Главная > Монография

1

Смотреть полностью

Российские ученые

социалистической ориентации

Ленинградское отделение

Петровская академия наук и искусств

ОБЪЕКТИВНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ

и

ЛЖЕНАУКА

Коллективнаямонография

Санкт-Петербург

Союз

2011

УДК 323

ББК 66.3

С 69

Редакционная коллегия: д-р филос. наук, проф. А. В. Воронцов

(ответственный редактор);

д-р экон. наук, проф. В. Н. Волович (научный редактор)

Рецензенты: д-р ист. наук, проф. В. Г. Афанасьев

д-р экон. наук, проф. Н. Ф. Газизуллин

Авторы: Введение — д-р экон. наук В. Н. Волович; параграф 1.1 — д-рфилос. наук. М. В. Попов; параграф 1.2 — д-р филос. наук В. И. Мишин; параграф 1.3 — д-р филос. наук, д-р экон. наук А. И. Субетто; параграф 1.4 — д-р филос. наук В. Л. Акулов; параграф 2.1 — д-р филос. наук, д-р экон. наук В. Я. Ельмеев, В. А. Куприенко; параграф 2.2 — д-р экон. наук В. Ф. Байнев; параграф 2.3 — д-р экон. наук Л. М. Чистов; 2.4 — канд. юр. наук В. А. Дрожжин; параграф 2.5 — д-р филос. наук А. С. Казеннов; параграф 2.6 — д-р филос. наук А. В. Воронцов

С 69    Объективная реальность и лженаука: Коллективная монография. — СПб.: Изд-во «Союз», 2011. — 199 с.

ISBN 978–5–91413–040–5

В монографии раскрыты и исследованы объективные истоки становления и развития современной науки как важнейшей формы общественного сознания и особого вида человеческой деятельности. Еще раз подтвержден тот факт, что только практика как объективная реальность является критерием истинности любого научного исследования, а следовательно, и любого научного направления как в области естественных, так и в области общественных наук. В этой связи в монографии дана научная оценка истинности и объективности исследований, прежде всего в сфере общественных наук в условиях современного буржуазного общества. Убедительно доказано, что в рамках нынешней рыночной (капиталистической) экономики, где господствующей идеологией является буржуазная идеология, многие общественные науки имеют ярко выраженную идеологическую направленность. Выводы и предложения указанных исследований в основе своей носят антинаучный характер. В монографии еще раз подтверждена та истина, что любой ученый, если он желает действительно достичь научного результата, должен использовать в своих научных поисках диалектический метод. В противном случае он превращается в лжеученого, а результаты его исследований в этом случае носят антинаучный характер.

Монография предназначена в первую очередь для научных работников, аспирантов, а также для тех, кто интересуется развитием современной науки.

ISBN 978–5–91413040–5

УДК 323

ББК 66.3

© Коллектив авторов, 2011

© Издательство «Союз», 2011

СОДЕРЖАНИЕ

Введение 4

Глава 1. Бытие как выражение объективной реальности 9

§ 1.1. Диалектика исторического бытия 9

§ 1.2. Социальное бытие и идеология 50

§ 1.3. Ленинизм как теоретическое отражение социальной практики 79

§ 1.4. Что есть философия? 106

Глава 2. Лженаука и современность 116

§ 2.1. Фетишизация общественного сознания в современном обществе 116

§ 2.2. Экономикс как псевдонаучная экономическая парадигма 143

§ 2.3. Основные направления новационного развития экономической теории 163

§ 2.4. Правда и ложь об истории советского народа 171

§ 2.5. Истина как путь к объективной истории 182

§ 2.6. Реальное положение экономики и жизни в Республике Беларусь 187

ВВЕДЕНИЕ

История становления науки как одной из форм общественного сознания полна противоречий и двусмысленностей. Будучи теоретическим выражением, да и отражением объективных реальностей (как природных, так и социальных), наука имеет и свои внутренние закономерности, и законы развития, что является предметом исследования такой отрасли знаний, каковой является науковедение. Однако если науку рассматривать как особый вид человеческой деятельности, результатом которой является производство различного рода знаний, то в этом смысле данный вид деятельности, можно сказать, уникален и неповторим. Подобное явление связано с тем, что у науки в отличие от других форм общественного сознания (религии, искусства) критерием ее истинности, а значит и полноценности, может быть только природная или общественная практика, а следовательно, природное или общественное бытие. «Точка зрения жизни, практики, — писал В. И. Ленин, — должна быть первой и основной точкой зрения теории познания»1. Сама по себе практика (объективная реальность) является не только источником научного познания, но и подтверждением (характеристикой) его истинности и объективности. А этого можно достичь лишь в том случае, если научное исследование и анализ осуществляются с позиций диалектического или исторического материализма, то есть с позиций марксизма-ленинизма как наиболее передового и прогрессивного учения. Необходимо подчеркнуть, что подобный подход к научным исследованиям пропагандируют не только сторонники марксизма-ленинизма, но и представители, если так можно выразиться, сугубо буржуазного обществознания. Так, например небезызвестный К. Поппер пишет: «Возвращение к домарксистской общественной науке уже немыслимо. Все современные исследователи проблем социальной философии обязаны К. Марксу, являются должниками Маркса, даже если они этого и не осознают»1. Со своей стороны добавим, что только люди, ослепленные пещерным антикоммунизмом, к тому же называющие себя учеными, могут огульно отрицать марксизм-ленинизм как целостную систему знаний, как науку о всеобщих законах развития природы, общества и мышления — как методологическую основу познавательной деятельности вообще. Причем это касается не только ученых-обществоведов, но и ученых, работающих в сфере естественных наук, поскольку и здесь без диалектического мышления не обойтись. Пренебрежение подобным подходом нередко для науки заканчивается различного рода лженаучными теориями и парадигмами.

Примеров таких полно. Обычно подобного рода ученые, а точнее говоря лжеученые, объясняют свои действия якобы идеологическим нейтралитетом, а также некой самостоятельностью своего мышления и поведения. Но так ли это?! Может ли современный человек, а тем более ученый пребывать вне идеологии? Безусловно, нет! Как сказал известный классик: жить в обществе и быть свободным от общества — невозможно. Обычно лжеученые, как это ни странно может показаться, служат (и причем небескорыстно) той или иной сложившейся социальной системе, а следовательно, господствующей в обществе идеологии, а применительно к нынешнему обществу — буржуазной идеологии.

Как известно, сама идеология, будучи определенной системой взглядов и идей, может быть научной (истинной) и ненаучной (ложной). В любом классовом обществе, а тем более в нынешнем капиталистическом обществе, идеология всегда носила и носит классовый характер, поскольку именно в идеологии наиболее полно отражаются экономические и политические интересы тех или иных классов.

Подчас и сам господствующий класс (как раз в угоду своей идеологии) тяготеет к лженауке, затушевывая тем самым возникающие в обществе социальные противоречия и катаклизмы. Особенно это относится к нынешней (во многих странах правящей) либеральной буржуазии. На подобное явление в свое время обратил внимание В. И. Ленин, поскольку именно «…либеральной буржуазии нужна ее ложь, для нее это не ложь, а величайшая правда ее классовых интересов…»2.

Объективно говоря, буржуазное обществознание в основе своей служит буржуазной идеологии, а ученые в буржуазном обществе выступают апологетами капитализма, что мы наблюдаем и в нынешней капиталистической России.

Диву даешься, когда бывшие марксисты довольно быстро превращаются в активных защитников так называемой рыночной экономики, а точнее говоря, нынешнего российского капитализма. Никакая практика как критерий истины указанных ученых уже не интересует.

Необходимо подчеркнуть, что в современных условиях целые направления буржуазного обществознания (пренебрегая методом исторического материализма) являются лишь бледным отражением, а не выражением тех или иных сторон общественного бытия. Многие научные исследования здесь лишены главного — объективного начала. Нередко данные исследования пронизаны крайним субъективизмом, а также уходом в бессодержательный идеализм.

Известно, что предметом любой общественной науки является определенный срез (слой) общественных отношений, т. е. та или иная сторона общественного бытия как социальной объективной реальности. И здесь насколько точно та или иная общественная наука отражает тот или иной срез общественных отношений, настолько эта наука может считаться истинной, а не ложной наукой. Поскольку многими как западными, так и отечественными обществоведами по существу отброшен в процессе исследования тех или иных социальных, экономических проблем диалектический материализм как всеобщий метод познания, то указанные исследования в основе своей носят ложный, а следовательно, антинаучный характер. Отсюда непродуманные шараханья как в оценке результатов общественных наук, так и в оценке самой роли той или иной общественной науки — вплоть до отрицания самой науки, как это происходит, например, с философией. Хотя у здравомыслящих ученых не вызывает сомнений тот факт, что философия сохраняет свою значимость не только как одна из форм общественного сознания, но в не меньшей степени и как наука о всеобщих законах развития природы, общества и мышления. Отказавшись от материалистического метода решения основного вопроса философии, буржуазная философия как в прошлые, так и нынешние времена была и остается теоретической основой буржуазной идеологии. И в этом смысле вполне естественно буржуазную философию нельзя считать наукой. Сама буржуазная философия, так же как и современный капитализм, весьма противоречива и непоследовательна. И для современной буржуазной философии, как и в прошлые времена, характерны такие черты, как идеализм и метафизика, эклектизм, беспомощная попытка преодолеть объективно существующие противоположности между материализмом и идеализмом, а также уход от объективной реальности. В этом смысле только марксистская философия способна научно объяснить окружающий нас природный и социальный мир.

Не менее эклектична и противоречива и такая буржуазная общественная наука, как экономическая теория, а в западной трактовке — «экономикс».

Объективно предметом данной общественной науки является такой срез общественных отношений, как производственные (экономические) отношения, в основе которых лежат отношения собственности. Однако, по мнению западных, да и многих отечественных экономистов, предметом экономической теории является проблема редкости (ограниченности) используемых ресурсов, т. е. в данном случае мы наблюдаем своего рода овеществление самого предмета экономической теории как общественной науки. И это не случайно! Если рассматривать в качестве предмета экономической теории (экономикс) систему производственных отношений, то необходимо тогда рассматривать и такие экономические отношения, как отношения между капиталом и наемным трудом. А это в реальной жизни выглядит как отношение эксплуатации капиталом наемного труда, что явно противоречит буржуазной идеологии, поскольку здесь затрагиваются классовые интересы самой буржуазии как собственника материальных условий производства. Вот почему в нынешних учебниках по экономической теории, а тем более по экономикс, по существу не исследуется основа основ экономики, да и самой экономической науки — проблема собственности. И в этом случае можно считать экономической наукой только марксистскую политическую экономию, поскольку ее предметом является исторически сложившаяся система экономических (производственных) отношений, то есть тех отношений, которые складываются между людьми по поводу производства, распределения, обмена и потребления материальных благ.

Сугубо идеологическую окраску в рамках буржуазного общества имеют и другие общественные науки, например социология и история. Дело в том, что в отличие от других общественных наук выводы и предложения (если так можно выразиться) социологии и истории носят прежде всего оценочный характер, а следовательно, идеологический характер, поскольку в нынешних так называемых рыночных странах господствующей является буржуазная идеология. Подобное явление характерно и для современной капиталистической России.

В связи с тем, что история была и остается в определенной мере «учительницей жизни» (historia est magistra vitae), то и историческую науку господствующий класс (буржуазия) через своих псевдоученых (под видом некой исторической правды) преподносит обществу в извращенной форме, что мы и наблюдаем в постсоветской России. Буквально ушаты грязи вылиты и выливаются по сей день на наше советское прошлое, в основе которого лежала такая величайшая христианская ценность, как социальная справедливость. Поскольку в современной буржуазной России сложилось самое глубокое в мире социальное расслоение: доходы 10% самых богатых россиян в десятки раз превышают доходы 10% самых бедных россиян, — отсюда и стремление господствующего класса (крупной буржуазии) через своих продажных клевретов очернить все советское прошлое.

Одним словом, в современных рыночных (капиталистических) странах все общественные науки по существу носят ярко выраженный идеологический характер, а следовательно, псевдонаучный характер, поскольку буржуазная идеология носила и носит в основе своей ложный характер. Здесь общественное бытие как объективная реальность априори не может быть критерием истины.

Если говорить с точки зрения общественного прогресса, нынешний капитализм как исторический способ производства себя уже изжил. Доказательством этого является и нынешний глубочайший финансово-экономический кризис, буквально потрясший мировую капиталистическую систему. Вполне понятно, что это не последний кризис в истории современного капитализма. То, что в процессе кризиса сам капитализм спасает именно буржуазное государство, еще одно подтверждение того, что современный капитализм уже не имеет внутренних источников своего развития и сохранения. Будущее, несомненно, за социализмом — как более прогрессивным экономическим и общественным строем, а следовательно, будущее не за лженаукой, а истинной наукой, где общественное бытие как объективная реальность будет выступать критерием истины для всех общественных наук, а диалектический метод познания станет всеобщим методом познания и для естественных, и для общественных наук.

В. Н. Волович,

доктор экономических наук

Глава 1

БЫТИЕ КАК ВЫРАЖЕНИЕ

ОБЪЕКТИВНОЙ РЕАЛЬНОСТИ

1.1. ДИАЛЕКТИКА ИСТОРИЧЕСКОГО БЫТИЯ

Философия изучает наиболее общие законы природы, общества и мышления. Человеческие понятия отразили в себе общественные знания о мире, о природе, об обществе, потому что закрепляются только такие понятия, которые повторяются миллиарды раз. Мы пришли в мир, в котором понятия уже были, и мы из этого мира уйдем, а эти понятия останутся. Есть люди, которые пытаются придумывать определения, не вытекающие из сути дела, каждый человек может придумать сто определений, но они никому не нужны, это не есть наука. Но если речь идет о научном знании, а не просто о собирании сведений, то следует иметь в виду, что наука — это не просто набор сведений, асистема знаний. Чем должен отличаться человек науки? Это человек, у которого в голове система знаний. А что такое система знаний? Это знания, приведенные в систему, у которой есть начало и результат, где начало есть неразвитый результат, а результат есть развернутое начало.

Человек есть мыслящий разум. Мысль проявляется прежде всего в языке. Некоторые говорят, что бывают мысли, не выраженные в словах. Бывает мысль, не выраженная словами? Нет. Нам важно отличаться от животных, которые свои чувства не могут выразить в языке. Не выраженная в языке мысль не подлежит передаче.

У Гегеля есть работа «Феноменология духа». В ней доказано, что всего есть три формы постижения мира людьми: 1) религиозное постижение, когда свою земную жизнь люди представляют как фантастическую жизнь на небесах и человеческую семью как святую семью; 2) постижение мира в образах (искусство) и 3) высшая форма постижения мира — постижение в понятиях.

Постижение в понятиях, научное знание истории предполагает отражение в понятиях исторического развития, в котором движение идет от низшего к высшему, от простого к сложному. Вся история движется от простого к сложному. Всякое следующее историческое событие несет в себе всю предыдущую историю. Нельзя понять никакого сегодняшнего явления, не рассмотрев его исторические корни, исторические предпосылки. То есть каждое следующее, более позднее событие содержит в себе всю предыдущую историю. И если рассматривать последние события, то каждое из них — своего рода цепочка. Последнее звено цепи находится в этом году, а все предшествующие звенья — в предыдущих временных отрезках.

Что такое история? Наука о прошлом человечества? А может быть, наука о будущем? О настоящем? По сути делаистория — это наука о современности как результате предшествующего развития человечества. Мы для того изучаем историю, чтобы извлечь уроки для будущего и суметь предсказать, предвидеть его, потому что в прошлом заложен источник дальнейшего, будущего развития. Можно на основе анализа предыдущих событий делать выводы о будущем. Историки вполне способны делать такие выводы. А тот, кто не знает своей истории, тот всю жизнь остается младенцем.

История — это наука, которая нужна для того, чтобы двигаться вперед. Не может быть науки, которая бы изучала будущее развитие в отрыве от прошлого. Если настоящее и будущее отрезать от прошлого, от предшествующего развития, ни настоящего, ни будущего понять будет нельзя. Настоящее и будущее нельзя изучать без прошлого. Без прошлого понять настоящее и перспективы его превращения в будущее невозможно.

18 ноября 2008 года распоряжением правительства была утверждена и на сайте Председателя Правительства РФ вывешена Концепция социально-экономического развития нашей страны до 2020 года. Из нее мы узнали, что к 2020 году производительность труда в России намечается увеличить в 4 раза. Наверное, такой вывод нельзя было бы сделать, если не посмотреть на прошлое. Если учесть масштабы падения, которое мы имеем после начала 90-х годов, производительность могла бы вырасти и в больших масштабах, потому как производство в России в результате рыночных реформ упало более чем вдвое.

Средняя зарплата к 2020 году предполагается 2700 долларов. Если проследить предыдущее развитие зарплаты и увидеть яму, в которой мы находимся, то нужно наметить путь, каким мы из этой ямы будем выбираться.

Историки в состоянии составлять программы социально-экономи­ческого развития, поскольку по характеру своей деятельности они сводят воедино данные всех общественных наук.

Что такое общество? Это люди со своими отношениями. Что такое развитие? Это процесс движение низшего к высшему, простого к сложному. Вся история идет от низшего к высшему, от простого к сложному. Поэтому иногда мы говорим не «история», а «историческое развитие».

Но если в целом идет движение от низшего к высшему, то это вовсе не означает, что одновременно не идет процесс движения от высшего к низшему в рамках этого общего движения. Например, возьмем историю Древнего Рима. С внешней стороны если смотреть, то все шло по восходящей, но пришли варвары, и все рухнуло. На самом деле все было сложнее. То обстоятельство, что рабовладельцы высшую человеческую функцию — труд — все больше возлагали на рабов, привело к тому, что они ослабили свое общество. С одной стороны, они считали людьми только рабовладельцев, а рабов — говорящим орудием, с другой стороны, этому говорящему орудию постепенно передали все человеческие функции. И такой Рим легко было победить.

Если в поздней советской истории выходил генеральный секретарь на трибуну и читал по бумажке, о чем это свидетельствовало? Не просто о том, что кто-то эту бумажку ему написал, а еще и о том, что управлял уже не тот, кто читал по бумажке, а те, кто эти бумажки писал. Те люди, которые сами не пишут, а только читают, они не управляют, а те люди, которые управляют, они за кулисами. А что там за кулисами происходит? Совершаются действия, направленные на торможение и ослабление позитивных, прогрессивных тенденций, то есть совпадающих с направлением исторического развития, и на усиление регрессивных, реакционных тенденций, противоположных общественному развитию. Люди на высоких постах в партии и государстве сидели и считали «не царевым делом» думать и готовить свои выступления и из руководителей превращались в плохих дикторов.

В рамках процесса движения от низшего к высшему идет и процесс движения от высшего к низшему. Вся история — пример этого. И не только история, а жизнь каждого человека пример этого. Человек родился, значит, начинает умирать. Во всяком движении есть противоположные движения. Если историк видит только одно движение и не видит второго, он не просто недорабатывает, он слеп на один глаз.

Как называется наука, которая изучает прямо противоположные движения в одном единстве? Диалектика. Она утверждает, что вообще нет ничего, в чем бы не было прямо противоположных тенденций.

Например, был у нас так называемый «развитой социализм», и вдруг — капитализм. Значит, были тенденции к капитализму в социализме. Другой пример: дом строят, построили; а раз его построили, значит, он разрушается. И наоборот, если дом разрушается, значит, он был построен. Если бы он не был построен, он бы не разрушался. Если в обществе, как в нашем общем доме, не поддерживать созидательные прогрессивные тенденции, а доказывать, что он и так уже развитой, то реакционные тенденции возьмут верх.

Возьмем пример буржуазной революции. После Великой французской революции была контрреволюция, и не одна. Наполеон начал как прогрессивный деятель. Он, безусловно умный человек, как-то сказал: нужно сначала ввязаться в большую драку, а там видно будет. Но, начав как республиканец, Наполеон кончил монархистом.

Сейчас некоторые в России хотят восстановить монархию. Тогда нужно восстановить и дворянство, и крепостных. Внешние атрибуты власти есть проявление глубинных процессов. Есть определенный строй. Дворяне должны служить. Если монархия, то это не значит, что царь всем управляет. Класс дворян всем управляет. Если монарх не нравится — его можно свергнуть и поставить нового, что происходило не раз. Но беда наших монархистов в том, что при обилии кандидатов в дворяне, кандидатов в крепостные крестьяне они в буржуазной России не найдут. Поэтому монархисты у нас не просто реакционеры, а еще и утопические реакционеры.

Правящий класс пытается закрепить свою власть с помощью законов. К. Маркс писал, что право — это возведенная в закон воля господствующего класса. При этом, разумеется, речь идет о юридических законах, а не об объективных законах развития, которые Гегель определял как спокойное в явлении.

Приведу два примера. У нас в России было два референдума, на которые ссылаются различные политические силы. Говорят, что народ высказался за Советский Союз на референдуме 17 марта 1991 года. Но как проводятся референдумы? Кто-то придумывает вопрос, а его придумывают очень непростые люди. И нужно ответить «да» или «нет». А какой же был вопрос на референдуме? «Вы за обновленный Союз Советских Социалистических Республик как союз суверенных государств?» А что такое суверенные государства? Друг от друга независимые. Ответить «да», следовательно, означало выступить за разделение Советского Союза как союза свободных республик, сплотившихся в единое государство, на суверенные государства, связанные лишь конфедеративными связями.

А второй референдум? После того, как по Верховному Совету по антиконституционному приказу Ельцина стреляли из танковых орудий, били по законодательному органу страны, собрали Конституционное совещание. На нем фигурировали пять различных проектов конституции, а потом на референдум не вынесли ни одного, поставив вопрос: «Признаете ли вы Конституцию Российской Федерации?» По смыслу вопроса гражданам было предложено подтвердить верность действовавшей конституции. А голосование это выставили за принятие ельцинского проекта, за который никто не голосовал и который называется теперь конституцией.

У нас в Санкт-Петербурге на одной площади теперь сразу два правительства. На площади Пролетарской Диктатуры расположены правительство области и правительство Санкт-Петербурга. Это правительства двух субъектов федерации, а из субъектов федерации антироссийские силы намеревались сделать суверенные государства и, таким образом, уничтожить Россию.

Диалектическое понимание развития — это понимание его как процесса, в котором есть не одна тенденция, а две — прямо противоположные. Нет ничего ни в природе, ни в обществе, ни в мышлении, что не содержало бы в себе противоречий. Всякое развитие, в том числе и историческое развитие — есть единство и борьба противоположностей. Если у меня есть позитивное знание, оно правильное. Если у меня есть негативное знание, об отрицательных явлениях, оно остается. А истинного знания нет. Это значит, что его вообще нет? Просто у нас нет еще конкретной картины борьбы противоположностей изучаемого предмета. Не случайно Гегель в «Науке логики» различает правильность, достоверность и истинность.

Что такое хороший человек? У кого есть недостатки, или у кого нет недостатков? Если недостатки есть, но они никогда не проявляются, то можно считать, что их и нет. Недостаток проявляется всегда в действии.

В каком обществе мы живем? В буржуазном. С точки зрения господствующего класса то, что соответствует позиции господствующего класса, то хорошее, а то, что не соответствует, то плохое. А с точки зрения противоположного класса хорошим является то, что помогает ему забрать побольше в зарплату и поменьше отдать в прибыль.

Подчеркну, что недостатки проявляют себя в действии. Правильно ли будет заключить, что все хорошие люди в некоторые моменты своей жизни совершают отрицательные для общества действия? Увы, правильно. Из этих действий складывается могучая отрицательная тенденция, способная разрушить данное общество. И это несмотря на то, что люди все хорошие. Есть люди, их меньшинство, для которых отрицательные действия являются положительными, то есть они являются носителями отрицательных тенденций.

Сейчас у правительства тяжелая ситуация, несмотря на то, что наше правительство расплатилось со всеми долгами. Раньше его обвиняли, что оно зависит от Международного валютного фонда, а теперь долгов нет. Но у кого нет долгов? У государства, а у частных кампаний сплошь долги. Они нахватали в долг в иностранных банках, а теперь эти банки лопаются. Нас пугают кризисом. Рисуют страшные картины. Ну, что тут страшного? Наоборот, хорошо, если эти иностранные банки рухнут, исчезнут, и не надо будет им долги возвращать, просто некому будет их возвращать. Это же замечательно.

Итак, фиксируем: всякое развитие есть единство и борьба противоположностей. Что это значит? Раз это противоположности, то единство их относительно, а борьба абсолютна.

Когда можно говорить о противоположении? Вы стали со мной спорить, я теперь вас знаю. А если бы вы не стали со мной спорить, то я вас и знать не знаю. Когда мы можем перетягивать канат? Когда канат один, то есть имеется единство.

Всякое развитие идет через единство и борьбу противоположностей, то есть через противоречие. Всякая историческая жизнь противоречива. Более того, противоречие есть источник жизненности всякого явления. Даже боль, которая есть в организме, свидетельствует о том, что что-то не в порядке и надо принимать меры. Боль есть не только негативное, но и позитивное начало, она свидетельствует о том, что вы еще живой.

Гегель говорил: для того чтобы нарушителя спокойствия выкинуть из храма, его приходится обнимать.

Только те противоположности, которые находятся в единстве, дают противоречие.

Гегель говорил: известное еще не есть оттого познанное.

Например, деньги, которые лежат у нас в кошельке, на самом деле не деньги, а банковские билеты, представители денег, которые лежат в банках. То есть видимость и сущность не совпадают.

Мы должны постараться, чтобы наше научное зрение стало более глубоким.

О развитии мы говорим в отношении того, что является ставшим, то есть в отношении того, что уже есть. А если его еще нет, то можно говорить не о развитии, а лишь о возникновении. Возникновение — это момент становления, другим, противоположным моментом которого является прехождение.

История изучает становление и развитие человеческого общества.

Если вы откроете гениальное произведение Гегеля «Наука логики», вы обнаружите, что становление — это одна из самых первых категорий.

Что такое становление? Ведь часто говорят: становление государства, становление человека, становление новой формации и т. д. Это широкоупотребительное слово.

Истина — это соответствие понятия объекту. Пример: есть правильность, а есть истина, это разные вещи. Например: вы хорошие люди? Да. А недостатки есть у вас? Есть. Нехорошие вещи делаете? Делаете. А если я буду говорить только о нехороших вещах, это будет правильно? К сожалению, правильно, но не истинно, потому что для истинного изображения нужно взять соотношение одного с другим, причем взять такое соотношение, какое есть на самом деле. А если я укажу на два положительных качества и три отрицательных, это будет правильно? Это будет, может быть, достоверно, но еще не истинно.

Что такое сложное? Состоящее из простого.

В чем сложность истории? История в отличие от других наук оперирует таким количеством всяких сведений и знаний, что трудно все учесть. Действительно, все учесть нельзя, но в целом можно.

Что есть целое, а что есть его моменты?

Противоречие — это целое, а в этом целом есть его противоположные моменты.

Народ есть позитивная созидательная сила истории. А есть у него недостатки? Есть. Народ и просвещен, и темен, он делает ошибки. И это проявляет себя в действии. В народе есть не только позитив, но и негатив. Но есть лучшая часть народа — рабочий класс. У него нет тех недостатков, которые есть у темных крестьян. Но у него есть другие недостатки. В коммунистической партии состоит лучшая часть рабочего класса. Но и у нее есть недостатки. У партии есть ее лучшая часть — Центральный комитет. А у него есть недостатки? Есть.

Ленин — гений. Но у него были недостатки? Кто составлял программу партии, принятую в 1903 году? Кто написал текст? Плеханов. Он был большой ученый. Он написал, что нужно установить диктатуру пролетариата. А Ленин сначала сомневался: зачем диктатура, хватит и руководящей роли. Ну, а основатель исторического материализма К. Маркс поначалу был идеалистом. Нет людей, которые не ошибаются и не имеют недостатков.

Самая простая категория диалектики — бытие. Самое простое бытие — чистое бытие, это бытие без всякой дальнейшей определенности. Кроме того, что оно есть, ничего о нем сказать нельзя. Хотя это принципиально: есть или нет. Самый плохой хлеб, который есть, лучше самого хорошего хлеба, которого нет.

Категорией, в которую переходит чистое бытие, является категория чистого ничто. Оно тоже есть. Одно переходит в другое. В чистом бытие есть чистое ничто, а в чистом ничто есть чистое бытие.

Движение исчезновения бытия в ничто, а ничто в бытие называется становлением.Это классическое диалектическое определение становления.

В истории сначала что-то появляется, а потом ему дают определение.

Что мы видим в становлении? В становлении мы видим два противоположных движения: переход ничто в бытие и переход бытия в ничто.

Как называется переход ничто в бытие? Возникновение. Возникновение государств, правительств, эпох, царей. Не было — и стало.

В становлении, кроме момента, составляющего переход ничто в бытие, есть противоположный момент. Он называется прехождение. Все преходяще.

Кроме положительной тенденции, которая называется возникновением, есть другая тенденция — прехождение. Как представитель человеческого рода вы бессмертны, а как отдельный человек вы смертны.

Если есть возникновение в становлении, значит, есть и прехождение. Это везде и во всем. Это всеобщие категории. Все является примером этого.

Возникновение и прехождение — это противоположные движения в одном движении, то есть противоположные моменты становления.

Если вообще философия рассматривает всеобщее во всем — в природе, в обществе, мышлении, то философия истории рассматривает всеобщее в историческом материале. То есть мы не можем считать задачу философии истории законченной и не можем считать правильным такой подход к философии истории, когда мы изучаем только всеобщее и не видим, как это всеобщее проявляется в историческом материале, когда речь идет об особых процессах, исторических явлениях, когда речь идет о единичных явлениях, единичных фактах, поскольку всякий единичный факт богаче, чем некие всеобщие законы, которые в нем проявляются.

Остановимся на имеющей чрезвычайную важность категории становления.

В становлении имеются два противоположных движения. Одно из них называется возникновением. Вторая категория — прехождение.

Бытие в становлении есть прехождение, в становлении оно только преходяще. Нет такого бытия, которое бы не преходило. Нет ничего прочного, устоявшегося. Все преходяще.

Нет просто ничто. Ничто есть как возникновение некоего бытия, в том числе исторического бытия.

Какие периоды человеческой истории мы можем рассмотреть как становление?

Во-первых, становление самого человечества как такового. Человек есть животное общественное, трудящееся, говорящее и разумное. Был период, когда он еще не вполне отвечал этим требованиям.

Это был очень длительный период становления человека. Интересно рассмотреть, какие противоположные тенденции в этом становлении действовали. С одной стороны, человек пытался выделиться из животного мира, а с другой стороны, животное начало опускало его на дно и превращало в то самое животное, из которого он пытался выбраться. Это большая задача для исторической науки, не все тут ясно. Дальнейшее развитие науки позволяет более фундаментально показать становление человека.

Мы знаем блестящую книгу Ф. Энгельса «Происхождение семьи, частной собственности и государства» и знаем, что Энгельс тут не первопроходец. Первоисточником для Энгельса послужило очень интересное исследование Моргана «Древнее общество». Энгельс сделал те выводы, которые не сделал Морган.

Дальнейшее развитие науки в этом отношении, с привлечением тех данных, которыми располагает сегодня человечество, было бы очень интересно.

Например, вопрос о становлении рабовладельческого строя. Что это значит? Он уже есть как рабовладельческий строй? Он есть больше эпизодически, чем систематически? Но его еще и нет, потому что царит первобытно-общинный строй. И применительно к этому времени нельзя сказать, что на земле установился рабовладельческий строй. Даже нельзя сказать, что он является господствующим, определяющим. При этом мы знаем экономические критерии, которые позволяют сделать возможным рабовладение. Пока прибавочный продукт, то есть продукт сверх меры данной потребности, сверх того, что человек мог произвести как трудящийся, не являлся таким, чтобы прокормить другого человека, рабовладения быть не могло; всех пленных убивали, потому что содержать их не могли, и они не могли никого содержать. Ни о каком гуманизме в современном понимании речи быть не могло, потому что пропитания не хватало. Более того, мы знаем, что так поступали не только с пленными, но и со своими родителями.

Правда, правившие в России демократы в этом направлении проделали большой шаг, потому что у нас минимальная зарплата меньше прожиточного минимума. Как это понимать? Что на это не проживешь. А что значит не проживешь? Значит, из бытия будешь переходить в ничто. Но не сразу. То же самое касается и размера пенсий. Они меньше прожиточного минимума для пенсионеров. Пенсионеры обычно люди уже больные. И того, что они получают, вполне достаточно, чтобы они не сразу пошли на кладбище, а медленно двигались в этом направлении. Сначала к врачу, потом в аптеку. А кто бывает в аптеке, посмотрит на цены… тот поймет, что после наркотического бизнеса по доходности следующий — фармацевтический.

Вернемся к периоду становления рабовладения. Хотелось бы большей ясности в отношении того, где ничто в рабовладении, в какие годы рабовладение началось, и где бытие в рабовладении. Причем не такое бытие, которое бы соседствовало с ничто, то есть в данном случае с первобытно-общинным строем, а рабовладение как господствующая форма общественных отношений, человеческого бытия.

Следующая задача. Есть ли такие исторические работы, которые бы четко определили, когда у нас началось становление феодализма и когда закончилось? Когда на земле в целом утвердился феодализм? Хотя мы знаем, что в разных регионах, на разных континентах все это было по-разному. Мы знаем, что до последнего времени остатки первобытно-общинного строя наблюдались в Африке и на некоторых островах Полинезии.

Если в качестве примера взять становление человека как такового, можно сказать, что в утробе матери заканчивается его становление как биологического вида, а потом идет его становление как общественного существа.

Когда становление заканчивается, дальше идет развитие. Развитие — это движение от бытия к бытию или движение неразвитого бытия к более развитому бытию на собственной основе.

Если мы хотим определить период становления капиталистического или буржуазного строя, то мы тоже должны поставить вопрос о том, когда это началось. Применительно к России это была сложная проблема. Народники говорили, что у нас никакого капитализма нет, нет рынка для развития капитализма. Но вот появилась фундаментальная работа Ленина «Развитие капитализма в России». После этой книги вопрос о том, развивается у нас капитализм или нет, был решен однозначно: конечно, развивается.

Можно ли считать, что освобождение от крепостного права в 1861 году — это завершение становления буржуазного строя в России? Видимо, нет. Можно считать, что, пока было крепостничество, не было буржуазных отношений? Не говоря уже о том, что деньги вообще были еще при рабовладении. Это деньги как деньги. А деньги как капитал, то есть как самовозрастающие деньги, появились в то время, которое описывали меркантилисты, считавшие, что капитал — это самовозрастающие деньги и что стоимость создается в торговле. Затем рассматривали самовозрастающую стоимость, то есть капитал как творение земли (Тюрго). И наконец, когда под все виды капитала была подведена более глубокая экономическая основа и капитал стал создаваться на основе эксплуатации труда наемных работников, свободных от крепостничества, тогда мы получили капитализм. А в чем важнейшая для капитализма сторона освобождения крестьян? В том, что их освободили от средств производства. Они от всего свободны и могут свободно продавать свою способность к труду — рабочую силу.

Мы помним огораживание, которое было в Англии, и знаем, что тогда от работы, а заодно и от жизни, освободили очень многих людей и заменили их на овец.

Когда начался процесс освобождения трудящихся от средств производства и когда он завершился? В России когда он завершился? К концу ХIХ века становление капитализма в России завершилось. И началось развитие. Формы, которые принял капитализм в начале ХХ века, были уже монополистическими. То есть у нас уже имелся монополистический капитализм. А это уже не становление капитализма, это его движение от одной формы, более низкой, к другой, более высокой.

Эти проблемы исторического становления необходимо продолжать разрабатывать. И эта работа будет плодотворной при условии, что мы будем стоять на почве философии истории. С одной стороны, философия, потому что мы разбираем становление, некое всеобщее. С другой стороны — философия истории, потому что мы это всеобщее берем в исторической оболочке. А еще есть естественнонаучная оболочка становления, которая помогает понять, как эти процессы проявляют себя в развитии природы. Этим занимаются естественные науки. Физики, химики, геологи, биологи и т. п. также смотрят, как становится человек.

Но правильно ли считать, что само это становление исчезает после того, как оно завершилось? Или оно просто уходит вглубь? Можно сказать, что становление закончилось и больше становления нет? Чтобы дать ответ на эти вопросы, мы должны опять обратиться от истории к философии.

Все определения носят такой характер, что чем они короче, тем лучше. Длинные определения — это уже не определения, это использование определений. То определение человека, которое было дано выше, — достаточное. А вот развитие человека можно описывать бесконечно.

Что же является методом философии истории?

Когда люди хотят найти ответ на вопрос, они обычно смотрят энциклопедию. Но в энциклопедиях разорваны все диалектические связи, статьи написаны по алфавиту. Каков же метод философии истории?

Что такое метод? Обычно отвечают: это способ. А способ — это что? Это метод. А метод это что? Это средство. Гегель сформулировал такое определение метода в «Науке логики». Метод есть осознание формы внутреннего самодвижения содержания изучаемого предмета.

Берем предмет, например, человека. Берем его как историческое существо. Есть у него какое-то самодвижение. Какое? Чтобы узнать, надо сначала собрать материал. Что делают историки? Они сначала собирают материал, разбираются, чтобы уловить внутреннее самодвижение материала.

Сначала нужно найти какое-то самодвижение в предмете. Самодвижение нужно освоить, осознать его формы. Осознать — это изобразить в словах, понятиях. Если я осознал, но не могу выразить в словах, то я и не осознал. Если я это выразил в понятиях, то тогда метод изложения оказывается и методом исследования. Я, пытаясь изложить, одновременно тем самым и исследую. А если я не могу изложить, не могу выразить в понятиях, значит, я не понял. Понять — это значит понять в такой форме, чтобы это можно было передать другому человеку. А если я не могу никому передать, значит, я не понял.

Отсюда следует, что нет никакого метода, который может быть оторван от самого предмета, от того, что является живым и что имеет внутреннее самодвижение. В биологии свой метод, в химии свой, в истории свой, а в философии истории свой. Какой метод в философии истории? Это философия, но такая, которая сама о себе говорит, что я свой предмет не изучила, если не представила его в каком-то историческом материале, если не показала, как эти абстрактные философские формы выступают в исторической действительности. Если я этого не показала, то я не философия истории, а просто философия. Но надо знать, что есть метод философии, а есть метод философии истории. В содержание философии истории входит доведение абстрактных вещей до исторической формы их проявления.

То есть это некая пограничная область. Что такое граница? Граница — это такая определенность, которая соединяет и разделяет два нечто (по Гегелю).

Возьмем для примера меня, лектора, и студента. Что нас разделяет, а что объединяет? Философия истории нас соединяет. Она же нас и разделяет, потому что вы, изучая философию истории, не перестаете быть историками. А я, преподавая философию истории, не перестаю быть философом.

Также и в отношении географических границ. Если мы с Китаем дрались, это была граница вражды. Сейчас это граница дружбы.

Нейтральная полоса принадлежит и тому, и тому; и не тому, и не тому.

В ряде случаев непонятно, к какому классу кого нужно отнести. Например, продавец, или конструктор. Такие люди находятся на границе между людьми умственного и физического труда. А что же будет дальше? Все общество будет пограничным, все будут работниками и физического, и умственного труда. Сейчас у нас рабочее время занимает большую часть жизни, поэтому все определяется тем, что я делаю в рабочее время. А когда превалировать станет свободное время, тогда кто я — если я в рабочее время строгаю, а в свободное играю на скрипке? Скрипач или столяр? Все зависит от того, чему посвящается больше времени.

Когда все окажутся в пограничном положении, это и будет означать преодоление разделения труда между людьми, преодоление противоположности между людьми физического и умственного труда.

Итак, мы определили, что такое метод. Если это живой человек, то его и исследовать надо как живой организм. А что такое живое? Только то, в чем есть борьба двух противоположных тенденций. А есть что-нибудь живое, в чем не было бы этой борьбы? Такого нет. И в неживом такая борьба присутствует. Возьмите камень: он преходящ, сохраняясь, распадается.

Надо живое явление как живое и изобразить, то есть осознать, в какой форме оно проявляется. Нужно осознать внутреннее самодвижение, что происходит в результате внутренних противоречий.

Наш с вами объект — живой. Даже в покойниках идет движение, преобразование. Похоронили одно, позднее раскопали — а там уже скелет.

Все живое содержит в себе противоречие, которое определяется как единство и борьба противоположностей. Если мы берем одну сторону противоположности, то в силу единства она содержит в себе вторую противоположность. А другая сторона противоположности, тоже в силу единства, содержит в себе первую.

Например: преподаватель — студент. Преподаватель преподает студентам. Если студентов не будет, некому и преподавать. В понятии «преподаватель» содержится и понятие «студент». А в понятии «студент» содержится «преподаватель». Но тогда уже получается не две стороны одной противоположности, а две противоположности, только одна одной стороной повернута, а другая — другой. В одном случае «преподаватель — студент», а в другом «студент — преподаватель». Но каждая из этих противоположных сторон есть вся противоположность. И тогда уже рассматривается не единство противоположных сторон, а единство противоположностей. При этом раз это противоположности, то борьба противоположностей абсолютна, а единство лишь относительно. Имеется в виду, что первое, что мы должны видеть, это борьбу противоположностей.

Если мы хотим пользоваться методом, соответствующим науке, подходить по-научному, мы должны найти эти противоположности, выяснить, в чем их борьба, определить, какие с ними связаны тенденции, а их по крайней мере две, и как они борются. И мы свои субъективные усилия должны направить не на то, что мы должны поддержать любое решение, постановление правительства или указ президента, а мы должны поддержать одну объективно прогрессивную тенденцию против другой.

Великие исторические деятели являются носителями прогрессивных исторических тенденций и сознательно как бы ускоряют ход истории. И наоборот, великие злодеи последовательно развивают отрицательную тенденцию, мобилизуют ее носителей и обрекают на беды, на страдания страны и народы, тормозят историческое развитие.

Думаете, Горбачев просто взял и сделал перестройку? Он был носителем тенденции «маленьких Горбачевых». А «фонд Горбачева» был самым настоящим центром иностранного влияния на территории России.

Мы говорим, что когда речь идет о каком-то живом процессе, и прежде всего об историческом процессе, то если мы не различаем противоположных тенденций, не видим противоречий, то у нас нет истины. То есть мы можем говорить правильно, но не истинно. Например, видеть одни плюсы или только одни минусы. Или рассматривать сочетание плюсов и минусов. Это все будет правильно, достоверно. Но истинно ли это? Истина — это изображение живого противоречия. Как они сочетаются в живом целом. Надо не распиливать на минусы и плюсы, а исследовать, как шла борьба противоположностей.

В связи с этим наиболее полным учением о развитии является диалектика.

Как диалектика рассматривает развитие?

Есть много концепций развития недиалектических. Например, развитие понимается так: движение то вперед, то назад. То прогресс, то регресс. А то, что в каждом прогрессе есть регресс, а в каждом регрессе есть прогресс, это на поверхности не лежит. Есть революция, а есть контрреволюция и реставрация. Но и в революцию есть подлецы, а в контрреволюцию есть люди, которые продолжали действовать как революционеры.

Как определяется развитие? Как колебание или как круговое движение: весна, лето, осень, зима, и опять все сначала. Все возвращается на круги своя. Некоторые ссылаются на Энгельса, который писал, что с такой же железной необходимостью, как природа породила свой цвет — мыслящий разум, с такой же силой она его уничтожит. Но ничего страшного, он в другом месте возникнет. Но это некие предположения, а не научные достижения.

Еще одна распространенная концепция развития: развитие как уменьшение или увеличение. Например, Горбачев выступал с идеей: больше социализма. Мне такая идея непонятна. Когда было становление социализма? Это период с 1917-го по 1930 год, когда становилась единая общественная собственность. А после того, как построен социализм, что значит: больше социализма? Можно говорить о большей развитости, но не о количестве социализма.

Есть три источника, на основе которых сложились три основные части марксизма: английская политэкономия, немецкая философия и французский социализм. Ленин писал, что нельзя вполне понять «Капитала» Маркса и особенно его 1-й главы, не поняв и не проштудировав всей «Логики» Гегеля. Поэтому никто из марксистов не понял Маркса и полвека спустя. То есть если представить себе социализм в виде табуретки на трех ножках, то одной ножки — диалектики нет, также нет и политэкономии. Остается социализм без диалектики и без экономики. Поэтому социализм и рухнул.

Представление о развитии просто как о накоплении изменений тоже антинаучно.

Есть только единственная истинная концепция развития — развитие как единство и борьба противоположностей. Причем единство относительно, а борьба абсолютна.

Есть единственная книга, где дано систематическое изложение диалектики — это книга Гегеля «Наука логики». Все остальное — это добавления, разбавления и комментарии.

В нашем случае мы рассматриваем диалектику применительно к историческим процессам.

Возьмем понятие становления, которое является одним из самых простых диалектических понятий. Становление — это первая истинная категория, которая содержит в себе противоположности «бытие» и «ничто», то есть противоположности, находящиеся в единстве: это движение исчезновения одного в другом, бытия в ничто и ничто в бытие. Здесь все время идет борьба. Борются два противоположных момента, в том числе в моей деятельности, в моей душе, в моем историческом творчестве. И люди борются между собой, и классы, и партии, и народные массы.

Кто создал теорию классовой борьбы? Не Маркс, а французские буржуазные историки Тьерри, Минье и Гизо. Как классифицировать людей? В Священном Писании говорится: по делам их узнаете их. То есть предлагается классифицировать по делам. А дела зависят от интересов экономических, которые определяются экономическим положением. В результате стали классифицировать по положению в производстве. И вот эта классификация по положению в производстве позволила поставить историческую науку на научные рельсы. И это сделали французские буржуазные историки.

Маркс сделал вывод, что классовая борьба ведет к диктатуре пролетариата, а диктатура пролетариата приведет к обществу без классов. То есть Маркс создал учение о диктатуре пролетариата, используя теорию классовой борьбы.

Сама по себе теория противоречивого развития, или диалектика, как высшая форма учения о развитии, требует самостоятельного изучения. У Гегеля четко говорится, что мы изучаем абстрактное не ради абстрактного. Абстрактное должно вбирать в себя все богатство особенного. В истории так много фактов, что если они не входят в некую стройную обобщенную конструкцию, систему знаний, то ими тяжело оперировать. В истории много разных точек зрения, мнений. А задача науки в чем? Гегель говорит, что мы должны поднять мнение до знания и освободиться от своего субъективизма и волюнтаризма, который не следует путать со свободой. Волюнтаризм — это что хочу, то и сделаю. А свобода — это господство над обстоятельствами со знанием дела. То есть если я знаю, что здесь стенка, то я не буду лоб расшибать, я через дверь пройду. Если я на войне и у меня есть граната, а там враги, то я и через стенку пройду. Разные бывают обстоятельства.

У меня нет свидетельств того, что Сталин изучал науку логики по Гегелю. Сталин говорил некоторые вещи, которые прямо противоречат диалектике. Например, он говорил, что основной закон капитализма — это закон прибавочной стоимости. А у Маркса написано, что это закон стоимости.

Президент России Д. Медведев обвинял американского президента Буша в том, что он применил социалистические методы, потому что огосударствил крупнейшие банки и ипотечные компании. И это несмотря на то, что до этого говорилось: рынок все решит, у нас либерализм. А во время кризиса буквально за несколько дней многие банки и компании стали государственными. Они просили помощи, им ее дали, но не просто так, а в обмен на их акции. Получился государственный капитализм.

