавил: – Глупость полная. Я совершил ошибку и…

И только тогда до меня дошло: Оуэн не пришел в суд, сейчас очень нервничает, а у Уилла под глазом синяк. «Нет, только не это!» – подумала я и тихо сказала:

– Не может быть, Оуэн…

– Я ошибся, – быстро проговорил он. – И теперь кое о чем сожалею.

– Кое о чем? – уточнила я.

– Да.

Мимо нас промчался бизнесмен, громко обсуждая по телефону слияние компаний.

– Это эвфемизм, – заметила я.

Оуэн поморщился:

– Вот так и думал, что ты это скажешь.

– Брось, Оуэн, ты не думал, ты знал наверняка.

– Ладно‑ладно. – Он провел рукой по волосам. – У меня сегодня был серьезный разговор с мамой, прервать который было очень непросто.

– Разговор о чем?

Оуэна передернуло. Видно было, что ему до смерти не хочется отвечать. Но я не могла отказать себе в удовольствии поспрашивать – слишком долго вопросы задавали мне.

– Ну, в общем, – Оуэн откашлялся, – я сейчас под домашним арестом. На ближайшее время. И чтобы прийти сюда, пришлось отпрашиваться. Несколько дольше, чем я думал.

– Так ты под домашним арестом? – уточнила я.

– Да.

– А за что?

Оуэн поморщился, покачал головой и отвернулся к фонтану. Кто бы мог подуматься, что Оуэну Армстронгу, самому честному юноше на свете, так тяжело дастся правда? Но он все равно мне ее скажет – надо только спросить. Это я уж знала наверняка.

– Оуэн, – сказала я, а он весь съежился. – Что ты натворил?

С минуту Оуэн молчал, а затем выдохнул:

– Врезал Уиллу Кэшу.

– О чем ты только думал?

– На самом деле ни о чем. – Оуэн покраснел еще больше. – Я не хотел его бить!

– Так случайно получилось?

– Нет. – Он взглянул на меня. – Ты точно хочешь знать, что случилось?

– Иначе бы не спрашивала.

– В общем, вчера, когда ты уехала, я сильно разозлился. Я ведь тоже человек!

– Кто бы спорил, – согласилась я.

– Я просто хотел его получше рассмотреть! Вспомнил, что он иногда играет в группе с этими придурками из «Перкинс Дей», а они как раз должны были вчера выступать в «Бендоу». Прикинул, что и он тоже придет. Так и получилось. Ты только подумай, какой подонок! Ему завтра в суд, а он по концертам ходит! Да еще группа хуже некуда. Это…

– Оуэн! – прервала его я.

– Нет, серьезно! Они выступали ужасно! Даже для кавер‑группы. Если уж признаешься, что сам ничего сочинить не можешь, так хотя бы чужие песни хорошо исполняй…

Я молча на него смотрела.

– А, ну да. – Он снова пригладил волосы. – Так вот: он был там, я его нашел, вот как бы и все.

– Очевидно, что не все, – строго заметила я.

Оуэн неохотно продолжил:

– Досмотрел я их кошмарное выступление, потом вышел воздухом подышать. Вдруг вижу: Уилл курит. И эта мразь подзаборная, говнюк гребаный посмел со мной заговорить! Как будто мы приятели!

– Оуэн, – мягко проговорила я.

– Я понял: еще немного и я взорвусь. – Он поморщился. – Знаю, надо было сделать глубокий вдох и ехать домой. Но я остался, где был. Тут он докурил и на обратном пути похлопал меня по плечу. Ну я и…

Я подошла к нему поближе.

– …не выдержал. Просто потерял самообладание.

– Ничего страшного, – успокоила я Оуэна.

– Я уже когда бил его, понимал: зря, он того не стоит. Но было поздно. Я, по правде говоря, совсем потерял голову.

– Понимаю.