Нашим государством куплено два частных банка. ВЭБу (Внешэкономбанк) выдали 10 миллиардов, чтобы он закрыл долги «Кит-финансу», а «Кит-финанс» продан ВЭБом ОРЖД за 100 рублей. Это первая операция.

Банк «Глобэкс» приказал долго жить. Государство выделило Внешэкономбанку 2 миллиарда долларов на погашение долгов перед вкладчиками. А ВЭБ купил банк «Глобэкс» за 5 тысяч рублей. Объясняется это очень просто: то количество денег, которое они были должны, намного превышало то, что они имели. Куда они поместили деньги, которые им давали раньше вкладчики, это отдельный вопрос — уголовный. А тут решался вопрос простой: дать возможность вкладчикам забрать деньги, чтобы не было паники. Поэтому у «Глобэкса» купили банк за 5 тысяч рублей: и скажите спасибо, что вы не в тюрьме.

То есть во время кризиса усвоение необходимости госрегулирования шло на практике.

А ведь еще в 1930-х годах Дж. М. Кейнс доказал, что без государственного регулирования кризисы неизбежны. Однако многие отсталые государственные деятели почему-то думают, что рынок все решит.

Когда историк изучает сложные вопросы, он должен опираться на такую философию, которая себя проверила, подтвердила. Поэтому нужен метод диалектики Гегеля. Есть всеобщие законы природы, общества, мышления, выступающие как законы мышления. Если пройтись только по законам мышления, то получим законы и природы, и общества. Надо просто изучать, анализировать связь понятий, которые есть в человеческом языке, поскольку это уже определенный образ действительности, который закрепился исторически, потому что язык принадлежит человечеству и отражает культурную историю человечества. В понятиях отражены общие законы природы, общества и мышления. Гегель, по существу, предлагает их изучать непосредственно как законы мышления, а затем рассмотреть их как законы природы и общества.

Будем следовать этому.

Мы рассматривали чистое бытие. А раз чистое бытие, значит, нечего о нем сказать. А раз нечего сказать, значит, оно перешло в ничто. Ничто есть? Есть. Значит, оно перешло в бытие. А какое бытие? То бытие, которое мы вначале брали, было просто бытие, а сейчас мы возвращаемся к бытию, которое перешло в ничто. Круг замкнулся — ничто переходит в бытие, бытие переходит в ничто. И этот переход взаимный. Это движение исчезновения одного в другом. И это движение исчезновения бытия в ничто и ничто в бытие называется становлением.

Мы можем изучать целые периоды истории, которые характеризуются понятием становления.

Если в СССР был построен социализм в начале 1930-х годов, то понятие становления, которое характеризует переходный период, то есть становящийся социализм, не вполне выражает ставший, построенный социализм. А как его характеризовать? Казалось бы, развивающийся социализм. Однако незадолго до перестройки ренегаты социализма придумали понятие «развитой социализм»— безграмотное, в корне ошибочное. Если он уже развитой, спелый, значит, он должен теперь сгнить и упасть.

Социализм — это незрелый коммунизм. Зрелый — это полный коммунизм.

Для тех, кто исповедовал ревизионистскую концепцию развитого социализма, ни одной проблемы нет, развиваться вроде бы уже социализму некуда, а тенденцию к разложению, к разрушению социализма ревизионистские идеологи не видят или умышленно прячут, чтобы ей не противодействовали. Партия, выходит, «вооружила» себя такой концепцией, благодаря которой она никаких отрицательных явлений в социализме не видела, не видела тенденций к разложению и разрушению. Но согласно диалектике эта тенденция есть во всем. Во всем есть противоположные тенденции.

А народ шутил: мы вступили в такую высокую стадию социализма, когда и без денег еще ничего не дают, но и за деньги уже ничего купить нельзя.

То есть мы пережили такой период, когда ярко было продемонстрировано, что люди, которые должны были знать диалектику (потому что в нашей стране больше чем где-либо напечатано произведений Гегеля), диалектику не знали и соответственно не применяли; антидиалектичность достигла необыкновенных высот.

Сейчас мы наблюдаем другой процесс. Диалектику изучают, руководствуясь тем, что, как писал Маркс, в науку нет широкой столбовой дороги, и только тот сумеет достичь ее сияющих вершин, кто, не страшась усталости, карабкается по ее каменистым тропам.

Диалектика может помочь в самых различных жизненных ситуациях.

Если вас спрашивают, например, признаете ли вы, что совершили правонарушение, нельзя отвечать односложно «да» или «нет». Если вы ответите «нет, не признаю», то получится, что вы право нарушили, но этого не признаете. Нужно отвечать: я правонарушения не совершил.

Никакой интеллектуальной собственности с точки зрения науки нет. Собственность — это отношение субъекта к объективным условиям производства, как к своим. Не будучи объективными условиями производства, мысли и идеи не могут быть объектом собственности. Если я вам идею дал, это не значит, что у меня в голове ее уже не осталось.

Диалектическая логика — это самый современный и самый неосвоенный инструмент, причем не освоенный большинством даже тех ученых, кому это положено по долгу службы.

Мы рассматривали становление. Это движение исчезновения бытия в ничто и ничто в бытие. Теперь мы уже на бытие должны смотреть как на что-то подвижное и текучее. Либо надо брать бытие, которое является результатом перехода ничто в бытие; либо надо брать бытие, которое представляет собой прехождение, то есть переход в ничто. Но мирного, спокойного бытия в реальной жизни нет. Это абстракция.

Вот становление не абстрактно, то есть не односторонне. Поэтому становление относится к числу истинных категорий.

Кроме истинного познания, есть еще постижение правильного и достоверного. Вы — это не я, это правильно. Вы — это ничто меня, и это тоже правильно. И это можно проверить. Когда мы это проверим, это будет не просто правильно, а будет достоверно. Истина же состоит в том, чтобы представить данный предмет как живое противоречие. А это представление как живое противоречие — не такая простая вещь. Это сложно. Но это задача, разрешимая с помощью диалектики.

Может показаться, что мы топчемся на месте и говорим об одном и том же. И что пора переходить дальше. А нужно смотреть, куда сами понятия переходят, следить за этими переходами и соответственно смотреть: что мы получим для изучения исторического материала в результате овладения этими категориями.

Мы обращались к всемирной истории и увидели в ней становление. Вначале был первобытно-общинный коммунизм. Если под коммунизмом понимать общество, в котором все общее — труд, земля, средства производства, то древнее общество выступает как первобытно-общинный коммунизм.

Всякая последующая форма производства была более высокой формой развития производительных сил. Когда мы прошли три частнособственнических способа производства и, соответственно, три частнособственнические формации, мы снова видим отрицание частной собственности, которое пробивает себе дорогу через исторические события, и снова появляется коммунизм, но обогащенный приобретениями, достигнутыми в рамках предшествующих формаций.

Как всякое продвижение нового, оно может быть связано с временной потерей этого нового, революция сменяется контрреволюцией. Для историка совершенно не удивительно, что история идет вперед зигзагами, с отступлениями, а не только все вперед и вперед.

Когда началось становление в России коммунистической общественно-экономической формации?

У Маркса в «Критике Готской программы» говорится, что между капитализмом и коммунизмом лежит переходный период, и государство этого переходного периода является государством диктатуры пролетариата.

Когда государство диктатуры пролетариата установилось в России? В 1917 году. И переходный период от капитализма к коммунизму выглядит довольно непривычно. Этот период становления коммунистической формации совершенно не похож на то, что мы наблюдали как становление предшествующей формации.

Ведь как шло становление капитализма? В недрах феодального строя развиваются капиталистические экономические отношения, и уже есть соответствующий класс, он уже имеет колоссальную экономическую силу, богатство. И остается только лишить власти феодалов, можно даже оставить монархию, как в Англии, но как некое музейное украшение буржуазной власти.

Другая картина складывается в отношении переходного периода, который лежит между капиталистической и коммунистической формациями. Начинается этот переходный период с установления новой власти.

У нас иногда кричат: дайте нам власть! Имейте в виду, что власть никогда не дают, ее только берут.

Некоторые кричат: мы должны взять власть. А какую власть вы собираетесь брать? Ту, которая есть. Вы хотите новую власть? Ее негде взять. Некоторые деятели представляются как левые и выступают как левые революционеры, но если их допустить до власти, они будут осуществлять буржуазную власть. Помните, как Ельцин выступал против всяких привилегий? Оказывается, он выступал против привилегий для Горбачева, добиваясь привилегий для себя.

Вопрос в чем: чтобы взять имеющуюся власть, или в том, чтобы установить другую власть? В России была установлена другая власть и по содержанию, и по форме. Этот момент очень интересен: две системы законодательной власти формировались в России в одном и том же году по разным принципам. Во-первых, шли выборы в Учредительное собрание по территориальным округам, и в них большинство получили кадеты, эсеры и меньшевики. И, во-вторых, одновременно проходили выборы в Советы, то есть в органы, в которые депутаты избирались не по территориальным округам, а от заводов и фабрик. На «Авроре» есть интересный документ: Приказ № 1 Петроградского совета, в котором предписывается на всех кораблях, во всех ротах создать Советы и направить представителей этих Советов в Петроградский совет.

При этом Советы были созданы изначально не на всех фабриках и заводах. Нужно понимать, что отнюдь не все фабрики и заводы выдвинули и направили в Петросовет своих представителей, к тому же не все члены Петроградского совета были действительно представителями от фабрик и заводов, потому что как только появляются органы власти, сразу находятся люди, которые ищут способ, как туда войти. Вряд ли найдутся заводы или фабрики, которые послали в Советы Троцкого, Зиновьева, Каменева. То есть сказать, что принцип выборов от трудовых коллективов проводился абсолютно последовательно, нельзя.

Советы принципиально отличались от парламента, которым было Учредительное собрание, так как в Советах возможен был отзыв депутата, а из Учредительного собрания депутата отозвать невозможно. Например, наш парламент — Дума — не предполагает отзыв депутата ни теоретически, ни практически. Нет никаких рычагов. Кроме того, мы сейчас на выборах голосуем за партию, а не за личности.

Изначально Советы были совсем не большевистскими. После корниловского мятежа большевики получили политическую поддержку народа. Произошли перевыборы в Советы. И Советы в Москве, Петербурге, войсках Северного фронта стали большевистскими.

Потом было двоевластие. А затем власть Советов как организационная форма диктатуры пролетариата сменила буржуазную парламентскую республику как форму диктатуры буржуазии.

Началось становление коммунистической формации. Завершилось это становление тогда, когда все средства производства перешли в общественную собственность, то есть к началу 30-х годов.

Отсюда следует, что через тридцать лет у руководителя правящей партии Н. С. Хрущева в голове была полная каша, когда он провозгласил, что нынешнее поколение советских людей будет жить при коммунизме. Если переходный период закончился к 1930 году, то поколение людей, к которым относился Хрущев, уже жило при коммунизме. Можно было бы это понять, если бы утверждалось, что это плохой коммунизм, неразвитый, незрелый. Ведь незрелый коммунизм и есть определение социализма. Как незрелое яблоко — это яблоко, так и незрелый коммунизм — это коммунизм.

В заменившую ленинскую Программу партии Программу КПСС при Хрущеве закладывалось, что первая фаза коммунизма будет через 10 лет, вторая фаза — через 20 лет.

Если бы писавшие это знали, что такое становление, они бы такие глупости не написали. Мы рассматриваем становление как движение исчезновения бытия в ничто и ничто в бытие. В становлении различаются два момента: переход бытия в ничто — это прехождение, переход ничто в бытие — это возникновение. Прехождение это и есть бытие, но как переходящее в ничто. Возникновение — это ничто, но как переходящее в бытие.

Бытие и ничто стремятся превратиться друг в друга. Их разность в становлении исчезает, значит, исчезает и само становление.

Результат никогда не бывает полным отрицанием того, что отрицается.

Что является отрицанием беспокойного единства? Спокойная простота. Налицо не становление. Это спокойное и простое — есть. А раз оно есть, то оно бытие.

Спокойное и простое есть бытие. Но какое бытие? Которое было в самом начале? Вначале было бытие, о котором еще ничего не знали, кроме того, что это бытие. Это было чистое бытие, о котором известно только то, что оно есть. А бытие, которое получается в результате того, что становление преобразовало себя в некий результат, это есть некое бытие. Как его назвать? Наличное бытие, так как оно налицо. А эта операция, которая состоит в том, что само становление себя сняло, называется снятием, снятие — это отрицание с удержанием.

А что стало со становлением? Оно куда-нибудь делось? Все, что в истории было, в нас содержится. Мы есть продукт предшествующего развития. В настоящем прошлое содержится в снятом виде.

А какой вид имеет результат снятия становления, то есть ставшее? Вид бытия. Но ставшее как спокойное бытие имеет в себе беспокойство — становление. Все, что налицо, есть как некое бытие. В результате переходного периода завершается становление рабовладения, феодализма, капитализма, и этот строй выступает тогда как ставшее. Это ставшее — наличное бытие данного общественно-экономического строя. В переходный период в России, с 1917 по 1930 год, реально сосуществовало пять способов производства — укладов, был и патриархальный, и мелкобуржуазный, и частно-капиталистический, и государственно-капиталистический, и социалистический, и все они сосуществовали. К началу 1930-х годов мы имели единственный социалистический уклад, поэтому он уже не уклад, а социализм победивший.

Всякое историческое бытие является результатом снятия становления. Нельзя рассматривать ни одно явление истории без того, чтобы не понять, откуда оно возникло. Историческое бытие как наличное бытие мы рассматриваем как результат снятия становления. Мы должны поэтому сперва выяснить, какое это было становление.

Что является примером этого? Все. Каждый исторический факт, событие, явление, все это результат снятия становления. Значит, не все есть становление, но во всем есть становление. Точно так же, как в каждом есть его родители в снятом виде. В наличном бытие есть и становление. А становление есть единство бытия и ничто. Бытие мы видим, оно налицо, а где ничто? В любом бытие есть ничто. Но то ничто, которое есть в бытие, непохоже на то чистое ничто, которое мы рассматривали. То было свободное ничто. А здесь мы имеем ничто в бытие.

То ничто, которое в бытие, называется небытие. Например, закончился переходный период. Но разве в социализме не было капиталистического? Конечно, было. В каждом человеке есть его отрицание. Мои недостатки в вас или во мне? Во мне. Это мое небытие во мне.

Небытие, принятое в бытие так, что конкретное целое имеет форму бытия, называется определенностью наличного бытия. Определенность, таким образом, есть отрицание. То, что без отрицания, то неопределенно. Поэтому в абсолютном свете так же ничего не видно, как и в абсолютной тьме.

Сладкий чай, это что? Это чай, в котором есть не-чай, то есть сахар.

Простые формулировки всегда звучат непривычно для уха. Простая формулировка не должна ссылаться на то, что будет потом, она может сослаться только на то, что было перед этим.

Нужно во всех фактах искать общее, а не единичное. Наука не занимается единичными фактами.

Например, как определяется война? Война — это вооруженная борьба классов, наций или государств. Первая мировая война. Слово «мировая» не означает война. А все вместе — это война, мировая — это ее определенность.

Или — буржуазная революция. Слово «буржуазная» — это не революция, а вместе — революция. А буржуазная революция содержит в себе небытие революции как свой внутренний момент.

Государство — это инструмент насилия одной части общества над другой. Возьмем не вообще все государственное насилие, а только наказание за убийство. Надо ли отменять смертную казнь? Если не будет убийц, то отомрет и смертная казнь. Но есть у нас люди, которые решили пройти вперед, они поспешили отменить смертную казнь тогда, когда убийц у нас слишком много. Есть даже маньяки.

Присмотримся к определенности. Возьмем Первую мировую войну. Возьмем ее определенность. Она мировая. Определенность, взятая сама по себе, изолированно, есть качество. Когда определенность изолируется от самого бытия, тогда употребляют слово «качество».

Вопрос о качестве очень важен. Если качество есть, значит, оно бытие. Бытие не чистое, а наличное. В наличном бытие есть становление. А в становлении есть две стороны: бытие и ничто. Качество, которое берется в определении бытия, противостоящего небытию, называется реальностью. Реальность — это качество, но взятое в определении бытия в противоположность небытию. То же самое качество должно быть взято и в определении небытия, тогда это отрицание.

Например, можно сказать: умный человек. Качеством будет «умный», и это будет реальность. А можно сказать: неглупый человек. Вроде бы одно и то же. Но в последнем случае нужно найти глупого и сказать, что Иванов — не такой. Это отрицание. Можно сказать, что «достижения армии были выдающиеся», а можно сказать — «неплохие достижения». Есть разница. При написании исторических произведений можно гибко употреблять слова, редко какой читатель заметит различие между реальностью и отрицанием, а впечатление будет разное.

Этими и другими поворотами мысли занимается диалектика.

Противоборство — это борьба или нет? Противоборство победы не предполагает, а борьба предполагает победу. В этом разница.

Если есть реальность, мы можем сказать, что она есть. Если она есть, значит, она бытие. Наличное. А в наличном бытие есть отрицание.

А отрицание? Раз мы его рассматриваем, значит, оно есть. Значит, отрицание — тоже бытие. Наличное. Следовательно, снято различие между реальностью и отрицанием. Цепь сомкнулась. А поскольку оно наличное бытие, то снято различие между определенностью и наличным бытием.

Сначала определенность рассматривают как качество, потом качество как бы раздвоилось на реальность и отрицание, и наконец, мы получили снятие различия между реальностью и отрицанием и одновременно между определенностью и наличным бытием. Нет больше отдельно реальности и нет отдельно отрицания, нет определенности отдельно от наличного бытия, а есть определенное наличное бытие. Другими словами — налично сущее или — нечто.

Обратим внимание на этот каскад категорий, которые говорят об одном и том же понятии: определенное наличное бытие, налично сущее, нечто.

Налично сущее отвечает на два вопроса: что? и какое? Это одновременно и определенность, и бытие.

Обратим внимание на краткую форму — нечто. Вот нечто хорошее. Это что или ничто? Что. Положительное или отрицательное? Положительное. И при этом отрицание «не» не придает категории отрицательного значения, а дает определенность.

Все исторические события — это какое-то нечто. Они всегда имеют определенность.

Цивилизации уникальны, неповторимы. А общественно-экономиче­ские формации повторяются.

Нечто связано с определенностью. Нечто есть определенное наличное бытие, а в наличном бытие есть становление. Значит, нужно иметь в виду не только нечто, но и иное. Появляется парная категория к нечто — иное.

Нечто и иное — это два нечто. Одно из них принимается за нечто, а другое — иное. Они две стороны становления, которое еще не положено. Как они связаны между собой? Как идет борьба нечто и иного? Это надо разобрать на логическом уровне, чтобы понять, как идет борьба двух государств, двух эпох, двух классов, двух способов производства. Чтобы все это изобразить, надо, чтобы нечто было представлено как становление.

Мы уже говорили, что такое война: вооруженная борьба классов, наций или государств. Мы знаем захватнические, империалистические, национальные, справедливые, несправедливые войны. На философском языке некое бытие, которое называют войной, выступает в данном случае как имеющее определенность.

Всякое бытие надо брать с его определенностью и различать эту определенность. Когда начинают различать определенность, она становится предметом рассмотрения.

Такая определенность, которая берется изолированно, сама по себе, есть качество. Качество можно взять и как реальность, и как отрицание. Можно сказать, что это региональная война, а можно сказать, что это война, не охватившая весь мир (стакан наполовину пуст, или наполовину полон). В первом случае она выступает как реальность, во втором случае — как некое отрицание.

Каждого умного человека можно представить как не дурака. И каждого дурака — как не умного.

Когда человек пишет что-нибудь, имея разные виды определенности, он может излагать по-разному.

Например: пришел лектор, сегодня вроде бы выглядит прилично. Сегодня прилично. А вчера? А завтра? Вроде бы… и т. д. То есть если следить за словами, то кажется, что человека похвалили, а на самом деле его принизили, и это совсем незаметно.

Это бывает в дискуссиях и в произведениях. Можно так описать деятельность той или иной личности, что она будет иметь негативный оттенок. А можно так описать, чтобы она имела позитивный оттенок.

Что должен делать историк? Первая мысль, которая приходит в голову: он должен взять положительные стороны и отрицательные. Сколько положительных свойств у каждой исторической личности? Много. А сколько отрицательных сторон? Тоже много. Значит, можно отсюда взять три, и оттуда три. Или: отсюда семь, а оттуда три. Или: отсюда все взять, а оттуда — ничего. Есть понятие правильности. Если я правильно назову какие-то качества, характеризующие историческую личность, а потом скажу: проверяйте, было ли такое. Вы проверите и выясните, что действительно было. Значит, достоверно. Не просто правильно, но и достоверно. А если я возьму отрицательные качества: он такие-то неверные шаги совершил и этакие. Подняли документы, архивы. Действительно, было такое. Что из этого следует? Тоже правильно, и даже достоверно, потому что проверили.

Но диалектика не останавливается на правильности и достоверности. Гегель формулирует три понятия: правильность, достоверность и истинность.

Так вот истина как соответствие понятия объекту получается, только когда изобразишь этот объект как нечто живое, как живое противоречие, когда борются его позитивные качества с негативными, а негативные с позитивными.

Гегель в «Науке логики» отличает: 1) рассудок, который прочно держится за определения; 2) остроумие, которое высвечивает противоречие; 3) разум, который берет и четкие определения, и противоположности и раскрывает противоречие. Разум — нечто более высокое, чем рассудок. Есть рассудочное мышление, оно правильное, и ему соответствует формальная логика. И есть диалектическое мышление, более высокое, чем формальная логика. То есть если человек не владеет формальной логикой, то он не может овладеть и диалектической. Поэтому овладеть логикой диалектической не значит отказаться от формальной логики. Наоборот. Диалектик рассматривает противоречивое явление. И если он каждую сторону формально логически развивает дальше, он приходит к противоречию. Другое дело, что выявление противоречий не является основанием для отказа от дальнейшего рассмотрения.

В математике используется формальная логика, там есть доказательство от противного. Если вы пришли к противоречию, то отказываетесь от первой посылки. А в диалектике: если вы пришли к противоречию, то вы пришли к некоему живому результату и рассматриваете этот живой результат как противоречивый. Вот и все. И ничего нет непротиворечивого.

Мы дошли до определенного наличного бытия. Это тоже всеобщая категория. Можно, следовательно, сказать, что все есть определенное наличное бытие. Например, не бывает просто способа производства, всегда это какой-то конкретный способ производства: или первобытно-общинный коммунизм, или рабовладельческий, или феодальный, или капиталистический, или коммунистический, вышедший из капиталистического путем его снятия. Всякий раз нам приходится употреблять определенность. Можно говорить о способе производства вообще? Можно. Тогда это будет абстракция: способ производства — это единство производительных сил и производственных отношений. А видели вы когда-нибудь способ производства? Никогда, потому что никогда не бывает общего без особенного и единичного. Точно так же, как иногда рассуждают люди о производстве. Да нет никакого абстрактного производства, поэтому никакой науки о производстве вообще, абстрактном производстве быть не может. Может быть политэкономия капитализма, может быть политэкономия коммунизма, феодализма.

Когда произошла контрреволюция 1991 года, то с перепугу некоторые начали переименовывать кафедры политэкономии. А вот заведующий кафедрой Горного института профессор В. Н. Волович оставил кафедру политэкономии. И ничего страшного не случилось.

Так вот определенное наличное бытие — это налично сущее. В чем поворот мысли? В том, что если бытие отвечает на вопрос «что?», то налично сущее отвечает сразу на два вопроса: какое? и что? Налично сущее или нечто. Нечто — утвердительное понятие с отрицанием, то есть с определенностью. Частица «не» не превращает понятие в отрицательное, а лишь дает ему определенность. А если без определенности, то просто — бытие.

Если я говорю «война», но какая война — не говорю, то это лишь некая неопределенная война или война вообще. Это без определенности. Способ производства — тоже без определенности. Какой способ производства?

Первый вопрос, который надо решить историку: был или не был факт? Было или не было? Бытие или небытие. Историк не занимается небылицами.

Что такое нечто? Нечто есть, значит, оно бытие. Какое угодно нечто, хоть война, хоть революция, хоть способ производства. Раз оно есть, значит, оно бытие. Какое бытие? Наличное. В нем есть отрицание? Есть. А раз оно наличное бытие, значит, в нем есть и становление, но оно не налицо. Значит, картина не совсем истинная. Если мы имеем в руках только нечто, то мы имеем что-то нежизненное. А должно быть становление, каждая из сторон которого тоже нечто. У Гегеля написано, что нечто есть в себе становление. Но надо различать между тем, что есть в себе, и что положено, то есть логически раскрыто.

Например: каждый студент-историк — это историк в себе. Но надо различать между тем, что есть в себе, и что положено. Ему еще придется сдать все экзамены и защитить дипломную работу.

Мы должны прийти к тому, что нечто будет выступать как нечто противоречивое, которое в себе содержит и противоположную сторону. Это и есть становление. А раз есть другая сторона, то ее нужно как-то назвать. Другая сторона называется «иное». Есть, следовательно, нечто и иное.

Например, если мы имеем в виду сражение, то там всегда есть одна сторона и другая сторона. Идет борьба. Есть нечто и иное. И есть единство воюющих сторон. Пока они в единство не вступили, это не война. Или это холодная война, идеологическая борьба.

Рассмотрим, что такое иное. Это тоже какое-то нечто. Такое, по отношению к которому то первое нечто есть иное. Следовательно, что брать за нечто, а что за иное — совершенно безразлично. Пока они не представлены как единое, как становление, нельзя сказать, что вот это нечто, а вот то — иное.

Рассмотрим теперь иное не по отношению к нечто, а по отношению к самому себе. Иное по отношению к иному есть не иное какого-то нечто, а иное самого себя. А иное самого себя — это иное иного.

Иное иного есть иное. То есть, с одной стороны, оно иное, то есть не такое, каким было, и в то же время оно иное же, то есть осталось иным, каким и было. Но поскольку иное есть нечто, постольку такие же выводы следуют и в отношении нечто.

Какие выводы для нечто можно сделать, анализируя это положение? Всякое нечто есть иное самого себя. При этом, будучи иным самого себя, оно остается нечто.

Приведу пример: я послушал лекцию и стал совсем другим человеком. А раз стал другим, так что же теперь мне и паспорт менять? Нет, ведь став другим человеком, я остался тем же самым, потому что иное иного есть иное же. Поглядев на выражение «иное иного есть иное», мы можем заметить два момента: 1) момент равенства с собой, поскольку иное иного есть иное же, и 2) момент неравенства с собой, поскольку иное иного есть иное, не такое.

Но иное — это нечто. Любое нечто есть иное. Какая разница, что брать за нечто, а что за иное? Любое можно брать. Поэтому все, что верно насчет иного, относится к любому нечто.

Теперь эти выводы мы можем применять. Например, если читатель это усвоил, он стал умнее. Причем не из-за меня, а из-за себя, поскольку не просто прочитал написанное, а продумал. И стал иным. Но, став иным, он остался тем же самым. Иными словами, оставаясь самим собой, читатель становится иным, более развитым, лучше понимающим диалектику.

Обратим внимание на широко распространенную неправильную трактовку известного тезиса Гераклита «Все течет, все изменяется»: «Нельзя два раза войти в одну и ту же реку». У Гераклита вроде бы говорится о том, что вы не можете два раза войти в одну и ту же реку. Но только в одну и ту же реку и можно войти два раза, а если вы будете предполагать вхождение каждый раз в разные реки, то глубокий диалектический смысл высказывания Гераклита вообще пропадет. В этом же весь смысл, что я, входя в одну и ту же реку, все время вхожу в разные. Как историки мы можем сказать: входя в одну и ту же историческую реку, мы все время обнаруживаем иное. То есть если мы берем историю одного и того же народа, она все время не такая и все время та же самая. Это же история живого, изменяющегося народа. История русского народа остается историей русского народа, как бы ни изменялось течение событий. Но эта история изменяется.

В каждом нечто есть два момента: момент равенства с собой и момент неравенства с собой. Каждый может это применить к себе. Можно выразиться, например, так: «Я обычно равен самому себе, а сегодня вот не в себе, то есть не равен самому себе».

Момент равенства с собой называется «в-себе-бытие». Момент неравенства с собой называется «бытие-для-иного». Это момент того же самого нечто.

Пример. Детищем Маркса и Энгельса была германская социал-демократия. Она достигла больших успехов в борьбе за интересы рабочего класса. В других странах Европы тоже были созданы мощные социал-демократические партии. И люди, которые ими руководили, были марксисты-энгельсисты, и они твердо отстаивали интересы рабочего класса. Это про них Ленин писал: товарищи рабочие, учитесь на примере всей жизни Жюля Геда, за исключением его измены в 1914 году. Или: товарищи рабочие, берите и изучайте прекрасные марксистские книги Каутского, за исключением тех книг, которые он начал писать, став ренегатом (см. «Пролетарская революция и ренегат Каутский»).

Почему так получилось? Два момента боролись между собой. Один момент состоит в том, чтобы быть верным борцом за интересы рабочего класса, а второй момент: надо и о себе подумать, ведь рабочий класс вечен, а я-то не вечен.

И наступил момент, когда надо было всерьез о себе подумать. Перед Первой мировой войной во всех социал-демократических партиях было принято решение, что мы против империалистической войны. Мы за союз пролетариев всех стран: «Пролетарии всех стран, соединяйтесь». Все рабочие должны соединиться и выступить против империалистической войны. Началась война. Вводится военное положение. В каждой стране собирается законодательный орган и решает вопрос: будем военные кредиты выделять или не будем? Тот, кто будет против военных кредитов, отправится на каторгу, а кто будет за военные кредиты — войдет в правительство. И что мы имеем в итоге голосования? Карл Либкнехт голосовал против военных кредитов и пошел на каторгу. Иные лидеры социал-демократических партий Европы отправились в правительство.

Если не видеть, что каждый человек, каждая политическая фигура, каждая историческая личность есть единство равенства с собой и неравенства с собой, тогда такое нельзя объяснить. А если мы понимаем, что вождь или лидер могут предать, то надо не идти за ними бездумно, а контролировать своих лидеров, своих вождей. Надо думать, куда вы идете, в какую сторону. А с «думанием», к сожалению, бывает плохо.

Надо стараться читать великие произведения. Гегелевская «Наука логики» — произведение величайшее.

Нечто — всеобщая категория. Поэтому все есть нечто, в том числе любое историческое явление, любая историческая личность есть нечто. Нечто равно самому себе. Но даже черепок портится, изменяется, у него есть момент превращения в иное, в ничто.

Как такое нечто назвать, которое представлено как единство в-себе-бытия и бытия-для-иного? Такое нечто, которое есть единство бытия-в-себе и бытия-для-иного, то есть единство равенства с собой и неравенства с собой, называется «изменяющееся нечто». Изменяющееся нечто и равно самому себе, и неравно самому себе.

Всякое развитие, всякое движение состоит в единстве равенства с собой и неравенства с собой. Если мы как историки будем все изображать как единство равенства с собой и неравенства с собой, то мы будем давать истинную живую картину исторического развития.

Итак, в арсенале диалектических категорий у нас теперь есть бытие, наличное бытие, нечто (определенное наличное бытие) и изменяющееся нечто. И мы возрадовались, что отныне все исторические явления будем рассматривать как изменяющиеся, и ничего не будем рассматривать как такое, которое просто есть — и все. Ведь все, что было, менялось. А что значит менялось? Оно, во-первых, было тем же самым, иначе говорить о его изменении бессмысленно; во-вторых, оно не оставалось только тем же самым, а становилось иным, то есть было бытием-для-иного. Оно становилось другим, оставаясь тем же самым.

Мы возрадовались, что теперь знаем, что такое изменение, что все конечное будем рассматривать как изменяющееся, и тут мы обнаруживаем, что речь у нас шла не просто о бытие, а об определенном наличном бытие. А что случилось с определенностью этого нечто? Определенность неотделима от наличного бытия, значит, и определенность тоже нужно рассматривать как единство в-себе-бытия, то есть равенства с собой, и бытия-для-иного, то есть неравенства с собой.

Если я скажу: это партия коммунистическая, — что из этого следует? Что там есть коммунистическое равенство с собой, а есть и неравенство коммунистическому. Например, КПРФ идеалом ставит такое общество, в котором будут все формы собственности. Но это не коммунистическое общество. Фактически программа КПРФ говорит: дойдем до переходного периода, а там видно будет.

Есть еще одна категория, характеризующая нечто: в-нем-бытие.

У нас есть два момента: бытие-в-себе и бытие-для-иного. Они находятся в единстве. А раз они находятся в единстве, то в каждом моменте присутствует и другой момент, значит, во в-себе-бытие есть бытие-для-иного. То есть как бы чистота в-себе-бытия замутнена бытием-для-иного. Чтобы представить в-себе-бытие в чистом виде, возьмем в-себе-бытие с отрицанием бытия-для-иного, которое во в-себе-бытие; полученный момент называется «в-нем-бытие» или просто «в».

К примеру, у нас в душе борются две противоположные тенденции, два чувства. Раз они борются, значит, в каждом чувстве есть второе. Возьмем любовь и ненависть. В любви есть момент ненависти, а в ненависти есть и любовь.

Так вот, «в-нем-бытие» — это «в-себе-бытие» с отрицанием «бытия-для-иного» во «в-себе-бытие». Как бы категория равенства с собой второй степени очистки. Но как бы ни очищались вы от присутствия другой стороны, в силу единства двух сторон, полного очищения от присутствия другой стороны никогда не произойдет.

Но зато это позволит ввести очень важное определение: качество, которое есть в себе в простом нечто и сущностно находится в единстве с другим моментом этого нечто — с «в-нем-бытием», называется «определением». Этого определения «определения» мы, кроме как в «Науке логики», больше нигде не найдем.

Качество, которое есть в себе, — это качество, которое равно самому себе в изменении. То есть надо брать такое качество, которое сохранялось бы в изменении. Если я хороший человек, то я хороший не только тогда, когда все хорошо, но я хороший и тогда, когда пришли плохие времена. А то получается, что когда хорошие времена, то я хороший, а когда плохие времена — я как зверь. Значит, это качество у меня не сохраняется в изменении, и, следовательно, оно не относится к определению. К определению относится качество, которое есть в себе, то есть которое сохраняется в изменении и «сущностно» находится в единстве с другим моментом этого нечто — с в-нем-бытием. То есть оно не просто сохраняется, а оно все время из себя выталкивает бытие-для-иного, потому что момент в-нем-бытия — это сохранение через отрицание бытия-для-иного. И сущностно находится в единстве с другим моментом этого нечто — с в-нем-бытием.

Глубокие вещи требуют немалого труда для своего усвоения.

Мы разобрались с определенностью как в-себе-бытие. Но ее нужно рассматривать и как бытие-для-иного. У Гегеля говорится, что определенность, которая есть лишь бытие-для-иного, — это, как написано в издании «Науки логики» 1937 года, «характер». А в новых переводах — «свойство».

Перевод, конечно, не всегда бывает правильным. Пример. Согласно последним изданиям «Капитала» на русском языке, Маркс якобы написал в первом томе «Капитала», что он открыл закон движения современного ему способа производства. При жизни К. Маркса вышел только первый из трех томов «Капитала», другие два тома издавал Энгельс. Есть другой перевод немецкого слова, переведенного как «открыл», — раскрыл, то есть снял покрывало. И закон движения капитализма не просто открывается в первом томе, а раскрывается во всех трех томах «Капитала». У Маркса говорится, что закон стоимости есть основной закон всякого товарного производства, а следовательно, и его высшей формы — капитализма. И капитализм определяется как товарное хозяйство на том этапе его развития, когда и рабочая сила становится товаром. А дальше разбираемся, по какой цене продаем, чему равна стоимость, и т. д. Важно понять, что в основе лежит закон стоимости. Закон стоимости — это основной закон капитализма, и, следовательно, он не может быть законом противоположной формы производства, кто бы из вождей что бы по этому поводу ни говорил.

Историческая практика подтвердила, что социализм без диктатуры пролетариата удержаться не может. Энгельс говорил, что «общенародного государства» быть не может. Если оно общенародное, тогда оно не государство, а если государство — тогда не общенародное, поскольку государство — это машина насилия для проведения политики одного вполне определенного класса.

Но «общенародное государство» появилось в программе партии, принятой ХХII съездом КПСС.

Историк не должен верить кому-то, его убеждают только факты и аргументы, доказательства, в том числе логические.

Итак, мы получили определение «определения».

Например, определение человека. У Гегеля говорится, что определение человека нельзя сводить к его определенности. Например, у каждого человека есть мочка на ухе. Больше нет ни одного животного, у которого была бы мочка на ухе. Можно было бы дать простое определение: если у животного мочка на ухе, значит, это человек. Но мы знаем, что человек при каких-то обстоятельствах может лишиться мочки, и даже всего уха. И что же, он не человек после этого?

Поэтому Гегель дал такое определение человека — это мыслящий разум.

Человек, по Энгельсу, — это животное общественное, трудящееся, говорящее и разумное. Это истинное определение человека.

Что является определением, а что лишь определенностью? Характер — определенность, которая есть лишь бытие-для-иного. Как характер определенность связана с иным или переходит в иное.

Характер — это проявление «в-себе-бытия» вовне. Говорят: у него плохой характер. Но если этот характер вовне никак не проявляется, если это ни в чем не выражается, то значит он не плохой. Или говорят: плохой человек. А что он плохого сделал? Ничего. А почему он тогда плохой? Плохой характер — это такое внутреннее, которое выражается вовне.

У каждого нечто есть определение. Следовательно, каждое определение есть бытие. Наличное. Определенное наличное бытие.

А свойство или характер есть? Есть. Значит, оно бытие, и также определенное наличное бытие, и тоже нечто, но качественно иное. Есть определение и свойство, переходящие одно в другое, потому что об одной и той же определенности идет речь. Качество, которое есть в-себе в простом нечто, и сущностно находится в единстве с другим моментом этого нечто — с в-нем-бытием. Это определение. И есть определенность, которая есть лишь бытие-для-иного. Это одна и та же определенность, которая соединяет и разделяет два нечто. Имеет место качественное инобытие. И вот теперь у нас два нечто, которые представлены как становление. Ранее мы говорили, что нечто есть в себе становление, а теперь становление положено. То есть два события, две эпохи, два политических лагеря, два политиче­ских деятеля, которые вступили во взаимодействие, представляют собой одно — изменяющееся нечто, каждое из сторон которого тоже есть нечто.

Что значит событие? Мы все свидетели одного и того же, мы все живем в одну и ту же эпоху, в одной стране, городе, и даже с некоторыми сидим в одной аудитории. Но когда мы говорим об изменяющемся нечто, речь идет не просто о каком-то событии, вырезанном из контекста (тогда оно будет просто бытие). Когда мы имеем дело с изменяющимся нечто, стороны которого есть тоже нечто, тогда одно выступает как определение, а другое — как свойство. Это качественное инобытие. Два нечто — качественно иные.

Исторический пример. Возьмем переходный период от капитализма к коммунизму. Коммунизм в России был с какого времени? Как только собственность на средства производства стала общей. Когда была ликвидирована частная собственность? После НЭПа. Какие были уклады в экономике? Патриархальный, мелкобуржуазный, частнохозяйственный капитализм, госкапитализм и социализм. Патриархальный уклад может переходить в мелкобуржуазный. Сегодня я огурчики для себя делаю, а завтра на базар понесу продавать. Мелкобуржуазный — в частнохозяйственный капитализм. Сегодня я использую ваш наемный труд, но живу в основном своим трудом, мы с вами работаем, вы нам помогаете. А завтра доход от вашего труда, если я вас нанял, стал уже больше, чем то, что я получаю от своего собственного труда. Кто я тогда? Если в деревне, то кулак, сельскохозяйственный буржуа. Вот переход и состоялся. А мелкий буржуа — мелкий хозяин, работающий на рынок. И очень часто его эксплуатируют, потому что он работал 8 часов, а выручил на рынке только за 6 часов своего труда. Поэтому считать, что мелкий буржуа не эксплуатируется, нельзя.

Что такое государственный капитализм, который был во время НЭПа? Собственность государственная, общественная, а ход экономической жизни капиталистический. Национализированные предприятия действуют, как капиталистические, но только с собственностью государства.

Никакого социализма как способа производства, как известно, отдельно нет. Есть коммунистический способ производства. Только в становлении. Когда переходный период от капитализма к коммунизму завершается, появляется социализм как неразвитый, незрелый, неполный коммунизм. И люди, которые этого не поняли, написали много книг про развитой социализм. Что значит развитой? Ведь смысл понятия «социализм» именно в том, что это неразвитый коммунизм. Это неполный, незрелый коммунизм. К. Маркс подчеркивал, что в первой своей фазе, на первой своей ступени коммунизм не может быть вполне зрелым, вполне свободным от традиций или следов капитализма.

У Ленина в «Государстве и революции» то же самое: в экономическом, нравственном и умственном отношении в первой своей фазе коммунизм несет отпечаток того строя, из которого вышел.

То есть по окончании переходного периода установился коммунизм, но он был неразвитый.

С конца 1920-х годов после НЭПа настал коммунизм.

Хрущев говорил: нынешнее поколение будет жить при коммунизме. Оно жило при коммунизме.

Итак, мы насчитали пять укладов, и каждый уклад неразрывно связан с другим. Это ино-бытие. Между ними что-то есть. Граница. Если есть пять укладов, то между ними четыре границы. Граница — это одна и та же определенность, которая соединяет и разделяет два нечто.

Человек, который, будучи наемным работником, в то же время и сам нанимает кого-то и является капиталистом, — куда его отнести? К границе. А если их много? Значит, широкая граница.

Какая граница между умственным и физическим трудом? В магазине продавец нарезает колбасу и заворачивает. Это продолжение материального производства. Это рабочий. Потом кладет колбасу на весы — это уже умственный труд. То есть продавец составляет границу между рабочим и работником умственного труда.

Итак, мы имеем категорию границы, которая широко может использоваться в историческом исследовании. Например, граница эпох. Когда совершался переход от первобытно-общинного коммунизма к рабовладению, сохранились и первобытно-общинные отношения, и рабовладельческие.

А сейчас полностью исчезли первобытно-общинные отношения?А клановость, кумовство, особенно в южных республиках?

Если рассмотреть две формации — капиталистическую и феодальную, то тут тоже есть граница. Без понятия границы невозможно охарактеризовать этот период. А если это было долго? Значит, большая граница.

Что значит предел? Например, исследовал и дошел до предела. Пре­дел — это граница, которую переступают, переходят.

У каждого государства есть свои пределы.

В чем состоит развитие человека? Он все время выходит за свой предел. А тот человек, который никогда не переходит свой предел, — это ограниченный человек.

Таким образом, граница — это одна и та же определенность, которая соединяет и разделяет два нечто. Это относится и к самым простым вещам. Вы берете нож и разрезаете кусок масла. Когда вы режете, нож представляет собой границу. Он принадлежит и одному, и другому куску, и одновременно не принадлежит ни тому, ни другому.

В истории географическая граница, которая есть одна и та же определенность, — это территория, которая принадлежит и тому, и другому государству, и не принадлежит ни тому, ни другому. И даже находит свое выражение в так называемой нейтральной полосе. И если два государства живут дружно, то это граница мира, а если враждуют, то это граница вражды. Хотя на самом деле про границу можно сказать и то, и другое одновременно.

И вообще диалектика тем и отличается от формальной логики, что правильным является не только одно высказывание про любой предмет, но и прямо противоположное высказывание. Иногда этим можно пользоваться, если захотите кого-то поругать или похвалить. Гегель таким образом якобы хвалил Канта, говоря, что человечество обязано ему тем, что он поставил гениальные вопросы перед человечеством, но… ни одного этого вопроса не решил.

Нам приходится говорить о событиях. Что это такое? Это то, что имеет место одновременно с другими событиями. Одно бытие имеет место одновременно со вторым, третьим, четвертым. Нет изолированных событий, которые бы не находились в единстве с другими. Поэтому всякое историческое исследование обязательно требует изучения данного явления непременно в единстве с другими явлениями, процессами, событиями.

Когда мы говорим о событии, то, конечно, говорим о том, что есть наряду с тем, что мы рассматриваем. Мы рассматриваем одно, но есть и другое, и третье, и четвертое. А где граница двух событий? Нужно этот вопрос поставить? Если вы что-то не можете разделить, значит, то, что не разделяется, и есть граница. И сразу неразрешимая проблема становится элементарной.

Например, вы не можете разделить два способа производства. В одной и той же стране есть и рабовладение, и крепостничество. Как их разделить? Этот период и есть граница двух эпох. Это смутное и непонятное время их соединяет, и оно же их разделяет. Всегда бывает такой период, когда одна формация уходит, но еще не ушла, а вторая приходит, но еще не окончательно пришла. Этот период называют переходным, можно считать его границей эпох.

Каков критерий современности? С исторической точки зрения современность — это то, что относится к современной эпохе. А каждая эпоха характеризуется определенными общественными сдвигами и тем классом, который является прогрессивным в эту эпоху.

Нечто, взятое со своей имманентной границей, есть конечное.

Если в бытии вы берете какое-то событие вместе с его границей, это конечное событие. Когда начинаешь конечное изучать, то сразу обнаруживается его диалектическая природа, то есть противоречивая.

Можно сказать, что если это граница данного нечто, то в границе этого нечто нет, оно прекращается.

Можно сказать и прямо противоположное: раз это граница, это его определенность, то оно есть благодаря своей границе.

Если граница — это одна и та же определенность, которая соединяет и разделяет два нечто, то, следовательно, конечное выходит за свою границу к другому конечному. Одно явление переходит в другое, одна эпоха переходит в другую, одно событие переходит в другое. Выход за свою границу — это выход за предел. Предел — это такая граница, которую переступают, переходят.

Всякое историческое развитие — это выход за границу. Было такое, стало другое. Это другое — это тоже какое-то определенное. И оно опять стало другим. И все время становится другим. Но при этом его граница все время перемещается. Став другим, оно остается тем же самым. Мы изучаем государство, которое меняется, преобразуется, но оно остается тем же самым государством.

А Советский Союз — это Россия или нет? Это историческая форма существования Российского государства. Поэтому странным было положение в Конституции РСФСР 1990 года, где записали: РСФСР — Россия. То есть Россия свелась только к РСФСР.

Или: Орловская область договорилась с Тамбовской областью о том, чтобы заключить федеративный договор. Они же были в едином монолитном государстве — и в царской России, и в Советском Союзе. Следы заключения такого договора мы видим. В Санкт-Петербурге два правительства: правительство города во главе с Матвиенко и правительство области во главе с Сердюковым. Два законодательных собрания. Раз есть ЗАКС, значит, есть и законы. В одном государстве — разные законы? Законы Орловской области, законы Тамбовской области и т. д.

В советское время в различных регионах были свои нормы, правила, но не законы. Не все нормы обязательно называть законами.

Надо сказать, что В. В. Путин много сделал для того, чтобы преодолеть региональный сепаратизм. В каждом субъекте федерации могли быть еще и уставные суды и полным ходом шла подготовка к разделу России.

Момент выхода за границу называется долженствованием. Быть тем, что нечто не есть. Но если бы это уже было, то не было бы только тем, что должно быть. Если развитие должно быть таким, значит, оно не такое. Граница, которая противостоит долженствованию, выступает как предел.

Это диалектика предела и долженствования. Безграничное историческое развитие. Как это понимать? Вообще нет границ? Есть границы, но есть и постоянный выход за свои пределы. И государства выходят за пределы, и отдельные исторические лица.