– Я ему всего один раз врезал, – проворчал Оуэн. – Но это не значит, что я правильно поступил. Разнял нас вышибала и, к счастью, не позвонил в полицию. Просто велел проваливать. Если бы он… – Оуэн замолчал, а затем продолжил: – В общем, глупо вышло.

– Но ты все равно обо всем рассказал маме, – уточнила я.

– Когда я вернулся домой, она сразу поняла, что я в бешенстве. Спросила, что произошло, и мне пришлось ей ответить…

– Потому что ты всегда говоришь правду. – Я подошла к нему еще ближе.

– Ну да, – ответил Оуэн, глядя на меня сверху вниз. – Она, мягко говоря, разозлилась и сурово меня наказала. Но сегодня, когда я собрался к тебе, начались трудности.

– Ничего страшного, – повторила я.

– А по‑моему, как раз страшно. – За спиной Оуэна шумел фонтан, а в капельках воды отражалось солнце. – Потому что я себя так больше не веду. В этот раз просто голову потерял.

Я убрала у него с лица прядь волос.

– Да?

– Что да?

– Ну, не знаю… – Я пожала плечами. – По‑моему, вот совсем нестрашно.

– Нестрашно, – повторил Оуэн, задумался и наконец понял. – Ах, ну да!

– По‑моему, – я сделала еще шаг вперед, – страшно убегать, не говоря никому, что случилось, и долго мучиться, пока не взорвешься от раздирающих тебя чувств.

– Это для кого как.

– Наверно.

Вокруг нас по‑прежнему бегали люди. Они торопились за перерыв успеть переделать как можно больше дел. Я знала, что на нас смотрят мои родные, но все равно коснулась руки Оуэна.

– Знаешь, мне кажется, у тебя на все готов ответ. – Он сжал мои пальцы.

– Если бы, – ответила я. – Просто каждый раз стараюсь как могу.

– И как, получается? – спросил Оуэн.

Кратко на его вопрос не ответить – слишком долгим бы получился рассказ. Но ведь смысл любого рассказа в том, чтобы его кто‑нибудь выслушал. И понял. Но в тот момент я просто ответила:

– Да так, раз на раз не приходится.

Он улыбнулся, а я улыбнулась в ответ. Подошла совсем близко и подняла голову. Пока Оуэн меня целовал, перед глазами была не бесконечная темнота, а кое‑что другое: тонкий, но отчетливо различимый лучик света. И тут как будто какая‑то моя частица выпорхнула на волю и полетела ему навстречу. Что ж, неплохо для начала.

Глава двадцатая

Я надела наушники и взглянула на Ролли. Он поднял вверх большие пальцы, и я нагнулась к микрофону.

– Сейчас без десяти восемь. Вы слушаете общественное радио «РАС». «Управление гневом» снова выйдет в эфир через… – я сверилась с блокнотом, где над аккуратным списком песен стояла большая цифра «2» с восклицательным знаком, – две недели. А пока «Как я тебя понимаю» и с вами я, Аннабель Грин. А сейчас «Клэш».

Я внимательно смотрела на Ролли, пока не послышались первые звуки «Бунтарского вальса». Затем наконец выдохнула – казалось, я не дышу нормально уже целую вечность. Тут из громкоговорителя раздался голос Кларк:

– Хорошо. Почти незаметно было, что нервничаешь.

– Почти, но ведь не совсем.

– Все прошло отлично! – вмешался Ролли. – Не понимаю, почему ты так волнуешься? Это же тебе не в купальнике перед публикой дефилировать. – Кларк посмотрела на него укоризненно. – Нет, а что я такого сказал? Только правду.

– Вести передачу гораздо труднее, – сказала я, снимая наушники. – Гораздо!

– Почему? – спросил Ролли.

Я пожала плечами:

– Не знаю… Может, потому, что передача – это что‑то очень личное. Настоящее.