Развитие идет как выход за свой предел. Какое бы мы с вами ни взяли историческое событие, оно конечно. Человек пытается изучить это событие, пытается обрезать все лишнее, потому что нельзя объять необъятное. Он пытается выяснить границы. Но он должен не мертвое явление изучать, а живое. А живое все время выходит за свои границы. Поэтому нужно обрисовать событие не так, чтобы границ вообще не осталось, а так, чтобы он видел, как совершается выход за границы, за пределы.

Каждый исследователь тоже выходит за свой предел. Вы раньше чего-то не могли сделать, а потом сделали.

Характерное для диалектики внимание к категориям заставляет думать дальше. Нечто перешло к иному. Иное — это тоже какое-то нечто. Это нечто перешло в иное. И так до бесконечности. И как это называется? Это дурная бесконечность. Мы выходим из этого конечного и попадаем в другое конечное. Из этого конечного выходим, попадаем в новое конечное. Мы все время двигаемся, и все время в рамках конечного. Правда, они другие, но все равно конечные. А получается бесконечное? Получается, но дурное. Что это значит? Не соответствующее своему понятию. Ведь бесконечное — это отрицание конечного, а здесь просто еще одно конечное.

Что же тогда считать истинным бесконечным? Такое бесконечное, в котором конечное было бы лишь его моментом. Пример: человечество бесконечно. Но оно себя проявляет лишь в конечных людях. Как представитель рода человеческого каждый из нас бесконечен. Это проявляется в том, что все, что человек сделает в течение своей жизни, останется навсегда в человеческой истории. В этом смысле каждый человек может рассматриваться двояко: и как конечный человек, и как выражение бесконечного человечества.

В этом смысле бесконечное историческое развитие — без границ. Все границы в нем, а не за ним. Все границы включаются в это историческое развитие. Они меняются, текут, но они не выходят за пределы этого бесконечного.

Такое конечное, которое в бесконечном, носит название идеального.

Что значит идеальное государство? То, которое содержит необходимые черты государства, проявляющиеся потом в других государствах, и в этом смысле бесконечные, они все там присутствуют. В любом государстве, которое было или будет еще когда-нибудь в человеческой истории, будет то, что проявило себя уже в самом первом развитом государстве.

Классическое определение, что государство есть машина насилия для проведения политики господствующего класса, в этом смысле вечно. Государства уже не будет, а определение для того периода, когда было государство, остается действительным.

Такое бесконечное, в котором границы лишь в нем, называется «для-себя-бытие».

История по отношению к другим гуманитарным наукам выступает как бесконечная по отношению к конечному.

Переход от одного к многому — совершается переход к категории количества. Это такая определенность, которая есть «безразличная граница». Меняется определенность, а качество остается. Человек стал умнее, и он таким остается. Государство стало сильнее, и оно таким остается. Потом еще сильнее, еще сильнее… и развалилось. То есть произошел переход того качества, которое не менялось, в новое качество.

Этот переход одного качества в другое качество при накоплении количественных изменений, которые сами по себе вроде бы никакого качества не меняют, называется скачок.

Пример: вы поставили чайник на огонь. Чайник залит водой. Нагреваем до 100о. Трогаем — теплее, еще теплее, горячо… И вдруг раз — и шумит. Закипело. Вода превращается в парообразное состояние. Произошел качественный скачок.

Некоторые деятели, которые плохо знают диалектику, так определяют революцию. Что такое революция — скачок? Не просто скачок, а переворот в экономическом базисе и политической и идеологической надстройке и переход к другой общественно-экономической формации.

Переход от одной общественно-экономической формации к другой — это, конечно, скачок. Но не всякий скачок можно назвать революцией. Что такое «револв»? Переворот. Отсюда название «револьвер», у которого крутится барабан. То есть должно перевернуться. Был один класс господствующим, встал другой на его место, тот, который был раньше эксплуатируемым.

Правильно сказать, что революция — это есть скачок. Но неправильно сказать, что это определение революции. Мы разделяем определенность и определение.

Как возникает следующий способ производства? Накапливаются изменения в производительных силах. Это происходит ежечасно, каждодневно, ежегодно. Идет бесконечный процесс совершенствования орудий труда, он идет с момента, когда появилось человечество. Человечество выделилось из животного царства именно тем, что изготавливает орудия, а не только пользуется ими. Палкой может воспользоваться и другое животное, а вот сделать, заострить эту палку может только человек.

Дальнейшее развитие человечества связано с развитием орудий труда, производительных сил. Главная производительная сила — это человек, рабочий, трудящийся. Человек с помощью средств производства преобразует мир. Новые люди приходят, совершенствуют производительные силы и покидают этот мир. Но то, что они сделали, остается навечно. Так образуется связь в человеческой истории.

Чтобы обеспечить нормальное воспроизводство человека, его зарплата должна соответствовать стоимости рабочей силы. А стоимость рабочей силы определяется стоимостью жизненных средств, необходимых для нормального воспроизводства работника и членов его семьи.

Так вот, подсчитано, что для нормального воспроизводства зарплата должна быть 204 тысячи рублей в месяц, если работает один член семьи, а если два человека работают в семье, то по 150 тысяч рублей в месяц. Это мерило того, насколько у нас нынешняя зарплата низкая и ненормальная.

Минимальная зарплата у нас сейчас 4300 рублей. А прожиточный минимум 5500 рублей. Чтобы прожить, надо получать 5500 рублей в месяц, но получать мы будем 4300 рублей. Это решение Госдумы.

У депутата Госдумы зарплата 150 тысяч рублей в месяц. Пенсия у него будет 75% от дохода. Это по закону о пенсиях для государственных служащих. А есть другой закон о пенсиях — Закон о трудовых пенсиях в РФ. Это для всех остальных, там расчеты другие.

Если мы наблюдаем развитие данного способа производства и соответственно данной общественно-экономической формации, это развитие, это прогресс. Но мы уже говорили, что во всем есть элементы становления, есть и противоположные тенденции, регрессивные. Не всякое движение формации является прогрессивным, а может быть и обратным. Самое сложное — определить, вперед мы идем или назад. Если стали вырабатывать больше угля, хлеба, нефти, то мы вперед идем или назад? Средства производства идут вперед. Но если при этом люди вымирают, а главная производительная сила — это человек, и если человек жил в среднем 70 лет, а сейчас 59 лет, то это прогресс или регресс? Некоторые считают, что это прогресс, потому что пенсионный фонд сохраняется.

Поэтому в пределах одной и той же формации надо различать позитивную тенденцию к развитию производительных сил и производственных отношений и негативную.

А если скачок, революция? Это подъем производительных сил или нет? При всякой революции без исключения происходит упадок производительных сил в первое время, потому что идет ломка всех коренных основ жизни. Поэтому при переходе от одной формации к другой сначала наблюдается упадок производительных сил, а потом рост.

Мы идем от одной формации к другой. В пределах одной формации идут количественные изменения. Потом происходит качественный скачок, переворот во всем базисе и надстройке, революция. Во время этого качественного скачка происходит упадок производительных сил, но потом вырастают более высокие производительные силы. То есть новый общественный строй дает более высокую производительность труда не сразу, а когда устоится.

Социализм — это новый общественный строй? Нет, это только низшая фаза нового общественного строя. Коммунизм дает более высокую производительность труда. А вот Россия и Советский Союз никогда не имели более высокую производительность труда, чем США. В советское время мы вышли на 3-е место в мире по уровню производительности труда в промышленности. Самый высокий уровень был в США.

Что происходило у нас, когда из коммунистического Советского Союза мы получили капиталистическую Россию? Произошел скачок, который называется контрреволюцией. Перестройка как переход к старому строю — это контрреволюция.

Историки должны объяснить миру, где прогресс, а где регресс. Если сейчас некоторые хотят вернуть монархию, это прогресс или регресс?

Что касается движения от одной экономической формации к другой, то это выражается переходами, скачками или революциями. А переворот в обратную сторону называется контрреволюцией.

Производительные силы становятся все более развитыми в рамках одной формации. И доходят до предела, за которым начинается революция. Как называется единство качества и количества? В философии оно называется мерой. В пределах этой меры развитие производительных сил не дает перехода в другую формацию для этого скачка. Если нет для революции объективных предпосылок, то хоть какие революционные партии создавайте, ничего не получится. А предпосылки должны быть прежде всего экономические. Если надо выяснить, возможна ли в данной стране социалистическая революция, или коммунистическая, нужно знать, на каком уровне находятся общественные производительные силы. Ленин определял социализм следующим образом: это единая монополия, но обращенная на пользу всего народа и потому переставшая быть капиталистической монополией.

Качество, количество, мера. Такое количество определенного качества, при котором это качество еще сохраняется, — это мера. Выход за границу данного формационного качества — это революция. Граница этого качества и переход в новое качество в историческом процессе — это революция.

Поэтому можно говорить о рабовладельческой революции. Она прямо связана с развитием производительных сил. Если я раб и могу прокормить только самого себя, то меня убьют. Потому что если я не могу прокормить еще и другого человека, то никакого смысла держать меня в качестве раба нет. Рабство может появиться только тогда, когда один человек может произвести столько, сколько употребляют двое. Это как минимум. То есть необходимо иметь прибавочный продукт в таком объеме, который по крайней мере равен необходимому. Сейчас у нас один человек может прокормить более 11 человек.

Количество — это определенность, которая безразлична к изменениям. При ее изменении не происходит перехода за границу. Поэтому абстрактного богатства, денег не бывает много. Они могут увеличиваться без границ. За этим стоит и безграничность в развитии производительных сил в известном смысле, потому что капитализм — это форма развития производительных сил. А если наши капиталисты не будут заниматься развитием производительных сил, то их, как показывает практика, отправят куда следует. Ходорковский в тюрьме, Березовский в Англии, Гусинский в Испании, Невзлин в Израиле…

Капиталист должен развивать производительные силы путем эксплуатации рабочих. А наши только эксплуатируют, но не развивают.

Всякая общественно-экономическая формация предъявляет определенные требования к господствующему классу и его руководителям, пусть хотя бы это был даже и царь. Не случайно дворяне убили неподходящего русского царя Павла Петровича. А вот немка Екатерина Вторая стала российской царицей.

Завершается 1-й том «Науки логики» определением категории «узловая линия отношений меры». Скачки — это узлы. Развитие качества, количественное развитие, скачок, развитие другого качества, скачок, развитие третьего качества и т. д. Применительно к историческому развитию мы наблюдаем не бесконечное количество скачков, а вполне конкретные скачки при переходе от одного способа производства и соответственно от одной общественно-экономической формации к другому способу производства и к другой общественно-экономической формации. Получается четыре скачка.

Развитие на этом не остановилось. Можно на это развитие посмотреть с более общих позиций. Что явилось исходным пунктом развития человечества? Индивиды, производящие в обществе, общественные животные, люди. Индивиды, производящие в обществе, просуществовали в обществе, основанном на общественной собственности, очень много лет, гораздо больше, чем на основе всех последующих способов производства.

Но потом благодаря развитию производительных сил и в связи с тем, что это было необходимо для развития производительных сил, состоялся переход к частнособственническим способам производства: рабовладение, когда некоторые люди превратились в говорящие орудия; феодализм, капитализм. Это отрицание первобытного коммунизма.

А отрицание частной собственности и вновь переход к общественной собственности — это второе отрицание, восстановление строя, основанного на общественной собственности. Как всякий переход, он не может быть разовым. И мы живем в эпоху такого перехода.

Социалистическая революция закончилась к началу 1930-х годов. Сложился и через противоречия, борьбу противоположностей развивался коммунистический способ производства. На рубеже 1990-х годов произошла контрреволюция. Хотя шаги в этом направлении были сделаны и раньше. Советская власть — это власть, основанная на фабриках и заводах. Советы избираются через их трудовые коллективы. В ленинской программе партии было записано в 1919 году на VIII съезде РКП(б), что основной избирательной единицей и основной ячейкой государства является не территориальная единица, а завод, фабрика. Выборы шли в Советы до 1936 года. А с 1936 года в политическом смысле Советов не стало.

Второй шаг назад — ХХII съезд КПСС, принятие программы партии в 1961 году, при Хрущеве, когда из программы были выброшены: цель социалистического производства, выражающая сущность человеческой истории — обеспечение полного благосостояния и свободного всестороннего развития всех членов общества; и запись, что социалистическое государство — это государство диктатуры рабочего класса. Вычеркиванием из программы правящей партии главного в марксизме были предрешены последующие деградация и контрреволюция.

В 1965 году на основе решений сентябрьского Пленума ЦК КПСС была полностью переориентирована вся экономическая система страны. Вместо главного показателя оценки работы предприятия — снижения себестоимости, которое, в свою очередь, возможно благодаря росту производительности труда, экономии, с чем связано и снижение цен, — появились показатели прибыли, рентабельности, объема реализации. Стало важно не то, что и как ты делаешь, а то, что ты за это будешь иметь. Эта ориентация на рынок появилась не при Горбачеве, а еще при Брежневе, который в порядке борьбы с оппортунизмом руководил вводом войск стран Варшавского Договора в Чехословакию.

Экономический маховик раскручивался с 1965 года. Шло движение на рынок под лозунгом, что рынок все решит. Выяснилось, что рынок многое не решил. Человечество прошло этап, когда рынок мог решать вопросы развития производительных сил. Давно уже весь мир перешел на систему работы на заказ. Никакого свободного рынка. Есть заказ — будет производство.

Развивается и обостряется противоречие между общественным характером производства и частнокапиталистической формой присвоения.

1.2. СОЦИАЛЬНОЕ БЫТИЕ И ИДЕОЛОГИЯ

Мне уже приходилось высказываться о соотношении науки и идеологии в связи с выходом книг Т. И. Ойзермана «Марксизм и утопизм» и А. А. Зиновьева «Идеология партии будущего»1. Обе они вышли в 2003 году и посвящены одной проблеме — соотношению науки и утопии. Однако эта тема получила свое обширное продолжение. В середине 2003 года журнал «Вопросы философии» организовал обсуждение книги Т. И. Ойзермана «Марксизм и утопия» (в обсуждении участвовали 15 видных философов); материалы обсуждения опубликованы в журнале «Вопросы философии» (2004. № 2). В 2005 году выходит новая книга Т. И. Ойзермана «Оправдание ревизионизма». В 2006 году журнал «Вопросы философии» провел обсуждение и этой книги Т. И. Ойзермана, в нем участвовали 13 известных философов. Материалы обсуждения опубликованы в том же журнале (№ 7 за 2006 год). Таким образом, выход книг и обсуждение их при участии ведущих философов, публикация этих материалов — все это делает названную тему статьи заметным событием идейной жизни общественности страны, заслуживающим внимания.

В книге В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», 100-летие которой мы уже отметили, этой проблеме уделяется большое внимание, и есть смысл рассмотреть этот вопрос дополнительно2.

Разумеется, мы не будем повторять анализ книг Т. И. Ойзермана и А. А. Зиновьева, сделанный в указанной статье. Мы остановимся на стержневом вопросе всей этой проблемы — на соотношении истины и интересов людей. Увы, этот вопрос не только в названных книгах, но и в выступлениях при обсуждении их в редакции журнала «Вопросы философии» игнорируется, что производит сильное и не лучшее впечатление.

Отречение от научной идеологии и методологии

Авторы вышеназванных книг исходят вполне определенно из того, что наука и идеология несовместимы, ибо идеология отражает классовые интересы людей и поэтому порождает утопизм. И такой подход отражает ранний период возникновения и использования понятия идеологии. Известно, что с легкой руки Наполеона Бонапарта термин «идеология» (введен был в 1801 году в книге «Элементы идеологии» французским философом Дестютом де Траси для обозначения науки о создании, выражении и распространении идей) приобрел в XIX веке резко негативное значение, стал почти бранным словом при рассмотрении социальных теорий.

К. Маркс и Ф. Энгельс не могли не считаться с утвердившимся фактом такого словоупотребления. В своих ранних работах «Немецкая идеология», «Святое семейство» (1844–1846) они под идеологией понимают оторванные от реальной жизни идеалистические фантазии младогегельянцев (Б. Бауэр, М. Штирнер и др.). В своих последующих произведениях они решительно выступили против подобных идеологий, затемняющих сознание трудящихся масс. Как отмечал К. Маркс в предисловии к первому тому «Капитала», после завоевания политической власти буржуазией «пробил смертный час для научной буржуазной политической экономии. Отныне дело шло уже не о том, правильна или неправильна та или другая теорема, а о том, полезна ли она для капитала или вредна, удобна или неудобна, согласуется с полицейскими соображениями или нет» (1, 23, 17).

В этой связи становится понятным, почему К. Маркс и Ф. Энгельс термин «идеология» не применяли для характеристики собственных взглядов. Как считает Т. И. Ойзерман, К. Маркс и Ф. Энгельс «самым решительным образом противопоставляют свою теорию всякой идеологии, несмотря на то, что они вполне осознают, что любая идеология выражает определенные классовые интересы» (с. 36). Но они настойчиво характеризовали свои взгляды как научную теорию социализма. Решающим, стержневым звеном научного анализа общества служит поиск и обоснование объективных законов его развития, поскольку «наука прекращается там, где теряет силу необходимая связь» (1, 20, 933). Как писал К. Маркс о «Капитале», «конечной целью моего сочинения является открытие экономического закона движения современного общества» (1, 23, 10).

И эту великую цель исследования К. Маркс и Ф. Энгельс блестяще выполнили не только в экономике, но и в политике, в анализе истории, революционного движения, перехода от капитализма к социализму и в других сферах жизни общества. Работа Ф. Энгельса «Развитие социализма от утопии к науке» весьма символична уже своим названием: все другие исследования К. Маркса и Ф. Энгельса являются движением от утопии, идеалистических фантазий к науке, к анализу сущности социальных процессов, исторических событий.

Поэтому нужно особо подчеркнуть, что в работах К. Маркса и Ф. Энгельса имеются и наметки нового подхода к пониманию идеологии. В «Предисловии к «Критике политической экономии» (1859) К. Маркс при характеристике эпохи социальной революции указывает: «При рассмотрении таких переворотов необходимо всегда отличать материальный, с естественнонаучной точностью констатируемый переворот в экономических условиях производства от юридических, политических, религиозных, художественных или философских, короче — от идеологических форм, в которых люди осознают этот конфликт и борются за его разрешение» (1, 13, 7). После этой цитаты Т. И. Ойзерман пишет: «Здесь, прежде всего, обнаруживается, что идеология уже не сводится к идеалистическим представлениям о действительности. Речь идет обо всех без исключения формах общественного сознания, обо всем многообразии политических, юридических, эстетических и других социальных воззрений… Такая характеристика идеологии и ее форм во многом отличается от того, что было сказано на эту тему в «Немецкой идеологии». Я полагаю, что здесь налицо основы научного понимания сущности идеологии…» (с. 34, выделено мной. — В. М.).

И далее Т. И. Ойзерман констатирует: «Как известно, последователи Маркса и Энгельса, выступившие на историческую арену в конце XIX — начале XX вв., отказались от негативистского отношения к термину «идеология» и, вопреки высказываниям основоположников марксизма и вместе с тем в полном согласии со всем духом их учения, стали называть его идеологией, идеологией пролетариата, подчеркивая при этом ее научный характер. Так поступил, например, Плеханов, а вслед за ним и Ленин» (с. 37, выделено мной. — В. М.).

Если трактовка марксизма в качестве научной идеологии соответствует всему духу марксизма, то было бы вполне логично, оправданно проанализировать процесс достижения и утверждения научности марксистской идеологии в работах учеников и последователей Маркса и Энгельса. Энгельс в последних своих работах неоднократно формулирует эту задачу. Так, в своей великолепной работе «Людвиг Фейербах и конец классической немецкой философии» (1886) он формулирует следующую наметку нового подхода к пониманию идеологии: «…Чем смелее и решительнее выступает наука, тем более приходит она в соответствие с интересами и стремлениями рабочих» (1, 21, 317). Это положение о соотношении истины и интереса в идеологии (увы, Т. И. Ойзерман его не приводит, не использует) дает надежную методологическую позицию для серьезного анализа социального познания.

Т. И. Ойзерман эти наметки нового подхода к пониманию идеологии явно игнорирует, чтобы изобразить идеологию и внутри марксизма в качестве зловредной помехи для научного анализа, для познания истины.

Автор пытается обосновать свое бегство от исполнения просветительских задач социалистической идеологии. Он опирается на общеизвестный факт: «История всех стран свидетельствует, что исключительно собственными силами рабочий класс в состоянии выработать лишь сознание тред-юнионистское, — т. е. убеждение в необходимости объединяться в союзы, вести борьбу с хозяевами, добиваться от правительства тех или иных необходимых для рабочих законов и т. п.» (2, 6, 30). Правильность этой ленинской оценки подтверждается и рабочим движением в современной России, которое в основном стремится только к улучшению условий своего труда, повышению зарплаты. И это понятно. Даже правильное осознание личных интересов человека представляет далеко не тривиальную задачу, о чем убедительно говорит жизнь наркоманов, алкоголиков, бомжей, проституток, бандитов и других представителей «социального дна» современной России. Втройне трудным является осознание интересов класса, народа, страны, их настоящего и будущего. Здесь требуется научный подход для вскрытия часто невидимых связей повседневной жизни людей с сущностью социальной системы, объективными законами жизни общества, перспективами его развития.

Из этих бесспорных фактов В. И. Ленин и Т. И. Ойзерман делают противоположные выводы. В. И. Ленин в работе «Что делать?» детально разрабатывает концепцию внесения социалистического сознания в стихийное рабочее движение силами коммунистической партии, революционной интеллигенции: «Классовое политическое сознание может быть привнесено рабочему только извне, т. е. извне экономической борьбы, извне сферы отношений рабочих с хозяевами» (2, 6, 70).

Противоположный вывод делает Т. И. Ойзерман. Для этого он признание Марксом и Энгельсом в «Немецкой идеологии» зависимости коммунистического сознания рабочих от противоречий по отношению ко всем остальным классам (1, 3, 69) толкует как создание самими рабочими коммунистического сознания и оценивает это как «положение, образующее одну из основ созданной Марксом идеологии…» (с. 48). Это утверждение, между прочим, ставит Маркса и Энгельса в комичное положение: выходит, что они, разрабатывая социалистическую идеологию, занимались всю жизнь не своим делом — это должны были делать сами рабочие… Правда, на следующей странице книги автор признает «ошибочность этого представления основоположников марксизма» (с. 49).

Но это не мешает Т. И. Ойзерману через шесть страниц, вновь опираясь на это положение и запутавшись в собственных хитросплетениях, предъявить В. И. Ленину и всем коммунистам по-прокурорски следующее тяжкое обвинение: «Если подытожить смысл приведенных высказываний Ленина, то он сводится к отрицанию одного из основных положений Маркса и Энгельса, к отрицанию социалистической природы пролетариата. Но раз пролетариат не социалистический по своей природе класс, то на каком основании социал-демократическая партия, важнейшей задачей которой считается уничтожение капиталистической системы, объявляет себя партией пролетариата?» (с. 55).

Через все хитросплетения рассуждений автора просвечивает стремление подготовить почву для отказа от социалистической идеологии, социализма и марксизма. Это делается с помощью понятия утопии как промежуточного звена между идеологией и заблуждением, ошибками в социальном познании. Согласно Т. И. Ойзерману, «марксизм далеко не во всем преодолел утопизм, а ряд его противопоставлявшихся утопическим учениям концепций оказались, тем не менее, также утопическими» (с. 16). В число утопических концепций марксизма включаются все или почти все идеи социализма и коммунизма: представление будущего человечества в качестве безтоварного, нерыночного, безденежного общества (с. 16, 96–97, 496, 512, 516 и др.), радикальное отрицание частной собственности на средства производства (с. 24–25, 396, 449 и др.), понимание миссии пролетариата как могильщика капитализма и строителя социализма (с. 17, 49, 268, 363 и др.), утопическая формула «диктатуры пролетариата» (с. 25, 363, 385, 405 и др.), переоценка зрелости капитализма и ожидание его близкого краха (с. 92–93, 258, 313, 506 и др.), недостаточная обоснованность исторической необходимости социализма (79, 87, 93, 260, 273, 552 и др.), принцип распределения по труду при социализме (с. 91, 97, 512, 516 и др.) и т. д. В итоге автор книги приходит к выводу, что «превращение социализма из утопии в науку следует поставить под вопрос, учитывая наличие утопического содержания в марксистской теории» (с. 275) и вообще «марксистские представления о социализме в принципе не могли быть реализованы на практике вследствие их утопического характера» (с. 546).

Список иллюстраций зловредного, по мнению автора книги, влияния пролетарской идеологии на социалистическую теорию можно существенно расширить. Но и сказанного, на мой взгляд, вполне достаточно для прояснения логики анализа в данной книге, чтобы далее поставить вопросы: есть ли будущее у социализма и марксизма? Автор книги не обходит эти вопросы и дает на них свои ответы.

Т. И. Ойзерман уверяет читателей, что «капитализм, который разоблачил Маркс, уже не существует» (с. 96), что «все эти требования программы социализма частью уже полностью осуществлены, частью находятся в процессе осуществления в развитых капиталистических странах» (с. 363). Поэтому он уверяет читателей, что «…марксизм, несомненно способствовавший развитию рабочего движения и его социальным достижениям, все же не может рассматриваться как идеология современного организованного рабочего класса капиталистических стран» (с. 455). «Марксизм как идеология рабочего класса принадлежит историческому прошлому, но содержание марксизма, конечно, не может быть сведено к одной лишь идеологии» (с. 563).

В своей книге Т. И. Ойзерман упорно оправдывает и защищает Бернштейна, Плеханова, меньшевиков, политику современных неолибералов, западных социал-демократов (с. 8, 56–59, 257–258, 363, 445–449, 454, 495–496 и др.) и предлагает ныне рабочему классу ориентироваться только на них: «Сближение марксизма с современными теориями — закономерный процесс деидеологизации марксизма, благодаря которому учение Маркса воспринимается в той или иной мере даже противниками марксизма и, таким образом, приобретает общенаучное значение» (с. 564, выделено мной. — В. М.). Этой задаче Т. И. Ойзерман посвятил даже специальную книгу «Оправдание ревизионизма». Итак, на словах получается признание марксизма, а на деле — полный отказ от него, т. е. модное ныне ренегатство, или назовем это поделикатнее — современное философское веховство.

Чтобы разобрать детально все приемы анализа автора названных книг, нужна целая книга, своеобразный «Антиойзерман». И такая книга очень нужна для молодежи, для новых поколений обществоведов. Ведь речь идет не о провинциальном секретаре обкома КПРФ, не очень грамотном в марксизме-ленинизме, и не о рядовом преподавателе философии пусть и в столичном вузе. Нет, речь идет о главном знатоке истории марксизма, авторе множества трудов, признанных широко не только в нашей стране, но и в других странах. Как такое могло случиться? Я не могу даже приблизиться к полному ответу на этот вопрос. Будем надеяться, что на него даст ответ автор будущего «Антиойзермана».

Такая тема не может не заинтересовать дотошного аналитика социально-психологических проблем. А нам придется утешиться известным самокритичным признанием Г. В. Плеханова о беспримерной противоречивости природы человека: «Очень многие люди так нелогичны, что характер их философских взглядов не имеет ничего общего с характером их практической деятельности» (Плеханов Г. В. Соч. Т. XV. С. 401). Но в меру моих сил я отмечу особенности методологии исследования, используемой Т. И. Ойзерманом и приведшей его к такому печальному результату. Отметим четыре особенности.

  • Во-первых, о методологическом фундаменте дискуссии об антинаучности идеологии. Авторы названных книг и участники их обсуждения согласны, насколько я их понял, с марксовой оценкой созерцательности предшествующего материализма. Напомню второй тезис Маркса о Фейербахе: «Вопрос о том, обладает ли человеческое мышление предметной истинностью, — вовсе не вопрос теории, а практический вопрос. В практике должен доказать человек истинность, т. е. действительность и мощь, посюсторонность своего мышления. Спор о действительности или недействительности мышления, изолирующегося от практики, есть чисто схоластический вопрос» (1, 3, 1–2). В этой связи возникает законный вопрос: о какой практике у Маркса идет речь — о всей человеческой практике или только о практике взаимодействия человека с природой, т. е. о материальном производстве? Входит ли социальная практика (управление, войны и революции, борьба классов и наций и т. д.) в названную Марксом практику? По Ойзерману, Зиновьеву и согласным с ними, не входит, ибо все это связано с интересами людей, выходит за рамки науки, порождает идеологию. Но насколько правомерна сия кастрация марксизма? На мой взгляд, авторы этой позиции заплутались в трех соснах и возрождают неокантианское противопоставление естествознания и обществознания.

  • Во-вторых, игнорирование философии как истории философии. Социология познания начала активно развиваться с 20–30-х годов ХХ века сначала в Германии, а затем в других западных странах. В послевоенные годы можно в качестве наиболее известных назвать книги К. Мангейма «Идеология и утопия», Г. Фалька «Идеологические основы коммунизма», Д. Белла «Конец идеологии»1. Книга известного американского социолога Д. Белла имеет весьма существенное отношение к ориентации Т. И. Ойзермана на деидеологизацию: именно Д. Белл весьма громко провозгласил эту ориентацию, но он был вынужден вскоре признать ее ошибочной в условиях разворачивания «холодной войны» и известной «охоты на ведьм» в самих США. Судьба этих и им подобных инициатив в трактовке марксизма в качестве утопии весьма знаменательна, и при возвращении Т. И. Ойзермана к этому старому подходу было бы весьма поучительно его учесть.

К сказанному можно добавить, что эта дискуссия имеет интересную и очень поучительную предшественницу — дискуссию о соотношении науки и нравственности в советской литературе (см. об этом: Наука и нравственность. М., 1971, в этом обсуждении участвовали 11 известных авторов — А. Д. Александров, Э. Ю. Соловьев, О. Г. Дробницкий, В. И. Толстых, А. В. Гулыга, Э. В. Ильенков и др.; И. Т. Фролов, Б. Г. Юдин. Этика науки. Проблемы и дискуссии. М., 1986 и др.)

  • В-третьих, совершенно непонятно игнорирование ленинского вклада в разработку вопроса о возможности и необходимости научной идеологии. С самого начала своей деятельности В. И. Ленин ясно определил свой взгляд на понимание марксизма. «Непреодолимая привлекательная сила, которая влечет в этой теории социалистов всех стран, в том и состоит, что она соединяет строгую высшую научность (являясь последним словом общественной науки) с революционностью, и соединяет не случайно, не потому только, что основатель доктрины лично соединял в себе качества ученого и революционера, а соединяет в самой теории внутренне и неразрывно. В самом деле, задачей теории, целью науки — прямо становится тут содействие классу угнетенных в его действительно происходящей экономической борьбе» (2, 1, 141).

Эта чеканная формулировка из ранней работы В. И. Ленина (1894 год, когда ему было 24 года) в последующих его трудах значительно обогащается, уточняется и основательно развивается. Мы позднее специально рассмотрим ленинский вклад в обоснование научности марксистской идеологии. А сейчас лишь отметим удивительный размах проделанной им исследовательской работы. После 1970 года, когда по рекомендации ЮНЕСКО весь мир отмечал 100-летие со дня рождения В. И. Ленина (на недавнем гнусном телешоу «Имя России» этого даже не вспомнили) на кафедре философии Нижегородского университета им. Н. И. Лобачевского было решено приступить к созданию ленинского философского словаря1. В ходе этой работы было установлено, что в работах В. И. Ленина среди категорий социальной философии (необходимость, закономерность, противоречия, потребность, интерес и др.) интерес занимает доминирующее положение — зафиксировано свыше 2500 словоупотреблений с существительным «интерес», не считая аналогичных контекстов с прилагательным (интересный и др.), наречиями (интересно и др.) и текстов с заменами его терминами «выгода», «расчет», «требования» и т. п.

Из многочисленных сюжетов ленинского анализа происхождения, содержания, поиска интересов ясно видно, что без понимания интересов людей нет истины, науки в социальном познании, нет правды во взаимоотношениях людей. Но, увы, этот бесценный опыт исследования академик Т. И. Ойзерман при анализе марксистской идеологии игнорирует или, что еще печальнее, фальсифицирует.

  • В-четвертых, в своем анализе и оценках Т. И. Ойзерман игнорирует такие факты истории, которые при научном анализе игнорировать нельзя при соблюдении марксистского отношения к практике. Особенно очевидно это проявилось в отношении автора к Ленину, социалистической революции в России, советскому социализму.

Из множества затронутых автором вопросов этой темы мы затронем модный у наших антикоммунистов следующий вопрос: не была ли победа социалистической революции в России преждевременным, утопическим событием? Еще Струве, Каутский, Плеханов, Суханов утверждали, что уровень производительных сил России был недостаточным для строительства социализма. А Струве считал, что и «крепостное хозяйство как таковое экономически не созрело к своей отмене в 1861 году»1. Ныне этот аргумент стал дежурным почти у всех антикоммунистов, и он, как правило, подается от имени «истинного» марксизма.

Так, влиятельный теоретик среди отечественных антикоммунистов экономист Г. Х. Попов считает, что для России «социалист переход к социализму обязан считать авантюрой. Именно так и поступил Плеханов, считавший Россию незрелой для подлинного социализма и поэтому выступивший против Ленина в 1917 году»2. С этих позиций профессор, бывший декан экономфака МГУ и мэр города Москвы, Г. Х. Попов еще в 1990 году сформулировал программу трех «Д» — деиндустриализации, десоветизации и дефедерализации, в итоге осуществления которых должны возникнуть «на месте СССР три, четыре, а то и пять десятков независимых государств»3. Такое мог предложить только человек, отупевший от ненависти к советскому строю и русскому народу. Он в своем антисоветизме превзошел даже Конгресс США, который еще в 1959 году принял «Закон о порабощенных народах», где открыто ставится задача проведения операции по расчленению Советского Союза на 22 государства. Кстати, этот закон не отменен и поныне.

Теперь к этой откровенно ренегатской позиции присоединяется академик РАН философ Т. И. Ойзерман. В его книге неоднократно варьируется следующее утверждение: «…История практически доказала, что правда была на стороне Плеханова и его сторонников, меньшевиков, которые, сознавая необходимость буржуазно-демократической революции в России, стремились к максимальному расширению демократии и считали принципиально несостоятельной, авантюристической большевистскую установку на осуществление социалистической революции» (с. 454, выделено мной. — В. М.). Однако для серьезного разговора по существу надо прояснить, уточнить практическую и теоретическую стороны вопроса.

Реальное состояние общества и его реальное развитие не задается на сто процентов уровнем производительных сил и состоянием экономического строя общества. К их воздействию прибавляется множество различных факторов в каждом данном обществе, на каждом данном этапе его развития; экономическая необходимость осуществляется всегда лишь в конечном итоге и всегда в своей уникальной форме. Так, современные США, Япония, Франция, Англия¸ Германия социально-экономически однотипны как высокоразвитые капиталистические страны, но эта буржуазная сущность реализуется, как известно, при значительных особенностях в каждой стране. При общности социально-экономических законов их буржуазного развития у каждой из этих стран существует своя история развития.

Следовательно, социально-экономическая необходимость не существует, не реализуется в чистом виде. Как подчеркивал К. Маркс, «один и тот же экономический базис — один и тот же со стороны основных условий — благодаря бесконечно разнообразным эмпирическим обстоятельствам, естественным условиям, расовым отношениям, действующим извне историческим влиянием и т. д. — может обнаруживать в своем проявлении бесконечные вариации и градации, которые возможно понять лишь при помощи анализа этих эмпирически данных обстоятельств» (1, 25, ч. II, 354). Т. И. Ойзерман приводит это высказывание Маркса из III тома «Капитала» (с. 225) при анализе понятия цивилизации, но полностью игнорирует его важнейшее методологическое значение для понимания необходимости социалистической революции в России.

В реальной истории революций нет такой привязки их к высоте производительных сил, согласно которой переход к новому обществу должна начать страна с самым высоким уровнем производительных сил, а другие совершат его позднее, согласно достигнутому уровню их производительных сил. Так, первая антифеодальная революция произошла в Нидерландах (1556–1579), когда феодальный способ производства был далек от заката, и он в Германии, Франции, России, Японии и других странах просуществовал еще два-три столетия. Первая буржуазная революция, разумеется, имела свои социально-экономические предпосылки: мануфактуры начали формироваться в Нидерландах еще во второй половине XV века. Но антифеодальная борьба стала всенародной и потому победоносной, прежде всего, под влиянием национально-освободительной войны против ненавистного испанского владычества.

Первая социалистическая революция победила не в Англии или во Франции, а в России, стране со средним уровнем производительных сил, ибо Россия оказалась самым слабым звеном системы империализма, где социальные противоречия обострились максимально поражением России в Первой мировой войне и где поэтому сформировались условия и социальные силы для победы социалистической революции.

Переход к новому обществу, в том числе и во времена перехода от рабства к феодализму, никогда не начинался в стране с наивысшим уровнем производительных сил также и потому, что здесь позиции господствующего класса наиболее прочные, а сопротивление новому наиболее сильное. Как отмечал К. Маркс, «в конечностях буржуазного организма насильственные потрясения естественно должны происходить раньше, чем в его сердце, где возможности компенсирования больше» (1, 7, 100).

История колониализма убедительно показывает, насколько велика роль этого фактора компенсирования, т. е. своеобразного экспорта внутренних противоречий из метрополий в колонии. Известный английский политик Сесиль Родс, организатор захвата огромной территории в Южной Африке, названной по его имени Родезией, еще в 1895 году откровенничал: «…Чтобы спасти сорок миллионов жителей Соединенного Королевства от убийственной гражданской войны, мы, колониальные политики, должны завладеть новыми землями для помещения избытка населения, для приобретения новых областей сбыта товаров, производимых на фабриках и рудниках. Империя, я всегда говорил это, есть вопрос желудка. Если вы не хотите гражданской войны, вы должны стать империалистами» (цит. по: 2, 27, 376).

А разве пресловутый «золотой миллиард» не является ныне коллективным колонизатором, т. е. союзом стран во главе с США для осуществления старой политики колониализма, но лишь в новых торгово-финансовых формах. Достаточно заметить, что только «ограниченный или неравный доступ к глобальным рынкам стоит развивающимся странам 500 миллиардов долларов США в год, т. е. в 10 раз больше, чем они получают от зарубежной помощи»1. «Холодная война была не метафорой, а мобилизационной программой. Бедный третий мир выжали, как лимон, — и бросили невероятные средства своим рабочим в виде социальных благ. За счет перекачки средств эксплуатация рабочих в метрополии сокращена на 40%! Живи — не хочу»2. Кстати говоря, о «третьем мире», который по численности населения впятеро превосходит западный мир, Т. И. Ойзерман даже не упоминает.

У читателей данной статьи может возникнуть теперь законный вопрос: как же понимать известное марксово утверждение: «Ни одна общественная формация не погибает раньше, чем разовьются все производительные силы, для которых она дает достаточно простора, и новые, более высокие производственные отношения никогда не появляются раньше, чем созреют материальные условия их существования в недрах самого старого общества» (1, 13, 7)? Ответ на этот вопрос и скрывается в уяснении различий между теоретической и практической сторонами вопроса.

Т. И. Ойзерман дважды цитирует это высказывание К. Маркса (с. 91 и 503), и ему он придает особое значение, но в нем он, увы, вычитал то, чего там нет. Здесь речь идет о логике, закономерности перехода от одной общественной формации в целом (группы взаимосвязанных стран или всего человечества) к другой, а не о порядке, очередности реализации этого перехода различными странами. Предмет анализа различается: сущность закона и механизм его реализации, что и делает требование конкретности анализа важнейшим в материалистической диалектике.

Вообще, можно сказать, что конкретность анализа всех или почти всех поднятых в книге Т. И. Ойзермана вопросов, несомненно, является самой слабой их стороной. Автор озабочен более поиском аргументов для подтверждения своей позиции, а не поиском истины. Известно, что В. И. Ленин в полемике с меньшевиком Сухановым разъяснял свою позицию так: «Для социализма, — говорите вы, требуется цивилизованность. Очень хорошо. Ну, а почему мы не могли сначала создать такие предпосылки цивилизованности у себя, как изгнание помещиков и изгнание российских капиталистов, а потом уже начать движение к социализму? В каких книжках прочитали вы, что подобные видоизменения обычного исторического порядка недопустимы или невозможны?» (2, 45, 382).

Т. И. Ойзерман этому ленинскому разъяснению противопоставляет следующее: «Теперь становится очевидным, что утверждения Ленина о том, что марксизм экономически доказывает историческую необходимость перехода от капитализма к социалистическому обществу, представляют собой лишь общую фразу, которая не служит для него руководством к действию… Несостоятельность ленинского тезиса о том, что можно сначала «изгнать» капиталистов, а затем уже приняться за строительство социалистического строя, полностью выявилась в его проектах внедрения в российскую экономику «государственного капитализма», который он считал, как уже говорилось в предшествующих главах, наиболее верным путем построения социализма» (с. 443, выделено мной. — В. М.).

Нельзя не изумиться такому способу доказательства, который вызывающе игнорирует фундаментальные исторические факты. В отличие от Суханова и Ленина, мы можем и должны оценивать их полемику с учетом формирования социалистической цивилизации за 70 лет Советской власти. Всем известно, что советский народ спас от гитлеровского фашизма весь мир и Европу, ресурсы которой Гитлер в полную мощь использовал в войне против нас. Что за этой победой стоит — сила или слабость, цивилизация или дикость?

И еще. Могильщики советского социализма Горбачев и Ельцин, в отличие от Сталина (которого Ойзерман зачислил в одну компанию с Гитлером — с. 277), получили для управления Россию не безграмотной и не безоружной. В 1985 году по отношению к США национальный доход СССР составил 66, объем промышленного производства — 80, а сельхозпродукции — 85 процентов. Советская власть создала, как это было признано во всем мире (в том числе и в США), лучшие системы образования и здравоохранения, гуманную систему пенсионного обеспечения, добилась невиданного подъема науки и культуры. В итоге за годы Советской власти средняя продолжительность жизни выросла с 32 лет до 70, т. е. более чем вдвое, а численность народа выросла со 160 миллионов до 300 миллионов человек; Советский Союз проложил дорогу в космос и стал могущественной ракетно-ядерной державой. И что за всем этим находится — сила или слабость, цивилизация или дикость?

Автор книги не считает возможным принимать во внимание эти фундаментальные исторические факты, но он прогнозирует развитие России так, как может это сделать только человек, забывший совсем о своей стране: «Представим себе, что Россия в результате буржуазно-демократи­ческой революции 1917 года… продолжала бы более быстрыми темпами продвигаться на путях капиталистической индустриализации. Я не думаю, что к концу ХХ столетия капиталистическая Россия догнала бы США или хотя бы Германию, но я убежден в том, что в новое XXI столетие Россия вошла бы по меньшей мере в пятерку самых индустриально развитых капиталистических стран мира» (с. 529). Весь мир признает, что СССР стал в 80-х годах ХХ века второй после США державой мира, а академик Т. И. Ойзерман этого не знает или не желает знать?

Или еще только упомянем одно утверждение Т. И. Ойзермана, о чем можно написать отдельную статью. Как известно, после чернобыльской катастрофы никто не предлагал закрыть атомную физику и атомную энергетику. Но для Т. И. Ойзермана «крушение социалистического строя не могло не повлечь за собой и крушения социалистической идеологии» (с. 7). И при этом совершенно не принимается во внимание существование и развитие Белоруссии, Кубы, Китая, Вьетнама, Северной Кореи и взрыв революционного движения в Южной Америке, под носом у мирового жандарма.

Похоже на то, что в своем стремлении противопоставить идеологию науке в самом марксизме, оторвать идеологию от правды, истины Т. И. Ойзерман сам оторвался от науки, от научного подхода к анализу, от опоры на реальные факты. Об этом говорят и многие другие рассуждения автора книги о В. И. Ленине, социалистической революции и советском социалистическом обществе. К моему искреннему удивлению и сожалению, участники обсуждения книг Т. И. Ойзермана этих методологических просчетов не захотели заметить, хотя для этого особой проницательности и не требуется.

Логика без доказательств

Своеобразным продолжением книги Т. И. Ойзермана служит книга А. А. Зиновьева «Идеология партии будущего». Она посвящена также проблеме «наука — идеология», но существенно отличается от книги Т. И. Ойзермана. А. А. Зиновьев не вьется ужом между наукой и идеологией, марксизмом и ревизионизмом, социализмом и капитализмом, он разрубает гордиевы узлы теории, можно сказать, топором сплеча. О себе он сказал: «Я должен предупредить, что я не марксист. Я марксистом никогда не был. Я, правда, писал диссертацию о «Капитале» Маркса. Но писал ее как логик» (Вопросы философии. 2004. № 2. С. 75).

Эта немарксистская позиция (мягко говоря) хорошо видна по его оценкам марксизма-ленинизма и самого «Капитала». Вот лишь несколько примеров. «…Именно классовая позиция Маркса была одной из причин, сбивших его с научного подхода к обществу и к социальной эволюции на идеологический» (с. 105); «Основу («базис») человейника образует не один какой-то компонент социальной организации как единое целое. Так что широко распространенное (не только в марксизме) утверждение, будто экономика есть базис общества (человейника в моей терминологии), есть утверждение не научное, а идеологическое» (с. 126–127); «Если бы марксизм был научным пониманием коммунизма, он должен был бы утверждать и неизбежность и в коммунистическом обществе социального и экономического неравенства, необходимость государства и денег, неизбежность классов и других явлений, считавшихся язвами капитализма, и тогда он не имел бы массового успеха» (99); «В результате Октябрьской революции 1917 года сравнительно небольшая группа людей, возглавлявшихся большевиками, захватила высшую власть в стране. Социальную сущность этого политического переворота не понимал никто, включая Ленина» (с. 136); «Был создан идеологический миф, будто в «Капитале» дано высоконаучное объяснение и обоснование всех важнейших утверждений и прогнозов марксизма. На самом деле ничего подобного в нем нет. Он сыграл свою роль именно своей непонятностью, именно как миф, заменивший миф божественной мудрости и божественных предначертаний» (с. 60) и т. д.

Мы не будем рассматривать явно избыточную амбициозность автора; но из этого блока утверждений А. А. Зиновьева хорошо видно, что он до предела обнажил все ориентации анализа проблемы «наука — идеология» Т. И. Ойзерманом. В их числе самую главную: пренебрежение к идеологии. Социальный анализ, закрывший глаза на потребности, интересы людей, перестает быть социальной наукой, ибо вся жизнь и история общества творится людьми и только во имя удовлетворения своих потребностей, интересов.

В этом отношении книга А. А. Зиновьева действительно уникальна: в ней совсем отсутствуют доказательства, все свои и даже самые сенсационные утверждения он изрекает подобно библейским пророкам, без анализа и доказательства, претендуя при этом на непререкаемую научность, логичность, рациональность. Известно, что отсутствие сомнений может служить вместо фактов опорой для исследования, а недоказуемость тождественна неопровержимости, но все это весьма далеко от науки, от научной разумности, логичности. Но здесь скрывается одна весьма существенная тонкость, о которой надо все же сказать. Когда в книге, статье автор приводит доказательства в подтверждение сказанного, то тем самым он привлекает читателя к размышлению, к анализу аргументов «за» и «против». Когда следуют значительные или даже сенсационные утверждения без аргументации, как «истина свыше», то читателю, если он не подготовлен к самостоятельному анализу, остается только слепо верить автору как пророку. И в итоге действительно почти получается, что бездоказательность, увы, тождественна неопровержимости...

А. А. Зиновьев планирует создать новую научную идеологию с помощью новой логики, именуемой комплексной логикой, или интеллектологией (с. 113–127). Грозилась синица море зажечь… В проблеме «наука — идеология» есть своя объективная логика, которую формальной логикой и стремлением к однозначности используемых терминов перехитрить, преодолеть невозможно: всякое игнорирование потребностей, интересов народов и провокационное противопоставление науки и идеологии намертво блокирует научное исследование в социальной сфере, прокладывает дорогу в духовный и социальный тупик.

Широко известный в мире философ и психолог Эрих Фромм точно зафиксировал эту тупиковую ситуацию процесса такого познания: «Логическое мышление нерационально, если оно только логично, если оно не направлено заботой о жизни, стремлением проникнуть в целостный жизненный процесс во всей его конкретности и со всеми его противоречиями»1. Ведь уже Сократу, т. е. 2,5 тысячи лет назад, было ясно, что «всякое знание, отделенное от справедливости и других добродетелей, представляется плутовством, а не мудростью».

По сути дела, Т. И. Ойзерман и А. А. Зиновьев навязывают читателю представление о социальной науке как рафинированной, чистой теории, далекой от потребностей и интересов людей, от их практической деятельности, от их социальной активности. Но такой подход к науке некорректен даже для естественных и технических наук. Как подчеркивает лауреат Нобелевской премии Илья Пригожин, «сегодня мы можем согласиться: наука и есть в некотором смысле идеология — она ведь также укоренена в культуре»1. И это верно: достаточно напомнить о ньютоновской механике, дарвинизме, генетике; они на первый взгляд далеки от социальной практики и идеологии, а на деле и по своему происхождению, и особенно по своему воздействию на общество тесно связаны с культурой и идеологией своего времени.

Втройне некорректно противопоставлять идеологию вообще науке, изображать ее в качестве вредоносного препятствия для научного познания в социальной сфере. Вся история общества творится деятельностью людей под воздействием их потребностей и интересов. Поэтому Маркс имел все основания считать, что «потребности народов сами являются решающей причиной их удовлетворения», а «теория осуществляется в каждом народе всегда лишь постольку, поскольку она является осуществлением его потребностей» (1, 1, 417, 423).

Наивными и ложными являются надежды на то, что НТР сама решит автоматически все социальные проблемы человечества. Любое техническое изобретение — обоюдоострое оружие, которое всегда можно использовать в интересах людей и против них. Поэтому технический прогресс не может освободить человека от необходимости выбора в своей деятельности, от нравственной и идеологической оценки своих действий. Как писал мудрый основоположник кибернетики Норберт Винер в своей книге: «Нет, будущее оставляет мало надежд для тех, кто ожидает, что новые механические рабы создадут для нас мир, в котором мы будем освобождены мыслить. Помочь они нам могут, но при условии, что наша честь и разум будут удовлетворять требованиям самой высокой морали. Мир будущего потребует еще более суровой борьбы против ограниченности нашего разума, он не позволит нам возлежать на ложе, ожидая появления наших роботов-рабов» (Винер Н. Творец и робот. — М., 1966. С. 80).

Поэтому ориентация на развитие и использование общественных наук без учета потребностей и интересов людей, за рамками идеологии — это верная дорога науки в тупик, а людей — к пассивности и равнодушию. К тому самому равнодушию, о котором известный польско-русский писатель Бруно Ясенский (1901–1941) точно сказал:

«Не бойся врагов — в худшем случае они могут тебя убить.

Не бойся друзей — в худшем случае они могут тебя предать.

Бойся равнодушных — они не убивают и не предают, но только с их молчаливого согласия существуют на земле предательство и убийство»1.

Следует заметить и подчеркнуть, что книга А. А. Зиновьева «Идеология партии будущего» удивляет и изумляет полной противоположностью более ранним его публикациям о советском обществе, перестройке, советском человеке — они проникнуты большим и искренним неравнодушием к судьбе России и ее народа.

Если подвести итог дискуссии о науке и идеологии, то надо сказать, что сама идеология как явление духовной культуры может и должна оцениваться гносеологически, как истинная или ложная, научная или ненаучная. Есть различные интересы людей и различные идеологии, их отражающие; их надо различать, а для этого их надо серьезно изучать. Не менее серьезно, чем физику и генетику, чтобы не быть рабами обмана и самообмана, чтобы не оказаться пешками в чужих руках.

Конечно, целью изучения и здесь является поиск правды, открытие истины. Нельзя не согласиться с утверждением неистового Виссариона Белинского: «Убеждение должно быть дорого потому только, что оно истинно, а совсем не потому, что оно наше»2. Это, конечно, идеал — прекрасный и труднодостижимый, ибо чего хочется, тому легко верится.

Но у нас есть великолепная возможность и средство поумнеть для социального познания — ленинская методология социального исследования, богатейшее ленинское наследство по проблеме «наука — идеология».

Ленинские уроки методологии научного познания

Поражение советского социализма в «холодной войне» породило небывало сложную обстановку в жизни нашего народа. Мы оказались и теоретически плохо подготовленными для восприятия и трезвого анализа этой трагедии трудящихся нашей страны и всего мира. На мой взгляд, эта неподготовленность создается и длительным невниманием к важнейшему звену материалистической диалектики — взаимосвязи между объективными законами общества и его противоречиями. Это имеет решающее и самое непосредственное отношение к вопросу о взаимосвязи идеологии и науки, чего наши суровые критики марксизма-ленинизма Т. И. Ойзерман и А. А. Зиновьев, увы, не заметили. Поэтому придется хотя бы очень кратко изложить суть этого вопроса3.

Как известно, любое развитие есть единство устойчивости и изменчивости. Однако в советской обществоведческой литературе утвердился разобщенный анализ законов и противоречий общества, без анализа взаимодействия между устойчивостью и изменчивостью. Можно назвать немало книг и статей о законах даже без упоминания слова «противоречие», а также исследований противоречий при полной изоляции от законов. В качестве курьеза упомяну книгу известного экономиста И. И. Кузьминова «Очерки политической экономии социализма» (Вопросы методологии. — М., 1971), где признается наличие основного экономического закона социализма и одновременно категорически отрицается основное экономическое противоречие (с. 142, 258). Такой подход порождал явно фаталистическую или волюнтаристскую трактовки, т. е. абсолютизацию устойчивости или изменчивости1. Аналогичным образом по сути дела поступают Т. И. Ойзерман и А. А. Зиновьев: материалистическое понимание истории в качестве научного обоснования объективности социальных законов они предлагали сохранить и сделать достоянием всех социальных классов, а идеологию в качестве выражения интересов и социальной активности людей отбросить как источник утопизма. Иначе говоря, старый неокантианский (Р. Рикерт, В. Виндельбанд и др.) разрыв между естествознанием и обществоведением, между объективным и субъективным они намерены внедрить внутрь марксизма-ленинизма и... разрушить его до основания.

Такой подход противостоит бесспорной реальности: в деятельности людей устойчивость — законы и изменчивость — противоречие не прячутся друг от друга, а непрерывно взаимодействуют, что особенно наглядно видно на механизме реализации социальных законов. Механизм действия законов выражает логику, последовательность движения противоречия в качестве источника развития, т. е. мотора деятельности людей. Кратко его структуру можно выразить в следующей схеме: условия жизни (природные и социальные) — потребности — способности — интересы — цели — деятельность — изменение условий. Отсюда видно, что потребности и интересы людей неотделимы от действия социальных законов, а социальная наука невозможна без внимания к изучению причин социальной активности и пассивности людей. Т. И. Ойзерман и А. А. Зиновьев предлагают выбросить идеологию и создать такую рафинированную социальную науку, которую примут как руководство к действию и грабители, и ограбленные. Но это предложение правомерно будет сравнить для понимания сути дискуссии со следующим мысленным экспериментом: спортсмену крепко связали ноги и пустили его соревноваться со вполне здоровыми и свободными бегунами. Нелепо? Да, нелепо. Но разве не то же Т. И. Ойзерман и А. А. Зиновьев предлагают сделать с познанием общества, с наукой о нем, а потом, следовательно, и с практикой социального управления?

Ленинские труды представляют поистине рентгеновский снимок содержания и движения интересов разных классов, социальных групп, политических движений, партий того времени, и этот опыт заслуживает специального исследования. Мы здесь сможем отметить лишь небольшую его часть для привлечения внимания к нему молодежи.

В механизме действия социальных законов, в способе реализации исторической необходимости особое место принадлежит интересам людей. В. И. Ленин это неоднократно подчеркивал: «Люди всегда были и всегда будут глупенькими жертвами обмана и самообмана в политике, пока они не научатся за любыми нравственными, религиозными, политическими фразами, заявлениями, обещаниями разыскивать интересы тех или иных классов» (2, 23, 47); «...Когда дело касается интересов, тогда самые бесспорные истины, как известно, начинают оспариваться» (2, 27, 191).

Конечно, потребности являются исходным, базовым звеном мотивации деятельности людей, но на основе данной потребности могут сформироваться весьма различные интересы, и эффективность потребностей в мотивации деятельности основательно зависит от меры превращения их в интересы, в заинтересованность людей. «Идея» неизменно посрамляла себя, как только она отделялась от интереса» (1, 2, 89), и «где нет общности интересов, там не может быть единства целей, не говоря уже о единстве действий» (1, 8, 14).

Дело в том, что интересы формируются на основе взаимодействия, синтеза потребностей и способностей, единства «хочу» и «могу», и здесь перед нами важный скачок в мотивации деятельности человека. Именно в ходе этого синтеза происходит выбор средств и способов удовлетворения потребностей и формируется переход к целям и действиям.

Но здесь мотивация деятельности и вступает в сферу очень частых, почти постоянных противоречий. Ведь выбор, о котором идет речь, осуществляется сознанием человека, а оно в силу своей идеальности обладает беспримерной активностью, подвижностью по сравнению со всеми факторами, силами природы и общества. В этом звене мотивации деятельности многозначность становится почти безграничной, что и служит основой для весьма серьезной специфики всего общественного развития.

Прежде всего надо отметить, что это создает значительную трудность в познании интереса. Сознание человека благодаря его идеальности обладает готовностью к самому различному творчеству, отлету от реальности, о чем убедительно говорит история мифологии, религии, научных достижений, великих открытий и не менее великих заблуждений.

Как показывает современная жизнь, даже осознание действительных личных потребностей и интересов оказывается далеко не простой задачей, о чем убедительно говорит печальная судьба алкоголиков, наркоманов, игроманов, проституток и других представителей «социального дна» современной России. Втройне сложнее выглядит осознание общественных потребностей, интересов и процессов столкновения, противодействия различных и даже враждебных позиций. Здесь в процесс отражения реальности включается мнимое сознание — обман и самообман, которые нередко полностью искажают действительную картину мира. Увы, разум человека действительно подобен двуликому Янусу, на деле служит не только великим Просветителем, но и лукавым Обманщиком1.

Поэтому В. И. Ленин постоянно обращает внимание на актуальность и сложность правильного, истинного осознания интересов. «Сильны только те борцы, которые опираются на осознанные реальные интересы известных классов, а всякое затушевывание этих классовых интересов, играющих уже доминирующую роль в современном обществе, только ослабит борцов» (2, 2, 453). Ленинская концепция внесения социалистического сознания в рабочее движение России и ее реализация, вызвавшие престранное отношение к ним Т. И. Ойзермана, и были необходимой и великой работой по осознанию трудящимися России своих подлинных интересов в отличие от подсказываемого понимания их кадетами, эсерами, меньшевиками и другими псевдодрузьями народа.

При этом следует подчеркнуть, что заблуждаться в понимании своих интересов могут не только отдельные люди, классы, но и народы в целом. Например, немецкий народ дал миру К. Маркса, Ф. Энгельса, К. Либкнехта, Р. Люксембург, Ф. Меринга, Э. Тельмана, множество великих деятелей искусства, науки, а потом запутался в паутине самой примитивной идеологии. Нечто подобное случилось с народом России, где ныне господствует власть тьмы, т. е. либерально-олигархической идеологии: либеральной — для народа, олигархической — для клана бюрократии и толстосумов.

Эти исторические катаклизмы из жизни народов Германии и России убедительно говорят об очень важной роли идеологии в жизни народа. В каждом классовом обществе есть управленческий блок, куда входят идеология как выяснение интересов людей, политика как выработка управленческих решений и право как законодательное закрепление политических решений. Идеология представляет наиболее активную сторону всех форм общественного сознания (нравственность, искусство, религия, философия, наука), а в политическом и правовом сознании она является преобладающей. Ведущее влияние идеологии на нравственность и всю культуру общества несомненно.

Надо заметить, что обман и самообман народа формируется не на пустом месте, их основу составляет государственная политика. Именно она создает для народного сознания ловушку, которую можно по-современному назвать «приватизацией исторической необходимости». Речь идет о такой стадии обострения социальной проблемы, когда необходимость начинает вынужденно признаваться всеми. В этом случае между противоположными социальными силами обычно развертывается борьба за гегемонию в реализации решения проблемы своими способами, в своих интересах. Ленин писал в 1908 году об отношении к столыпинской реформе: «Экономическая необходимость безусловно вызывает и безусловно проведет самый «крутой переворот» в земельных распорядках России. Исторический вопрос состоит только в том, проведут ли его помещики, руководимые царем и Столыпиным, или крестьянские массы, руководимые пролетариатом» (2, 16, 418).

Нечто аналогичное совершается ныне в России: на словах власти и правящая партия стали патриотами и борцами за разрешение назревших задач развития России, но когда новые законы, проекты доходят до реальных людей, они неизменно превращаются в свою противоположность, в защиту интересов олигархического сверхменьшинства. Все это требует внимательного, ответственного, по-ленински строго научного отношения к изучению интересов народа и его противников. Интересы людей в каждом современном обществе представляют сложную и динамичную систему интересов личных, групповых (семьи, трудового коллектива и т. д.), классовых, национальных, общенародных; интересов экономических, политических, познавательных, религиозных, интересов ближайших, перспективных и т. д. И здесь В. И. Ленин сразу занял принципиальную позицию: «…с точки зрения основных идей марксизма, интересы общественного развития выше интересов пролетариата, — интересы всего рабочего движения в его целом выше интересов отдельного слоя рабочих или отдельных моментов движения…» (2, 4, 220).

При этом нельзя забывать, что меньшинство общества — частные собственники, стоящие у власти, — никогда откровенно о своих интересах не говорит. С помощью обмана частнособственнические, олигархические интересы обычно выдаются за общенародные, патриотические и даже прогрессивные. «Ибо либеральной буржуазии нужна ее ложь, для нее это не ложь, а величайшая правда ее классовых интересов, правда буржуазной свободы, истина капиталистического равенства, святая святых торгашеского братства» (2, 11, 329). «...Когда дело касается до классовых прибылей, буржуазия продает родину и вступает в торгашеские сделки против своего народа с какими угодно чужеземцами» (2, 37, 10).

В комплексе мер буржуазии по затемнению сознания трудящихся особое место занимают оппортунисты. «Практически доказано, что деятели внутри рабочего движения, принадлежащие к оппортунистической направленности, — лучшие защитники буржуазии, чем сама буржуазия» (2, 4, 232).

Поскольку идеология есть теоретическое выражение интересов людей, постольку она представляет борющееся сознание, где столкновение взглядов, противоречия, борьба не затихают никогда; здесь отражается не только социальная реальность, но и отношение к ней, заинтересованность людей в ее сохранении или преобразовании и даже ликвидации.

Научность марксистско-ленинской идеологии включает не только правдивость, истинность социального познания, но и социальную активность — заботу о реализации идеалов социализма, их открытую защиту. «…Самым высоким идеалам цена — медный грош, покуда вы не сумели слить их неразрывно с интересами самих участвующих в экономической борьбе, слить с теми «узкими» и мелкими житейскими вопросами данного класса, вроде вопроса о «справедливом вознаграждении за труд», на которое с таким величественным пренебрежением смотрит широковещательный народник» (2, 1, 408).

Поэтому марксистско-ленинский «материализм включает в себя, так сказать, партийность, обязывая при всякой оценке события прямо и открыто становиться на точку зрения определенной общественной группы» (2, 1, 419). Поэтому невнимание к интересам людей, отказ от классового подхода означает не только бегство от реальных язв общества, но и отказ от науки в социальном познании — ведь нельзя «изучать действительное положение вещей, не квалифицируя, не оценивая его по-марксистски, или по-либеральному, или по-реакционному и т. п.» (2, 23, 240).

Проблема социалистического выбора развития России, идеологического и организационного обеспечения его реализации является центральной темой всех ленинских исследований, всей теоретической и практической деятельности ленинского гения. Ленинский анализ революционной ситуации и роли субъективного фактора в революции в высшей степени убедительно показывает, что правильное осознание рабочим классом, трудящимися своих интересов является абсолютно необходимой основой для организации борьбы и победы революции. «Ошибочно было бы думать, — разъясняет Ленин, — что революционные классы всегда обладают достаточной силой для совершения переворота, когда этот переворот вполне назрел в силу условий общественно-экономического развития. Нет, общество человеческое устроено не так разумно и не так «удобно» для передовых элементов. Переворот может назреть, а силы у революционных творцов этого переворота может оказаться недостаточно для его совершения, — тогда общество гниет, и это гниение затягивается иногда на целые десятилетия» (2, 11, 366–367; курсив мой. — В. М.).

Ленинский конкретный анализ различных вариантов связи объективных социальных законов и противоречий общества имеет великое методологическое значение для всей социальной философии. Именно эта связь придает социальным законам одновременно необходимый и вероятностный характер, поскольку они практически реализуются всегда через выбор человеком интересов, целей, способов и средств их достижения. Поэтому социальные законы реально осуществляются как господствующие тенденции, как такое направление развития, время и способы реализации которого зависят и от выбора самих людей — их сознания, воли, активности.

Все эти особенности деятельности людей придают истории общества далеко не прямолинейную направленность. Ленин неоднократно разъяснял, что «представлять себе всемирную историю идущей гладко и аккуратно вперед, без гигантских иногда скачков назад, недиалектично, ненаучно, теоретически неверно» (2, 30, 6).

В качестве примера можно сослаться на переход Франции от феодализма к капитализму: он утвердился в результате четырех революций (1789, 1830, 1848, 1871), когда за 82 года пять раз реставрировалась монархия, хотя это был переход от одной формы частной собственности к другой, от феодальной к буржуазной.

Из сказанного становится очевидным, что научность идеологии не находится на поверхности событий. Общество и человек всегда находятся перед выбором, поэтому познание истины социального развития и ее воплощение требуют активности ума и практической деятельности. В этой связи нельзя не отметить великолепные исследования профессора Ю. В. Сачкова о вероятностной революции в науке, не принятые во внимание Т. И. Ойзерманом и А. А. Зиновьевым, но методологически тесно связанные с темой нашей дискуссии1.

Как известно, В. И. Ленин в своей работе «Материализм и эмпирио­критицизм» тщательно рассматривает все идеалистические ухищрения против признания объективности истины, достигаемой наукой в познании природы и общества. Все исследование В. И. Ленина нацелено на обоснование возможности и необходимости научной идеологии. «Одним словом, исторически условна всякая идеология, но безусловно то, что всякой научной идеологии (в отличие, например, от религиозной) соответствует объективная истина, абсолютная природа... Материалистическая диалектика Маркса и Энгельса безусловно включает в себя релятивизм, но не сводится к нему, т. е. признает относительность всех наших знаний не в смысле объективной истины, а в смысле исторической условности пределов приближения наших знаний к этой истине» (2, 18, 138–139).

Ленинская ориентация на признание, познание и использование объективной истины находит свое признание и своеобразное подтверждение на Западе и в России в практике развития самой науки. Мы имеем в виду интенсивное развитие в последнее время прикладных социальных наук — социальной статистики, социальной психологии, прикладной социологии, конфликтологии, политологии. В целом они позволяют существенно усилить конкретность анализа: более надежно выяснять истинное содержание интересов людей, более верно оценивать их значение и перспективы. В качестве иллюстрации сошлемся на публикации нижегородских философов и социологов2.

Проникновение в социальный анализ статистики, математического измерения, допустимых пороговых показателей для негативных процессов, выработка новых показателей развития человека и общества — все это в последние годы стало влиятельным международным явлением. Достаточно напомнить об известных международных показателях экономической безопасности1, а также о знаменитых показателях индекса развития человеческого потенциала (ИРЧП)2. Они дают информацию о средней продолжительности жизни, доходах, образовании населения, о доле населения, имеющего доходы ниже прожиточного минимума, о децильном коэффициенте, об уровне инфляции и т. д., что служит незаменимой опорой для анализа потребностей, интересов людей и их динамики. Реальное развитие науки явно движется в направлении утверждения научности идеологии.

Будущее за научной идеологией

Идеология есть теоретическое выражение коренных интересов класса, нации, народа, и поэтому она служит необходимой, незаменимой духовной основой для объединения, сплочения людей для общего дела, для организации и успеха их деятельности. В наше время неопределенности, неясности дальнейшей судьбы страны, народа выработка работающей идеологии спасения России есть необходимое начало движения народа от Смуты к Развитию. Незадолго до смерти известный и глубокий аналитик — философ А. С. Панарин сказал в интервью: «Если каждое государство нуждается в идеологии, Россия в ней нуждается трижды». А известный социолог академик Г. В. Осипов заявил, что «страна без идеологии — это все равно, что человек без мыслей. А человек без мыслей — это больной, идиот или шизофреник» (Завтра. 2002. № 10. С. 3).

В России, как известно, провозвестником нового этапа развития идеологии нередко и весьма успешно служила наша художественная литература. Мы ныне можем с удовлетворением констатировать начало нового этапа движения в нашей художественной литературе — этапа критического осмысления и отрицания существующего олигархического капитализма. Наиболее заметным началом этого можно, наверное, считать романы Захара Прилепина «Санькя», «Паталогия», «Грех».

Новое направление литературы уже включает множество имен и новых произведений: Захар Прилепин, Михаил Елизаров, Герман Садулаев, Сергей Шаргунов, Денис Гуцко, Роман Сенчин, Андрей Карасев, Максим Свириденков, Всеволод Емелин, Алексей Шорохов, Денис Коваленко, Дмитрий Новиков и многие другие. «Вернулся в Россию спустя сто лет блестящий критический реализм, обогащенный всеми новейшими приемами... Наша элита в начале перестройки всерьез решила, что общество может жить без идеологии, то есть без любых идеалов. Без любого смысла, кроме чисто физиологического... Книги новых русских писателей с разной степенью серьезности и художественности заполнены смыслом и идеологией»1.

Весьма знаменательно, что одним из первых это новое направление заметил и оценил банкир Петр Авен («Альфа-банк») в виде рецензии на роман Захара Прилепина «Санькя». Рецензия «Сочинение по мотивам романа» была опубликована 15 октября 2008 года в журнале для узкого круга «Русский пионер» и сразу вызвала ажиотаж в качестве манифеста «новых русских».

Самое главное в этом «манифесте» сказано весьма откровенно и твердо: «С тем, что мир наш сегодняшний не вполне совершенен, я спорить не собираюсь. Но вот эти умозаключения о невозможности нормального в нем существования и революции — тут уже моя рука тянется к пистолету». Устами Авена наши олигархи заговорили нацистскими штампами — у Геринга, как известно, рука тянулась к пистолету при одном слове «культура», а у наших олигархов — лишь при литературных намеках на возможность потерять награбленное.

При рассмотрении этого сюжета понимание идеологии Т. И. Ойзерманом и А. А. Зиновьевым начинает выглядеть безнадежно ветхой стариной времен Бернштейна и Каутского, абсолютно оторванной от реальной российской жизни. Но это не вся правда. Есть еще интеллигенция — реальная духовная сила народа России, и от ее позиции существенно зависит реальный ответ на вопрос: будет ли продолжаться в России власть тьмы, или народ прозреет и вооружится правдой для борьбы за свои кровные интересы, за спасение страны и народа.

Приходится об этом говорить, ибо в философии, на мой взгляд, ситуация пока совсем иная, чем в сфере художественной литературы. Уже более двух десятков лет бульдозером выскребаются из памяти народа знания о Советской власти, социализме, Ленине и Сталине, о героической истории советского народа. При амнезии, то есть потере памяти, человек оказывается неспособным понять свои интересы, лишается воли и становится нередко игрушкой для проходимцев и врагов. Нечто подобное происходило с нашим народом в годы горбачевской перестройки и ельцинских реформ, происходит, увы, и сегодня. Например, по последним опросам, проведенным в московских школах, до 40% учащихся не знают, кто был первым космонавтом, либо называют американских астронавтов. Но ведь уже Н. М. Карамзину (1766–1826) было вполне ясно, что «народ, не уважающий свою историю, обречен на вымирание».

Увы, в этом зловещем эксперименте над нашим народом активно участвуют и многие российские обществоведы. Дополнительно к философам — веховцам, о которых речь уже шла, приведу лишь два примера из огромного числа возможных. Передо мной лежит книга «Философский энциклопедический словарь» (М., 2006. 46,4 печ. листа, тираж 100000 / Ред.-сост. Е. Ф. Губский, Г. В. Кораблева, В. А. Лутченко). В словаре даны сведения о множестве третьестепенных, малоизвестных философах, социологах, есть также Гегель, Фейербах и нет... Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина, нет совсем!!!

Чтобы оценить по достоинству научную и нравственную низость этого поступка, напомним вторично об оценке марксизма К. Поппером, на которого наши либералы и антикоммунисты готовы молиться. «Возвращение к домарксистской общественной науке уже немыслимо. Все современные исследователи проблем социальной философии обязаны Марксу, являются должниками Маркса, даже если они этого не осознают» (Поппер К. Открытое общество и его враги. Т. 2. — М., 1992. С. 98).

Еще один пример творчества наших веховцев, не помнящих родства с Марксом и Лениным. Перед нами книга: Анцупов А. Я., Баклановский С. В. Конфликтология в схемах и комментариях: Учебное пособие. — СПб.: Питер, 2005, 23,2 печ. листа, тираж 4000. В книге очень подробно дана история, методология и теория конфликтологии, анализ конфликтов в разных сферах (даже конфликтов между социальными группами — глава 17) и... ни слова о Марксе, Ленине. В списке рекомендуемой литературы из 84 названий есть даже книга старого динозавра русофобии З. Бжезинского, но для Маркса, Энгельса, Ленина, Сталина... места не нашлось!..

А вот мнение западных отцов-основателей конфликтологии по этим вопросам: современные теории конфликтологии представляют собой прямое продолжение марксизма (С. Коул); несомненно влияние на конфликтологию К. Маркса как «классического теоретика конфликта» (Л. Козер); актуальность марксистского классового подхода является непреходящей для конфликтологии (Дарендорф) и т. д.

Книга В. И. Ленина «Материализм и эмпириокритицизм», 100-летие которой мы отметили, посвящена российским веховцам в сфере философии. И она не потеряла своей боевой актуальности по отношению к современным отечественным веховцам. Можно с полной убежденностью согласиться с ленинским методологически важнейшим выводом и всерьез принять его всем обществоведам на свое вооружение: «Единственный вывод из того разделяемого марксистами мнения, что теория Маркса есть объективная истина, состоит в следующем: идя по пути марксовой теории, мы будем приближаться к объективной истине все больше и больше (никогда не исчерпывая ее); идя же по всякому другому пути, мы не может прийти ни к чему, кроме путаницы и лжи» (2, 18, 146).

В связи с этой ленинской установкой надо подчеркнуть, что веховцами-обществоведами далеко не исчерпывается современный идеологический фронт. Можно назвать цикл журналов («Политическое просвещение», «Марксизм и современность», «Философия и общество», «Наш современник»), газет («Правда», «Советская Россия», «Завтра», «Дуэль», «Литературная газета») — все они упорно, творчески ведут борьбу за просвещение нашего народа, за освобождение его сознания от власти тьмы. Нельзя не отметить, что в публикуемых материалах и книгах настойчиво нарастает острота, актуальность и теоретический уровень анализа. Это относится и к материалам XIII съезда КПРФ, и ко многим книгам последнего времени. Из книг последних двух лет можно отметить следующие работы: Зюганов Г. КПРФ — атакующая партия. — М., 2008; Делягин М. Реванш России. Наше будущее зависит от нас. — М., 2008; Ельмеев В. Я. Социальная экономия труда. Общие основы политической экономии. — СПб., 2007; Плетников Ю. К. Материалистическое понимание истории и проблемы теории социализма. — М., 2008; Мухин Ю. Законы власти и управление людьми. — М., 2008; Арапов А. С. Мещанство и социализм. — Нижний Новгород, 2008; Толстых В. И. Мы были (о советском человеке). — М., 2008; Дробан А. Т. Социал-демократия и государство. Эволюция реформистских концепций государства в ХХ веке. — М., 2008 и др.

Все это, конечно, радует, создавая основания для оптимизма. Но при этом нельзя промолчать, нельзя не сказать, что главная крепость власти тьмы, главная помеха на пути просвещения сознания народа еще держится, стоит непоколебимо. Да, мы имеем в виду наше телевидение. Разумеется, и в нашем телевидении есть хорошие программы и выступления — они хорошо всем известны. Но если говорить о главном, доминирующем влиянии ТВ на жизнь народа России, то оно бесспорно и общепризнанно: ныне телевидение стало главным затемнителем сознания народа.

По сравнению с другими странами мира наше телевидение пользуется полной свободой, т. е. абсолютной независимостью от народа, его интересов и надежд. Без малейшей угрозы наказания оно настойчиво развращает молодежь, успешно осуществляет дебилизацию народа, утверждает полную власть тьмы. Иная картина в положении телевидения в европейских странах — здесь почти всюду есть контрольные советы общественности, оказывающие серьезное влияние на содержание телевещания. Например, во Франции принято решение: на общественном телевидении с 2011 года не будет никакой рекламы. И здесь есть сложившееся общественное мнение по этому вопросу. Известный лидер либералов Карл Поппер в своем интервью журналисту итальянского телевидения 13 апреля 1993 года так расценил квазилиберальный миф, согласно которому телевидение должно не воспитывать людей, а лишь информировать их. Он говорил: «Телевидение обладает огромной воспитательной силой, и эта сила может склонить чашу весов на сторону жизни или на сторону смерти... Всякая власть, и, прежде всего, такая гигантская власть, как телевидение, должна контролироваться. Телевидение может разрушить культуру. Что такое культура? Это борьба против насилия... Все те, кто призывает к свободе, независимости или либерализму для того, чтобы говорить, что не могут допускаться ограничения на такую опасную власть, как телевидение, принадлежат к идиотам. А если не к идиотам, то к свиньям, которые хотят обогатиться благодаря сценам насилия, воспитывая других в духе насилия...» (Вопросы философии. 2006. № 8. С. 7–8).

В России закон «О высшем совете по защите нравственности в области телевизионного вещания и радиовещания в Российской Федерации» был внесен в Госдуму коммунистами еще в 2000 году, но в течение восьми лет партия власти тормозила его принятие. Наконец-то 14 января 2009 года законопроект был внесен на обсуждение, и редкий случай — все фракции (КПРФ, ЛДПР, «Справедливая Россия») высказались «за» при голосовании, но против встала «Единая Россия», и законопроект был отклонен. Отклонен вопреки тому, что по данным службы «Ромир» 80 процентов граждан России выступают за нравственный контроль над ТВ. Это голосование обнажает до неприличия антинародность позиции единороссов и всех веховцев — позиции защиты интересов олигархического сверхменьшинства, интересов алчности и обмана.

Еще мудрый И. Кант говорил: «Ничто не возмущает больше, чем несправедливость». Справедливость в процессе истории, как правило, выступает в виде максимально возможного при данных условиях единства, согласования личных и общественных интересов, в виде их относительной гармонии. Но ведь архиважно правильное понимание не только содержания интересов, но и реальных путей их достижения. Увы, первой жертвой холодной войны и разрушения советского общества стала истина, что и породило власть тьмы.

Реальное положение дел в России ныне ставит нашу интеллигенцию и народ в целом перед жестким выбором: просветление сознания народа или исчезновение русского народа, российской цивилизации с пространства нашей планеты. Времени для выбора, судя по мировым событиям (и прежде всего по темпам вызревания соперничества между США и КНР), остается очень мало. И надежда колеблющихся присоединиться в будущем к победителям, когда дым сражения рассеется, может оказаться напрасной, опоздавшей. Знаменитый горьковский вопрос «С кем вы, мастера культуры?» ныне становится вопросом о судьбе нашего народа, нашей страны, в самом точном смысле слова именно о судьбе.

При этом нельзя забывать, что настроения пренебрежения к идеалам, идеологии, к будущему и к заботе о будущем ныне уже не ограничиваются философскими публикациями. Вот реакция на фильм Алексея Германа-младшего «Бумажный солдат», получивший «Серебряного льва» на недавнем Венецианском фестивале: «Фильм еще не успел выйти на российские экраны, а в ушах уже навяз широко растиражированный благодаря телевидению слоган: «Идеи калечат». У части зрителей такое заявление может вызвать только недоумение. Но для многих телевизор — не способ получения информации, которую можно критически осмыслить, а способ получить готовый к потреблению продукт: «Ну, если калечат, так и не надо идей...»1. Надо заметить, что этот афоризм «Идеи калечат» выдал в народное сознание сам режиссер в недавнем интервью.

Но если мы немножечко подумаем, то придем к выводу, что без новых стратегических идей не только Россия, но и человечество неизбежно погибнет. Надвигающийся ресурсный кризис, угроза термоядерной катастрофы, заявивший о себе экологический кризис — все это упрямо, неоспоримо свидетельствует не только о тупиковости, перезрелости современного капитализма, но и о реальной угрозе самоистребления и гибели всего человечества. Как подметил мудрый Маркс, «культура, — если она развивается стихийно, а не направляется сознательно... оставляет после себя пустыню» (1, 32, 45). Это убедительно подтверждается неоспоримыми фактами прошлой истории (Персия, Месопотамия и т. д.) и угрозой нашего времени.

Следовательно, не постмодернистское и ленивое пренебрежение к теории, идеологии, идеалам, а высоконаучное и высокоответственное обсуждение проблем социализма XXI века и дальнейшего будущего человечества — вот в чем наше спасение. Можно надеяться, что мировой экономический кризис заставит нас поумнеть.

1.3. ЛЕНИНИЗМ КАК ТЕОРЕТИЧЕСКОЕ ОТРАЖЕНИЕ

СОЦИАЛЬНОЙ ПРАКТИКИ

Что есть ленинизм? О его триединстве

22 апреля 2010 года все человечество отметило 140-летие со дня рождения Владимира Ильича Ленина. Автор посвятил этому событию свою работу в форме научного обобщения — «Владимир Ильич Ленин: гений русского прорыва человечества к социализму»1.

Ленин был не только гениальным практиком социалистической революции и социалистического созидания в России, но и не менее гениальным ученым, мыслителем, оставившим после себя ленинизм — явление всемирно-историческое, явление русское и однопорядковое с появлением марксизма как детища западноевропейской мысли, олицетворяемой гениями К. Маркса и Ф. Энгельса.

Ниже предлагается авторская концепция осмысления ленинизма как теории и практики, большой диалектики русского прорыва человечества к социализму, выводы и уроки которого не потеряли своего значения для истории XXI века.

Ленин и ленинизм — явление одновременно и русское, неотъемлемое от логики развертывания Эпохи Великого Русского Возрождения2, и всечеловеческое, всемирно-историческое.

Пожалуй, одним из первых на русские корни Октябрьской революции, советской цивилизации, Владимира Ильича Ленина как исторического явления — указал Н. А. Бердяев в монографии «Истоки и смысл русского коммунизма» (1955, 1990), впервые увидевшей свет на английском языке в 1937 году. Он писал: «Русский коммунизм трудно понять вследствие двойного его характера. С одной стороны, он есть явление мировое и интернациональное, с другой стороны — явление русское и национальное. Особенно важно… понять национальные корни русского коммунизма, его детерминированность русской историей. Знание марксизма этому не поможет» (выделено мною. — С. А.).

Генезис Ленина и ленинизма — его и теоретического, материально-практического наследия, как явления всемирно-исторического, определяющего историю человечества и России не только в XXI веке, но и в III тысячелетии, имеет триединую природу, отражающую единство трех источников своего происхождения: марксистского (европейского), русско-демократического (русско-революционного) и евразийского — российско-цивилизационного.

Представим это в виде схемы (рис. 1).

Три источника происхождения ленинизма


Источник



Марксистско-европейское

Русско-демократическое (русско-революционное)

Евразийское, российско-цивилизационное

Рис. 1

О ленинизме написано много.

Опираясь на свой анализ, автор определяет ленинизм следующим образом:

1. Ленинизм есть развитие марксизма Лениным в эпоху империализма,несущее в себе диалектическое снятие тех положений в работах К. Маркса и Ф. Энгельса, которые не подтвердились последующим развитием капитализма, в частности, о возможности социалистических революций только в развитых капиталистических странах, когда капитализм исчерпал потенциал своего развития.

2. Ленинизм есть не только развитие марксизма, но есть явление самостоятельное, явление по своему происхождению чисто русское, явление Эпохи Русского Возрождения.

В этом своем качестве ленинизм есть явление, рядоположенное марксизму, рожденное русской культурой, российским культурно-истори­ческим архетипом, системогенетикой России как самостоятельной цивилизации.

Эту рядоположенность Ленина и ленинизма Марксу и марксизму хорошо выразил известный венгерский ученый-философ-марксист Дьердь Лукач: «…Маркс и Ленин были гениями в всемирно-историческом масштабе. Как Маркс из анализа английской фабрики развил истинные законы развития капитализма вообще, так Ленин не только открыл предпосылки и возможности русской революции… но вместе с тем нашел в них основные проблемы мировой революции. Ни Маркс, ни Ленин не «обобщали» то, что имеет лишь местное значение. Оба они в микрокосме одной страны, с ясновидениям истинного гения, нашли макрокосм всеобщего развития»1.

3. Ленинизм есть научно-теоретическая система, объединившая в себе теорию империализма и теорию социалистической революции в отдельно взятой стране, вследствие неравномерности развития стран в системе империализма, — и тем самым обеспечивающая стратегию и тактику победоносной Великой Русской социалистической революции — русского прорыва человечества к социализму.

Как научно-теоретическая система ленинизм имеет свою структуру (рис. 2).

Ленинизм



Теория империализма как высшая стадия капитализма

Развитие научного социализма

Философско-научные

основы

(развитие диалектики,

теория отражения и др.)




Теория социалистической революции

в отдельно взятой стране


Положение о союзе рабочего класса и крестьянства как революционной силы и силы созидания

Теория строительства социализма в России (плановая система, культурная революция и др.)



Теория создания и развития партии нового типа как руководящей силы социалистической революции





Положение о Советах и Советской власти как форме власти труда — народовластия, как в период революции, так и в период социалистического созидания



Рис. 2

Хотя эта структура не исчерпывает всего богатства ленинизма, становление которого происходило вместе с развитием гениального творчества Ленинана протяжении всей его жизни.

4. Ленинизм есть диалектика и практика социалистической революции (от момента ее подготовки до момента ее свершения) и социалистического созидания освободившегося от гнета эксплуатации трудового народа.

Д. Лукач в работе «Ленин. Очерк взаимосвязи его идей» писал: «Ленинизм означает небывалую прежде степень конкретного, несхематичного, немеханического, непосредственно устремленного к практике мышления. Сохранить это и есть задача ленинцев. Но в историческом процессе может сохраняться лишь то, что живет и развивается. И такое сохранение традиции ленинизма составляет сегодня первостепенную задачу каждого, кто всерьез принимает диалектический метод как оружие в классовой борьбе»1.

В этой же работе он указывает на то, что Ленин, ленинизм дали «теорию, ставшую практической», дали «теорию практики»2, что не удалось даже Марксу. «Ленин сделал в отношении проблемы социализма то же, что в отношении проблемы государства, — он вырвал ее из прежней метафизической изоляции, избавил ее от обуржуазивания и включил во всеобщую взаимосвязь проблем классовой борьбы. Он проверил на материале конкретной жизни исторического процесса те гениальные указания, которые дал Маркс в «Критике Готской программы» и других работах, сделал более конкретными и наполненными исторической действительностью, чем это было возможно во времена Маркса даже для такого гения, как Маркс»3.

Автор только к этому считает необходимым добавить, что Ленин (ленинизм) «наполнил исторической действительностью» реальной социалистической революции и реального созидания социализма для такой неразвитой в капиталистическом отношении страны, как Россия, что отрицало «классический», ставший в начале ХХ века «догматическим», марксизм, если смотреть на него не диалектически, а догматически, что было характерно для меньшевизма и троцкизма в России (которые в этом вопросе ничем не отличались друг от друга) и каутскианства и бернштейнианства в Западной Европе, в первую очередь в германской социал-демократии.

Конкретизацией ленинизма, его материализацией стала советская история, советская цивилизация, советский социализм, поднявший материальный, культурный и интеллектуально-духовный уровень русского народа и народов России на небывалую для их истории высоту, вырвав их из «царства тьмы, невежества и угнетения». Давая отпор нынешним российским «пигмеям» с либерально-западно-буржуазной философией, истерично клевещущим на Ленина и Сталина, на советский социализм, известный советский журналист и литератор, фронтовик, знающий о Великой Отечественной войне не понаслышке, Владимир Бушин писал: «…за сорок с небольшим лет под солнцем ленинизма сбережения народа возросли в 30 раз»4.

Капиталисты поэтому и боятся самой памяти о Ленине и ленинизме. По свидетельству Горького, еще в 20-х годах немецкая буржуазная газета PragerTageblatt напечатала статью о Ленине, полную почтительного удивления перед его колоссальной фигурой и закончила словами: «Велик, недоступен и страшен, кажется, Ленин даже в смерти»1.

Но, опираясь на это свидетельство Горького, пишет В. Бушин, «нашим доморощенным пошлякам и ненавистникам, всем — от покойного Волкогонова до перманентно животрепещущего Познера»2 — даже такое признание величия Ленина недоступно — недоступно потому, что они находятся во власти пошлости и мелкобуржуазного «пигмейства» во взглядах на мир, социализм, на всю советскую историю.

5. Ленинизм есть теория, практика и основа коммунистического движения в мире в ХХ веке, как в период существования Коммунистического интернационала, так и в период после его роспуска. После капиталистической контрреволюции в СССР и его разрушения группой «заговорщиков» в Беловежской пуще в начале декабря 1991 года коммунистическое движение пережило кризис. В начале XXI века идет его восстановление.

У истоков современного коммунистического движения навсегда останутся Ленин и ленинизм.

Ленинизм не потерял своего значения для XXI века. Наоборот, он развивается, наполняется новым содержанием, в том числе ноосферным, экологическим содержанием, взаимодействуя с ноосферным императивом — императивом экологического выживания человечества в XXI веке.

Ленинская теория империализма — ядро теоретической системы ленинизма, «как новой теории революции»3.

Научное обобщение, представленное в коллективной монографии «Ленинская теория империализма и современная глобализация» (2003), появившейся на свет по инициативе автора, в котором была проанализирована эволюция империализма в ХХ веке и в начале XXI века, подтвердила истинность ленинской теории империализма, провидческий потенциал которой в XXI веке оказался не исчерпанным.

Как писал В. В. Маяковский, «Ленин и теперь живее всех живых. Наше знанье, сила и оружие». Таким «знаньем, силой и оружием» стала ленинская теория империализма и ленинизма в целом, который предстает научной основой перехода человечества к социализму в эпоху империализма.

С. Г. Кара-Мурза и автор в упомянутой коллективной монографии подчеркивают ряд положений, вытекающих из ленинской теории империализма, при ее внимательном прочтении.

Теория империализма, разработанная В. И. Лениным,

как основа пересмотра взглядов К. Маркса

на механизм воспроизводства капитализма

Цикл расширенного воспроизводства капиталистической экономики Запада не может осуществляться непрерывно без «впрыскивания огромных средств извне».

Впервые к этому выводу пришла Роза Люксембург в работе «Накопление капитала», где показала, что марксовская идеализация воспроизводства капитала в очищенной от взаимодействия с колониями, откуда черпают дополнительные ресурсы, форме, противоречит действительности, «неприемлема для самой модели Маркса и ведет к ложным заключениям»1.

Оказывается, комментирует этот теоретический вывод С. Г. Кара-Мурза, «цикл расширенного воспроизводства не может быть замкнут только благодаря труду занятых в нем рабочих, за счет их прибавочной стоимости. Для него необходимо непрерывное привлечение ресурсов извне капиталистической системы (из деревни, из колоний, из «третьего мира»). Дело никак не ограничивается «первоначальным накоплением», оно не может быть «первоначальным» и должно идти постоянно»2.

Ленин этот вывод Р. Люксембург включил, как составную часть, в свою теорию империализма, показывая в своей работе «Империализм как высшая стадия капитализма», что «в цикл расширенного воспроизводства впрыскиваются огромные средства извне»3.

Владимир Ильич Ленин пишет: «Чем выше развитие капитализма, чем острее конкуренция и погоня за источниками сырья во всем мире, тем отчаяннее борьба за приобретение колоний»4.

Автор, развивая это положение В. И. Ленина — Р. Люксембург, с интерпретацией С. Г. Кара-Мурзы, показал, что капитализм с самого начала своего зарождения, 400–500 лет назад, не мог в своем воспроизводстве обходиться без колоний, т. е. представлял собой систему в виде «метрополии» и «колониального пояса» вокруг метрополии к началу ХХ века, после трех волн «колонизации», охватившего почти весь мир к концу ХХ века, и превратился в глобальный империализм5.

Империализм всегда был сущностью капитализма, указывалось в разделе 1 «Глобальный империализм. Развитие ленинской теории империализма» вышеупомянутой монографии1. Он проявился в двух «волнах» колонизации стран мира: вначале в волне испано-португальской и голландской колонизации мира, а затем в волне англо-французской колонизации.

Но империализм как высшая стадия капитализма есть особый тип империализма, связанный с господством «монополистических союзов крупных предпринимателей», ведущих погоню «за источниками сырья во всем мире»2, отмечает Ленин. Ленинский образ «единого, всемирного треста» и есть образ становящейся мировой финансовой капиталократии уже в системе понятий нашей теории капиталократии».

Таким образом, ленинизм, ленинская теория империализма и ее современное развитие, на базе анализа развития империализма в ХХ веке и его перерастания в глобальный империализм мировой финансовой капиталократии, с базированием ее «верхушки» в США, внесли существенный вклад в представления марксизма на механизм функционирования капитализма и скорректировали их: капитализм на собственной основе, в рамках границ одной страны, за счет прибавочной стоимости, создаваемой собственным рабочим классом, себя воспроизводить не может; он нуждается в ресурсах извне — как за счет экспроприации собственного крестьянства, как произошло в Англии на первоначальном этапе накопления капитала, так и за счет стран «третьего мира», за счет колониальной эксплуатации ресурсов, земли и народов колоний3.

Автор, усиливая формулировку этого положения, как бы выстраивая антитезу положению российских «либералов-демократов», заявивших, для оправдания «рыночных реформ» и осуществляемой капиталистической контрреволюции, что советская цивилизация, советский социализм оказались реализованной утопией, выдвинул свое положение: капитализм на протяжении 300–400 лет был реализовавшейся утопией, причем реализовавшейся за счет эксплуатации колоний. Капитализм является в том смысле утопией, что без паразитарной формы своего бытия за счет эксплуатации остального человечества (за пределами метрополии) он существовать не может4.