Так оно и было. Миссис Армстронг решила, что единственный способ наказать Оуэна – это запретить ему вести передачу, и тогда он попросил меня его заместить, а я пришла в ужас. Но Оуэн сказал, что Ролли (вместе с Кларк) возьмет на себя техническую сторону дела и будет со мной каждую неделю. Вот так месяц назад я согласилась разок попробовать провести передачу вместо Оуэна. И хотя до сих пор волновалась, все равно получала удовольствие. Ролли даже стал меня уговаривать пойти на подготовительные курсы при общественном радио и претендовать на собственный эфир, но я пока не была к этому готова. Хотя поживем – увидим.

Конечно, Оуэн не оставил передачу без присмотра. Первый раз заставил меня поставить песни из его списка. Но я не хотела, чтобы люди слушали музыку, которую я ненавижу, и на следующей неделе стала кое‑где вставлять свою. Оуэн больше не пытался возражать, поскольку понял, что все равно не сможет мне помешать. Мне нравилось что‑то доносить до людей, будь то песня или просто вступительное слово. И пусть они сами решают, что я хотела сказать на самом деле. Не нужно было больше переживать из‑за внешнего вида, из‑за того, что он не соответствует внутреннему. Музыка говорила сама за себя. И за меня. А мне очень нравилось мое новое положение – слишком часто раньше я бывала на виду.

Ролли постучал в стекло, подавая мне знак, чтобы я готовила другую песню – Дженни Риф для Мэллори. Сестренка Оуэна стала моей первой поклонницей. Каждую неделю она старательно просыпалась по будильнику, чтобы успеть сделать заявку. Я махнула Ролли, дождалась, пока стихнет «Клэш», и включила Дженни Риф (без паузы, что непременно должно было расстроить Оуэна. Он по некоторым соображениям упорно слушал передачу в одиночестве в машине). Послышались ритмичные удары, а затем зазвучала сама песня. Я заерзала на стуле и уставилась на фотографии перед компьютером. Вначале я очень сильно волновалась и решила черпать вдохновение откуда только возможно. Принесла фотографию Мэллори в боа, чтобы помнить, что хоть кто‑то меня слушает. Свою от Оуэна, чтобы не забывать, что, в сущности, не важно, сколько у меня поклонников.

И еще одну. С Нового года. На ней я с мамой и сестрами. Но, в отличие от фотографии в прихожей, она не профессиональна и сзади нет необычного пейзажа. Мы о чем‑то разговаривали на кухне, не помню даже о чем, как вдруг парень Кирстен, Брайан (занятия закончились, моя старшая сестра и ее учитель были теперь совершенно свободны и твердо решили не скрывать своих отношений), попросил нас повернуться и щелкнул затвором. С технической точки зрения в фотографии не было ничего особенного. Позади в окне отразилась вспышка, у мамы был открыт рот, а Уитни смеялась. Но мне фотография очень понравилась: на ней мы выглядели как в жизни. И что самое главное, на этот раз никто не стоял посередине.

Фотография напоминала, как мне нравится, что на душе у меня больше не лежит тяжким грузом тайна. Я начала новую жизнь, в которой больше не нужно было изображать девушку, у которой есть все, о чем только можно мечтать. Теперь я стала другой. Возможно, даже девушкой, которая говорит.

– До следующего перерыва две минуты, – объявил Ролли.

Я снова надела наушники. Через стекло было видно, как Кларк взъерошила Ролли волосы. Он улыбнулся, а она снова склонилась над кроссвордом. Кларк задалась целью каждую неделю за время передачи угадывать по одному кроссворду. Очень уж любила соревнования! Пусть даже с собой. Я много чего забыла о Кларк, но постепенно начала вспоминать: она всегда подпевала радио, не любила ужастики и заставляла меня заливаться смехом над самыми глупыми шутками. Постепенно мы снова становились подругами, пусть не такими, как раньше, но мы к этому и не стремились. Просто проводили вместе время, а дальше будь что будет – ведь бывает по‑разному.