К этому можно добавить следующую ленинскую характеристику паразитарности британского империализма: «Доход рантье впятеро превышает доход от внешней торговли в самой «торговой» стране мира!», «народный доход Англии приблизительно удвоился с 1865 по 1898, а доход от «заграницы» за этот период вырос в девять раз»1.

С. Г. Кара-Мурза приводит высказывание известного ученого-филолога, и в целом — гуманитария, К. Леви-Стросса: «Запад построил себя из материала колоний». И далее он комментирует, что капитализм Запада, т. е. империализм Запада, вывез из колоний тот «материал», из которого мог быть построен местный капитализм. И что констатация этого факта В. И. Лениным в 1916 году в его знаменитой работе, заложившей основы теории империализма, «была делом важным — ведь либеральная интеллигенция всего мира не признает его до сих пор»2.

Уже в XIX веке, по В. И. Ленину, земельная собственность в Африке, Полинезии и Австралии была полностью, т. е. на 100%, присвоена западными колониальными державами, а в Азии — на 57%3. К этому списку можно прибавить и Южную, и Центральную Америку, в которых почти на 100% земля была также присвоена к концу XIX века колонизаторами из Португалии, Испании, Франции, Великобритании и США. А без «земельной собственности национального производства возникнуть не могло... Таким образом, из «Империализма...» прямо вытекал вывод, что уже в начале ХХ века всякая возможность индустриализации и модернизации на путях капитализма для тех стран, которые не попали в состав метрополии, была утрачена»4.

Переход к социализму в мировой системе

империализма начинается со стран «периферии»,

с Великой Русской социалистической революции

Переход к социализму от капитализма — мировой системы империализма — происходит не по схеме теории К. Маркса и Ф. Энгельса, т. е. по схеме марксизма, в развитых капиталистических странах, он начинается со стран «периферии», и это доказала вся история ХХ века, начиная с Великой Русской социалистической революции.

В монографии «Глобальный империализм и ноосферно-социалисти­ческая альтернатива» автор писал в 2004 году: «...социализм приходит на смену капитализму не изнутри капитализма по схеме Маркса, а извне его, рождаясь из общинных оснований цивилизаций «Востока», в том числе в России. Автор пришел к этому выводу 7 лет назад и теоретически обосновал его в «Капиталократии» и «Ноосферизме». При этом мы исходим из уже сложившегося опыта истории в ХХ веке. Глобальная Капиталистическая Цивилизационная Революция (современным центром которой является англо-американский мир) в своей экспансии на весь мир (эту экспансию А. А. Зиновьев назвал «западнизацией») столкнулась в начале ХХ века со своей альтернативой — поднимающейся волной Глобальной Социалистической Цивилизационной Революции (центром которого стала Россия как евразийская общинная цивилизация)»1.

К этому выводу подводит и сама теоретическая система ленинизма, которая в устах Ленина называлась по-разному: «революционный марксизм», «творческий марксизм», «русский марксизм», «большевизм».

Если возвращаться к схеме Маркса — «социализм приходит на смену капитализму», — то эта схема в эпоху империализма видоизменяется: «социализм приходит на смену империализму в его мировом измерении», но начинается эта смена с «периферии» мировой системы империализма (за пределами «метрополии»), причем исторически с определенного места — с России, евразийской цивилизации, в которой исторически осуществляется синтез Востока и Запада и в которой сохранялись общинные, коллективистские ценности, «цивилизационный социализм» (понятие, которое уже упоминалось выше и которое автор ввел, чтобы показать, что корни русского социализма — в системе ценностей России)2.

Это осознал в какой-то мере Н. А. Бердяев в уже цитируемой выше работе «Истоки и смысл русского коммунизма». Он выразился так: «Русский коммунизм есть коммунизм восточный. Влияние запада в течение двух столетий не овладело русским народом»3.

Но если быть более точным, то Бердяев не совсем прав. «Русский коммунизм» есть коммунизм российско-цивилизационный, потому что Россия есть и не Запад, и не Восток, а отдельный цивилизационный континент под именем «Россия», где «Восток» и «Запад» в своем синтезе на просторах Российской Евразии образуют новое качество, не сводимое по структуре ценностей ни к «Востоку», ни к «Западу». Наверное, это первыми поняли евразийцы, но это осознавал по-особому и Ленин. Он указал на «Восток», такие страны, как Индия и Китай, как важнейшие союзники мирового социалистического движения.

Второе положение имплицитно присутствует в ленинизме в виде обоснования социалистической революции в России, как отдельно взятой стране.

Социалистическая революция в России в 1917 году, так же как и революция в 1905–1907 годах, начиналась как антикапиталистическая революция и переросла в социалистическую революцию.

В «Ноосферном социализме...» (2006) автор писал: «Социалистическая революция в России в 1917 году породила Глобальную Социалистическую Цивилизационную Революцию как «ответ» «Востока», т. е. «ответ» «периферии» империалистического капитализма, на «вызовы» Глобальной Капиталистической Цивилизационной Революции. Социализм появляется не в социальном пространстве империалистического капитализма, как предсказывалось К. Марксом и Ф. Энгельсом, а на «периферии», в «колониальном поясе», появляется как альтернатива капитализму»1.

Ленинизм своими положениями о социалистической революции в такой отсталой в капиталистическом отношении стране, как Россия, о возможности перехода к социализму стран, совершивших антикапиталистическую революцию, минуя капиталистическую фазу развития, о роли национально-освободительных, антиколониальных движений в странах Востока, как союзников социалистической революции в России и мирового коммунистического движения, де-факто этот вывод подкрепляет и, таким образом, имплицитно содержит в себе.

По этому поводу С. Г. Кара-Мурза выразился так: «Побочным следствием из приведенных в «Империализме...» данных (из приведенных Лениным данных в книге «Империализм как высшая стадия капитализма». — С. А.) об изъятии центром капитализма ресурсов периферии является неявный вывод о том, что рабочий класс промышленно развитых стран Запада не является революционным классом (строго говоря, не является и пролетариатом). Это важная предпосылка для преодоления присущего мессианского отношения к промышленному пролетариату (к промышленному пролетариату Европы, что было характерно для взглядов меньшевиков, троцкизма, каутскианства, в персоналиях — для Плеханова, Троцкого, Каутского и других критиков Ленина и ленинизма в начале ХХ века. — С. А.) и убеждения в том, что лишь мировая пролетарская революция может стать мотором освобождения народов от капиталистической эксплуатации. Преодоление этого постулата было условием для создания ленинской теории революции, а затем и для советского проекта. Этой теме в «Империализме...» уделено очень большое внимание. В ряде мест говорится, с обильным цитированием западных экономистов, о перемещении основной массы физического труда, в том числе промышленного из Западной Европы «на плечи темнокожего человечества». Приводятся данные1 о сокращении численности рабочих в Англии (15% населения в 1901 году) и о числе рантье, по порядку сравнимым с числом рабочих (1 млн рантье против 4,9 млн рабочих)»2. Этот анализ позволил С. Г. Кара-Мурзе сделать вывод, аналогичный выводу автора (кто раньше пришел к этому выводу, не имеет значения): «антикапиталистическая революция начинается с периферии»3.

Еще раз подчеркну: социализм возникает в России, как отрицание капитализма по ее цивилизационным основаниям4, как альтернатива капитализму в «метрополии» империализма, т. е. в Западной Европе и в США в начале ХХ века, и это позволило России сделать «рывок» в историческом развитии, обогнать Запад в социальной логике исторического движения человечества.

Ленинизм остается в преемственной связи с марксизмом в главном: в том,

  • что капитализм в своей империалистической форме имеет свое историческое, диалектическое отрицание в лице социализма/коммунизма — отрицание логически неминуемое, подтверждая истинность формационной теории Маркса и диалектического и исторического материализма; но процесс этого отрицания происходит не с развитых капиталистических стран, а с периферии империализма, стран «колониального пояса», где противоречия развития империализма имеют наиболее острый характер (и начался социалистический прорыв человечества с России в начале мировой империалистической войны 1914–1918 годов);

  • что свержение социалистической революции требует диктатуры рабочего класса; но Ленин развивает это положение марксизма до представления о диктатуре рабочего класса и трудового крестьянства в виде власти Советов;

  • что важнейшим условием социалистической революции является наличие партии, вооруженной передовой теорией научного социализма и вносящей эту передовую теорию научного социализма в сознание революционных масс.

Но одновременно ленинизм предстает как новая парадигма теории социалистической революции, «диалектически снимающая» марксистскую теорию социалистической революции, которая требовала, чтобы страна прошла полный цикл капиталистического развития, после чего возникнут основания для ее проведения.

Ленинская теория социалистической революции, которая прошла свою проверку победоносной социалистической революцией в России, стала основой того раскола между «революционным», «русским» марксизмом и марксизмом «догматическим», «реформистским», «западным», олицетворением которого в Западной Европе стало каутскианство, впоследствии западный социал-демократизм, а в России — меньшевизм и троцкизм.

А. В. Воронцов и Ф. З. Ходячий отмечают, что «выступая против Ленина, Троцкий считал завершение социалистической революции в национальных рамках немыслимым, нереальным. ";Социалистическая революция, — согласно его теории перманентной революции, — начинается на национальной арене, развивается на интернациональной и завершается на мировой";. И несколько ниже. ";Теория социализма в отдельно взятой стране... есть единственная теория, последовательно и до конца противостоящая теории перманентной революции";»1.

Неразрывная связь ленинской теории империализма

и ленинской теории социалистической революции

Таким образом, ленинская теория социалистической революции и ленинская теория империализма образуют единство в теоретической системе ленинизма: вторая теория служит основой для первой. Это есть третье положение.

Открытие В. И. Лениным закона о неравномерности развития капиталистических стран в эпоху империализма стало основой для его важнейшего вывода о возможности победы социалистической революции в отдельно взятой стране, даже с неразвитыми капиталистическими отношениями, и о возможности строительства социализма в России при полном капиталистическом окружении.

Этот вывод у В. И. Ленина затем получил развитие в виде догадки о возможности перехода стран с неразвитыми, зачаточными капиталистическими отношениями, через антикапиталистическую революцию и народную демократию, минуя капиталистическую фазу развития, прямо к социализму. Именно такой путь развития он видел для Монголии во время беседы с Сухэ-Батором в 1921 году. Именно такой путь к социализму при помощи СССР прошли в ХХ веке Китай, Вьетнам, Куба. Именно на этот путь в результате антикапиталистической революции на рубеже ХХ и XXI веков встала Венесуэла во главе с Уго Чавесом.

Это положение ленинизма в эпоху глобального империализма, т. е. сто лет спустя, в XXI веке, только усиливается.

Глобализация империалистических экспансионистских устремлений, своеобразная мировизация империализма, которая уже была замечена В. И. Лениным в 1916 году — «всемирный трест», усиливает противоречия между «метрополией» и колониальной «периферией», причем на смену прямой колонизации пришла колонизация неоэкономическая, с помощью «пирамиды» финансовой капиталократии и «пирамиды» транснациональных компаний (ТНК).

Уже в начале ХХ века, после неудачи революций в Германии и Венгрии в 1918 году, Европа окончательно теряет свою революционность, которая смещается в страны периферии, приобретает антикапиталистическую, антиколониальную и социалистическую одновременно направленность.

Механизм неоэкономической колонизации мира со стороны глобального империализма, лидером которого выступает империализм американской финансовой капиталократии и подчиненной ей капиталократии ТНК, хорошо описали в своих работах Д. Кортен, Дж. Перкинс и др.1

Д. Кортен пишет о корпоративном империализме и о корпоративном колониализме капитализма Запада, о наличии своеобразного «каннибализма» системы финансовой власти в США.

Дж. Перкинс, один из «экономических убийц» из отряда таких «убийц», сформированных ЦРУ США, выступил с разоблачениями, раскрывая технологии «экономических убийств» независимых стран, превращения их в экономические колонии, как он выражается, принадлежащие «корпоратократии»2, а на самом деле, на языке автора теории капиталократии3 — мировой финансовой капиталократии.

Дж. Перкинс показывает, что система «экономических убийц» и школа их подготовки в США как высококлассных ученых-экономистов с мировыми именами несет ответственность за развязывание глобальным империализмом США локальных войн, в первую очередь направленных на захват земель, богатых нефтяными ресурсами, что является частью «борьбы за мировое господство и воплощение мечты горстки алчных людей — создание глобальной империи»4. Типичный пример — экономическая колонизация Эквадора. Дж. Перкинс показывает, как эту страну «экономические убийцы» загнали в «политико-экономическую ловушку», когда из каждой сотни долларов, извлекаемых в виде нефти из ливневых лесов этой страны, нефтяные компании забирают себе 75 долларов, а 3/4 от оставшихся 25 долларов идут на выплату внешнего долга1.

К признанию «экономического убийцы» Дж. Перкинса, вскрывающего в цитируемой книге «Исповедь экономического убийцы» механизм экономических войн глобального империализма с задачей экономической колонизации независимых стран, недавно прибавилось разоблачение Рейчела Дугласа, которое показывает механизм экономической войны против СССР — России, фактически один из механизмов капиталистической контрреволюции со стороны Великобритании, который возглавлял лорд Харрис, директор Лондонского института экономических проблем (как тут не вспомнить, что во время Гражданской войны британский империализм первым начал в 1918 году интервенцию против Советской Республики).

Р. Дуглас показывает, как из Гайдара, Чубайса, Б. Федорова, Л. Григорьева и других «младореформаторов» из России Институт экономических проблем, общество «Монт Пелерин», в котором «проект Харриса» сочетался со стараниями Дж. Сороса, связанного с Ротшильдами — и соответственно «тайным правительством» мировой финансовой капиталократии2, готовили «экономических убийц» для России, выполнявших цель неоэкономической колонизации России. Чубайс цинично признался, что целью приватизации была не экономическая цель, не сбор денег, а «уничтожение коммунизма»: «мы знали, что каждый проданный завод — это гвоздь в крышку гроба коммунизма», а «дорого ли, дешево, бесплатно, с приплатой — двадцатый вопрос, двадцатый» — откровенничал «экономический убийца», отвечавший за приватизацию в России3.

Здесь стоит задуматься патриотам-националистам, которые исповедуют патологический антикоммунизм и антиленинизм, как, например, М. Назаров, Н. А. Нарочницкая, И. Шафаревич и др., что они оказываются в одной «лодке» с «экономическими убийцами» России, хотя, может быть, с этой стороны они на себя никогда не глядели.

Поэтому прорыв человечества к социализму происходит и будет происходить в странах, находящихся в неоэкономической колониальной зависимости, где наиболее сильно проявляются противоречия в развитии системы глобального империализма, эксплуатация трудящихся и империалистическое угнетение колонизированных народов.

Заслуга Ленина и созданной им теоретической системы ленинизма перед человечеством в том и состоит, что он впервые обосновал этот путь, это направление прорыва человечества к социализму, начавшегося с России в 1917 году.

Еще Ф. Энгельс 7 октября 1858 года, во время расцвета английской колонизации, в письме Марксу обращал внимание на то, что «английский пролетариат» «обуржуазивается», поскольку английская нация, как самая «буржуазная... нация» в мире, хочет «довести дело, в конце концов, до того, чтобы иметь буржуазную аристократию и буржуазный пролетариат рядом с буржуазией». И далее резюмировал эту свою оценку: «Разумеется, со стороны такой нации, которая эксплуатирует весь мир, это до известной степени правомерно»1.

Обращаю внимание читателя и своих оппонентов на то, что обуржуазивание пролетариата, а это означает потерю им своей революционности, поскольку свой буржуазный порядок его устраивает, за счет эксплуатации колоний («эксплуатации всего мира» со стороны Великобритании в 1858 году), Ф. Энгельс считает правомерным.

К этой оценке Ф. Энгельс снова обращается спустя 14 лет, 12 сентября 1882 года в письме К. Каутскому: английские «рабочие преспокойно пользуются вместе с ними [буржуазией] колониальной монополией Англии и ее монополией на всемирном рынке»2.

Фактически предпосылкой для «обуржуазивания» рабочего класса США, Великобритании, Западной Европы, т. е. стран «метрополии» империализма в мировом масштабе — «единого, всемирного треста», по В. И. Ленину, за счет средств, выкачиваемых из колоний, стран «периферии», служит сама идеология «гражданского общества», как основы капиталистического государства, делающего ставку на культивирование эгоизма в каждом члене такого общества, по принципу Гоббса «человек человеку — волк».

К. Маркс отмечал: «Гражданское общество — основа современного государства, как античное рабство было основой античного государства. Современное государство подтвердило свое происхождение тем, что провозгласило общечеловеческие права... Общечеловеческие права признают эгоистическую гражданскую личность... Эти общечеловеческие права... не освобождают [человека] от собственности, а дают ему свободу собственности; они не освобождают от грязи наживы, а предоставляют ему свободу наживы»1.

Ленин, цитируя приведенные высказывания Энгельса в своей работе «Империализм как высшая стадия капитализма», понимал, что такое «обуржуазивание» пролетариата, которое Энгельс увидел на примере Англии, начинает охватывать страны «метрополии империализма». А это и есть основание для теоретического обоснования прорыва к социализму не из Европы, а из России, а в будущем — со стран «Востока».

Здесь лежат истоки «обуржуазивания» европейской социал-демо­кратии, ее ренегатства во время Первой мировой войны, перехода ее на сторону интересов империалистов своих стран, против которых вел войну — и теоретическую, и политическую — В. И. Ленин.

Так, под вывеской «гражданского общества» капитализма с его свободой наживы скрывается империализм капиталократии.

Это бы осознать некоторым «прекраснодушным» социологам, де-факто «обуржуазившимся» и обслуживающим капиталократию, которая их содержит так же, как в США, в Англии содержатся ученые-экономисты — «экономические убийцы», главной задачей которых быть одним из инструментов экономической колонизации стран со стороны глобального империализма и выкачки ресурсов из них в страны метрополии.

Гениальность Ленина в том и состоит, что в этом он смог увидеть совершенно другую логику прорыва человечества к социализму, из России, потом из стран Востока, хотя он и не терял надежд такого прорыва в ряде стран Европы, но уже в 20-х годах, когда он осознал, что России придется строить социализм в одиночку, обратил в поисках союзников свой взор на революционное национально-освободительное движение на Востоке, а в Европе стал стимулировать формирование коммунистических партий, исповедующих «революционный марксизм» (и соответственно ленинизм, уже в нашей оценке).

Движение к социализму — это общегуманистическое дело всего человечества, эксплуатируемого империалистическим «новым мировым порядком», и научной основой этого движения остается ленинизм (в диалектическом понимании современного его развития с учетом реалий XXI века). Великая Русская социалистическая революция, как прорыв человечества к социализму, продолжается, приобретая в XXI веке «ноосферный вектор», направленный на спасение человечества (и России в его составе) от капиталогенной экологической гибели.

Положение о союзе рабочего класса и крестьянства

в теоретической системе ленинизма

Ленинская теория социалистической революции, и ленинизм в целом, опирается на разработанную В. И. Лениным концепцию союза рабочего класса и крестьянства как революционной силы в русской социалистической революции и затем силы социалистического созидания в советской России. Это четвертое положение ленинизма.

Данная концепция разрабатывалась Лениным на протяжений всей его революционной жизни, начиная с работ по аграрным проблемам в конце 90-х годов, затем при подготовке II съезда РСДРП(б), а потом в ходе первой русской революции 1905–1907 годов.

Крестьянский контекст русской революции все время находился в поле зрения Ленина-политика, Ленина-революционера и Ленина-ученого-коммуниста.

Не следует забывать, что объявление о свершении революции в октябре 1917 года Владимир Ильич Ленин облек в огненные слова: рабоче-крестьянская революция, о необходимости которой все время говорили большевики, свершилась.

Крестьянский вопрос и «крестьянское измерение» ленинизма — это один из важнейших водоразделов между ленинизмом, большевизмом и меньшевизмом, троцкизмом, каутскианством, западным социал-демокра­тизмом.

Положение о союзе рабочего класса (пролетариата) и крестьянства в реальной ленинской — большевистской революционной тактике меняло свое содержание с учетом реальной раскладки классовых сил, но в главном — во взгляде на крестьянство, в острой социальной ситуации 1918–1920 годов — на беднейшее крестьянство как революционную силу — оставалось без изменений. А. В. Воронцов и Ф. З. Ходячий справедливо замечают: «Отвечая на войну кулачества войной, руководство советской России проводило в отношении крестьянства последовательно классовую политику. В. И. Ленин, в частности, многократно отвергал обвинения кадетов и эсеров в том, что это была борьба с крестьянством... В обращении к товарищам-рабочим В. И. Ленин... возвращается к этому вопросу: «...социализм бесконечно выгоднее для среднего крестьянина, чем власть царей, помещиков, капиталистов. Рабочая власть никогда не обижала и не обидит среднего крестьянина», — разъяснял он позицию большевистской партии. Теснейший союз и полное слияние с сельскими пролетариями и полупролетариями; уступки и соглашения со средним крестьянином — вот в чем заключалась программа и политика рабочего класса. Реализованная на практике, она принесла свои плоды. Основная масса русского крестьянства пошла за революцией»1. Автор только стоит на позиции усиления акцентов в осмыслении движущей силы Октябрьской революции и силы на стороне Советской власти в годы Гражданской войны. И революция, и гражданская война со стороны Советской власти против контрреволюции были рабоче-крестьянскими. Следует не забывать, что и царская армия, и Красная армия были по массе своей на 80% и более крестьянскими. Кто такие Г. К. Жуков, С. М. Буденный, В. И. Чапаев? Из крестьян.

Положение Ленина о союзе рабочего класса и крестьянства явилось не только важнейшим фактором победы Великой Русской социалистической революции, но и центральным основанием создания советского государства как рабоче-крестьянского государства, ленинского плана государственного строительства, всех его институтов, например, Красной армии как рабоче-крестьянской армии и т. д.

Советы стали важнейшей формой материализации этого союза не только как революционной силы, но и силы созидания социализма в мирное время. Советы стали воплощением власти этого союза — рабоче-крестьянской советской власти.

Этот союз воплотился в символе советского государства — серпе и молоте, которого боятся нынешние властители российской капиталократии, в знаменитом памятнике Мухиной «Рабочий и крестьянка», вдохновенно вздымающих серп и молот — символ труда — к небу, к космосу, к высотам человеческого дерзания, поскольку оно всегда было «замешано» на труде, на творческом созидании человека труда.

Ленин развил свою концепцию о союзе рабочего класса и крестьянства, поставив проблему перехода к кооперации, как основе цивилизованного социализма.

Можно сказать, что положение о союзе рабочего класса и крестьянства — это великое теоретическое и социально-созидательное, революционное открытие Ленина, которое создало перспективу прорыва к социализму крестьянских в основном, «периферийных», зависимых от метрополии глобального империализма мировой финансовой капиталократии стран.

Учение о партии нового типа

в структуре ленинизма

Учение Ленина о партии нового типа, которое он стал разрабатывать еще со времени ссылки в Шушенское, и которое находилось постоянно под теоретическим «артобстрелом» Плеханова, Троцкого, Мартова, Аксельрода, Потресова и других представителей меньшевизма и троцкизма, и которое находилось в центре внимания Ленина (он постоянно его развивал), стало основой победы большевиков и прихода их к власти в октябре 1917 года.

Ленин создавал сильную партию, вооруженную теорией научного социализма и новой теорией революции, вносящей теорию социализма в стихийно-социалистическое сознание рабочих, которой в реальности и стала партия большевиков, руководимая им до самой своей смерти.

Большевизм как историческое явление и как ленинизм в действии начинается с ленинских положений о сильной революционной партии, которая в конечном итоге смогла бы не только подготовить революцию и вооруженное восстание, но и взять власть и, что самое главное и на что всегда обращал внимание Владимир Ильич, удержать ее.

О большевистской партии и большевизме написано много как положительного, так и отрицательного. И, однако, мало кто поднимается на уровень понимания взаимосвязи учения о партии нового типа в ленинизме с ленинской теорией социалистической революции.

Ленин неоднократно подчеркивал, что социалистическая революция, в отличие от буржуазной революции, главной задачей которой было разрушение старого сословного строя общественной жизни, т. е. феодальных устоев, а созидание осуществлялось капиталом потом, стихийно, через жестокую эксплуатацию как собственного народа, так и народов колоний и их пролетаризацию, — с самого начала имеет созидательное содержание. И в этом смысле она есть революция нового типа, невиданная до этого в истории человечества, требующая научного плана строительства социализма, который Ленин разрабатывал как до 1917 года, так и особенно активно после 1917 года.

Социалистическая революция как революция нового типа требует и социалистической/коммунистической партии нового типа, которая бы смогла выполнить миссию научно-социалистического или, что то же самое, научно-коммунистического руководителя таких революций и социалистического созидания.

Именно такой партией стала партия большевиков — ленинская партия.

В этом контексте партия меньшевиков осталась исторически позади, в XIX веке, не осознав ни реалий ХХ века как эпохи империализма, ни возможностей России в организации социалистического прорыва человечества на ее территории, так и оставшись апологетом капитализации, «обуржуазивания» России, скатившись впоследствии в союзники Белого движения во время Гражданской войны.

Бердяев замечает: меньшевики «усложняли дело разговорами о том, что в России сначала нужна буржуазная революция, что социализм осуществим лишь после периода капиталистического развития, что нужно ждать развития сознания рабочего класса, что крестьянство — класс реакционный и пр. Меньшевики также не придавали особенного значения целостному миросозерцанию, обязательному исповеданию диалектического материализма, некоторые из них были обыкновенными позитивистами и даже, что уже совсем ужасно, неокантианцами, т. е. держались за «буржуазную» философию. Все это ослабляло революционную волю»1. Меньшевики во главе с Плехановым и Ко оказались в конечном итоге социал-демократической партией только по форме, а по содержанию — буржуазной партией, которую Великая Русская социалистическая революция вместе с другими буржуазными и мелкобуржуазными партиями России (кадетами, эсерами и пр.) смыла в «помойное ведро» истории.

В учении о партии нового типа, получившей впоследствии название большевистской, а потом коммунистической партии, проявилась сверхгениальность Ленина, то единство слова и дела, которого не было у западной социал-демократии и у ее последователей в России.

Антикоммунизм и антиленинизм как форма войны

против памяти русского народа и народов России

об их социалистическом прорыве

Появление социализма в России — СССР и вместе с этим появление социалистической истории человечества, которая продолжается в XXI веке и набирает силу на фоне экологического краха капитализма в конце ХХ — начале XXI века и мирового финансового кризиса (с 2008 года), вызывает на Западе, начиная с 1917 года, и в России со стороны «партии» капиталистической контрреволюции, члены которой называют себя «либералами» и «демократами», антикоммунистическую истерию, в рамках которой и ведется ожесточенная кампания по искажению исторической значимости и гуманистического содержания деятельности В. И. Ленина и И. В. Сталина.

Среди линий исторического искажения в логике борьбы с коммунизмом и исторической памятью русского народа о советской эпохе, которую проводят, смыкаясь с идеологами империализма, ведущими информационную, идеологическую войну против России, и ряд ученых, мыслителей, позиционирующих себя патриотами, имеется линия отторжения Ленина и революции 1917 года от русского народа, его культуры, изгнания из его памяти.

Например, Н. А. Нарочницкая, историк и философ на службе у нынешней российской капиталократии, утверждает, что «...Ленин был западником, а большевизм — формой отторжения не только русского, но и всего российского». Для доказательства этого она пытается в сознание читателя, чтобы он не ностальгировал по СССР, «вбить» мысль, что с начала ХХ века за фасадом марксизма скрывался глобальный проект, направленный против России как самостоятельной цивилизации и исторического явления1.

Как раз Белое движение, вскормленное и вооруженное империализмом стран Антанты, и непосредственная интервенция вооруженных сил США, Англии, Франции и Японии имели своей целью расчленение России, с тем чтобы ее ресурсы шли для поддержки капиталистической экономики «метрополии» империализма.

И именно большевизм, т. е. ленинизм на практике, победа Красной армии, принятие народом социалистического пути развития России спасли ее в начале ХХ века от цивилизационной гибели.

Бóльшим западничеством страдало как раз Белое движение, либералы, а не большевистская партия во главе с Лениным, что осознал даже такой оппонент Ленина и большевизма, как Н. А. Бердяев. Думаю, и сама Н. А. Нарочницкая страдает таким же западничеством, вернее тем западничеством, которым страдало Белое движение, готовое продавать куски территории России ради своей эфемерной победы под руководством западного империализма.

Смыкаясь с гитлеровским фашизмом и маккартизмом в 50-х годах в США, когда антикоммунистическая истерия там достигла своего апогея вместе с лозунгом, брошенным обывателю: «Убей коммуниста!», о своей «бескомпромиссной ненависти к большевизму»2 провозглашает М. На­заров, идентифицирующий себя монархистом и черносотенцем. Он советскую власть определил как антирусскую.

В этот же отряд патриотов, клевещущих на Ленина, советскую цивилизацию, на коммунистическую партию, входит и такой известный ученый-математик, сделавший свою научную карьеру в СССР, мыслитель нашего времени, как И. Шафаревич.

И. Шафаревич пишет о ненависти большевиков к крестьянству, подменяя троцкистов во главе с Троцким, который, как и меньшевики, считал крестьянство реакционной силой, большевиками и повторяя клевету кадетов и других врагов советской власти3. При этом всю ответственность за Гражданскую войну, за ее развязывание он взвалил на руководство большевистской партии, на Ленина, игнорируя полностью марксистский формационный взгляд на историю, империалистический характер капитализма Западной Европы, Великобритании и США, подменяя все это «войной цивилизаций», повторяя Хантингтона и других идеологов империализма США, прячущих за маской «войны цивилизаций» империалистическую войну за колонии, за господство над ресурсами земли, игнорируя тот факт, что царская Россия уже была де-факто экономической колонией Запада, где господствовал капитал британского, германского, французского империализмов. И это пишет ученый, изучавший политэкономию, труды Маркса, Энгельса и Ленина во время своей учебы в советском вузе и в советской аспирантуре.

Гражданская война была навязана Советской России западным империализмом, Антантой. Об этом не раз писал и говорил В. И. Ленин («...гражданская война была нам навязана», — писал он1).

В. Тростников, часто публикующийся в газете «Завтра», недавно в статье «Власть и народ», охарактеризовал Великую Русскую социалистическую революцию как «отрицательный опыт», противопоставляя эпоху Ленина последовавшей за ней эпохе Сталина, которая якобы противостоит первой и излечивает первую эпоху от такого недостатка, как классовый подход к политике. Вот как он это формулирует: «У нашей страны был отрицательный опыт, доказавший необходимость этой черты в облике власти (мое замечание: В. Тростников имеет в виду предшествующее свое положение: «Настоящая власть должна наказывать зло как таковое» — положение, игнорирующее классовую природу власти капитала над трудом, т. е. капиталократию, и именно такая власть установилась в России, а В. Тростников находится или во власти иллюзий, или сознательно обманывает читателя, т. е. занимается манипулированием сознания в угоду власти капитала. — С. А.). Победив под знаменем марксизма в Гражданской войне, большевики объявили свое правление «диктатурой пролетариата», т. е. прямо признали свою власть классовой. Порожденные этим лозунгом бредовые идеи превращения России в растопку для пожара мировой революции (мое замечание: здесь В. Тростников излагает неправду, ложь, подменяя троцкизм, идеи Троцкого ленинизмом и большевизмом, абсолютно игнорируя ленинскую теорию социалистической революции в отдельно взятой стране — России и строительства социализма в ней. — С. А.) поставили под угрозу само ее существование, и только Сталин, устранив с Божьей помощью от руководства «интернационалистов» (мое замечание: не «интернационалистов», Сталин сам был интернационалистом и патриотом, а троцкистов. — С. А.), стал властителем общенациональным, и Российское государство возродилось»2. Такие сталининисты, как Тростников, исповедующие антиленинизм и антикоммунизм, де-факто смыкаются с врагами и Ленина, и Сталина, и советской истории.

Немалый вклад в антиленинскую и в антикоммунистическую кампанию внес и такой видный идеолог капиталистической контрреволюции в России, числивший себя чуть ли не пророком, как А. И. Солженицын.

В интервью германскому журналу «Шпигель» этот враг советской власти, много внесший в клевету на Великую Отечественную войну и советского солдата, утверждал: «Октябрьская революция — это миф, созданный победившим большевизмом...»; «В Октябрьском перевороте не было ничего органичного для России, — напротив, он перешиб ее хребет (мое замечание: тогда как же смог СССР в 1941–1945 годах одержать победу над немецкими захватчиками и спасти весь мир от немецко-фашистского рабства. — С. А.). Красный террор, развязанный ее вождями, их готовность утопить Россию в крови — первое и ясное тому доказательство»1.

Событийная логика становления Ленина как гения русского прорыва человечества к социализму и становления ленинизма опровергает аргументированно эту клевету Солженицына, который в своей ненависти к социализму, советскому обществу, к Октябрьской революции повторяет ненависть Гитлера и Геббельса, А. Даллеса и У. Черчилля к СССР и России как исторической колыбели реального социализма в мире.

Н. А. Бердяев достаточно убедительно показал связь Ленина и «русского коммунизма», а вслед за этим косвенно и ленинизма, хотя он этим понятием почти не пользовался, с историей русского народа, русской интеллигенции и «русского гуманизма»2, с генезисом русского идеала во взглядах на справедливое социальное устройство, концентрирующееся вокруг ценности «Правды», в уже цитируемой выше книге «Истоки и смысл русского коммунизма».

Он отмечал: «По своим понятиям о собственности русские крестьяне всегда считали неправдой, что дворяне владеют огромными землями (мой комментарий: в настоящее время эта «неправда» стала сущностью олигархической капиталократии в России, захватившей в свою собственность огромные земли с ресурсами и лесами, которые принадлежали трудовому народу и были защищены этим народом в годы Великой Отечественной войны своей кровью. — С. А.). Западные понятия о собственности были чужды русскому народу… Земля Божья и все трудящиеся, обрабатывающие землю, могут ей пользоваться. Наивный аграрный социализм был присущ русским крестьянам»3.

Фактически «наивный аграрный социализм», о котором упоминает Н. А. Бердяев (о «русском» и «крестьянском» социализме писал Лосский, о «православном», «христианском» социализме — С. Н. Булгаков), является одной из форм проявления «цивилизационного социализма» России, понятие которого в научный оборот ввел автор и который обозначает ее особый «ценностный геном»1, имеющий социалистическую направленность. «Русский народ социалистический по своему инстинкту», — признает Николай Александрович Бердяев, подтверждая наличие «цивилизационного социализма» в основаниях России2.

Хотел того или не хотел Н. А. Бердяев, с учетом неприятия им Октябрьской революции, но в этой работе, если отбросить его акценты на антиномичность русской души и русской культуры, он показал русское происхождение и русской революции, и Ленина, и ленинизма, и в целом — советской цивилизации: от Петра Великого, от Радищева, Пушкина, Гоголя и Достоевского — до Чернышевского, Герцена, Л. Н. Толстого, Ткачева, К. Н. Леонтьева и др., через них — к Ленину, к русской революции 1917 года.

Н. Г. Чернышевский, замечает Н. А. Бердяев, поставил вопрос: «Может ли Россия избежать капиталистического периода развития»? — и решает этот свой вопрос положительно, в том смысле, «что Россия может сократить до нуля срок капиталистического периода к хозяйству социалистическому»3. К близкому выводу приходит и сам К. Маркс в своем письме к Вере Засулич, который, вполне возможно, сформулировал под воздействием трудов Чернышевского, творчество которого Маркс хорошо знал.

Ленин приходит к этому же выводу в своих работах после 1915–1916 годов, когда он сформулировал свою теорию социалистической революции в России, перепрыгивающей через капиталистическую фазу ее развития, и размышлял о возможностях перехода ряда стран Востока к социализму, минуя капиталистическую фазу развития, при помощи советской, социалистической России.

Н. А. Бердяев показывает, что по своему «моральному сознанию» русская интеллигенция во второй половине XIX века «вся почти была социалистической»4, что А. И. Герцен в своих оценках предвосхитил явление Великой Русской социалистической революции в 1917 году: «Герцен верил, что в России легче и лучше осуществится социализм, чем на Западе, и не будет мещанским»1.

Здесь лежит и исток проигрыша Г. В. Плеханова, как и всего меньшевизма, следующего за ним, в историческом споре с В. И. Лениным и ленинизмом, и соответственно большевизмом («большевизм» есть ленинизм на практике!!!). Это хорошо понимает Бердяев, который фиксирует свои оценки на том, что Плеханов, в отличие от Ленина, «западник, просветитель и эволюционист», что ему «чужды русские… мотивы»2. Плеханов, замечает Николай Александрович, «как потом все марксисты-меньшевики, не хочет признать особенных путей России и возможность оригинальной революции в России. И в этом он, конечно, ошибся»3.

За этим историческим поражением Плеханова и меньшевизма утверждается «историческая правота большевиков против меньшевиков, Ленина против Плеханова. В России не коммунистическая революция оказалась утопией, а либеральная буржуазная революция оказалась утопией», признает Бердяев; и мы должны воздать должное мужеству его интеллекта, который правду, истину поставил выше конъюнктурных соображений. Нашим нынешним ученым-либералам, которые были в советское время марксистами, думаю, стоит поучиться этому мужеству следовать правде у Н. А. Бердяева.

Мысль Бердяева о русских корнях Октябрьской революции, и соответственно в опосредованном виде — о русских корнях ленинизма, успешно развивают и аргументированно доказывают такие современные ученые, как А. В. Воронцов, С. Г. Кара-Мурза, И. Я. Фроянов, Ф. З. Ходячий и другие, в том числе и автор в серии работ, посвященных Ленину, социализму и революции, часть из которых уже цитировалась выше.

И. Я. Фроянов в работе «Октябрь семнадцатого»4 подчеркивал, что вся предшествующая 200-летняя история русского народа и других народов России, но в первую очередь — именно русского народа, накопила в нем такой огромный горючий материал, который не мог не вылиться в революции в начале ХХ века.

А. В. Воронцов и Ф. З. Ходячий в работе «Октябрьская революция как национальное явление» формулируют положение, что большевизм, а большевизм есть ленинизм — в действии, в практике, «есть марксизм, преобразованный к конкретно-историческим условиям России и отразивший назревшие потребности ее общественно-исторического прогресса. Будучи взращенным на национальной российской почве, большевизм со временем стал ведущим направлением революционной мысли и оказал решающее влияние на воспитание русского рабочего класса (мое замечание: а я бы добавил — и на воспитание русского революционного крестьянства, ведь не случайно «аграрный вопрос» находился в постоянной разработке у Владимира Ильича Ленина, так или иначе выдвигался на обсуждение почти на всех съездах партии до 1917 года. — С. А.), на развитие его социалистического сознания, который (мое замечание: опять-таки в союзе с крестьянством!!! — С. А.), как и предвидел В. И. Ленин, обеспечил победу в Октябре»1.

Россия, русский народ выстрадали социализм своей историей, он был предопределен логикой ее развития как общинной, евразийской цивилизации, ее ценностным геномом, культом правды, всечеловечности, любви, добротолюбия, коллективизма (общинности, соборности), как цивилизации «цивилизационного социализма».

Россия является центром устойчивости и неустойчивости мира, своеобразным историческим «маятником» между «Западом» и «Востоком», колебания которого определяют напряжения и расслабления во всей «субстанции» исторического развития человечества2. Это определяет ее особую историческую миссию — быть историческим предиктором (т. е. через происходящие процессы в России предопределять будущее человечества).

В русском прорыве человечества к социализму в 1917 году эта российско-цивилизационная функция в равновесии мира проявилась в полную силу.

Ленинизм как русский научный социализм

Ленинизм соединил в себе три источника своего генезиса:

  • марксизм и его «русификацию»3, выражаясь языком Бердяева, в том числе его ленинскую трансформацию на базе теории империализма в начале ХХ века;

  • русский социализм (или русский коммунизм), в котором выразилось не только движение русской социалистической мысли в XIX веке, как явление самостоятельное и отличное от европейского, но и движение ценностно-мировоззренческих устремлений русского народа, русской культуры к правде, социальной справедливости, к «крестьянскому социализму». Бердяев, по-своему уловив этот момент в основах русской социалистической революции, подчеркнул, что ленинизм, или русский марксизм, оказался «согласным с русскими традициями и инстинктами народа»1;

  • российско-цивилизационный источник. Ленинизм вырос из ценностных, цивилизационных оснований России и им соответствовал.

Если марксизм включал в себя как свою составную часть европоцентричный научный социализм, в том смысле, что он прогнозировал прорыв к социализму из стран Западной Европы и США, как наиболее развитых капиталистических стран, то ленинизм породил как свою составную часть русский научный социализм, который спрогнозировал прорыв к социализму, исходя из анализа империализма как «единого, всемирного треста», эксплуатирующего страны своей «периферии», из России и в будущем из стран «Востока» — стран Азии.

Ленинизм и есть в этом смысле русский научный социализм, который прошел испытание исторической практикой ХХ и начала XXI века. Он есть своеобразное диалектическое снятие марксистского, европоцентричного научного социализма, потому что сохраняет позитивное ядро научного социализма (научного коммунизма) К. Маркса и Ф. Энгельса:

  • положение о плановости социалистического (коммунистического) хозяйства;

  • положение о неминуемости перехода от капиталистической формации к коммунистической.

Только это положение ленинская теория империализма расширяет, поскольку речь идет об империалистическом способе общественного производства, который подразумевает сохранение в колониях, в зависимых от империалистических стран странах некапиталистических укладов, как необходимого условия их эксплуатации и собственного воспроизводства. Поэтому этот переход к социализму начинается с «периферии» мировой системы империализма.

Глубинное понимание русскости и российскости исторического явления Ленина, ленинизма, Октябрьской революции демонстрируют многие современники в России, причем независимо от взглядов и научно-фило­софских пристрастий, например, Ю. П. Белов, Г. А. Зюганов, А. В. Во­ронцов, В. Т. Пуляев, Ю. М. Осипов, В. В. Чикин, А. А. Проханов, В. Бушин, С. Черняховский, М. Делягин, В. Личутин, А. Иванов и многие-многие другие, в том числе и автор.

Ленин, ленинизм, русская социалистическая революция принадлежат русскому народу, его истории, входят в духовную сокровищницу эпохи Русского Возрождения и являются ориентирами нового социалистического прорыва России и русского народа, но уже с эколого-ноосферным «вектором», — прорыва, спасающего человечество от экологической гибели в XXI веке.

С. Черняховский свою интересную статью «Конструктор» о значении Ленина и его дела для современности заканчивает такими словами: «Накануне 140-летия со дня рождения этого Демиурга многим кажется, что все в прошлом, что мир стабилен и устойчив, а человечество забыло свои юношеские увлечения… Кажется»1.

Вот к этому вердикту «Кажется!» и присоединяет свой голос автор!

1.4. ЧТО ЕСТЬ ФИЛОСОФИЯ?

Was für eine Philosophie man wahlt, hangt davon ab, was für ein Mensch ist.

Fichtе

Как Вы могли видеть на солнце пятна, если на солнце нельзя глядеть простыми человеческими глазами…

А. П. Чехов. Письмо к ученому соседу

Под надуманным предлогом необходимости «переосмысления философии», вызванной якобы потребностями нынешнего глобализующегося мира, развернута массированная кампания по ее дискредитации, лишению ее статуса науки, превращению в некое подобие салона мадам Шерер. Тональность этой кампании в России была задана, как это ни удивительно, Институтом философии РАН. И, как водится, тут же подхвачена белорусскими эпигонами. Впрочем, и сами любомудры из РАН, в свою очередь, лишь донашивают отрепья последней западноевропейской моды.

Один из таких наномыслителей, Т. И. Ойзерман, написавший в свое время не одну апологетическую книжку по «марксистской философии» и увенчанный за это свое, как выясняется теперь, графоманство званием академика, договорился до того, что никаких «законов диалектики в действительности не существует», что сама мысль о существовании каких-то всеобщих законов бытия — не более чем «пережиток традиционной философии»2. Ну а если нет всеобщих законов бытия, то, само собой разумеется, не может быть и науки об этих законах. И эту поистине академическую глупость ученый муж изрекает без тени смущения, с самым безмятежным челом. Ему не приходит в голову та простая мысль, что отрицание всеобщих законов есть фактическое отрицание любых законов, что только при наличии всеобщих законов бытия и на их основе возможна мыслительная деятельность человека. Таков вот уровень философской культуры! Потакать так или иначе, умолчанием или из соображений пресловутой «толерантности», этому воинствующему титулованному невежеству — значит совершать преступление перед неотъемлемыми правами человеческого разума. В одном Т. И. Ойзерман прав безусловно: его советская философия заслуживает самой суровой критики. И прежде всего потому, что законодателями в ней были любомудры, подобные почтенному академику.

Они (и взращенные ими в годы горбачевского и постгорбачевского раздрая «по образу и подобию своему» неофиты) и сегодня делают погоду. В очередной раз изловчившись, они монополизировали право разрабатывать программы и иные учебные «стандарты», волюнтаристски внедряемые в учебный процесс. Они же возложили на себя и функции якобы упраздненной цензуры. Постоянно вращаясь — в печатных изданиях, на телеэкране и в радиоэфире, на всякого рода конференциях, конгрессах, симпозиумах и прочих посиделках, — обивая пороги чиновничьих кабинетов, эти вертлявые и пронырливые ребята создают иллюзию, будто именно они и являются истинными представителями современной философии, философии ХХI века.

Но — к делу. Если философия не наука, то что она такое? Есть три (если не считать ушедший в историческое небытие мифологический) способа духовного освоения человеком мира — научный, художественный и религиозный. И если философия, как нас уверяют, не наука, а к искусству ее мудрено было бы причислить, то остается одно: признать одной из религиозных конфессий. Но тогда возникает законный вопрос: а свое ли место она занимает в системе научного образования? Не следует ли исключить курс философии из вузовского учебного плана, а любомудров, отрицающих ее научный статус, лишить незаконно присвоенных им ученых степеней и званий, предоставив работу, не связанную с интеллектуальным трудом? По причине отсутствия того качества, которое Кант называл «способностью суждения».

Философия, говорят, не будучи наукой, а следовательно, не имея и своего особого предмета исследования, должна быть «рефлексией над культурой». Прекрасно! Остается сущий пустяк: с помощью какого логического инструментария намерены «рефлексировать»? Боюсь, что мой вопрос повергнет в недоумение: дескать, что значит с помощью какого инструментария? Конечно же, с помощью «творческого мышления», которым философы, не в пример прочим смертным, изначально наделены в наивысшей степени. По сему случаю вымучена даже особая познавательная форма, отличная от рациональной. Мало того — целая наука изобретена, нареченная (бедный Архимед!) «эврилогией». Увы, придется сбить эту ни на чем не основанную спесь. А для этого обратиться, как это ни скучно, к азам столь презираемой нашими новаторами «традиционной философии».

Известно, что у своих истоков философия носила по преимуществу онтологический (натурфилософский) характер. Вопрос о возможности познания мира здесь практически не стоит. Это берется как данность, как аксиома. Впервые по-настоящему он был поставлен, пожалуй, лишь древнегреческими скептиками. И с этого времени перемещается в центр философской проблематики. Может ли человек знать мир таким, каким он существует сам по себе, и если может, то что обеспечивает эту возможность, — вот проблема, ставшая эпицентром философии нового времени. Формируются два альтернативных подхода к ее решению. У истоков первого стоит Лейбниц, у истоков второго — Кант. Лейбниц исходит из того, что между законами мира, в котором мы живем, и законами нашего мышления уже изначально существует «предустановленная гармония», т. е. наше мышление функционирует по тем же законам, по которым развивается сам мир. Это тождество законов бытия и мышления и обеспечивает адекватность нашего знания мыслимому нами миру. Однако уже ближайший анализ показывает, что, если бы дело обстояло так, как говорит Лейбниц, процесс познания был бы не только бессмысленным, он был бы просто невозможным. Ибо если законы бытия уже образуют содержание нашего мышления, то что, собственно, познавать и с какой целью? Это прекрасно понял Кант. И Кант занимает диаметрально противоположную позицию. Он считает, что законы нашего мышления — это имманентно присущие ему законы, не имеющие никакого отношения к мыслимому миру. Последнее и предопределяет, по мнению Канта, не только необходимость, но и возможность познавательного процесса. Наше знание, согласно Канту, имеет двойную детерминацию, представляя собой синтез чувственного опыта и чистых, не отягощенных опытом мыслительных форм. Мир, данный нашей чувственности, составляет содержание мышления, законы, по которым человек мыслит, его форму, присущую мышлению априори. Чувства без разума — слепы, разум без чувств — пуст. Только их синтез дает знание. Таково гносеологическое кредо Канта. Однако, стоя на этой позиции, Кант необходимо приходит к выводу, что мы знаем мир не таким, каким он существует сам по себе, а таким, каким он нам является, т. е. в переводе на язык нашей познавательной способности, язык нашего мышления.

Мы оказываемся, таким образом, между Сциллой «предустановленной гармонии» Лейбница, исключающей саму возможность познания, и Харибдой кантовского агностицизма. Дилемма эта и была разрешена Гегелем. Центральный принцип гегелевской философии — принцип тождества бытия и мышления. Но это тождество, в отличие от «предустановленной гармонии» Лейбница, мыслится Гегелем диалектически, т. е. как тождество противоречивое. В переводе на язык материализма позиция Гегеля может быть представлена следующим образом. Законы бытия и мышления и тождественны, и различны. Они тождественны, ибо никаких законов, имманентно присущих мышлению, нет. Это те же законы бытия, познанные нами и преобразованные в законы мышления. В этих пределах законы бытия и мышления совпадают. Они различны, ибо процесс познания бесконечен, а потому наше мышление исторически всегда ограничено. В этих пределах законы бытия и законы мышления не совпадают. Иначе говоря, мы «умны» в той мере, в какой познали законы бытия, и «глупы» в той мере, в какой не познали их. Эта противоречивость законов бытия и мышления, выражающаяся в том, что они и совпадают, и не совпадают, и лежит в основе процесса познания, а сам процесс познания есть процесс разрешения этого постоянно воспроизводящего себя противоречия.

Из сказанного следует, что мышление человека носит исторический характер. А это значит, что и искусство мыслить, тем более на научном уровне, не дано человеку изначально; ему, этому искусству, необходимо учиться. Категории и законы философии, будучи отражением всеобщих свойств и отношений бытия, т. е. свойств и отношений, присущих любой материальной системе, и выполняют эту функцию всеобщего инструмента познания, являясь логикой научного мышления. Чтобы мыслить адекватно своему предмету, ученый должен мыслить его не только по законам своей «прикладной логики» (Гегель), но и по законам всеобщей логики, поскольку этот его предмет, наряду с частными, обладает и всеобщими свойствами, включен в систему всеобщей взаимосвязи бытия. Искомой всеобщей логикой и являются традиционная (формальная) логика и логика диалектическая (категориальная), формы и законы которых, как было сказано, суть не что иное, как преобразованные в формы и законы мышления свойства (понятия) и отношения (законы) бытия.

В задачу философии не входит и не может входить решение проблем, находящихся в компетенции частных наук. Проку от такого вторжения в чужой монастырь немного будет. А вот вооружить представителей частных наук, работников культуры, государственных и общественных деятелей методологией научного анализа встающих перед ними проблем — профессиональный долг философа. Само собой разумеется, что для этого философам необходимо, во-первых, развивать далее диалектику, анализируя и обобщая опыт человеческого познания, во-вторых, самим владеть искусством диалектического мышления. На худой конец, хотя бы не дезориентировать общественность, тиражируя от имени философии всякого рода благоглупости, вроде той, что «никаких диалектических законов в действительности не существует» или что «философия утопична в своих основаниях»1.

В «дискурсе» (как принято ныне изъясняться) философии как «рефлексии культуры» остается, таким образом, совершенно необъяснимой природа самой «рефлексии». Откуда она, эта «рефлексия», взялась? Можно, конечно, отнести ее к числу генетически заложенных в человеке способностей. Но тогда придется, покинув территорию науки, апеллировать к акту божественного творения.

Нельзя, как учил Христос, служить и Богу, и мамоне одновременно: «позиционировать» (еще один нелепый неологизм) себя ученым и обращаться за помощью к Создателю. Термин «рефлексия» в том его значении, которое придали ему адепты «рефлексивной философии», — пустышка. Попытки решить проблему с помощью другой такой же претенциозной пустышки, именуемой «универсалиями культуры», кроме вороха зауми и путаницы, также ничего не дали. О чем, собственно, идет речь? Философия, рисуя целостную картину мира, формирует мировоззрение человека. Мировоззрение предопределяет его отношение к этому миру. Каким человек видит мир, таковым будет и его отношение к нему. Это отношение человека к миру находит свое выражение в системе цивилизационных ценностей, сквозь призму которых человек оценивает явления своего бытия. Так обстоит дело с «мировоззренческими универсалиями» («универсалиями культуры»), если это ноу-хау (говоря по-россиянски) вообще имеет какое-то рациональное содержание. Под пером же наших культурегерей мировоззрение из функции философии превратилась в самою философию. Философия оказалась знанием не о мире, а об отношении человека к миру. Ее категории и законы из отражения свойств и отношений бытия трансформировались в некую пародию на кантовские априорные формы мышления. Все смешалось в этом постмодернистском доме: практика с познанием, гносеология с аксиологией, наука с идеологией, истина с ценностью. На этом квазиинтеллектуальном компосте, как грибы после хорошего чумацкого дождя, размножились и продолжают множиться доктора и кандидаты наук, которые по своей численности скоро превзойдут количество народных артистов России. Дело явно идет к тому, что скоро каждый уважающий себя философ станет скрывать наличие у него ученой степени, как дурную болезнь.

Каковы другие претензии, ставящие якобы под сомнение научный статус философии? Берем учебное пособие «Философия» под общей редакцией Я. С. Яскевич. Не потому, что оно хуже или лучше других. Просто книга удобна тем, что в ней эти претензии добросовестно выявлены и представлены в суммарном виде. Итак, если считать философию наукой, говорится здесь, то «от нее необходимо потребовать:

  1. чтобы в философии обосновывались принимаемые всем философским сообществом истины, подобно тому, как в науке принимаются общепризнанные, объективные истины;

  2. чтобы она представляла собой единственную и подлинно научную концепцию;

  3. чтобы ее утверждения, гипотезы подтверждались с помощью эмпирических фактов;

  4. чтобы в философии, подобно науке, существовали общепринятые методы, использовались измерения, эксперименты и т. п.;

  5. чтобы в философии был выработан общепринятый философский язык»1.

Рискуя в очередной раз спровоцировать приступ истерики у наших философских медемекумов своей «нетолерантностью», нарушением правил хорошего академического тона, хранящего традиции этики взаимоотношений крыловских петуха и кукушки, я вновь вынужден констатировать: кроме недоумения, ничего иного эти требования вызвать не могут. Ибо свидетельствуют об элементарной некомпетентности как в состоянии современной науки, так и в ее методологии. Но — по порядку.

От философии требуют, чтобы истины, которые она обосновывает, были общепризнанны, чтобы философия представляла собой «единственную и подлинно научную концепцию». Да где же, в каком царстве-государстве, в какой науке авторы обнаружили такую идиллию? Может быть, в современной теоретической физике? Или теоретической биологии? Нет таких наук. Нет и быть не может. Знают ли те, кто адресуется к философии с подобными претензиями, что теорию относительности, лежащую в основе современной релятивистской физики и астрофизики, а заодно и всю квантовую механику, многие серьезные ученые-физики иначе, как шарлатанством, не называют? Не лучше обстоит дело и в теоретической биологии. Об общественных науках и говорить нечего. Увы, как показано Геделем («теорема о неполноте»), не существует непротиворечивых фундаментальных научных систем. Обстоятельство это и порождает объективно тот разнобой, который так раздражает критиков философии, требующих «общепризнанности». Как тут не вспомнить персонажа Салтыкова-Щедрина, мечтавшего ввести в России единомыслие. Не иначе сей литературный герой оставил после себя слишком многочисленное потомство. Если же имеют в виду общность проблематики, предмета исследования, не признаваемых «нетрадиционной философией», то по этому поводу должно заметить следующее. От того, что кто-то, «рефлектируя над культурой», думает, что занимается философией, никак не следует, что он и есть философ. Философ он лишь в собственных глазах. И в этой связи на память приходит другой персонаж русской классики, на этот раз Гоголь. Сей герой возомнил себя испанским королем. Однако современники почему-то, вместо отдания ему королевских почестей, упекли бедолагу в сумасшедший дом. В наш век, век «плюрализма» и «прав человека», такая мера может показаться чрезмерной. И я к ней не призываю. Однако не худо было бы принять закон, который предусматривал бы если не уголовную, то хотя бы административную ответственность за загрязнение интеллектуальной среды. Экология в сфере духа, что ни говорите, не менее важна, нежели в природной среде.

Философию готовы признать наукой при условии, что ее утверждения будут подтверждаться «с помощью эмпирических фактов». Как ни печально, но этому требованию опять же не удовлетворяет ни одна фундаментальная наука. Согласно современным научным представлениям, ни одна из них не может быть ни подтверждена, ни опровергнута с помощью «эмпирических фактов». «Не существует никакого индуктивного метода, — свидетельствует А. Эйнштейн, — который вел бы к фундаментальным понятиям физики…»1. Ему вторит В. Гейзенберг: «Мы теперь лучше, чем прежнее естествознание, знаем, что не существует такого надежного пункта, от которого бы шли пути во все области нашего познания, но все познание в известной мере вынуждено парить над бездонной пропастью…»2. Впрочем, ничего нового тут нет. Всю прелесть новизны это составляет только для адептов «нетрадиционной» философии». Так что им придется выбирать: либо отказать в научном статусе всей фундаментальной науке, либо, посыпав голову пеплом, отправиться в Каноссу.

Мне уже приходилось неоднократно обращать внимание на внутреннюю логику построения (и развития) любой фундаментальной теории. В свое основание она кладет некие исходные принципы (идеи), которые берутся без доказательства. И далее с помощью логической дедукции выводит все необходимо вытекающие из них следствия, развертывая эти принципы в целостную систему теоретического знания. Если построенная таким образом система способна объяснить все явления, относящиеся к предмету ее исследования, она считается истинной. Если какие-то из этих явлений не могут быть объяснены, они объявляются в рамках данной теоретической системы «принципиально ненаблюдаемыми» («принцип Бора»), стимулируя тем самым процесс дальнейшего познания. Такая методология полностью соответствует внутренней логике познавательного процесса, являясь в сущности слепком с него.

Познание в своем функционировании и развитии подчиняется закону отрицания отрицания: от конкретного к абстрактному и от абстрактного к конкретному — таков механизм этого процесса. И именно на этом втором пути, на пути движения мысли от абстрактного к конкретному, мышление обнаруживает всякий раз свою неполноту, вступает в противоречие с новыми фактами, накопленными познанием. Обнаружение этих противоречий и есть глубинный источник и побудительный мотив познания. Априорность исходных принципов науки, таким образом, вовсе не означает, что они берутся с потолка или высасываются из пальца. Напротив, за ними всегда стоит громадный познавательный опыт, а сами они, являясь результатом движения мысли от конкретного к абстрактному, выступают исходным пунктом движения мысли от абстрактного к конкретному.

Но, это, видимо, требует пояснения. Итак, кажется, общепризнано, что человеческое мышление — понятийное по преимуществу. Понятия — тот материал, из которого «строится» мысль. Способ, каким образуются понятия, — индукция, т. е. процесс движения мысли от единичного к общему. Но процесс этот уходит в «дурную бесконечность», поскольку исчерпать весь круг предметов, входящих в объем того или иного понятия, за очень редким исключением, невозможно. Если следовать логике тех, кто требует, чтобы любое положение подтверждалось фактами, то окажется, что не только наука невозможна, невозможен процесс познания вообще. Однако познание не столь привередливо, как наши максималисты. Оно не гнушается оперировать понятиями, полученными с помощью неполной индукции, корректируя их по мере накопления познавательного опыта. Указанная корректировка и происходит, как было сказано, на пути движения мысли от абстрактного к конкретному. Эта «диалектика понятия» есть диалектика любой научной теории, диалектика познавательного процесса вообще. И она, эта диалектика, давно известна «традиционной философии», покоящейся на принципах рациональности. Правда, рациональность тоже объявлена нынче устаревшей. Что тут сказать? Разве что повторить старика Шпенглера: «глупость еще не есть преодоление рациональности».

Поговорим теперь об «общепринятых методах». Боюсь, что снова придется начинать с азов, т. е. с «уточнения понятий» — этого элементарного требования элементарной логики. Есть очень веские основания думать, что предъявляющие счет философии не совсем четко представляют себе, что такое метод, что такое методология. Под методологией они разумеют те используемые наукой процедуры, которые правильнее было бы отнести не к методологии, а к методике: эксперимент, наблюдение, измерение и т. д. Однако эти процедуры применяются лишь на эмпирическом уровне исследования и в прикладных науках, фундаментальная наука ими не пользуется. Не странно ли требовать, чтобы их использовала философия, которую пока еще, насколько мне известно, никто к эмпирическим и прикладным наукам не относил.

Но дело даже не в этом. Дело в том, что такое метод? Метод — это та же теория, только взятая с инструментальной стороны, или, что одно и то же, обращенная к практике исследования. В самом точном и строгом значении этого слова. Любую систему знания можно использовать двояким образом: в практических целях и в целях получения нового знания. В последнем случае она и выполняет методологическую функцию. Поэтому любая наука обладает собственной методологией, определяемой ее предметом и содержанием. То есть в качестве метода она использует собственную систему категорий и законов. Методологией философии выступают, соответственно, ее категории и законы. Но философский метод выполняет к тому же функцию всеобщей методологии. Именно он, а не те методические приемы, которые лишь по недоразумению отнесены к методологии. Каковы гносеологические основания, делающие философию всеобщей методологией науки, — об этом сказано выше. Впрочем, то, что философия является всеобщей методологией науки, никто прямо не отрицает, даже директор Института философии РАН А. А. Гусейнов. Отрицают лишь принадлежность самой философии к науке. Человеку с нормально организованной психикой невозможно понять, как могут вмещаться в одной голове два взаимоисключающих друг друга положения: «философия — не наука» и «философия — методология науки»? То есть, не будучи сама наукой, философия выполняет функцию ее методологии. В психиатрии подобное состояние сознания именуется шизофренией. В контексте процесса «переосмысления философии» (а именно это и составляло «сверхзадачу» ХХII Всемирного (?) философского конгресса в Сеуле) такой ее, этой новой, «переосмысленной» философии, «имидж» выглядит особенно пикантно.

Наконец, от философии требуют, чтобы она выработала «общепринятый философский язык». Требование, прямо скажем, странное, если не сказать больше. Философия, как и любая другая наука, имеет свой категориальный аппарат («язык», по новомодной тарабарщине), с помощью которого она описывает (раскрывает) предмет своего исследования. И этот «язык» универсален, свойствен любому профессиональному философу, вне зависимости от занимаемой им позиции. Это «язык», на котором изъяснялись Аристотель и Бэкон, Декарт и Спиноза, Дидро и Гегель, Кант и Фейербах, Маркс и Рассел. Указанное требование имеет смысл (если здесь уместно вообще говорить о каком-то смысле) лишь в контексте постмодернистских построений, видящих задачу философствования в «рефлектировании над культурой», т. е. в продуцировании терминологических пустышек, имитирующих пиршество мысли. Естественно, что каждый такой «мыслитель» творит свой собственный «язык», в большинстве случаев непонятный самому его создателю. Но при чем тут философия?

До сих пор речь шла о теоретико-познавательном аспекте проблемы. Но она имеет и свой политико-идеологический аспект, который либо не осознается, либо, напротив, тщательно камуфлируется. Дело в том, что философия, кроме мировоззренческой и общеметодологической (логической), выполняет не менее важную профилактическую (критическую) функцию. Не вмешиваясь непосредственно в решение тех или иных научных и общественно значимых проблем, философия, однако, при необходимости не только может, но просто обязана подвергать эти решения критическому анализу, поверяя логикой своей собственной системы. Политико-идеологический смысл развернувшейся кампании как раз и состоит в том, чтобы лишить философию этой функции, функции научного арбитра. Если философия не наука, то вполне очевидно, что она не в состоянии дать этим решениям и научную оценку с позиций целостного, а следовательно, и более глобального видения. Ей остается одно: «рефлектировать» над наличной практикой, не задаваясь вопросом о том, в какой мере эта практика соответствует либо, напротив, не соответствует объективным законам природного и социального бытия. Применительно к проблемам общественной жизни это на поверку оборачивается апологией текущей политики, «мирового опыта». Стоит ли говорить, что такая идеологизированная «философия» («девочка по вызову», «Mädchen für alles») находит самое горячее сочувствие у представителей государственной власти. Результаты «рефлектирования над культурой», явленные в работах, написанных по методе «нетрадиционной философии», столь красноречивы в своей оглушительной пустоте и ангажированности, что не нуждаются в каких-то дальнейших комментариях. Достаточно сослаться на акафисты, прозвучавшие в адрес идеологемы (и политической доктрины) глобализации на ХХII Всемирном (лучше было бы сказать «международном» — и скромнее, и точнее, наконец, просто грамотнее) философском конгрессе в Сеуле.

Глава 2

ЛЖЕНАУКА И СОВРЕМЕННОСТЬ

2.1. ФЕТИШИЗАЦИЯ ОБЩЕСТВЕННОГО СОЗНАНИЯ

В СОВРЕМЕННОМ ОБЩЕСТВЕ

Фетишизм, будучи одной из форм ложного отражения действительности в головах людей, ныне становится довольно часто используемым средством для лженаучных утверждений. Его гносеологическим источником является субъективно-идеалистический принцип, согласно которому критериями оценки правильности отражения человеком окружающей действительности служит не общественно-историческая практика, осуществляемая по объективным законам, а сам субъект, который придает тем или другим явлениям те или иные смыслы. В зависимости от его субъективного понимания, мнения, интереса определяется смысловая значимость событий в жизни людей.

Названный принцип был сформулирован еще древнегреческим философом-софистом Протагором, утверждающим, что любые представления, мнения людей являются истинными, поскольку исходят от человека. Соответственно, человек объявляется «мерой всех вещей, существующих, что они существуют, несуществующих, что они не существуют»1. Соответственно, если кто скажет, что человек не есть критерий всех вещей, то он подтвердит, что человек — критерий всех вещей, ибо тот, который это утверждает, есть человек. Поэтому и безумный в отношении того, что является в безумии, есть верный критерий.

Об этой формуле приходится напоминать и сегодня, поскольку она нередко трактуется в положительном смысле. Так, например, доктор философских наук Г. А. Зюганов ее считает одной из гуманистических идей, рассматривающих «человека, как мерило всех ценностей»2. Получается, что человек является мерой самого себя как ценности, что ведет к крайнему субъективизму.

Проникновение фетишизма в экономическую науку

О фетишизме продуктов общественного труда, принимающих форму товаров, денег, капитала, обстоятельно сказал в «Капитале» К. Маркс. Там научно раскрыта тайна товарного фетишизма, выявлены его причины. Казалось бы, что после этого экономическая наука и практика не допустят явной фетишизации окружающих явлений. Но не тут-то было. Вместе с установлением капитализма в современную российскую жизнь вошли его фетиши, как старые, так и новые. Достаточно назвать крайне фетишистскую формулу, согласно которой прибыль происходит от капитала, земельная рента — от земли, заработная плата — от стоимости труда. Ведь на практике труд, а не стоимость рабочей силы считается источником заработной платы. Отсюда обычная фетишизация заработной платы — оплачивается вроде бы весь наемный труд, а не стоимость купленной рабочей силы.

Это вроде бы безобидное мнение можно было бы простить обычным людям (для которых общественный характер продукта их труда выступает как нечто чуждое), но оно усиленно навязывается им не только представителями бизнеса и власти, но, к сожалению, и науки. Так, покойный академик Д. С. Львов, будучи противником трудовой теории стоимости, всячески защищал фетишистскую триединую формулу вульгарной политической экономии. Он известил нас о том, что якобы прирост ВВП у нас на 75% получается от Земли, на 20% — от капитала, и только на 5% — от труда. «Основной вклад в прирост ВВП, — писал он, — вносит не труд, и даже не капитал, а природно-ресурсная рента. Именно на долю этого фактора приходится не менее 75% получаемого дохода. Вклад же труда не превышает 5%, а капитала — 20%»1. Более того, рента оказывается не делом рук человека, а дается от Бога2. Ведь недаром олигархи вместе с президентом крестятся.

Вполне понятно, что экономическая наука, особенно в лице официальной, например Высшей экономической школы, перешедшей на обслуживание капитализма, неизбежно приобретает фетишистский характер. Фетишизация товара, денег, особенно капитала, достигает крайних и вместе с тем уродливых современных форм. Так, переменный капитал, принадлежащий капиталисту и выдаваемый за купленную рабочую силу наемному работнику в виде заработной платы, вдруг в руках последнего превращается в его «человеческий капитал». Что же касается созданной им прибавочной стоимости, о которой уже почти не упоминается в официальной экономической науке, то почему-то этот действительный капитал, остающийся в руках капиталиста, не называется его человеческим капиталом. Его чаще всего подводят под зарплату предпринимателя. К «человеческому» капиталу ныне относят и пенсионный, и материнский, и т. п. капиталы, но только не действительный капитал. Фетишизм здесь проявляется в том, что капитал как общественное стоимостное отношение подменяется потребительной стоимостью жизненных средств и средств производства, полезностью благ, в том числе и трудовой деятельности. Подобно тому как в деньгах меновая стоимость товаров предоставляется в виде вещи, так и в капитале предстают в вещной форме все определения трудовой деятельности, создающей меновые стоимости, т. е. под понятие капитала подгоняются определения самой человеческой деятельности, свойства человеческого труда. Капитал в этом случае сводится к его определению как накопленного труда, служащего сред­ством для нового труда. Не только накопленный опыт, навыки и знания работника, но любой орган его человеческого тела получает название «человеческого капитала». «В этом смысле, — писал К. Маркс, — рука, в особенности кисть руки, представляет собой капитал. Капитал был бы в этом случае лишь новым названием для вещи, столь же древней, как человеческий род, так как всякий вид труда, даже самый неразвитый, как охота, рыбная ловля и т. д., предполагают, что продукт прошлого труда употребляется в качестве средства для непосредственного живого труда»1.

Далее К. Маркс высказался еще более жестко: «…так, например, говорят, что вещество глаза есть капитал зрения и т. д. Подобного рода беллетристические фразы, в которых по какой-либо аналогии подводится что угодно под что угодно, могут показаться даже остроумными, когда их высказывают в первый раз… Но если их повторяют, да еще с самодовольством, с претензией на научность, то они попросту глупы. Они хороши лишь для беллетристического типа болтунов, которые стремятся все окрасить в розовые тона и которые своим сладеньким как лакрица дерьмом загаживают все науки»2.

В последнее время в пропаганде подобных концепций особо усердствуют некоторые отечественные экономисты. Читаешь, например, книгу авторов из Санкт-Петербургского университета экономики и финансов и диву даешься: неужели они не читали «Капитал» К. Маркса и забыли, что называется капиталом по определению, или же не хотят этого знать? В книге «Человеческий капитал в транзитивной экономике» (СПб., 1999) нет ни одной ссылки на «Капитал», хотя авторы живут уже в капиталистическом обществе и обязаны знать свое иное общество. «Капитал» К. Маркса отсутствует в библиографическом списке, который тоже должен соответствовать требованиям науки и издательства, еще не отказавшегося от своего названия «Наука».

Авторы всерьез думают, что время, когда наемная рабочая сила воспроизводилась в форме товара, ушло в прошлое. В постиндустриальном обществе, в котором они вроде бы уже живут сейчас, наемный работник и его рабочая сила функционируют и воспроизводятся «уже не в товарной форме, а в форме «человеческого капитала». Не только капиталист — предприниматель, но и сам работник относится к вложениям в свои производительные способности (экономические силы) как к капитализированным накоплениям»1. Но почему-то капиталист своим капиталом считает деньги, а не свой человеческий капитал. Время человеческого капитала тоже уже проходит: «современное общество эпохи зрелой стадии научно-технической революции и начальной стадии научно-технической революции и начальной стадии информационно-коммуникационной революции можно охарактеризовать как информационное общество… в котором структура творческих производительных сил человека актуализируется все в большей и большей степени не в форме человеческого капитала, а в форме человеческих информационных ресурсов (потребностей, способностей, сил)»2, т. е. человеческий капитал здесь уже называется ресурсом.

Чем можно объяснить подобного рода фетишизации? Почему 2/3 мировых выбросов в атмосферу падают на «информационное» общество США, где доля информационного сектора, по данным авторов, составляет 60–75% ВНП? Почему России как постиндустриальному обществу надо догонять индустриально развитые страны, заняться своей индустриализацией? Почему наши уважаемые авторы поверили тем западным экономистам, взгляды которых были определены К. Марксом как «вздорные попытки представить рабочую силу в качестве капитала рабочего»?3

Рабочий, продавая свою рабочую силу, получает взамен заработную плату, составляющую вложенный капиталистом в эту плату свой переменный капитал, т. е. рабочий получает меновую стоимость жизненных средств, необходимых для воспроизводства своей рабочей силы.

Становится ли полученная работником меновая стоимость в виде заработной платы его капиталом? Этого не может быть, ибо, во-первых, здесь обмениваются эквиваленты, от этого обмена не происходит самовозрастание стоимости рабочей силы; во-вторых, заработная плата идет на потребление рабочего, на возмещение и восстановление его физических и умственных сил; в потреблении меновая стоимость жизненных средств исчезает. В этом отношении и сам труд для рабочего не является производящей богатства силой, средством обогащения или обогащающей деятельностью. Посредством простого обмена «рабочий не может обогатиться, ибо подобно тому как Исав уступил свое первородство за чечевичную похлебку, так рабочий за определенную наличную величину стоимости своей способности к труду отдает свою творческую силу. Наоборот, рабочий должен обеднеть, так как творческая сила его труда теперь противостоит ему как сила капитала, как чуждая сила»1.

Фетишизации у экономистов подвергаются общественные отношения и социальные свойства не только их сведением к отношениям вещей и к их природным свойствам, но и сами вещи, тогда, когда их природные свойства наделяются не присущими им социальными свойствами. Это оборотная сторона фетишистской медали. Если в первом случае речь идет о грубом материализме экономистов, то во втором — об их идеализме и фетишизме, который приписывает вещам общественные свойства и тем самым их мистифицирует2. Полагают, например, что быть деньгами — это природное свойство золота служить капиталом.

К. Маркс вполне внятно разъяснил, что потребительная стоимость товара как таковая «не заключает в себе ничего загадочного, будем ли мы его рассматривать с той точки зрения, что он своими свойствами удовлетворяет человеческие потребности, или с той точки зрения, что он приобретает такие свойства как продукт человеческого труда»3. Мистицизм товара, по его мнению, столь же мало порождает содержание определений стоимости, поскольку она до принятия формы товарной предметности остается порождением человеческого живого труда (какие бы абстрактные формы он ни принимал), ее величина имеет своей мерой тоже очевидную продолжительность затрат труда и их общественную форму, поскольку люди так или иначе работают вместе, друг на друга.

Но вот появляется Жан Бодрийяр, один из авторов, отнесенных А. Сокалом и Ж. Брикмоном к интеллектуальным мошенникам4, и заявляет, что фетишизм присущ самим вещам как потребительным стоимостям. Поскольку меновая стоимость свое присутствие симулирует в потребительной стоимости (в симулякре), то последняя и несет ответственность за фетишизацию. Он выступает против положения К. Маркса о том, что предпосылкой меновой стоимости служит потребительная стоимость, и требует отменить установленное наукой положение о первичности потребительной стоимости по отношению к меновой стоимости, с тем чтобы на первое место поставить меновую знаковую стоимость и снять с нее ответственность за порождение фетишизма1. Из-за того, что потребительная стоимость, по его мнению, выступает лишь предметным приложением меновой стоимости, она должна быть удалена из политической экономии как учения о знаке (смысле, значимости предмета), где первичным статусом предмета служит социальная знаковая меновая стоимость, демонстрация значения предмета как объекта символического обмена ценностями, демонстрации социальных и классовых различий2.

Ж. Бодрийяр, будучи вульгарным субъективным идеалистом, приписавшим вещам социальные свойства, осмеливается обвинить К. Маркса в идеализме. Если, мол, Маркс фетишизм связывает с меновой стоимостью товара, но не с его потребительной стоимостью, то он становится идеалистом, не видит, «что потребительная стоимость, полезность является — подобно абстрактной эквивалентности товаров — неким фетишизированным социальным отношением, т. е. некой абстракцией, а именно абстрактной системой потребностей, которая наделяется ложной очевидностью конкретного предназначения... Наша гипотеза состоит в том, что потребности (система потребностей) в действительности являются эквивалентом абстрактного общественного труда»3. Этим, как явствует из данного текста, потребительная стоимость включается в поле рыночной экономии в качестве «полезной» стоимости.

К. Маркс на примере со столом наглядно показал, что стол остается деревом — обыденной чувственно воспринимаемой вещью и в этом качестве никакого фетишизма, сверхчувственной мистики в себе не содержит. Другое дело, когда он делается товаром, меновой стоимостью. Тогда он превращается в чувственно-сверхчувственную вещь. Он может встать перед лицом всех других товаров, на голову, даже пуститься в пляс. Ж. Бодрийяр тоже обращается к мебели, приписывая ей как таковой социальные свойства. Если, например, стол стоит у окна, то этим он выражает одно социальное положение жильца, если в середине комнаты — другой его социальный статус. Расстановка мебели, по его мнению, выполняет социальные функции, она выдает себя за нечто другое — за социальные различия людей, а не наоборот, когда социальные различия проявляют себя в отношении вещей, в том числе в расстановке мебели.

Некоторые отечественные социологи, чтобы пристроиться к компании западных постмодернистов, в частности стать приверженцем измышлений Ж. Бодрийяра, предлагают в качестве особого рода направления или области наследования — социологию мебели. Объектом ее изучения должны стать социальные свойства мебели, ее расстановка, что, как считает редактор учебника Д. В. Иванов, прекрасно продемонстрировал знаменитый французский социолог Жан Бодрийяр1.

Противоположной точки зрения придерживаются авторы книги «Интеллектуальные мошенники», переведенной на русский язык с более благозвучным названием «Интеллектуальные уловки». Идеи Ж. Бодрийяра «могут лишь создать видимость глубины банальных рассуждений о социологии и истории. Кроме того, научная терминология смешивается со столь же легко используемой ненанучной терминологией. В конечном счете, возникает вопрос, что остается от мысли Бодрийяра, если стереть весь покрывающий ее словесный глянец»2.

Когда говорится о придании общественным отношениям людей характера вещных отношений, то имеется в виду не только сугубо физическая «драматургия вещей», «дискурс предметов», но и абстрактные формы предметного бытия людей, в частности так называемое «социальное пространство», «социокультурное поле» и т. п., применяемые даже к исследовательской деятельности. Об этом можно узнать из книги В. И. Ильина «Драматургия качественного исследования» (СПб.: Интерсоцис, 2006).

Социокультурное поле, согласно определению автора, это «относительно автономный участок социального пространства, обладающий надындивидуальной реальностью, порождаемой прямым или косвенным (через организации) взаимодействием людей» (с. 32). Обращает на себя здесь внимание термин «участок пространства», который как бы составляет «крышу» над взаимодействием людей. По отношению к индивидам поле — это внешняя среда, но такая среда, которая хотя и порождается самими индивидами, но затем определяет их взаимоотношения. Если это материальная среда, например интерьер офиса, мебель, то как она влияет на взаимодействия людей?

Оказывается, речь идет о смыслах этих составляющих социокультурное поле и его культурной программе, а материальные объекты выступают как знаки и символы смыслов.

К ним можно отнести предлагаемое В. И. Ильиным и выдвинутое М. Фуко «дискурсивное поле» исследователей, например социологов. Фетишизация этого поля автором осуществляется в виде «драматургии качественного полевого исследования», в котором изучаемая социальная ситуация представлена, согласно логике символического интеракционизма (И. Гофман), в качестве спектакля. Фетишизм в этом случае предстает как замещение действительной, нередко драматической жизни общества игрой на сцене, на подмостках театров, на экранах телевизоров и т. п., где происходит феноменологическая подмена одного другим. Спектакль, обозначаемый социокультурным полем с указанными выше параметрами, и выступает фетишизированным проводником взаимодействия, или, на языке Ж. Бодрийяра, симулякром. Под спектакль автором подводится почти всякое социальное взаимодействие людей: «спектаклями являются… семейный завтрак, университетская лекция, поездка в метро, празднование дня рождения, корпоративная вечеринка и т. д.» (с. 50–51), и конечно же «полевое качественное исследование». Вместо действительной жизни предлагается игра в жизнь.

Получается, что люди живут не в пространстве как форме своего объективного бытия, а наоборот, социальным пространством, созданным их взаимодействием, рикошетом определяющим их жизнь. Люди предстают не авторами и действующими лицами своей исторической драмы, а изображаются лишь исполнителями ролей в спектакле, которыми обозначаются все формы символических интеракций, будь это вечеринка или университетская лекция. Спектаклями замещается действительная жизнь и тем самым фетишизируется.

Фетишизация сферы социального сознания

В современном капиталистическом обществе фетишизации подвергается не только продукт общественного труда в сфере материального производства, принимающий форму товара, денег, капитала и т. п. Не меньший груз фетишизма несут на себе продукты духовного производства, в том числе и научного. Фетишизация продуктов умственного труда характерна для образа мышления тех, кто окутан действием капиталистического способа производства, туманным покрывалом товарно-денежных отношений. Этим во многом объясняется проникновение в науку, особенно сегодня, лженаучных утверждений. Академии наук пришлось создать специальную комиссию по борьбе с лженаукой.

Продукт научного труда, в частности знания, подвергается неизбежной фетишизации, поскольку они одеваются в форму товара, а отношения ученых — в товарно-денежные отношения. В этих условиях, говорил в свое, но и подходящее для нас время Карл Маркс, «даже чистый свет науки не может, по-видимому, сиять иначе, как только на мрачном фоне невежества. Все наши открытия и весь наш прогресс как бы приводят к тому, что материальные силы наделяются интеллектуальной жизнью, а человеческая жизнь, лишенная своей интеллектуальной стороны, низводится до степени простой материальной силы»1.

Чтобы разобраться в вопросах фетишизации в сфере науки, необходимо прежде всего выделить два цикла во взаимодействии научной деятельности и ее продукта. Первый цикл завершается продуктом, имеющим духовное содержание — знаниями, информацией. Это содержание, воплощенное в том или другом языке, является общественным достоянием, не приобретающим форму товара или чей-либо частной собственности. Научный труд обладает той особенностью, что он с самого начала выступает всеобщим трудом. Это обусловливается как кооперацией ученых-современников, так и использованием труда предшественников. Ученый не может не опираться на предшествующие научные достижения и результаты деятельности современников, не может извлекать идеи только из собственной головы. Поэтому добываемые им научные знания не могут быть объектом частной собственности, его исключительным правом на них.

Второй цикл продолжается дальше, охватывает воплощение духовной деятельности и ее первичного продукта — знаний, идей в товарах и услугах, пригодных для продажи, например, в книгах, патентах на изобретения, программных обеспечениях и т. п. Вполне очевидно, что в этой сфере, где сегодня господствуют не только товар и деньги, но и крупный капитал, фетишизма и его спутника — жульничества не избежать.

К сожалению, в литературе и на практике фетишистские механизмы этой второй сферы переносят и на первую форму взаимодействия научной деятельности и ее продукта в виде знаний. Из уст не только бизнеса, но и правителей раздаются требования об организации рынка знаний, коммерциализации научных учреждений и вузов. Ничем иным, как товарным фетишизмом являются суждения о стоимости знаний, о созданных ими непосредственно стоимостях. Внедрение в сферу «чистой» науки товарных механизмов, ее капитализация сопровождается распространением кризиса и на область науки, последствия которого наиболее труднопреодолимы и наносят намного больше ущерба социально-экономическому развитию страны, чем финансовые пузыри. Такая «капитализированность» отразилась и на месте ученого в науке.

Между тем воспроизводство научных знаний как продукта интеллектуального труда не подчиняется закону стоимости и не может быть объяснено им именно потому, что здесь результаты с самого начала превосходят так называемые общественно необходимые затраты научного труда. Те, кто в знаниях видит стоимость или созданную ими (мыслью) стоимость, вынуждены признать, что эту стоимость не объяснить ни трудовой ее теорией, ни теорией предельной полезности. Так, например, Т. Сакайя полагает, что «разработка универсальной концепции (подобной теории трудовой стоимости), примененной в отношении созданной знанием стоимости, невозможна. Более того, трудно представить себе и то, каким образом теория полезности способна объяснить характер такой ценности. Понесенные производителем расходы в своей основе не имеют никакого отношения к стоимости созданного знанием продукта; помимо того, отсутствует то традиционное движение, которое сближает цены с затратами. В этом заключено фундаментальное отличие созданных знанием ценностей от материальных товаров и услуг, к которым может быть применена теория общественной полезности Вальраса»1.

Не все, оказывается, воспроизводится по законам стоимости и предельной полезности. Кроме научных знаний и изобретений это относится и к используемым обществом природным силам, особенно к энергии воды и плодородию почвы, которые как составляющие общественного продукта вносят значительный вклад в экономию живого труда. Расчеты показывают, что производимая, например, в 2000 году в мире электрическая энергия способна была потенциально высвободить в течение года труд 70 млрд человек, занятых производством двигательной энергии на основе использования мускульной силы, т. е. число лиц, примерно, в 10 раз превышающее общую численность населения земного шара2.

Но несмотря на только что сказанное о неприменимости к самой науке товарно-рыночных категорий, ей все это навязывается. Именно в этом социальный источник всех современных лженаучных сочинений и утверждений. Их разоблачению, как уже говорилось, посвящена прекрасная книга А. Сокала и Ж. Брикмона «Интеллектуальные мошенники». К тому, что упоминалось ранее, приведем ее оценку со стороны двух ученых — англичанина Р. Давкинса из Оксфордского университета и нашего академика С. П. Капицы.

Р. Давкинс свою рецензию в журнале «Природа» начинает с характеристики стиля писаний постмодернистских авторов. «Предположим, — пишет он, — что вы интеллектуальный мошенник, которому нечего сказать, но вы обладаете честолюбивыми помыслами преуспеть на академической стезе... Какой вид литературного стиля вы бы выбрали? Вряд ли вы бы выбрали ясность изложения ваших мыслей, ибо это вскрыло бы отсутствие в них содержания»3. Затем он в качестве примера приводит текст из трудов психоаналитика Ф. Гваттари, отмечая, что в этом случае вы скорее создали нечто подобное следующему: «Мы можем ясно видеть, что не существует двоякой связи между линейной означающей звена или архиписьма, зависящих от автора и этого мультиреференциального, многопространственного механического катализатора. Симметричность размера, пересекаемость, патетический недискурсивный характер их экспансии: все эти системы измерений уводят нас от логики исключенного среднего и укрепляют нас в нашем отстранении от онтологического бинаризма, который мы анализировали ранее»1.

Покойный Ж. Делез, продолжает Р. Давкинс, обладал подобным же литературным стилем: «Прежде всего, события-сингулярности с гетерогенными сериями, организованными в систему, которая никогда не бывает стабильной, ни нестабильной, но скорее «метастабильной», наделенную потенциальной энергией, в чем и распределяются отличия между сериями... во-вторых, сингулярности проходят процесс автоунификации, всегда мобильные, и пересекают серии и создают резонанс, окружающий связанные единичные точки в случайную единую точку, и все эмиссии, все игры бросания, в единый бросок»2.

Далее приводится отрывок из подобных же изречений Жака Лакана:

«Таким образом, подсчитаем, что дает нам здесь обозначение согласно алгебраическому методу, а именно:

S (signifier) (обозначаемое)

s (signified) (обозначающее) = (the statement) (утверждение)

при S = (1), производит: s = V – 1.

Не нужно быть математиком, чтобы понять, что это смешно. В более определенной части Лакан приходит к заключению, что способный выпрямляться орган эквивалентен V – 1 обозначаемого, что это возвращает коэффициент его состояния к функции отсутствия означающего (–1). Не нужно быть экспертами в математике, вроде Сокала и Брикмона, чтобы убедить нас, что автор этой чепухи — плут»3.

Далее рецензент рассказывает, что одним из авторов, А. Сокалом, была представлена в почтенный американский журнал «Social Text» статья-пародия на постмодернистские научные исследования под названием «Преодоление границ: к трансформативной герменевтике квантовой гравитации». Автор снабдил статью многочисленными цитатами из трудов известных французских и американских интеллектуалов. Не заметив подвоха, издатели опубликовали статью, и только потом автор признался, что это была пародия. Статья вызвала оживленные дебаты в интеллектуальной среде, что и побудило авторов данной книги собрать и прокомментировать физико-математические мистификации упомянутых мыслителей в данной работе1.

Академик С. П. Капица в своем предисловии к русскому переводу к книге А. Сокала и Ж. Брикмона, вспоминая о встрече с последним на III Международной конференции по паранормальным явлениям и лженауке, высоко оценивает их книгу. Ее появление, пишет он, поставило под сомнение всю состоятельность основных авторов, претендующих на создание современной постмодернистской философии. Особенно существенно появление этой книги для читающей публики нашей страны, поскольку при полной либерализации рынка идей сам постмодернизм стал привлекать все больше некритически мыслящих сторонников, превращаясь, как на Западе, в моду философствования под названием эстетствующего иррационализма. Более того, в некоторых кругах эта мода переросла в доминирующую традицию, поддерживаемую власть придержащими. С. П. Капица выражает сожаление, что в настоящее время происходит непрерывный рост не только произвольных, но просто безграмотных сочинений как в области естественных наук, так и особенно в современной общественной мысли и философии2.

Для подтверждения этого совершенно правильного вывода С. П. Ка­пицы приведем несколько текстов из сочинений наших социологов, граничащих с паранормальностью. Вот, например, рассуждения одного из «современных» авторов относительно существования в нашем обществе предпринимателей как наболее заинтересованной в проведении либеральных реформ социальной группы. Предполагается, что эта группа обладает фактическим бытием, но не присутствует в социологическом опыте: понятие «социальная группа предпринимателей» означает присутствие, которое отсутствует. Отсутствие предпринимателей представляет собой то, что присутствовало, либо то, что могло присутствовать или могло не присутствовать, либо то, что будет присутствовать, либо то, что может присутствовать или не присутствовать, либо то, что присутствовать не может. Все, что наличествует в присутствии «предпринимателей», каким-то образом уже присутствует в отсутствии. Вне присутствия «социальная группа предпринимателей» представлена своим отсутствием. Отсутствие изучается как уже-не-присутствие, либо как еще-не-присутствие: в самых общих чертах структуры отсутствия могут трансформироваться в прошедшие события и деструктурироваться отсутствием как «пережитки» прошлого присутствия, или стать будущими событиями, которые своими возможностями «притягивают» к себе «присутствие»1.

Из этой бессмыслицы, составленной по рецептам модерна, трудно что-то извлечь для понимания современности и тем более будущего, выходящего за пределы современности. К сожалению, из отечественных авторов нашлись и такие апологеты постмодернизма, которые усматривают в нем некий методологический позитив — чуть ли не логику современной социологии, адекватной некоему «контингентному» сдвигу, точнее, сдвигу в головах некоторых социологов и философов. Полагают, что согласно «дихотомической логике» постмодернизма «теория развития» и «теория общественных изменений» составляют неразрешимую антиномию вечно сосуществующих теоретических конструктов2.

Почему же эта антиномия, пишут названные авторы, наукой не разрешима? Оказывается, потому что так считал Кант (Гегель, вроде бы, не причем) и так думают Поппер, Нисбет и Будон. «Можно критиковать и отвергать, — утверждает один из новоиспеченных наших постмодернистов, — конкретные теоретические модели развития или изменений, но доказать принципиальную несостоятельность теории развития или теории изменений как способов теоретизирования невозможно, оставаясь в рамках социологии, поскольку, как показал опыт Поппера, Нисбета, Будона, сама критика базируется на ценностном разрешении антиномий «универсальность — уникальность», «детерминизм — индетерминизм», «дедуктивность — индедуктивность» в область вопросов, названных Кантом метафизическими»3.

Можно привести из дискурсов автора образец «анализа» дихотомий на основе их ценностной оценки, причем по «ясности» мысли не уступающий делезовскому. «Итак, — обобщает автор, — если овеществление — результат реализации ценностей, то развеществление — симптом их деактуализации. Симуляции, выдающие отсутствие реальности за ее присутствие, умножаясь, становятся самодостаточны и делают проблему реальной и иррелевантной. Понимание существа современности как виртуализации/развеществления общества порождает массу теоретических проблем. Но единственно существенная возникает как следствие решения вопроса о ценностях: как возможно общество, лишенное ценностей? На столь зловеще звучащий для многих вопрос возможен столь же иронично звучащий ответ: как виртуальная реальность. Если нет того, о чем «во всем постоянно идет дело», то социальные институты, возникающие как следствие овеществления, теряя свою власть над индивидом, становятся образом, включаемым в игру. И в этом смысле телефакс, избавляющий от сервиса — надзора такого социального института, как почта, есть «распочтовывание». Ксерокс — «растипографирование», видео — «раскинематографирование», персональный компьютер — «разофисирование»1. Понять, что здесь есть развеществление или присутствие отсутствия, нормальному человеку и нормальному разуму вряд ли возможно2.

Из отечественных ученых против постмодернистского мошенничества и колдовства в науке в последнее время резко выступают из естественников академик РАН Э. П. Кругляков, а из представителей общественных наук В. А. Кутырев (см. его статью «Человек XXI века: уходящая натура...» // Человек. 2001. № 1. С. 9–16).

Так, В. А. Кутырев, обсуждая модернистскую дихотомию «человек—постчеловек», оценивает «теорию» постчеловека как Евангелие антигуманизма, как благую весть о смерти человека. Действительно, вывод о «нечеловеке» и тем более о «постчеловеке» — это мошеннический трюк. Вместе с тем он характеризует переход части современной интеллигенции не только к колдовству, но и к крайним формам человеконенавистничества3. Достаточно привести слова М. Фуко, чтобы убедиться в этом. «В наши дни мыслить можно только в пустом пространстве, где уже нет человека... Всем тем, кто хочет говорить о человеке, его царстве и освобождении, всем тем, кто еще ставит вопросы о том, что такое человек в его сути, всем тем, кто хочет исходить из человека в своем поиске истины... всем этим несуразностям и формам рефлексии можно противопоставить «лишь философский смех»4.