Так я теперь относилась к жизни. Спокойно, как к хорошему, так и к плохому, потому что знала: все проходит. Мои сестры все еще разговаривали друг с другом, к тому же периодически ругались. Кирстен снова ходила на режиссуру и снимала фильм, как ни странно, про модельный бизнес, который должен был «в корне изменить наши о нем представления» (не знаю, что она имела в виду). В январе Уитни поступила в университет в нашем городе. Помимо обязательных предметов, она посещала занятия по писательскому мастерству мемуаров и художественной литературы. Весной с разрешения докторов Уитни переехала в отдельную квартиру, достаточно светлую, чтобы держать в ней растения. А травы так и остались на подоконнике. Я старалась почаще к ним подходить и гладить острые кончики, от чего воздух наполнялся приятным ароматом.

Что касается мамы, конечно, она поплакала, но стойко приняла все изменения. Я сказала ей, что больше не вернусь в модельный бизнес. Маме было трудно расстаться с этой частью моей, да и своей жизни, и она решила начать подрабатывать в офисе у Линди. Ей хорошо подошла должность помощницы. Теперь она общалась с клиентами и отправляла девушек на показы, оставаясь частью мира, где она, в отличие от всех нас, всегда чувствовала себя как рыба в воде.

Я знала, что маме нелегко придется, когда через пару недель на экраны выйдет новая реклама «Копфса». В ее основе также лежит концепт «идеальной девушки», которая занимается летними видами спорта и идет на бал. Я бы, может, тоже немного расстроилась, несмотря ни на что, если бы в главной роли вместо меня не снималась Эмили. В конце концов, лучше нее примера для подражания не найти.

Мы с Эмили не стали подругами. Но обе понимали, что хотим мы этого или нет, но кошмар, который мы пережили, связал нас навсегда. Встречаясь в коридоре, мы теперь всегда здоровались, пусть даже больше нечего было сказать. С Софи же все обстояло по‑другому. Она делала вид, что нас не существует. После того как Уилла признали виновным в изнасиловании и вынесли приговор – шесть лет лишения свободы (хотя, думаю, он освободится раньше), – Софи притихла. Видимо, ей было неловко, что ее постоянно обсуждают. Иногда, встречая ее в одиночестве в коридоре или на большой перемене, я думала, что в идеале надо к ней подойти, переступить разверзшуюся между нами пропасть и отнестись к Софи так, как она никогда не относилась ко мне.

А может, не надо.

То же самое было выгравировано на толстом серебряном кольце, которое я сняла с большого пальца. Оно было мне слишком велико, и пришлось намотать на него скотч. Я до сих пор не могла решить, что должен написать Ролли на обещанном мне кольце, и пока думала, Оуэн одолжил свое, чтобы я помнила: всегда хорошо, когда есть выбор.

– Тридцать секунд, – раздался в наушниках голос Ролли.

Я кивнула и пододвинулась поближе к микрофону. Пока шли последние секунды, глянула в окно: на парковку заезжал синий «лэнд крузер».

– И… ты в эфире, – объявил Оуэн.

– Это была Дженни Риф «Какая разница?» на радио «РАС». Передача «Как я тебя понимаю» подошла к концу. С вами была я, Аннабель. Дальше «Лечебные травы». Спасибо, что не переключали волну. А теперь последняя песня.

Послышалась «Благодарю» группы «Лед Зеппелин», и я отодвинула стул и закрыла глаза, как всегда, когда слушала эту песню. Такая вот сложилась традиция. Во время припева распахнулась дверь, и на мое плечо легла рука.

– Это ведь не Дженни Риф пела в моей передаче? Скажи, что мне послышалось! – Оуэн драматично плюхнулся на стул.

– Я поставила ее по заявке, – ответила я. – К тому же ты разрешил мне включать все, что захочу, поскольку передача называется не как твоя.