Приведенные слова говорят о другой стороне постмодернизма — о его приверженности к архаике, к идее необратимости регресса по отношению к современности. Выступая против будущего, постмодернисты его симметричную альтернативу видят в прошлом. «Пост» в их лексиконе служит не только для обессмысливания будущего, но и настоящего, современности. Это можно показать на примере постмодернистских рассуждений о современном положении России, о ее капиталистическом настоящем. Вместо того чтобы увидеть в современном капиталистическом положении российского общества кризис самого капиталистического типа общества, представители российского модернизма настойчиво твердят, что это кризис установившегося в России архаического, а не современного капитализма. «Как видим, — пишет Ю. Н. Давыдов, — и непромышленный характер «нового русского» капитализма, и фискально-политическое происхождение «новых русских» капиталов, и поразительная «социальная близость» его основных персонажей, соответствующих фигурам античного капитализма, — все это позволяет причислить наш нынешний капиталистический тип к архаическо му»1. Модернисты готовы причислить к капитализму не только античное, но и первобытное общество, лишь для того, чтобы обелить современный «цивилизованный» западный капитализм и модернизировать Россию по его образу. Они готовы признать существование христианства до рождения Иисуса Христа, лишь бы Россия встала на путь развития «нравственно-религиозно ориентированного рыночного хозяйства, аналогично тому, что возникло в свое время на Западе «из духа» протестантской этики индивидуального труда, частной собственности»2.

У постмодернистов формула истории из трех компонентов «до — теперь — после» расчленяется на дихотомические пары, что еще больше уменьшает ее способность выражать историчность общественной реальности. В первой дихотомии «до — теперь» образуется симметричная ретроальтернатива, во второй — «теперь — после» — постальтернативная симметрия. При этом полюса дихотомий выступают не как взаимоотрицающие и взаимополагающие друг друга противоположности, а как сосуществующие в разрыве типы дихотомии. Так, «после» только тем отличается, что оно не «до», т. е. внеположенным по отношению к «до» оно ничего неопределенного не отрицает и ничего определенного не утверждает. Эта дихотомия не выражает ни развития, ни изменения.

Чтобы каким-то образом оправдать «деконструкцию» категорий противоречия и отрицания, объясняющих возможность развития, их заменяют понятием «дихотомическое различие». При этом обычно ссылаются на антиномию Канта, используют их «метафизичность». Кант противопоставляется Гегелю, который, как известно, подверг серьезной критике Канта в этом вопросе. «Гегелевское противоречие, — писал, например, Ж. Делез, — как бы доводит различие до конца. Но это тупиковый путь, сводящий его к тождеству, придающий тождеству достаточность, позволяющую ему быть и быть мыслимым»3.

На самом деле у Гегеля речь идет о переходе от тождества к различию, доведенному до противоречия, которое затем разрешается на основе взаимопроникновения противоположностей, одна из которых ставится основанием разрешения противоречия и перехода в новое состояние, отрицающее старое1.

Фетишизация логических инструментов

познавательной деятельности

Приведенные выше постмодернистские измышления и жульничества подводят к ответу на вопрос: какое место в них занимает фетишизм средств познания и имеет ли он к ним отношение?

Надо сказать, что не просто имеет, а является одним из основных инструментов лженаучных сочинений. Подобно тому, как у экономистов отношения товарных стоимостей представляются отношениями вещей, так у социологов-модернистов социальная реальность, ее объективное содержание, называемое «обозначаемым», подводится под текст, знак (символ), выполняющих роль «означающего». Это «означающее» (текст, знак) и составляет то «туманное покрывало», которым покрывается реальное содержание познавательной деятельности, отражаемая ею социальная действительность.

Что эти тексты, знаки выполняют функции фетиша, доказывается тем фактом, что они, превращаясь в компьютерную программу, могут производиться в любом количестве. Такую программу под названием «Генератор постмодернизма», как рассказывает Р. Давкинс, предложил А. Булгак из Австралии. Обращаясь к этой программе, пишет Р. Давкинс, можно с ее помощью производить множество новых, невиданных постмодернистских дискурсов. В одной из выданных ему «генератором» статей под названием «Капиталистическая теория и субтекстуальная парадигма контекста» как раз и говорится о «текстовом материализме», посредством которого субъект контекстуализируется, мы бы сказали — фетишизируется, в текстуальное образование2, в которое включается социальная реальность, создаваемая из коллективного бессознательного.

Одновременно с тем, что отношения людей в их социальной деятельности превращаются в отношения знаков, в процедуру материализации текста, последние, в свою очередь, наделяются, подобно вещам, социальными свойствами. Так, например, у Ж. Бодрийяра, «означающее» (экономическая меновая стоимость — знак) непосредственно сопоставляется с «означаемым» — потребительской стоимостью (формула ЭМС/ПС), поскольку, по его мнению, их логическая форма тождественна, гомологична. «Мы увидим, — пишет он, — что одно и то же правило руководит организацией знака... превращая означаемое (референт) в термин-спутник, в алиби означающего, в алиби игры означающих, дающее этой игре залог реальности»1.

Но это отношение меновой стоимости и потребительной стоимости такое же мнимое, как и отношение, как заметил К. Маркс, между музыкой и свеклой. Их сравнение обнаруживает «научное» мошенничество автора, ибо глупо делать противопоставление там, где на одной стороне стоит потребительная стоимость, а на другой стороне — стоимость2, они не соизмеримы.

Введение в постмодернистские сочинения терминов «алиби», «симулякр», «присутствие—отсутствие» образует еще одну форму фетишизации инструментов познавательной деятельности. В этом случае эксплуатируется феноменологическая формула «одно принято за другое» (quiproquo), что ведет к путанице, недоразумениям. Чаще всего здесь используется подмена сущности формами ее проявления, и тем самым она подвергается фетишизации, подменяется явлением, видимостью, или, как сегодня стали говорить некоторые социологи — виртуализируется. Фетишем по отношению к предметной действительности, социальной реальности выступает так называемая виртуальная реальность. Социальная реальность находит свое отражение не в мышлении, как утверждает научная теория познания, а в том, что отсутствует, но симулирует присутствие, т. е. выступает симулякром. Это тот фетишизм, который уже граничит с туманными областями религиозного мира, где продукты человеческого мозга представляются самостоятельными существами, одаренными собственной жизнью и стоящими в определенных отношениях с земными людьми. Отличие лишь в том, что у «творцов» виртуальной реальностью все это делается на основе субъективно-идеалистических извращений.

Нашлись и «конструкторы» этих извращений и среди отечественных социологов. Этот вариант фетишизма, т. е. замены объективной социальной реальности виртуальной, проник даже в некоторые учебники по социологии. Имеется в виду учебник «Социология» под редакцией Д. В. Иванова (М.: Высшее образование, 2005), допущенный научно-методическим советом Министерства образования и науки России. Д. В. Иванов, автор текста и его редактор, ссылаясь на Ж. Бодрийяра как на родоначальника концепции «упадка реальности», гордится тем, что термин «виртуализация» он вместе с А. Рокером (и А. Бюллем) ввел в научный, мы бы сказали — антинаучный, оборот и тем самым совершил «контингентный сдвиг» в понимании социальных изменений. Чтобы унизить первых двух виртуальщиков, он усматривает у них следование схеме исторического материализма «производительные силы — базис — надстройка», в то время как он сам — принципиальный противник исторического материализма1.

Однако не только противник, но и его исказитель при вынужденном его изложении. В соответствующем тексте, посвященном характеристике марксистской парадигмы (см. с. 40–44), нет ни одного предложения, в котором бы не было лжи в трактовке положений исторического материализма. Так, вместо теории классовой борьбы марксизму приписывается теория «конфликтов между людьми»; понятие класса подменяется категорией статуса, наличием «привилегированных людей и обездоленных»; понятие идеализма в трактовке истории везде берется в кавычки, как будто и нет такового; социализм по своей экономической структуре (отношениям общественной собственности) объявляется воспроизведением основного отношения капитализма и т. д. Другого и нельзя было ожидать от следовавшего логике интеллектуальных уловок постмодернистов, названных С. П. Капицей паранормальными.

Для автора виртуальная реальность не просто метафора или иллюзия, возникающая в голове у сидящего за компьютером человека, не марксистская характеристика фетишизации социально-экономических теорий в условиях разрушаемого кризисами капитализма, а конец объективной социальной реальности. На ее место заступает фетиш под именем «виртуальная реальность», и общество должно теперь преклоняться от имени постнеклассической социологии перед этим новым фетишем и описываться с помощью его характеристик, а именно: нематериальность воздействия, условность параметров, свобода существования или несуществования. «Виртуализация в таком случае, — пишет Д. В. Иванов, — это любое замещение реальности ее симуляцией/образом... но с применением логики виртуальной реальности»2. Этим замещением социолог компенсирует дефицит социальной реальности, образующийся в обществе. Она вроде бы в последние десятилетия ХХ века превратилась в эфемерную, нестабильную, описываемую постмодернистским принципом «возможно все» и соответствует возрастанию роли всякого рода симулякров — образов реальности, замещающих саму реальность3.

Что можно сказать об источниках подобных извращений в характеристике современного российского капиталистического общества? Только то, что социология, оправдывающая перестройку и рыночные реформы Бориса Ельцина и Егора Гайдара, утверждающая, что «иного не дано», не может претендовать на научность. Не дает приемлемых результатов и обращение к феноменологическим и постмодернистским концепциям западных авторов, многие из которых получили позорное имя «интеллектуальных мошенников», открыто выступивших против критерия научности и объективности социального познания. Если раньше посредством социальной теории науки искали пути развития общества, то теперь отказались от теории развития, перешли на пропахшую нафталином теорию модернизма и постмодернизма. Приемлют лишь ориентацию на переживаемую повседневность. Место теории занимает проговаривание, дискурсы, драматургия в исследованиях, место социальной реальности — виртуальная реальность. Социология вместе с обращением ко всякого рода процедурам симуляции, присутствия отсутствующего теряет свои онтологические основания. Рациональность общественной науки и практической жизни в этой социологии оказывается не просто под вопросом, а выброшенной за борт и науки, и жизни.

Во многом все это объясняется и использованием фетишизированных логических средств — всякого рода паралогизмов, парадоксов и т. п., которые П. А. Сорокин назвал бы фетишизацией символических проводников, применяемых в дискурсах, текстах и оформляемых в словесных конструкциях типа «одно вместо другого» (qui pro quo), «третьего не дано» (tertium non datur) и др. Здесь интересно рассмотреть те проводники, с помощью которых передается информация: «эта фетишизация звуковых проводников происходит ежедневно во множестве форм, несмотря на отделение слов от остальных наших действий и общее обесценивание слов, вызванное их чрезмерным использованием и неправильным употреблением»1. В современном обществе именно эти проводники фетишизируются. Выражается это в том, что их тиражирование позволило заполнить бессмысленными рассуждениями многие публикуемые издания. Вот, например, социологи, забыв о том, что такое социология, пытаются найти зависимость мира людей от мира вещей... но в чем здесь логика?! Однако они «убеждены в избранности и величии своего идеала... и переубедить таких людей невозможно, преклонение для них сильнее логики и самооценки»2. В нашем случае речь идет прежде всего об извлекаемых из арсенала древнегреческой софистики дихотомиях (апориях Зенона) и антиномиях, взятых из И. Канта.

В представлениях многих отечественных авторов, апологетов постмодернизма (Ж. Делез, Ж. Лиотар, М. Фуко, Ж. Бодрийяр и др.), вся современная философия и социология предстают скоплением самых различных дихотомий, дилемм, антиномий. Если, например, обратиться к упомянутому учебнику «Социология» и сочинениям его автора и редактора (Д. В. Иванов), то можно насчитать десятки, если не сотни приводимых им дихотомий, дилемм и антиномий. К главным из них он относит: «действие или структура», «факты (объективные) или смыслы (субъективные)», «объективизм (свобода от оценочных суждений) или активизм (необходимость оценки и изменения действительности по требованиям практики). К ним присовокупляется множество более мелких: овеществление/разовеществление; развитие/изменение; обозначающее/обозначаемое; присутствие/отсутствие; монопарадигмальное/мультипарадигмальное; реальное/виртуальное и т. п.

Будучи незнакомыми с научным решением этих дилемм или придерживаясь сознательного игнорирования диалектического метода их преодоления (Гегель, Маркс, Ленин, Ильенков и др.), наши нынешние постмодернисты обычно удовольствуются формально логической их трактовкой, согласно которой из двух противоположных контрадикторных суждений (понятий) лишь одно является истинным, не допускающим не только истинности второго суждения, но никакого третьего, среднего между ними суждения (закон исключенного третьего). Причем чаще всего наши авторы и не догадываются, что они повторяют апории (тупиковые затруднения) Зенона Элейского, причем пользуясь чаще всего псевдодихотомическим делением суждений.

С одной стороны, можно обнаружить грубый, зеноновский вариант — отрицание одного из противоположных суждений как ложного, например, в утверждении, что развития нет, есть только социальное изменение (П. Штомка), различность отрицает единство (Ж. Делез), виртуальная реальность — объективную реальность (Ж. Бодрийяр), плюрализм парадигм — монизм, смысл конструрированной реальности — объективную социальную действительность и т. п. С другой стороны, этот вариант дихотомического деления не всегда выдерживается, особенно у отечественных авторов, не забывших еще наличие у них противников в лице материалистов-марксистов. Они, соответственно, вынуждены принять псевдодихотомический вариант, близкий к антиномиям Канта, в которых оба противоположных полюса считаются одинаково необходимыми и приемлемыми. Чтобы их не обвиняли в дуализме или в эклектике, они сочетание полюсов в антиномиях выдают за их теоретический синтез или интеграцию в некую систему разных теоретических моделей, каждая из которых вполне адекватно описывает реальность. Например, теория развития и теория социальных изменений, хотя и составляют неразрешимую постоянно существующую антиномию, но их нужно и можно совместить, как бы поместить в один и тот же «социальный флакон». То же самое проделывается с антиномией детерминизм/индетерминизм и другими дихотомическими делениями понятий в социологии1.

Завершается вся эта ситуация с дихотомиями и антиномиями обычно противопоставлением моно- и мультипарадигмальности в социологии, чаще всего в пользу признания плюрализма парадигм, что предстает как умноженный дуализм. Здесь открывается возможность для всякого рода парадоксов, проистекающих как из априори Зенона «О множественности вещей», так и математической теории бесконечных множеств Г. Кантера, связанной с кризисом в основаниях классической математики.

Примером такого парадокса может служить следующее рассуждение. Как можно признать существование множества парадигм, если я придерживаюсь только одной из них, но признаю за истинных социологов только тех, кто стоит на точке зрения полипарадигмальности. Спрашивается, как тогда оценить самого себя, если я не выступаю в качестве элемента компании социологов-плюралистов и не вмещаю в свою голову все парадигмы. На вопрос, являюсь ли я истинным социологом, однозначного ответа не получить. Подобный парадокс в теории множеств Г. Кантера обнаружил в свое время Б. Рассел, показав его на примере деревенского парикмахера, который берется брить только тех жителей деревни, которые не бреются сами. На вопрос, как он должен поступить с собой, нельзя дать определенного ответа, поскольку в этом случае можно логически вывести два взаимоисключающих ответа: или он себя не бреет, или бреет, но не относит себя к жителям деревни.

Обозначенные выше всякого рода антиномии, дихотомии, дилеммы, не разрешимые посредством правил формальной логики и служащие основанием для интеллектуальных уловок, вполне убедительно решаются средствами диалектической логики. Но для этого надо освоить науку логики Гегеля, методологию научного познания К. Маркса, В. И. Ленина, книгу по диалектической логике Э. В. Ильенкова и многое другое, написанное авторитетными учеными. Одно лишь обращение к Гегелю помогло бы многим постмодернистам освободить свои головы от туманного покрывала фетишизма и паралогизмов. Так, Гегель научил бы разрешать неразрешимые вроде бы дихотомии Зенона и антиномии Канта. Признавая заслугу Канта в выявлении противоречий в разуме при попытках познать сущность явлений, вместе с тем Гегель показал несостоятельность его антиномий, поскольку они выведены из познавательных потенций субъекта, а не из действительного движения предметного мира. Кант не сумел выразить посредством логики понятий объективную противоречивую сущность действительности, оставляя противоречия только в сфере разума. Поэтому в своих доказательствах наличия антиномий Кант прибегает к методу, согласно которому в предпосылках (тезисе) уже содержится то, что противостоит результату (антитезису). Этого рода доказательства на самом деле являются мнимыми, опосредованность полюсов антиномий оказывается иллюзорной.

По Гегелю же, полюса антиномий не просто исключают друг друга, но как стороны одной сущности, одного основания опосредствуют и предполагают друг друга. Как пространство образуется из единства прерывности и непрерывности, так и социальная реальность одновременно, в том же отношении, и едина и многообразна1. Почему же социологи не хотят признать единство и взаимополагание монизма и плюрализма в своей науке, делают их несоизмеримыми, не имеющими единого основания, в котором, на самом деле, разрешается противоречие тождества и различия? Почему же они так отрицательно относятся и к другому диалектическому способу разрешения противоречий — переходу в собственную противоположность, отрицательности их единства, т. е. отрицанию одной противоположности другой (по формуле А есть А и А есть не-А одновременно и в том же отношении)? Э. В. Ильенкову пришлось потратить немало усилий, чтобы доказать правильность этой формулы и ее неприятие со стороны тех, кто так и не смог преодолеть границы старой догегелевской формальной логики и до сих пор считает противоречия недопустимыми. Диалектика как логика, по его утверждению, доводит понимание реального противоречия (единства противоположностей) до остроты антиномии, формула которой есть именно «А и не-А», а затем рекомендует исследовать тот реальный процесс, посредством которого эти противоположности превращаются одна в другую, т. е. как переходит «А» в «не-А», или обратно, например, неживая материя — в живую, простое товарное производство — в капиталистическое, последнее — в социалистическое производство2.

Кому и для чего нужен фетишизм

В заключение необходимо ответить на вопрос о практических функциях фетишизма и модернистских теорий, т. е. востребованы ли они в качестве идеологического сопровождения практических действий тех или иных социальных групп и в каких целях они используются. Надо согласиться с академиком С. П. Капицей в том, что защита модернизма исходит от власть придержащих, что сегодня наглядно поддерживается призывами к переходу на политику модернизации России, исходящую от президента. Уже так называемые «радикальные реформы» 90-х годов, приведшие к деградации российского общества, сопровождались соответствующим идеологическим оправданием — взятыми на прокат западными концепциями модерна и постмодерна, призванными вытеснить теорию и практику социального, тем более социалистического развития. В модернизме тоже используется суждение, похожее на признание обновления, — приведение общества в современный вид, его «осовременивание», «обновление». Обновить, например, Россию — это приспособить ее к современным условиям, т. е. или к условиям, существующим на Западе, или возродить то, что было в России до социализма. «Суть перемен, которые идут в России и посткоммунистических странах, — говорилось в одной из книг по модернизму, — заключена в понятии «модернизация». Термин, забытый после неудач деколонизации 60-х годов, вновь стал центральным для характеристики этого типа развития, связанной со сменой и поиском собственной идентичности, попыткой приблизиться к западной»1. Именно для этого были востребованы модернистские концепции, возрождение которых прямо связывается с идеологическими потребностями правящих кругов посткоммунистических стран, особенно для проведения так называемой «либеральной» политики.

Какой предстает современная российская действительность в концепциях модернистов? Что в ней истинно современного в отличие от декларируемой якобы «ложной» современности социализма?

У нас функцию объяснить «посткоммунистическое» развитие России с позиции модернизма и постмодернизма взяли на себя несколько авторов (А. С. Ахиезер, В. В. Козловский и др.), в том числе В. Г. Федотова из Института философии РАН. В своей книге «Модернизация «другой» Европы» она поставила целью дать «подробный анализ модернизационной (неомодернизационной) и постмодернизационной перспективы и представить контуры теории посткоммунистического развития»2. Книга начинается с модернистического дискурса о судьбах России в зеркале методологии. Им оказывается не зеркало П. Глобы, выводящего эти судьбы из расположения звезд (звездного контекста), а из двух посылок модернистики трактуемой социологии знания: из степени самоочевидности того или иного типа знания (обозначающего) и из социального контекста типа знания.

При таком ракурсе интерпретации развитие стран уподобляется соревнующимся на лодках спортсменам. Россия оказывается во втором эшелоне в качестве «второй» Европы, побуждаемой внешним «вызовом» Запада. Она не имела и не имеет внутренних источников развития, не обладает органичностью, собственными потребностями и исторической судьбой, ее механизмы развития мобилизационные, характер развития — догоняющий, темпы — медленные. Как будто не было социалистического развития России (СССР), ошеломляющего всех своей инновационностью, небывалыми темпами, своими внутренними источниками развития. Как будто бы нет нынешнего Китая, Вьетнама, поражающих всех своим развитием на основе движения к социализму. Как будто падение в своем развитии нынешней России не объясняется тем, что она сошла с рельсов социализма и повернулась к Западу, хочет стать «другой» Европой, на пути к которой, т. е. к капитализму, она может превратиться только в колонию первой Европы. Автор без какого-нибудь доказательства утверждает, что именно путь России к «другой» Европе — это ее настоящий путь, который является позднеевропейским социальным развитием1. На самом деле, автор повторяет западный модернистский тезис о западном обществе как о первом мире, т. е. о современном мире, а об остальных — как о втором и третьем мирах.

В методологическом плане ракурсы интерпретации, тем более их совмещение на пути к «другой» Европе, не могли дать вразумительного результата. Его бессмысленность была заложена в модернистской методологии. Модернистское жонглирование терминами «до — (традиционное, прошлое) — теперь (модерн, современное, западное) — после (постмодерн)» применительно к России ельциновского периода ничего внятного не дает. Ведь в этом случае традиционным прошлым, от которого надо убегать и переходить в современность, было бы самое высокое развитие, которого когда-либо достигла наша страна, а ее современностью — быть «другой» Европой в качестве колонии Европы. Ведь «после» — это не будущее и не развитие. «После» может быть и гибелью.

На самом деле настоящая современность России, в отличие от сегодняшней «ложной» современности, — это социалистический тип ее развития в условиях коммунистической цивилизации. Эффективность этого пути уже доказана историей: как только она сошла с этого пути, она оказалась в тисках всеобщего кризиса.

Все согласны с тем, что история не имеет сослагательного наклонения. Это значит, что то, что прошло, прошло тем единственным путем, каким оно осуществилось. Отсюда и тезис о развитии общества как о естественноисторическом процессе, об объективной закономерности, объективной логике этого развития. Поэтому монистический взгляд на прошедшую историю — это единственный надежный подход. Г. В. Плеханов прекрасно и убедительно обосновал этот взгляд.

Что же касается настоящего и будущего, то относительно их можно и нужно говорить о разных, даже альтернативных путях развития, здесь уместен плюрализм, здесь «иное дано». Однако очень важно при познании настоящего и будущего определить тот закономерный путь, который оказывается единственным, как только настоящее и будущее становятся пройденными этапами исторического развития, уходят в прошлое, в историю.

Вариативность и плюрализм в этом случае опять переходит в монизм. Соответственно, монизм и плюрализм должны быть представлены как стороны противоречия. Когда они противопоставляются как две самостоятельные сущности и абсолютизируются, то, чтобы избежать дуализма, необходимо признать действительной одну из них: для прошлого это монизм и только монизм. Иначе надо отказываться от суждений об истории, не знающей сослагательного наклонения. Если же настоящее и будущее берутся в плане их историчности, то плюрализм и монизм выступают как взаимополагающие противоречивые стороны одной и той же сущности — общественного развития. Развитие в своих путях одновременно является и монистическим, и плюралистическим. В этом случае противоположности совмещаются, находятся в единстве, взаимополагают друг друга.

Когда читаешь модернистские бессмысленные «дискурсы», которые, деконструируя логику противоречия, ничего не проясняют, невольно задаешься вопросом — откуда все это исходит, чем оно порождено?

Оказывается, что не только разумное, но и бессмысленное может стать действительным. Никакой необходимости в том, чтобы разрушать, например, СССР, экономику и культуру России или сжигать храм Зевса, не было. Но творить социальную действительность могут не только разумные люди с помощью науки, но и люди с дурными намерениями и лишенные научного мышления. Действительность, в которой живет сегодня Россия, тоже продукт деятельности людей, но продукт неразумной, разрушительной деятельности. Сегодняшняя действительность не обладает достоинствами необходимости и разумности. Постмодерн как раз и есть, с одной стороны, отражение такого рода действительности, с другой — творение ложной действительности.

Корни модерна в конечном счете заключены в стоимостном бытии общества, в самоидентификации социального мира как товарного мира, в котором все вращается вокруг принципа стоимостной самотождественности, не знающей развития. В теоретико-гносеологическом смысле это означает порочный круг, из которого нельзя выйти, не изменяя логике, не обращаясь ко всякого рода антинаучным трюкам. В социальном отношении это защита вечности рыночного общества, олицетворяющего конец истории, особенно для России. С этой точки зрения, она не имеет будущего, ее современность выпадает из истории: все, что есть, уже было.

Теперь очевидно, что Россия нынешняя, да еще при существующем политическом режиме, исчерпала возможности своего развития на капиталистической основе. Она живет не в модернистском, а в капиталистическом мире, теряющем свое историческое оправдание, свойства разумной действительности, а потому и признаки современного общества. Будущее России — не в ее положении второй или «другой» Европы, как этого хотят представители западного и отечественного модернизма, а в том, чтобы занять достойное место в процессе исторически закономерного перехода от мировой системы капитализма к мировой социалистической системе. Это и будет воплощением не постмодернистского или неомодернистского, а современного общества. Лишь на пути, на который Россия встала в начале XX века, т. е. на пути к социализму, она приобретет свойства разумности и, соответственно, действительности. Только на этом пути Россия в XXI веке может вновь оказаться на вершине мирового исторического развития.

Этого не хотят признать как западные теоретики, так и представители отечественного модернизма. П. Штомпка, например, считает, что достигнутое нашим обществом при социализме развитие «оказалось весьма далеким от истинной современности». Наше общество при социализме, по его мнению, представляло собой скорее «ложную современность», под которой он подразумевает «навязанную индустриализацию», «установление жесткого контроля» со стороны административного бюракратического аппарата и автократического государства и т. п. У нас вроде бы не могла быть «истинная современность», поскольку отсутствовали: частная собственность; индивидуализм; рациональная организация производства; свободный рынок; предпринимательская элита; плюралистическая демократия. «Каким-то образом эти общества, — пишет этот симпатизирующий Марксу польский социолог, — умудрились сконцентрировать в себе все худшее, кошмарные черты современности, не обретя при этом ни одной из лучших. Они оплачивают издержки, не получая прибыли. Столь странное, если не сказать шизоидное, наследство все еще имеет место и, вероятно, сохранится в течение жизни целого поколения или даже нескольких поколений»1.

На самом деле шизоидным российское общество стало в последние 20 лет, когда оно приобрело «недостающие и упущенные» прелести капитализма: частную собственность; свободный рынок; индивидуализм; предпринимательскую (воровскую) «элиту»; невиданный по масштабам бюрократический чиновничий аппарат; огромные по численности карательные органы вместо разлагающейся армии.

Упадок и кризис российского общества является самоочевидным доказательством провала всех антисоциалистических, антикоммунистических концепций относительно будущности России. Этот упадок свидетельствует, что модернистские и постмодернистские модели для нее неприемлемы. Защищать их — значит не видеть пагубных последствий капиталистического выбора «современной» России. Сам капитализм, по свидетельству Дж. Сороса2, оказался в тупике и вряд ли сможет поддержать, за исключением некоторых небольших стран, бывшие социалистические государства в их стремлении попасть в число развитых капиталистических стран, в компанию «золотого миллиарда».

Разорение России на пути к капитализму в прошлом и в настоящее время, а также стран третьего мира, разрыв в уровне жизни которых по сравнению с Западом достигает соотношения 1 : 100, одновременно доказывает неизбежность социалистического выбора.

Из вышесказанного становится понятным, почему нынешнее руководство страны приняло концепцию модернизма и объявило курс на ее практическое осуществление. Будучи противником социалистической перспективы развития, именно развития, им ничего не осталось, как взять запахшую нафталином и выработанную еще во времена Б. Ельцина концепцию модернизма для оправдания проведенных тогда «радикальных реформ». Но ныне само слово «реформа» настолько опротивело сознанию народа, что второй раз использовать его никто из правящей элиты не решился. Надо было найти другой «бренд» своей деятельности. Вначале попробовали воспользоваться концепцией развития, даже ее утвердили как программную перспективу развития страны до 2020 года. Наступивший кризис, да и вся официальная социология, отрицающая теорию развития, заставили снять с повестки дня эту концепцию. Напрасно С. Кургинян написал серию статей «Медведев и развитие», опубликованных в газете «Завтра». Д. А. Медведев не стал сторонником концепции развития, заменил ее модернизацией.

Понятие «модернизация» само по себе ничего плохого не содержит, если речь идет о модернизации технологических процессов, технических средств, норм и правил управленческой деятельности. Было бы что модернизировать. Другое дело, когда оно применяется ко всей стране. Если перевести этот термин на русский язык, то, спрашивается, какой «современизации» может подвергаться вся страна: или еще большей монетаристской капитализации экономики на пути к «другой» Европе, или к ее преодолению на пути возвращения к наиболее развитому состоянию, достигнутому в советские годы. Конечно, у «прорабов» модернизации последний путь исключается.

В этой связи странным выглядит позиция некоторых деятелей из КПРФ, поспешивших назвать эту инициативу президента хорошей1, уже находящейся якобы в центре внимания всего общества. И это понятно, ибо Г. А. Зюганов не устает утверждать, что будто бы нынешний капитализм построен не по последнему слову американской школы монетаризма, а по образцу дикого капитализма XVIII века, когда на самом деле у нас строились заводы, а не банки. Поэтому вроде бы надо вместо архаического капитализма строить современный, модернизированный. Модернизация на базе новой политики, основанной не только на достижениях науки и техники, но и на принципе патриотизма, справедливости и коллективизма2. Если это будет сделано, то вроде бы откроется путь к возвращению цивилизованной России на социалистические начала, главные отличительные особенности которой — коллективизм и верховенство духовного над материальным.

Эту концепцию социалистической модернизации не случайно отказался принять Е. К. Лигачев. «Спрашивается, — пишет он, — что тут может быть социалистического, если основы капитализма сохраняются, если модернизация означает лишь обновление, изменения в рамках существующей общественной системы, в данном случае капиталистической, при сохранении ее экономических, политических и социальных основ»3. Речь должна идти, по справедливому утверждению Е. К. Лигачева, о социалистическом возрождении, социалистическом переустройстве общества, о том, чтобы покончить с капиталистическим способом производства, а не о его модернизации в пользу социализма.

2.2. ЭКОНОМИКС КАК ПСЕВДОНАУЧНАЯ

ЭКОНОМИЧЕСКАЯ ПАРАДИГМА

Минуло уже не менее полутора десятилетий с того переломного времени, когда умами наших наиболее «продвинутых» интеллектуалов от экономической науки вдруг безраздельно овладели весьма поверхностные и односторонние взгляды в духе экономикс. Пятнадцать-двадцать лет — срок немалый, и потому сегодня уже вполне очевидны результаты воплощения в жизнь этого очередного «единственно верного» учения, как водится, имплантированного нам все тем же «просвещенным» Западом. Беспрецедентное для условий мирного времени разрушение научно-технического и промышленного потенциала (деиндустриализация), сырьевые перекосы экономического роста, нарастающее разрушение окружающей среды, стремительная деградация и депопуляция населения, хронический и периодически (1992, 1998, 2008) обостряющийся до предела экономический кризис, позорная колониальная зависимость от глобальной метрополии — вот перечень наших наиболее значимых «завоеваний победившего капитализма».

В конечном счете приходится констатировать, что вместо обещанного идеологами рыночных реформ прорыва в технотронно-инновационное будущее страны бывшего СССР снова возвращаются в доиндустриальную эпоху. Поскольку исследованию развернувшейся в регионе масштабной деиндустриализации посвящено немало научных публикаций, в том числе принадлежащих автору1, в данной статье ограничимся лишь упоминанием о некоторых символических актах «протестного голосования» техносферы, созданной в советские времена, против затеянных в регионе рыночных, частнокапиталистических реформ. В их числе — суицид Чернобыльской АЭС, самоликвидация АПЛ «Курск», утопление космической станции МИР, бесконечная череда катастроф с отказывающимися летать самолетами, протестное самоубийство Саяно-Шушенской ГЭС и т. д.

Иными словами, воплощение в жизнь «чудодейственных» рецептов экономикс воочию подтвердило их поистине волшебную разрушительную силу. В считанные годы некогда великая сверхдержава, которая на равных соперничала с самими США по ряду направлений науки и техники (космос, мирный атом, ВПК, электроэнергетика и др.), была раздроблена, колонизирована победившим нас в «холодной войне» Западом и превращена в пространство технологической отсталости — источник «бегущих» в развитые страны сырья, капиталов и мозгов.

Любому здравомыслящему, не заинтересованному в дальнейшем разрушении восточнославянской цивилизации экономисту сегодня уже очевидно, что истинная причина навалившихся на нас бед — псевдонаучность и ограниченность господствующей экономической и образовательной парадигмы и соответствующей ей либерально-рыночной, частнокапиталистической доктрины развития. Следовательно, для выхода на траекторию устойчивого развития государства бывшего СССР должны решительно сменить базовую доктрину социально-экономического развития и соответствующую ей систему экономических знаний. Последняя в ее нынешнем убогом экономиксовом варианте не только не способствует такому переходу, но и наоборот, отбрасывает нас в позапрошлый век ростовщического спекулятивного капитализма.

Далеко не случайно на рубеже тысячелетий многие крупные отечественные и даже западные ученые во весь голос заговорили о весьма противоречивой и даже кризисной ситуации, сложившейся в конце прошлого — начале нынешнего столетия в области гуманитарных и, прежде всего, социально-экономических наук. Сегодня многие ведущие белорусские, российские, украинские экономисты заговорили о «проблемной ситуации», «многоуровневом, системном кризисе», «теоретическом тупике», «интеллектуальном заблуждении», «средневековье» и даже «антинаучности» нынешней отечественной экономической науки1.

Оснований для столь категоричных выводов более чем достаточно, в их числе:

1. Очевидная неспособность современной экономической теории создать предпосылки для преодоления или хотя бы смягчения до предела обострившихся в ХХI веке глобальных (сырьевой, энергетической, экологической) проблем, а значит, ее бессилие обеспечить нормальное развитие цивилизации2.

2. Крах либерально-рыночных реформ в большинстве стран бывшего СССР, обеспечивших их беспрецедентную для условий мирного времени деиндустриализацию и превращение в «технологическое захолустье» с прикованным к «сырьевой тачке» и к тому же быстро вымирающим населением1. Что касается последнего явления, то масштабы депопуляции — «рынкомора», разразившегося в России, Украине и Белоруссии по мере их частнокапиталистического «оздоровления», наглядно характеризуют данные таблицы 1. Так, беспристрастная статистика свидетельствует, что по мере развертывания и углубления рыночных реформ в 1990–2008 годах не пожелали жить в грядущем капиталистическом «рае» как минимум 11,5 млн белорусов, россиян и украинцев. Если же учесть положительное сальдо внешней миграции, то потери от постигшего нас «рынкомора» оказываются еще весомее — более 16 млн «убитыми». Мало того, по оптимистичным, однако весьма пугающим прогнозам ООН, численность населения наших стран к 2050 году должна сократиться в полтора, а к 2100 году — в два раза. По замыслу глобальных «общечеловеков» это должно высвободить колоссальные ресурсы для их использования ненасытным «золотым миллиардом». С учетом «раненых» — миллионов и миллионов безработных, бомжей, преступников, наркоманов, алкоголиков, детей-беспризор­ников и т. д. — правомерно вести речь о планомерном рыночном геноциде Великого русского народа — великороссов, малороссов и белорусов.

Таблица 1

«Рынкомор» восточнославянских республик бывшего СССР в 1990–2008 годах

и прогноз его динамики на период до 2100 года

Страна

Численность населения, млн чел.

1980 г.

1990 г.

2000 г.

2008 г.

Прирост
в 1990–2008 гг.

Прогноз экспертов ООН

2050 г.

2100 г.

Беларусь

9,627

10,189

10,005

9,681

–0,508

7,539

5,745

Россия

138,127

147,662

145,559

141,956

–5,706

101,456

79,537

Украина

49,609

51,452

49,246

46,078

–5,374

31,749

24,129

Итого

197,363

209,303

204,810

197,715

11,588

140,744

109,411

Источники. База данных Отдела статистики ЕЭК ООН [Электронный ресурс]. Режим доступа: /pxweb/Dialog; Демографический кризис в регионах СНГ [Электронный ресурс]. Режим доступа:/61_56.htm

3. Мировой финансово-экономический кризис (2008), окончательно развеявший главный рыночный миф о самодостаточности «невидимой руки» свободного рынка. Нынешний экономический катаклизм наглядно продемонстрировал всему миру пагубность либерально-рыночной доктрины экономического развития, высветил всю эфемерность преимуществ капиталистического «рая», где уже не хватает места и жизненных средств таким его старожилам, как Греция, Португалия и Испания, не говоря уже о странах бывшего СССР.

К сожалению, сегодня наши студенты поголовно учатся экономике непосредственно по западным учебникам типа англо-саксонской экономикс, а также их отечественным результатам компиляции, которые уверенно заняли все места, освободившиеся в библиотеках после придания анафеме марксизма-ленинизма. Авторы этого нового заморского «единственно верного» учения П. Самуэльсон, К. Макконнел, С. Брю и др. при написании, конечно же, день и ночь только и мечтали о будущем процветании стран бывшего СССР. Можно даже представить себе, как они сутками напролет буквально грезили о том, как по их учебникам выучатся наши специалисты и, построив в России, Украине, Белоруссии и т. д. «чудотворную» либерально-рыночную экономику, выведут свои страны на лидирующие позиции в мировой экономике, сместив с них США, Великобританию, Францию, Италию…

Разумеется, это не так, ибо практика воплощения в жизнь знаний, изложенных в этих «бесценных кладезях западной экономической мудрости», убедительно показала их огромную разрушительную силу. И действительно, на месте великой, некогда абсолютно непобедимой сверхдержавы со вторым в мире ВВП, которая первой запустила в космос спутник, луноход, человека и космическую станцию, сегодня осталась горстка ничем не примечательных капиталистических и недокапиталистических стран, быстро превращающихся в сырьевую колонию Запада.

В наши дни уже многим стала очевидной пагубность этой навязанной нам извне либерально-рыночной экономической парадигмы. Мы убеждены, что уже настала пора перейти к подготовке экономистов, которые вместо зазубренной красивой импортной сказки о волшебной силе «невидимой руки» либерального рынка должны иметь представления о принципах и проблемах функционирования реальной экономики. Экономики, на сегодня глобально монополизированной и вовсю управляемой сверхкрупными игроками — мировой финансовой олигархией, о чем нет ни единого слова в экономикс! Без адекватно воспринимающих действительность специалистов мы никогда не выйдем на траекторию по-настоящему нормального развития и навсегда останемся встроенными в мировую экономику в качестве безвозмездных доноров ресурсов для «золотого миллиарда». Вот почему нам надо срочно и всерьез озаботиться проблемами повышения качества подготовки экономистов. Последние должны быть глубоко убеждены в том, что сегодня отнюдь не либеральная, конкурентная, до предела «атомизированная» рыночная экономика, а наоборот, только высоко интегрированный и при этом активно управляемый «зримой рукой» государства единый народнохозяйственный комплекс может быть глобально конкурентоспособным перед лицом могучих западных суперкорпораций.

В перечне принципиальных, разрушительных дефектов рыночно-конкурентной экономической парадигмы, которая ныне, к сожалению, безраздельно господствует на всем постсоветском пространстве, следует назвать следующие недостатки.

Во-первых, и это самое главное, либерально-рыночная доктрина развития, лукаво воспевая преимущества свободной конкуренции, ориентирует национальную экономику на ее «атомизацию», рыночную дезинтеграцию, потерю кооперационного, интеграционного эффекта, превращение в сообщество мелких и мельчайших субъектов хозяйствования. Раздробленная, «атомизированная», конкурентно-рыночная национальная система хозяйствования, где по законам внутреннего рынка все воюют со всеми, принципиально неконкурентоспособна перед лицом мощных западных ТНК и ТНБ, финансовое могущество которых зачастую превосходит ВВП большинства стран мира.

Отнюдь не случайно сами лидеры мировой экономики, несмотря на активно навязываемые периферийным странам представления о малом и среднем бизнесе как «катализаторе» инноваций и «локомотиве» экономического развития в целом, сделали ставку на крупные и сверхкрупные транснациональные корпорации (ТНК) и банки (ТНБ). Роль же «невероятно эффективного» малого предпринимательства на Западе, наоборот, быстро падает (табл. 2).

Таблица 2

Динамика концентрации капитала и прибыли

под контролем корпораций США (1970–2005)

Год

Всего, %

Размер компании (величина ее капитала)

менее 10 млн долл.

от 10 до 25 млн долл.

от 25 до 50 млн долл.

от 50 до 100 млн долл.

от 100 до 250 млн долл.

от 250 млн долл. до 1 млрд долл.

1 млрд долл. и выше

Капитал

1970

100

11,95

3,54

3,48

4,49

8,26

19,45

48,82

1980

100

9,15

3,15

2,52

3,03

5,44

13,00

63,72

1990

100

5,42

2,83

2,13

2,76

4,71

10,93

71,21

2000

100

3,54

1,76

1,49

1,87

3,09

8,03

80,23

2005

100

2,90

1,47

1,20

1,54

2,44

7,24

83,21

Прибыль

1970

100

9,84

2,84

2,93

3,85

8,10

20,52

51,91

1980

100

8,41

2,42

2,06

2,68

4,90

12,42

67,11

1990

100

7,74

4,69

2,51

2,42

3,20

6,46

72,99

2000

100

6,02

2,48

1,24

1,00

1,27

5,49

82,50

2005

100

4,29

1,59

0,98

0,97

1,99

4,12

86,06

Источник. Губанов С. С. Неоиндустриализация плюс вертикальная интеграция (о формуле развития России) // Экономист. 2008. № 9. С. 3–27. 

Благодаря своим огромным размерам западные мегакорпорации получают колоссальные конкурентные преимущества перед «экономическим планктоном», в который добровольно превращают страны бывшего СССР свои национальные экономики в результате рыночных реформ по наущению экономикс, и потому западные гиганты уже сегодня безраздельно господствуют в мировой экономике. Вот почему ведущие экономики мира сплошь и рядом представлены огромными вертикально-интегрированными мегафирмами, которые быстро растут, монополизируя отраслевые, национальные и мировой рынки, колонизируя целые страны и континенты.

Думается, что это на деньги мировой финансовой олигархии — владельцев этих самых ТНК и ТНБ — западные авторы написали и размножили для нас свои «комиксы-экономиксы» с целью их дальнейшего экспорта в развивающиеся и трансформирующиеся страны, дабы последние, став рыночно-«атомизированными», потеряли глобальную конкурентоспособность и превратились в легкую добычу «китов» мировой экономики. Ничего не поделаешь, таковы безжалостные законы рыночной конкуренции, побуждающие всемерно ослаблять, подчинять и уничтожать конкурентов! А ослабление врага (в рыночной экономике мы все как минимум конкуренты) наиболее эффективно реализуется с помощью веками испытанного принципа «Разделяй и властвуй!»

Во-вторых, либерально-рыночная доктрина развития призывает к наиболее полному изгнанию государства из экономики, которое, согласно теоретическим воззрениям в духе экономикс, только мешает пресловутой «невидимой руке» А. Смита наиболее эффективно распределять и использовать ограниченные ресурсы. Если учесть, что государство является институтом, системно интегрирующим экономику и общество, то становится очевидной дезинтегрирующая, а значит, разрушающая, лишающая национальную экономику глобальной конкурентоспособности, роль навязываемых нам представлений такого рода. Сами же технологически развитые страны, вопреки обращенным к странам бывшего СССР лживым призывам типа «Меньше государства — больше рынка — выше эффективность!», на протяжении многих десятилетий методично наращивают роль государства в экономике (табл. 3). Их руководители прекрасно осознают, что в условиях глобализации, когда конкуренция, выйдя на межгосударственный уровень, также сделалась глобальной, выстоять можно, лишь, что называется, «играя в команде» как на уровне национальной экономики, так и в рамках мощных межгосударственных блоков (G7, НАТО, ОЭСР, ЕС и др.).

В-третьих, возобладавшая в умах наших экономистов система экономических знаний является предельно статичной, неспособной объяснить не только динамичный научно-технический прогресс (НТП), но и даже элементарное развитие. Например, крупнейший немецкий ученый Й. Шумпетер, критикуя лежащую в основе современного неоклассического «мейнстрима» и экономикс теорию предельной полезности, неоднократно отмечал, что «она не только статична по своему характеру, но и применима исключительно к стационарному процессу»1. А по словам известного американского экономиста М. Блауга, «неизбывный методологический грех неоклассической теории состоял в том, что она использовала микростатические теоремы, выведенные из «вневременных» моделей, в которых отсутствовали технический прогресс и увеличение доступных ресурсов для предсказания хода событий в реальном мире»2. Думается, что данный дефект господствующей экономической парадигмы лежит в основе большинства порожденных техническим прогрессом противоречий развития, именуемых не иначе как глобальными проблемами цивилизации — энергетической, экологической, сырьевой, продовольственной, демографической и т. д.

Таблица 3

Рост государственных расходов в развитых странах мира

в период 1870–1996 годов

Страна

Общие государственные расходы, % ВВП

1870

1913

1920

1937

1960

1980

1990

1996

Австралия

18,3

16,5

19,3

14,8

21,2

34,1

34,9

36,6

Австрия

14,7

20,6

35,7

48,1

38,6

51,7

Бельгия

13,8

22,1

21,8

30,3

57,8

54,3

54,3

Великобритания

9,4

12,7

26,2

30,0

32,2

43,0

39,9

41,9

Германия

10,0

14,2

25,0

34,1

32,4

47,9

45,1

49,0

Ирландия

18,8

25,5

28,0

48,9

41,2

42,0

Испания

11,0

8,3

13,2

18,8

32,2

42,0

43,3

Италия

11,9

11,1

22,5

24,5

30,1

42,1

53,4

52,9

Канада

16,7

25,0

28,6

38,8

46,0

44,7

Нидерланды

9,1

9,0

13,5

19,0

33,7

55,8

54,1

49,9

Новая Зеландия

24,6

25,3

26,9

38,1

41,3

34,7

Норвегия

5,9

9,3

16,0

11,8

29,9

43,8

54,9

49,2

США

7,3

7,5

12,1

19,7

27,0

31,4

32,8

33,3

Франция

12,6

17,0

27,6

29,0

34,6

46,1

49,8

54,5

Швеция

5,7

10,4

10,9

16,5

31,0

60,1

59,1

64,7

Швейцария

16,5

14,0

17,0

24,1

17,2

32,8

33,5

39,4

Япония

8,8

8,3

14,8

25,4

17,5

32,0

31,3

36,2

В среднем по развитым странам

10,5

11,9

18,2

22,4

27,9

43,1

44,8

45,8

Источник. Лисин В. Е. Макроэкономическая теория и политика экономического роста: Учеб. пособие. — М.: Экономика, 2003. С. 68.