– Да, но в разумных пределах! Не забывай, что мои слушатели таких песен не понимают. Они все еще слушают передачу и ждут качественной музыки или даже просвещения. А не популярный коммерческий проект в лице тупой рыночной марионетки подросткового возраста!

– Оуэн!

– Я не против шуток, но нужно держать себя в рамках. Шаг влево, шаг вправо, и все! Доверие потеряно. И тогда…

– Ты хоть слышишь, что сейчас играет? – спросила я.

Оуэн осекся и взглянул на громкоговоритель:

– А… Ну, я как раз об этом и говорю. Это…

– Твоя любимая песня «Лед Зеппелин».

За стеклом Кларк закатила глаза.

– Так, ладно. – Оуэн пододвинулся ко мне поближе. – Забыли о Дженни Риф. В целом передача вышла неплохая, но во втором случае песни без перерыва не очень хорошо сочетались…

– Оуэн!

– Не стоило после «Элэмэнс» ставить Этту Джеймс. Вышло чересчур. И…

– Оуэн!

– Что?

Я поднесла губы к его уху и прошептала:

– Тсс.

Оуэн, разумеется, попытался возразить, но я взяла его за руку, заставив замолчать. Конечно, спор еще продолжится, и Оуэн будет настаивать на своем, попытается меня переубедить… Но сейчас, когда над нами играла музыка и снова начинался припев, я склонила голову Оуэну на плечо, а он поигрывал моим кольцом. Мы молча наслаждались песней, купаясь в лучах яркого и теплого солнечного света.

1 Фут – мера длины, применяемая в США, составляет 30,48 см.

Дюйм – мера длины, применяемая в США, равна 2,54 см.

2 Фунт – современная мера веса, используемая в англоговорящих странах, составляет 453,6 г.

3 Йодль – особая манера пения без слов с чередованием грудных и фальцетных звуков.

4 Саронг – индонезийская национальная одежда.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. История Зарубежной Литературы 17-18 вв

    Документ
    ... его возмутительность. Альцест, отказываясь слушать Селимену, наконец признаёт, что ... куда направляется, и скрывается. Дессен появляется и вводит в сарай Йорика и даму, они садятся ... Флёра, его глаза, простую любящую душу. Дессен говорит Ла Флёру, что ...
  2. История Зарубежной Литературы 17-18 вв

    Документ
    ... его возмутительность. Альцест, отказываясь слушать Селимену, наконец признаёт, что ... куда направляется, и скрывается. Дессен появляется и вводит в сарай Йорика и даму, они садятся ... Флёра, его глаза, простую любящую душу. Дессен говорит Ла Флёру, что ...
  3. Содержание отраслевая литература 2 в помощь образовательному процессу 5 выбор профессии 12

    Литература
    ... ). Экземпляры: всего:1 - а(1) 84 Д 37 Дессен, Сара. Замок и ключ / СараДессен ; пер. с англ. И. Метлицкой. - ... 443, [1] с. Экземпляры: всего:2 - а(1), ф/а(1) 84 Д 37 Дессен, Сара. Простослушай / СараДессен ; пер. с англ. Н. Л. Цыпиной. - М. : АСТ : ...
  4. Энциклопедический словарь (П) Словарь Брокгауза и Ефрона – 10 Па

    Документ
    ... он показал ошибку Дессеня, утверждавшего, что ему ... последней П. заменил арию da саро формой рондо. Биографы П. ... пресс представляет простой винтовой П. 3) Рычажные П. в простейшем виде состоят ... и пишет, а по вечерам слушает и записывает сказки своей няни ...
  5. энциклопедический словарь (п) словарь брокгауза и ефрона – 10 па (1)

    Документ
    ... он показал ошибку Дессеня, утверждавшего, что ему ... последней П. заменил арию da саро формой рондо. Биографы П. ... пресс представляет простой винтовой П. 3) Рычажные П. в простейшем виде состоят ... и пишет, а по вечерам слушает и записывает сказки своей няни ...

Другие похожие документы..