По большому счету приходится признать, что лежащая в фундаменте экономикс неоклассическая экономическая теория является одной из бессчетных экономических теорий «нулевого роста». Поэтому она бессильна объяснить элементарное производство как процесс получения большего из меньшего, неспособна обосновать экономическое развитие и динамичный НТП. В частности, Й. Шумпетер в своей широко известной работе «Теория экономического развития» указывал, что согласно концепции маржинализма, лежащего в фундаменте возобладавшего во всем мире неоклассического «мейнстрима», «…в граничной точке производства величина издержек приближается к величине предельной полезности продукта. В данной точке имеет место то относительно лучшее состояние, которое принято называть экономическим равновесием… Отсюда следует, что последняя часть общего количества любого продукта производится в условиях, когда уже больше нет превышения получаемого полезного эффекта над издержками… Отсюда вытекает, что при производстве вообще нельзя добиться никакого превышения стоимости продукта над стоимостью издержек. И в этом смысле получается, что производство не создает никаких стоимостей, иными словами, в процессе производства не происходит никакого повышения стоимости»1.

Иными словами, с позиций неоклассической экономической теории производственная деятельность, результат которой в точности равен затратам, в рыночной экономике попросту «бесполезна». На данный парадокс наряду с Й. Шумпетером в свое время указывали и некоторые другие ученые (например, Л. Вальрас и др.), справедливо отмечая, что предельный анализ не способен объяснить феномен возникновения большего из меньшего. Поэтому маржинализм и базирующаяся на нем неоклассика принципиально статичны, применимы исключительно к стационарному процессу, а значит, не пригодны для исследования такого динамичного явления современности, как НТП1. Последнее обстоятельство во многом и предопределяет нынешнее обострение порожденных НТП проблем цивилизации, реально угрожающих ее развитию.

Кстати говоря, отмеченный дефект в равной мере характерен и для трудовой теории стоимости, которая, в лице основателей СОФЭ, как известно, также принципиально ставит знак равенства между результатами труда и его затратами. Думается, что отмеченная неспособность объяснить возникновение большего из меньшего, а значит, теоретически обосновать экономическое развитие и НТП, собственно говоря, и привела к потере темпов роста экономики бывшего СССР, «застою», «перестройке» и в конечном счете контрреволюции 1990-х годов.

В-четвертых, неоклассическая экономическая теория принципиально отрицает возможность объективного измерения полезности экономических благ, полагая, что об уровне полезности производимых и реализуемых на рынке товаров и услуг однозначно сигнализируют их рыночные цены и прибыль. Однако по здравому разумению приходится признать, что большинство глобальных проблем развития нашей цивилизации порождено именно этим, поставленным на службу рыночному капитализму с его единственным критерием эффективности и мерилом социального успеха — максимальной и быстрой прибылью.

И действительно, если перед бизнесменом в условиях свободного рынка возникнет альтернатива, во что инвестировать ресурсы — в развитие наркоиндустрии (равно как и торговли алкоголем, табаком, оружием, детьми, женщинами, рабами, человеческими органами и т. д.) или же в экологически чистые технологии, то в полном соответствии с главным рыночным законом максимизации быстрой прибыли предприниматель без колебаний должен вложить деньги, например, в сверхдоходный наркобизнес и при этом непременно пожелает бесплатно (т. е. без какой-либо очистки) сливать отходы данного химического производства прямо в реку.

Приведенный пример наглядно иллюстрирует тот факт, что обожествляемый экономикс свободный рыночный механизм зачастую дает принципиально ложные сигналы технико-технологическому развитию, что, на наш взгляд, является главной причиной порожденных глобальных проблем и других кризисных процессов. Другими словами, главный рыночный критерий эффективности — максимальная прибыль — из-за провалов рынка и субъективных факторов восприятия полезности очень часто не справляется с задачей объективного определения общественной полезности реализуемых на рынке благ. Более того, многие безусловно вредные для общества товары (алкоголь, табак, наркотики, оружие и т. п.) обеспечивают максимально высокую прибыль, в то время как действительно полезные для общества блага (например, экологически чистые технологии, «зеленое» электричество и др.) связаны с дополнительными расходами, не столь прибыльны и потому гораздо меньше востребованы рынком.

Развивая тему оценки полезности экономических благ, следует отметить, что до самого последнего времени не существовало методологии и тем более рабочих методик, которые давали бы возможность адекватно оценивать истинную полезность достижений НТП для общества, что во многом обусловливает его уже не раз отмеченную противоречивость. Суть данной проблемы состоит в том, что лежащий в основе экономикс псевдонаучный субъективистский подход к исследованию категории полезности не дает оснований не только для ее количественной оценки и измерения, но и для простого соизмерения полезностей как разнородных, так и однородных вещей. И действительно, субъективная оценка полезности даже одного и того же блага существенно варьируется в глазах индивидуума в зависимости от конкретных условий. Ситуация осложняется еще и тем, что полезность — это категория, изменяющаяся не только в пространстве, но и с течением времени. В итоге возникает безвыходная и в чем-то даже парадоксальная ситуация, ибо «…полезность отражает вкусы и предпочтения отдельного субъекта: то, что обладает большей полезностью для одного человека, не представляет никакой пользы для другого (например, сигареты для курящих и некурящих людей). В результате оказывается, что различные товары нельзя сравнивать по потребительной стоимости (полезности) и выяснить, какой из них дороже или обладает большей пользой»1.

Иными словами, трактуемая в виде субъективистской категории полезность, как сложная функция совокупности присущих благу свойств, его редкости и индивидуальных предпочтений потребителя, является неизмеримой. По крайней мере, во всемирно известном словаре Макмиллана однозначно сказано, что хотя кардинальная полезность и предполагает возможность ее измерения в количественных единицах, например в «утилях», однако очень немногие экономисты считают это измерение реалистичным. А вот по поводу ординальной полезности, являющейся краеугольным камнем возобладавшей во всем мире неоклассической теории, вообще сказано, что она неизмерима, ибо разницу между уровнями полезности нельзя выразить количественно1.

Однако адепты неоклассического «мейнстрима» ничуть не переживают по поводу отсутствия теоретико-методологических основ и даже принципиальной невозможности количественной оценки субъективистской полезности, справедливо полагая, что эта задача вполне разрешима эмпирически, поскольку с ней, по их мнению, в каждом конкретном случае блестяще справляется свободный рынок. И действительно, решение индивидуума по поводу того, приобретать или не приобретать тот или иной товар на рынке, основано исключительно на индивидуальной субъективной оценке предельной полезности этого товара. Коллективная же оценка полезности реализуемого на рынке блага множеством решающих аналогичную задачу индивидуумов воплощается в равновесной цене товара или услуги, и, следовательно, именно свободные рыночные цены выступают в качестве количественной меры полезности благ. Таким образом, свободный рынок, давая эмпирическую оценку полезности реализуемых на нем благ, позволяет через удовлетворение запросов конкретных индивидуумов отсеивать те товары и услуги, которые в меньшей степени по сравнению с другими благами соответствуют общественным потребностям.

Кстати говоря, марксистско-ленинская политэкономия, одним из столпов которой, как известно, является трудовая теория стоимости, принципиально ставящая знак равенства между результатами труда и его затратами, также является типичной теорией «нулевого роста», о чем уже шла речь выше. Она, так же как и ныне возобладавший неоклассический «мейнстрим», объявляет полезность, потребительную стоимость субъективной и потому количественно неизмеримой категорией. В частности, в советской Экономической энциклопедии прямо указывается на невозможность измерения полезности, поскольку «марксистско-ленинская политическая экономия исходит из того, что потребительные стоимости (полезности), в отличие от физических свойств товаров (веса, длины и т. д.), не поддаются количественному измерению и, следовательно, несоизмеримы»2.

На наш взгляд, именно эти роковые недостатки марксизма-ленинизма — статичность и субъективизм в восприятии полезности — послужили объективными причинами технико-технологического отставания СССР и его краха. В условиях глубокой разработанности в марксизме категории «стоимость», включая обоснование принципиальной возможности ее объективного количественного измерения, господство стоимостной парадигмы экономической науки привело к тому, что целью социалистического развития сделалась максимизация результатов прошлого труда, затрат, характерная и для капитализма.

Иными словами, в СССР социалистические де-юре предприятия работали после хрущевских реформ по-капиталистически де-факто, ибо в качестве плановых заданий получали стоимостные, типично капиталистические показатели — максимизацию пресловутого «вала», прибыли и ее производных. В результате погони за «валом» и прибылью в условиях гарантированного сбыта продукции и социалистического ценообразования по принципу «издержки + запланированный процент прибыли» предприятия были заинтересованы в искусственном увеличении стоимости выпускаемой продукции, в то время когда требовалось наращивать ее потребительную стоимость (полезность). В результате экономика соцстран, производя все более и более материало-, энерго- и трудоемкую, а значит, громоздкую, дорогую и неконкурентоспособную продукцию, сделалась затратной.

Как это уже отмечалось, в капстранах, так же как и в СССР, экономисты не умели и до сих пор не умеют рассчитывать потребительскую стоимость производимых благ. Однако в отличие от соцстран капиталистический мир имел в арсенале действенный инструмент ее практического, эмпирического измерения — конкурентный рынок. Потребители, обладая возможностью свободно «голосовать долларом», сами определяли полезность производимых благ, а равновесная цена на тот или иной товар сигнализировала об уровне его потребительных свойств. Наличие этого практически действующего инструмента и обусловило решающее преимущество капитализма в его глобальном противостоянии социализму образца XX века. Забегая вперед, отметим, что сегодня в условиях тотальной монополизации отраслевых и национальных рынков транснациональными корпорациями рыночный механизм эмпирического измерения полезности начал давать сбои. В результате ресурсы расходуются все менее и менее эффективно, а капиталистический мир, так же как в свое время и Советский Союз, демонстрирует явный «застой», втягиваясь в хронический, периодически обостряющийся экономический кризис.

Предпринятые в соцстранах попытки компенсировать указанный роковой дефект социализма через «подключение» характерного для капитализма рыночного механизма измерения полезности экономических благ на фоне директивного планирования типично капиталистических показателей закономерно привели к «перестройке» и контрреволюции 1990-х. Иными словами, господство общественной собственности на средства производства — это необходимое, но отнюдь не достаточное условие для перехода к социалистическому способу производства. Необходимо еще и соответствующее управление этой собственностью, нацеленное на максимизацию не прибыли, а потребительной стоимости (полезности) выпускаемой продукции. В связи с этим, думается, что если бы марксистско-ленинская экономическая теория предоставляла в распоряжение исследователей методологию количественного определения не только стоимостей, но и потребительных стоимостей экономических благ, итог глобального противостояния социализма и капитализма в XX веке был бы другим. Точно так же становится понятным и то, что перспективы обновленного социализма во многом зависят от того, научимся ли мы не эмпирически, а расчетным путем, не обращаясь к услугам «всемогущего» рынка, определять и планировать потребительные стоимости производимых экономических благ.

Важно пояснить, что в последние десятилетия в связи с ростом концентрации капиталов под контролем ТНК и ТНБ, а также нарастанием общемировой тенденции к усилению экономической роли государства (см. ниже) свободные рыночные силы терпят глобальный урон. Соответственно, уменьшается и уникальная способность либерального рынка адекватно оценивать полезность производимых и реализуемых благ. Это означает, что из-за неотвратимой монополизации западными мегакорпорациями отраслевых, национальных и мировой экономик мировой системе капитализма грозит «застой», чреватый ее окончательным кризисом и разрушением по примеру бывшего СССР. Иными словами, неспособность ныне господствующего в экономической науке «мейнстрима» решить проблему теоретической оценки общественной полезности производимых благ по мере сужения сферы действия свободных рыночных сил и осложнения эмпирического решения указанной задачи рыночным механизмом кризисные процессы в мировой экономике будут быстро нарастать.

В-пятых, ныне господствующая в умах экономистов либерально-рыночная научно-образовательная экономическая парадигма в духе экономикс концентрирует внимание исключительно на максимизации прибыли в сфере обмена (на рынке). Тем самым игнорируется единство процессов расширенного воспроизводства в целом, представленных не только и даже не столько сферой обмена, но и сектором НИОКР, производством, распределением, потреблением (рис. 1). Как отмечает известный российский ученый В. И. Кушлин, «в преподаваемых курсах экономикс совсем нет разделов, освещающих теорию и методологию расширенного воспроизводства. Но сегодня именно в этих областях только и можно найти ключи к решению главной проблемы дня — перехода страны на инновационный путь экономического развития»1.

Научная

подготовка

расширенного воспроизводства


Произ­водство

Распре­деление


Обмен

Потреб­ление



Рис. 1. Фазы современного расширенного воспроизводства

Более того, подобное игнорирование экономикс других граней единого и на практике неразделимого процесса расширенного воспроизводства фактически переросло в абсолютизацию, обожествление сферы обмена (рынка). К сожалению, приходится признать, что сегодня в рамках экономической теории современные студенты изучают только рынок, в то время как проблемы НТП, производства, распределения, потребления остаются за скобками. И в этом смысле провозглашение рынка в качестве высшего блага и главной цели реформ таит в себе ряд далеко идущих и весьма небезобидных последствий.

Прежде всего, следует четко уяснить себе, что главный результат любой деятельности в рыночной экономике — прибыль — возникает исключительно в сфере обмена, на рынке, а значит, за воротами предприятия. И в этом смысле получается, что в рыночной системе производственная деятельность, связанная с одними лишь производственными издержками, не просто бесполезна, но и антиполезна, ибо эти затраты объективно уменьшают прибыль, чудесным образом возникающую вне пределов предприятия, то есть на рынке. Тем самым создается теоретическая предпосылка для деиндустриализации национальной экономики на фоне подчеркнутого возвеличивания достоинств сферы обмена и экономики услуг. Вот почему наблюдаемый в постсоветских странах переход к рынку сопровождается катастрофическим принижением значимости и уничижением созидательного труда, сокращением «бесполезного» производства, масштабной деиндустриализацией экономики на фоне возвеличения таких прибыльных, а значит, полезных и общественно значимых видов деятельности сферы услуг, как посредничество, спекуляция, ростовщичество, биржевая игра и т. п. Сам же человек в частнокапиталистической системе, большинство населения страны низводится до уровня «расходного материала» — рядового фактора производства, приобретаемого на рынках труда во имя приумножения прибыли избранными наряду с другими производственными ресурсами — сырьем, топливом, удобрениями или, положим, рабочим скотом…

С другой стороны, виртуозное умение наших экономистов максимизировать прибыль в сфере обмена, в том числе и прежде всего за счет «выкачивания» ресурсов из прочих стадий расширенного воспроизводства (см. рис. 1), внятно объясняет, почему у предприятий и научных учреждений тотально «вымываются» их оборотные средства в пользу процветающих спекулянтов-посредников и банкиров-ростовщиков. Точно так же становится понятно, за счет чего углубляется экономическая дифференциация населения в странах бывшего СССР, а уровень потребления и соответственно качество жизни абсолютного большинства людей по мере рыночного «оздоровления» быстро снижаются. Кстати, последнее явление более чем наглядно демонстрирует катастрофическое снижение такого общепризнанного во всем мире интегрального показателя качества жизни, как индекс развития человеческого потенциала (ИРЧП). Если Советский Союз в последние годы его существования по ИРЧП занимал 26 место в мире, отстав от США с их 19 местом лишь на 7 позиций1, то сегодня указанное отставание выросло в 8 (!) раз. И действительно, нынешняя, ставшая рыночной, частнокапиталистической Россия занимает по данному критерию лишь 71 место, в то время как США базируются на 15-м.

Очевидно, что современная экономическая наука должна принимать во внимание не только «чудотворную» сферу обмена и ее интересы, но и чаяния участников других стадий процесса расширенного воспроизводства. В противном случае этот процесс разрывается, нарушается и вместо развития общество переходит к регрессу, деиндустриализации, деградации и депопуляции населения, что и наблюдается ныне в странах бывшего СССР. Таким образом, в основе многих описанных выше проблем лежит теоретическая причина, связанная с принципиальными дефектами и злонамеренным лукавством завезенной к нам из-за океана либерально-рыночной научно-образовательной экономической парадигмы.

В-шестых, следует признать, что именно восторжествовавшее в мировом масштабе учение о чудесах либерального рынка является главной теоретической основой для возникновения так называемого «паразитарного финансизма» и соответственно глобальных финансовых кризисов, сотрясающих мировую экономику на протяжении последнего столетия. И действительно, повсеместно доминирующая либерально-рыночная, частнокапиталистическая идеология, по большому счету исследующая чудотворный рынок и ничего более за его пределами, содержит в себе фундаментальную теоретическую предпосылку для отрыва реального, связанного с «низменным» трудом, сектора экономики от сферы обмена, где при посредничестве финансов реализуется главная цель рыночного субъекта — достигается максимизация прибыли. Указанный отрыв усугубляется возможностью искусственного «раздувания» стоимости тех или иных «липовых» активов (например, акций «пустых» компаний) и их последующей продажей на фондовой бирже по кратно завышенной стоимости.

На языке простых граждан такой бизнес называется мошенничеством, а вот с точки зрения экономикс эти же самые действия именуются предпринимательством. Именно такого рода «предпринимательство» стало причиной мирового финансового кризиса в марте 2000 года, когда в течение нескольких недель обанкротились тысячи старательно «раздутых» по стоимости, а на деле совершенно «пустых» американских сетевых фирм (интернет-компаний). При этом миллионы акционеров всего мира, вложившие свои сбережения в акции этих «дутых» фирм, в итоге остались с макулатурой на руках — акциями фирм-банкротов. Нечто подобное приключилось и в августе 2008 года, когда по всему миру началось массовое банкротство компаний, тем или иным образом имеющих отношение к недвижимости, стоимость которой также искусственно «раздувалась» на протяжении нескольких предыдущих лет. После того как «ипотечный пузырь», накачанный банковскими кредитами, с шумом лопнул, многие рядовые участники этой глобальной аферы — люди и предприятия — остались глубокими должниками (рабами) перед паразитарной банковской системой.

К сожалению, приходится признать, что нынешняя либерально-ры­ночная научно-образовательная парадигма есть теоретическая предпосылка не просто для деиндустриализации, но и для «виртуализации» мировой экономики, что обеспечивает возможности для проворачивания всевозможных масштабных рыночных афер и глобального финансового мошенничества. Именно эта парадигма сделала рукотворные мировые финансовые кризисы обычным явлением, случающимся с периодичностью примерно один раз в семь-восемь лет.

Кстати говоря, очередной мировой финансовый кризис обязательно будет и разразится он после 2015 года в результате массового краха предприятий, работающих в сфере жилищно-коммунального хозяйства, экологической деятельности или нанотехнологий. Его результатом, как это бывало уже не раз, станет наглое ограбление ведущими капиталистическими державами остального мира путем массированного сбыта продукции своих печатных станков (всевозможных «ценных» бумаг) в обмен на природные ресурсы и результаты труда населения периферийных стран.

В-седьмых, принципиальная статичность ныне господствующей системы экономических знаний, игнорирование ею проблематики расширенного воспроизводства, создание условий для деиндустриализации и глобального мошенничества позволили целому ряду ученых, включая западных экономистов, не без оснований вести речь о «романтизме», роковой оторванности от практики доминирующей системы экономических знаний. Например, уже упоминавшийся М. Блауг, критикуя математический формализм экономикс, писал, что благодаря ей «мы превратили экономику в своеобразную разновидность социальной математики, которая использует понятия «цена», «рынок», «товар». Она выглядит как экономика… в которой все взаимосвязи математические, все выводы получены математически, и нет ни единой мысли о том, а имеют ли эти математические переменные, концепции, функциональные связи какое-либо отношение к реальному миру»1.

Во многом солидарен с данной точкой зрения даже Ф. Хайек. Он прямо указал на то, что господствующий сегодня в экономической теории нео­классический подход окончательно «превратил экономику в разновидность чистой логики, набор самодостаточных предпосылок, которые, подобно математике или геометрии, не подлежат никакой иной проверке, кроме проверки на внутреннюю непротиворечивость»2.

Лауреат Нобелевской премии в области экономики 1991 года Р. Коуз, характеризуя «романтическую» оторванность от практики современного неоклассического «мейнстрима», писал: «Еще одна черта современной экономической теории способствовала столь пренебрежительному отношению к другим аспектам системы: растущая абстрактность анализа, которая, похоже, не требует детализированного знания реальной экономической системы, или, по крайней мере, позволяет обойтись без такого знания… Исследуемая система существует не на земле, а в умах экономистов. Я назвал такой результат «экономической теорией классной доски», где термины «фирма» и «рынок» фигурируют, но без какого-либо содержательного направления»3.

В 1983 году в Нью-Йорке вышел в свет целый сборник научных трудов ведущих экономистов США под интригующим названием «Почему «экономикс» еще не является наукой?»1, в котором В. Леонтьев, П. Уайлз, А. Айхнер, Р. Эрл и др. активно критикуют абстрактность, отсутствие связи с реальностью, политизированность и идеологизированность экономикс. Дж. Сорос своей изумившей общественность книгой «Кризис мирового капитализма» серьезно подорвал и без того пошатнувшееся в конце ХХ века доверие к «безгрешной» рыночно-капиталистической системе, введя в широкий научный оборот термин «рыночный фундаментализм». Дж. Стиглиц стал нобелевским лауреатом, доказав, что считавшиеся до недавнего времени всемогущими «рынки при наличии асимметричной информации и других информационных несовершенств являются далеко не эффективными»2. И наконец, исчерпывающую характеристику господствующей ныне повсеместно научно-образовательной экономической парадигме дал американский экономист Л. Мизес, заявив следующее: «То, что сегодня преподается в большинстве университетов под маркой экономической теории, на деле является ее отрицанием»3.

К счастью, осознание «романтизма» неоклассической экономической теории и основанной на нем экономикс постепенно приходит и к ученым в странах бывшего СССР. Сегодня уже многим российским, белорусским, украинским и т. д. экономистам очевидно, что данный образчик экономического знания, метко названный «примитивной шпаргалкой» (В. Леонтьев), «выкидышем экономической теории», представляет собой вовсе не науку или образовательную дисциплину, а идеологию интернациональной олигархии, нацеленную на неоколонизацию всего мира4. В частности, по мнению некоторых известных российских ученых, в результате революционной смены в конце прошлого века экономической научно-образова­тельной парадигмы контраст между экономической теорией и практикой оказался куда более разительным, чем в советскую эпоху. В результате этого «…даже либерально мыслящие экономисты заговорили о формировании новой идеологической схоластики… ничуть не более близкой к реальной жизни, чем старая советская политэкономия»5.

Авторитетный белорусский политэконом П. Лемещенко (Белорусский государственный университет) также убежден, что хотя вследствие массированной имплантации в отечественное экономическое образование западной экономической мысли «преподавание в некотором смысле облегчалось вследствие стройности и вековой отработанности инструментария экономикс, все же оторванность теории от жизни еще более углублялась по сравнению с прошлым»1. Об ограниченности и уязвимости неоклассики, установившей подобно прежде безраздельно господствовавшему марксизму «очередную монополию на содержание экономических дисциплин», повествуется в работах другого белорусского исследователя А. Черновалова (Брестский государственный университет им. А. С. Пушкина)2. Еще один крупный белорусский ученый С. Пелих (Академия управления при Президенте Республики Беларусь) на протяжении многих лет настойчиво указывает на то, что экономикс, «оккупировавшая» все библиотечные полки после списания в макулатуру сочинений классиков марксизма-лени­низма, безнадежно устарела. Она давно уже не соответствует нынешним реалиям и потому сегодня, к сожалению, весьма успешно используется просвещенным Западом для нашего «одурачивания» и закабаления3.

Изложенное означает, что для выхода России, Украины, Белоруссии и других стран бывшего СССР на траекторию бескризисного, действительного развития необходимо решительно отказаться от индивидуалистских, дезинтегрирующих экономику и социум «общечеловеческих» ценностей, навязанных нам Западом, стремящимся любой ценой удержать мировое господство. Далеко не в последнюю очередь сказанное относится и к буквально насаждаемой нам извне либерально-рыночной, частнокапиталистической доктрине развития. Последняя до предела «атомизирует» национальную экономику, уничижает производительный труд и тем самым легитимирует, провоцирует разрушение реального сектора экономики, ведет страны бывшего СССР к деиндустриализации, лишая их глобальной конкурентоспособности и подготавливая к внешнему управлению — колонизации.

Мы убеждены, что в качестве новой экономической парадигмы развития должна быть принята такая система знаний, которая, прежде всего, вновь возведет на пьедестал почета человека труда, низвергнув оттуда ныне уверенно обосновавшихся там отвратительных рыночных менял — торгаша-спекулянта, игрока-биржевика и банкира-ростовщика. По справедливому мнению К. Маркса, общество никак не сможет прийти в равновесие, пока оно не станет вращаться вокруг «солнца труда». Только выстраивание экономической науки на трудовой основе может создать реальные предпосылки перехода от либерально-рыночного разрушения экономики и деиндустриализации народного хозяйства к их державному возрождению и по-настоящему устойчивому, инновационному развитию.

Очевидно, что новая система научных экономических знаний должна объявить целевым критерием хозяйствования не норму прибыли для избранных, а норму свободного времени для общества в целом, т. е. трудосбережение, экономию труда, а значит, повышение его производительности. Только в свободное от работы во имя выживания время человек может реализовать себя как семьянин, художник, спортсмен, ученый… Поэтому справедливо утверждать, что повышение производительности труда есть условие подлинной гуманизации всех сфер жизнедеятельности общества, главное условие процесса расширенного воспроизводства, трактуемого как воспроизводство человека в качестве гармонично развитой личности.

Новая парадигма экономической науки должна, наконец-то, обосновать экономический рост и развитие, преодолев характерную для большинства экономических теорий «нулевого роста» статичность, а также дать возможность анализировать истинную общественную полезность производимых экономических благ, без чего невозможно определить направление бескризисного, устойчивого развития цивилизации.

По нашему глубокому убеждению, наиболее полно соответствует указанным требованиям активно развиваемая рядом российских и белорусских ученых потребительно-стоимостная концепция в экономической теории (В. Ельмеев и др.), оценивающая потребительную стоимость экономических благ экономией живого труда, достигаемой при их использовании1.

Лежащая в фундаменте названой концепции трудовая теория потребительной стоимости позволяет преодолеть многие из перечисленных выше недостатков когда-либо доминировавших на планете экономических теорий, а именно:

  • возвращает экономическую науку на трудовую основу;

  • непосредственно нацеливает народное хозяйство на трудосбережение и повышение производительности труда;

  • объясняет возникновение большего из меньшего в процессе производственной (трудовой) деятельности и соответственно впервые дает возможность обосновать экономическое развитие и НТП, а значит, шанс преодолеть их противоречивость;

  • предоставляет в распоряжение ученых методологию объективного измерения потребительной стоимости экономических благ, включая инструментарий адекватной оценки полезности достижений НТП;

  • ориентирует на реализацию системного, интеграционного экономического эффекта как в пределах национальной экономики, так и в рамках межгосударственных интеграционных типа СНГ, ЕврАзЭС и, прежде всего, Союзного государства, что жизненно важно для обеспечения глобальной конкурентоспособности России, Украины, Белоруссии и других стран бывшего СССР;

  • творчески развивает (дополняет) марксистско-ленинскую политэкономию, позволяет преодолеть ее отмеченные выше роковые недостатки (статичность, невозможность объяснения производства и развития, отрицание объективности и возможности измерения потребительной стоимости и др.), что открывает широкие перспективы для обновленного социализма, «вторая волна» которого неумолимо накатывает на планету в XXI веке.

2.3. ОСНОВНЫЕ НАПРАВЛЕНИЯ

НОВАЦИОННОГО РАЗВИТИЯ ЭКОНОМИЧЕСКОЙ ТЕОРИИ

Сложившиеся (классическая, неоклассическая (маржиналистская), монетарная, институциональная, неоинституциональная) экономические науки подлежат закономерной трансформации из-за их несоответствия предъявляемым к ним требованиям. Из-за этого обозначенные экономические науки не могут быть методологической основой специальных (прикладных) экономических наук, необходимых при подготовке управленческих работников. Из-за этого невозможно формирование корпуса компетентных (в области эффективного управления) социально ориентированных (в интересах трудящихся) нравственно порядочных (безупречных) управленческих работников (топ-менеджеров и менеджеров). Из-за этого невозможно эффективное социально ориентированное управление производственными образованиями как социально-экономическими системами различных иерархических уровней, начиная от предприятий — отправного (основного) иерархического уровня. Из-за этого невозможно преодоление эксплуатации трудового народа — решение главной проблемы человечества.

Из-за этого тормозится закономерная социализация капиталистической эксплуататорской системы с ее периодически повторяющимися глобальными социально-экономическими и прочими кризисами.

Закономерная трансформация сложившихся экономических наук возможна на базе совокупности соответствующих (экономических) новаций. Под экономическими новациями (открытиями) закономерно понимать выявление новых знаний, существенно приближающих к истине при истолковании того или иного экономического (управленческого) аспекта социально-экономических объектов и свершаемых на них процессов. Истинным же закономерно считать такое знание, которое, во-первых, теоретически обосновано, исходя из комплексного научного подхода, и, во-вторых, подтверждается на практике и на соответствующих логистических моделях объекта исследования. Комплексным же научным подходом обеспечивается недопустимость использования несоответствующих результатов исследований при решении экономических проблем.

Экономические новации должны обеспечить трансформацию сложившихся экономических наук в теорию эффективного управления социально-экономическими системами различных иерархических уровней, которая соответствует требованиям, предъявляемым к ней. А именно, теория эффективного управления социально-экономическими системами содержит соответствующие предмет и объект. Она имеет соответствующее содержание и, в первую очередь, соответствующие целеполагание и методологические основы эффективного управления социально-экономическими системами по всем его функциям.

Экономические новации (открытия) целесообразно сформулировать по содержанию и последовательности их рассмотрения в изложенном ниже порядке:

  • новации, способствующие формированию понятия «объект исследования экономической теории»:

  • новации, способствующие развернутой характеристике объекта исследования в соответствии с его назначением;

  • новации, обеспечивающие возможность формирования понятия «предмет исследования экономической теории»;

  • новации, обеспечивающие возможность выявления целей функционирования, в том числе развития объекта эффективного управления производственными образованиями;

  • новации, обеспечивающие возможность выявления состава и содержания основных показателей общих результативных целей производственных образований как социально-экономических систем;

  • новации, обеспечивающие возможность логистического истолкования объекта исследования и эффективного управления, используя при этом логистически истолковываемые производственные образования как полигон для апробации достоверности теории эффективного управления по основным его аспектам;

  • новации, обеспечивающие возможность оптимизации функционирования, в том числе развития производственных образований как социально-экономических систем;

  • новации, обеспечивающие возможность обоснования неприемлемости трудо-временнего (классического) и предельно-полезностного (неоклассического, маржиналистского) истолкования стоимостных (ценностных) экономических категорий и закономерности использования при этом энергоресурсных экономических категорий;

  • новации, обеспечивающие возможность формирования обоснованных экономико-математических моделей ценообразования;

  • новации, обеспечивающие возможность выявления экономических законов;

  • новации, способствующие уточнению понятия «эксплуатация трудящихся» и методов исчисления ее уровня;

  • новации, обеспечивающие возможность выявления и классификации форм собственности на средства производства, а также определения рациональной их (форм собственности) структуры;

  • новации, обеспечивающие возможность обоснования эффективного управления социально-экономическими системами как альтернативы капиталистическим предпринимательству и менеджменту;

  • новации, обеспечивающие возможность обоснования закономерной социализации капиталистических предприятий по соответствующему алгоритму;

  • новации, обеспечивающие возможность соответствующей трансформации сложившихся экономических наук: классической, неоклассической, монетарной, институциональной.

Важнейшие из указанных выше экономических новаций концентрированно сформулированы ниже в соответствующей последовательности.

1. Объектом исследования (и эффективного управления) экономической теории является производственное образование как социально-экономическая система, представляющая собой энергофицированную информатизированную, обладающую производительной силой (способностью производить полезную продукцию или оказывать полезные услуги) совокупность применяемых ресурсов, состоящую из трех основных компонентов: основных фондов, вещественных оборотных средств, контингента работников. Объект исследования и эффективного управления может быть различных иерархических уровней, начиная от предприятия и завершая интернациональной социально-экономической системой.

Объект эффективного управления может иметь различные его (управления) организационные схемы, начиная от сосредоточенных на нем всех основных управленческих функций и варьируя делегированием значительной их части другим кооперируемым социально-экономи­ческим системам.

2. Предметом исследования и эффективного управления экономической теории являются производственные (управленческие: организационно-экономические и социально-экономические) отношения с целью обеспечения эффективного управления производственными образованиями по всем его (управления) функциям, исходя из схемы расширенного экстенсивно-интенсивного воспроизводства по оптимальным вариантам.

Конечное назначение производственного образования как социально-экономической системы — обеспечение максимально возможных значений показателей социальных (конечных) целей, а не максимизации чистой прибыли — показателя паразитических целей собственников средств производства капиталистических предприятий.

3. Эффективное управление производственным образованием как социально-экономической системой должно осуществляться с учетом объективного действия совокупности экономических законов.

Во всеобщем экономическом законе выражена цель — обеспечивать нормальную жизнедеятельность и воспроизводство всех слоев трудового народа. Основным экономическим законом отражается объективная необходимость эффективного управления производственным образованием как социально-экономической системой. Только при эффективном управлении обеспечивается возможность решения на должном уровне любой социально-экономической проблемы, в том числе основной из них, состоящей в максимально возможном удовлетворении материальных и духовных потребностей трудового народа, без экологических и нравственных при этом ущербов.

4. Вторая группа экономических законов отражает необходимость эффективного управления производственным образованием как социально-экономической системой по всем его (управления) основным функциям: целеполаганию, программно-целевому оптимизационному прогнозированию и планированию функционирования, в том числе развития производственного образования как социально-экономической системы.

5. В третью группу экономических законов входят следующие:

  • экономический закон, отражающий недопустимость эксплуатации трудового народа и в первую очередь трудящихся во всех формах ее проявления;

  • экономический закон, отражающий формы собственности на средства производства, предотвращающие эксплуатацию трудового народа;

  • экономический закон, отражающий необходимость институционального (и в первую очередь государственного) участия в эффективном социально ориентированном управлении производственным образованием как социально-экономической системой;

  • экономический закон, отражающий необходимость энергоресурсного (вместо трудо-временного и предельно-полезностного) подхода при истолковании стоимостных и ценностных экономических категорий;

  • экономический закон, отражающий необходимость своевременной замены объектов основных фондов с учетом наступления полного относительного морального износа II формы;

  • экономический закон, отражающий необходимость пропорционального развития различных отраслей (секторов) национальной социально-экономической системы, с учетом использования соответствующей экономико-математической модели сбалансирования;

  • экономический закон, отражающий необходимость социальной трансформации капиталистических предприятий и обеспечения эффективного управления ими в соответствии с обоснованным алгоритмом;

  • экономический закон, отражающий необходимость философского истолкования объекта эффективного управления.

6. Обозначенные выше новации, в том числе экономические законы могут быть использованы в рамках эффективного управления социально-экономическими системами.

Изложенное выше содержание теории эффективного управления социально-экономическими системами характеризуется следующими позитивными признаками:

  • уточнением предмета и объекта исследования;

  • полнотой совокупности основных тем, определяющих содержание экономической теории;

  • преемственностью к прогрессивным аспектам сложившихся экономических наук, и в первую очередь — марксовой политической экономии;

  • логичностью изложения;

  • преемственностью по отношению к специальным (конкретным) экономическим наукам в качестве их методологической основы;

  • выявлением содержания экстенсивного и интенсивного типов развития производства и характеризующих их показателей;

  • философским истолкованием экстенсивного и интенсивного факторов развития производственных образований как социально-экономических систем;

  • классификацией экономических наук по основным их признакам;

  • формированием методологии преодоления эксплуатации трудового народа;

  • формированием методологии преодоления глобального и локальных финансово-экономических кризисов;

  • обоснованием ложности главного постулата апологетов капитализма о превосходстве частных форм собственности над общественно-коллек­тивными1;

  • уточнением значимых понятий, используемых в экономической теории;

  • наличием моделей, отражающих методологические основы эффективного управления социально-экономическими системами по основным его (эффективного управления) функциям: программно-целевому прогнозированию развития социально-экономической системы; комплексному учету функционирования, в том числе развития социально-экономической системы; комплексному анализу развития социально-экономической системы; комплексной организации производства с помощью социально-экономической системы;

  • наличием энергоресурсной модели ценообразования;

  • наличием модели инновационного обоснования прогнозируемых инвестиционных объектов;

  • наличием модели выявления инвестиционных оргтехмероприятий, обеспечивающих развитие социально-экономической системы;

  • наличием модели, отражающей уровень эксплуатации трудящихся;

  • наличием модели, отражающей уровень социальной защищенности трудящихся;

  • наличием модели, отражающей уровень социальной эффективности социально-экономической системы;

  • наличием модели, отражающей экстенсивно-интенсивное расширенное воспроизводство в философском количественно-качественном истолковании;

  • наличием модели, обеспечивающей возможность пропорционального развития производства;

  • наличием модели, обеспечивающей возможность своевременной замены морально устаревших объектов основных фондов;

  • наличием модели комплексного научного подхода, необходимого при решении экономических проблем и формировании теории эффективного управления социально-экономическими системами;

  • наличием логистической модели как полигона для апробации достоверности результатов решения экономических проблем.

Классификация экономических наук базируется на их разделении на теоретические (в том числе методологические) и специальные (конкретные), методологически базирующиеся на первых (теоретических).

Развитие производства закономерно на инновационной основе, т. е. с учетом осуществления инновационных оргтехмероприятий. Инновационным закономерно считать такое оригинальное оргтехмероприятие, при осуществлении которого увеличивается результат производства на инвестируемом предприятии без дополнительных капитальных вложений (инвестиций).

За счет инновационных оргтехмероприятий обеспечивается снижение ограниченности используемых ресурсов, т. е. решается важнейшая экономическая проблема.

Без соответствующего показателя интенсивного фактора — эффективности производства — относительной ресурсоотдачи невозможно инновационное обоснование.

Формирование теории эффективного управления невозможно без уточнения сложившихся и выявления новых необходимых экономических понятий и категорий.

К такого рода понятиям и категориям в первую очередь относятся: «экономическая теория»; «предмет экономической теории»; «объект экономической теории»; «содержание экономической теории»; «цели эффективного управления объектом»; «экономические экстенсивный и интенсивный факторы производства»; «типы развития производства в зависимости от соотношения экстенсивного и интенсивного факторов развития производства»; «приоритетность обозначенных типов развития производства»; «интенсивность производства»; «эффективность производства»; «эффект от функционирования предприятия»; «совокупность применяемых ресурсов предприятия»; «полезность совокупности применяемых ресурсов предприятия»; «качество совокупности применяемых ресурсов предприятия»; «концентрация производства»; «специализация предприятия»; «эксплуатация трудящихся», «уровень социальной защищенности трудящихся»; «уровень эксплуатации трудящихся»; «предельно допустимые доходы трудящихся и других граждан страны»; «минимально допустимые доходы трудящихся и других граждан страны»; «стоимость изделия»; «цена изделия»; «экономико-математические модели, необходимые при выполнении каждой из основных функций эффективного управления»; «инновации»; «инновационный подход»; «программно-целевое экспоненциальное прогнозирование развития социально-экономической системы»; «комплексный анализ развития социально-экономической системы»; «комплексный учет функционирования социально-экономической системы»; «комплексная организация функционирования социально-экономической системы»; «логистическое истолкование социально-экономической системы»; «институциональный аспект в теории эффективного управления социально-экономическими системами»: «антикризисное управление социально-экономическими системами»; «трансформация сложившихся экономических наук»; «социализация капиталистических предприятий (систем)»; «главный постулат апологетов капитализма»; «комплексный научный подход»; «глобальный социально-экономический кризис»; «модель экономического роста»; «ресурсно-энергетическая модель ценообразования»; «производственное образование как социально-экономическая система соответствующего иерархического уровня»; «социально-экономическая система» и т. д.

Проблема формирования теории эффективного управления социально-экономическими системами различных иерархических уровней является, во-первых, пионерной, во-вторых, исключительно актуальной и, в-третьих, выполнимой при наличии соответствующих новаций как потенциальной научной базы.

В вузах России сложилась практика преподавания маржиналистско-монетаристской экономической теории с ее предельно-полезностными субъективными подходами. Эта теория изучается как микро- и макроэкономика.

В связи с этим изъята из учебного процесса экономическая теория, базирующаяся на марксовом факторном воспроизводственном подходе.

Препятствует изучению марксовой экономической теории также сложившаяся практика грифования экономических учебников, превратившаяся, по существу, в цензуру по отношению к прогрессивным аспектам экономической науки.

В связи с изложенным целесообразно осуществление соответствующих мер по устранению обозначенных выше недостатков.

Одним из такого рода мероприятий могло бы быть восстановление в учебных планах экономической теории, базирующейся на марксовых исходных предпосылках и соответствующих им опубликованных учебниках других авторов. При этом целесообразно соответственно усовершенствовать сложившуюся практику грифования учебников по экономическим наукам, с акцентом на те из них, в которых имеет место соответствующее существенное развитие экономической теории.

Целесообразна широкая презентация учебников по экономической теории, базирующейся на соответствующих исходных предпосылках в форме комплексного научного подхода, предотвращающего использование несоответствующих результатов исследований при решении экономических проблем.

В условиях разгорающегося глобального финансового и экономического кризиса ученые-экономисты капиталистических стран, не находя позитивных ответов в маржиналистских и других антимарксистских экономических теориях, ищут пути выхода из него (кризиса), обращаясь к марксовой классической экономической науке.

Главной причиной социально-экономических и финансовых кризисов, по Марксу, является частная собственность на средства производства и обусловленная ею эксплуатация трудового народа, которая может быть преодолена путем подлинной социализации капиталистической системы.

Не случайно, принимая во внимание обозначенную позицию Маркса по проблеме преодоления кризисов в указанных формах, учеными-экономистами капиталистических стран оказалось особенно востребованным его главное произведение «Капитал».

Другие (кроме марксистской экономической теории) экономические концепции («теории») также не могут быть использованы для ответа на вопрос о путях преодоления социально-экономических и финансовых кризисов в капиталистических странах, так как все они (теории), по существу, предназначены для апологии капиталистической системы, вместо обоснования необходимости ее подлинной социализации. К такого рода теориям относятся: классические (немарксистские), неоклассические, монетаристские, институциональные, постинституциональные и т. д.

2.4. ПРАВДА И ЛОЖЬ ОБ ИСТОРИИ СОВЕТСКОГО НАРОДА

«История в некотором смысле есть священная книга народов: главная, необходимая; зерцало их бытия и деятельности; скрижаль откровений и правил: завет предков к потомству; дополнение, изъяснение настоящего и пример будущего»1.

Судя по Конституции РФ 1993 года, ее преамбуле, история нынешней России ничем не напоминает о том, что она была советской социалистической республикой, составной частью Союза ССР, а ее народ был частью советского народа.

В ее преамбуле утверждается:

«Мы, многонациональный народ Российской Федерации… чтя память предков, передавших нам любовь и уважение к Отечеству, веру в добро и справедливость... исходя из ответственности за свою Родину перед нынешним и будущими поколениями, сознавая себя частью мирового сообщества, принимаем Конституцию Российской Федерации».

Так авторы ее проекта обошлись с исторической памятью народа России. В связи с этим есть необходимость остановиться на некоторых научных понятиях, содержащихся в 3-м издании Большой советской энциклопедии.

История (от греческого historía — рассказ о прошлых событиях, повествование о том, что узнано, исследовано). Это наука, изучающая прошлое человеческого общества с целью понимания его настоящего и перспектив в развитии будущего. Наряду с другими науками она играет важную роль в качестве научной основы руководства общественной жизнью, влияет на коммунистическое воспитание людей.

Иную роль играет современная реакционная историография. Она пытается интерпретировать исторический материал таким образом, чтобы воспитать в людях идеи антикоммунизма, расовой и национальной исключительности, разжигать вражду между народами.

Народ 1) в широком смысле слова — все население определенной страны (БСЭ).

Как видим, это понятие в отличие от Конституции РФ не содержит дополнения в виде слова «многонациональный», не подчеркивает различие общества наличием в нем разных национальностей. Иное служит не его сплочению, а наоборот, разъединению.

В наше время вышло из употребления и такое понятие, как «советский народ», вплоть до утверждения того, что вообще не было и советского народа.

Вновь обратимся к БСЭ. «Советский народ, новая историческая, социальная и интернациональная общность людей, имеющих единую территорию, экономику, социалистическую по содержанию культуру, союзное общенародное государство и общую цель — построение коммунизма; возникла в СССР в результате социалистических преобразований и сближения трудящихся классов и слоев, всех наций и народностей. Теоретическое положение о Советском народе как новой исторической общности было выдвинуто на 24-м съезде КПСС (см. Материалы XXIV съезда КПСС, 1971, с. 76)…

Советский народ… коллектив тружеников города и деревни, объединенный общностью социалистического строя, марксистско-ленинской идеологией, коммунистическими идеалами рабочего класса, принципами интернационализма. Советский народ имеет единые высшие органы государственной власти и государственного управления СССР, для всех советских людей установлено единое союзное гражданство. Общим языком межнационального общения в СССР является русский язык... Советский народ как новая социальная и интернациональная общность стал определяющей формой дальнейшего прогресса развитого социализма в СССР и прообразом будущих более широких интернациональных общностей людей».

Таким рисовалось будущее советского народа. Ныне Советского Союза нет. То же следует сказать и о советском народе, оставшаяся часть которого проживает в России и других государствах, образовавшихся на территории уже бывшего СССР.

Вряд ли следует возражать против таких суждений: «Теперь уже мало кто решается отрицать, что главные наши беды имеют причиной развал СССР… В экономике… произошло немыслимое для мирного времени падение производства и жизненного уровня народа. Беспрецедентный спад производства, измеряемый потерями в сотни триллионов рублей — вследствие сокращения или прекращения производства товаров и услуг, отток квалифицированных кадров с предприятий, бегство российских капиталов за рубеж и много другого. Конверсия в обстановке общей экономической разрухи привела к значительному разрушению научно-технического потенциала России.

Снизился уровень национальной безопасности. Упал международный авторитет России… возникновение территориальных споров, других конфликтов, обострение проблемы этнических меньшинств, гражданства, сотни тысяч беженцев, чудовищный рост преступности…»1.

«Прежде всего следует признать, что крушение Советского Союза было крупнейшей геополитической катастрофой века. Для российского же народа оно стало настоящей драмой. Десятки миллионов наших сограждан и соотечественников оказались за пределами российской территории. Эпидемия распада к тому же перекинулась на саму Россию» (Послание Президента РФ Федеральному Собранию Российской Федерации от 25 апреля 2005 года).

Однако эти суждения не содержат ответа на вопрос: почему стало возможным такое крупнейшее событие концаХХ века не только истории нашего Отечества, но и всего человечества. Однозначно оно имело негативные последствия для всего советского народа, в том числе и народа России.

Российское общество ныне переживает жесточайший системный кризис. Оно оказалось обремененным множеством усугубляющихся тяжелых проблем, конечным исходом которых может стать исчезновение Российского государства, а вместе с ним и самого общества.

Наши многочисленные проблемы, в том числе и проблему выживания народа, нельзя решить, не зная истории, истоков и причин их возникновения.

Общество может решать свои проблемы только с помощью одного инструмента — государства. Оно и экономическая система являются основами жизни народа.

Противники социалистической идеологии ныне утверждают, что «…попытка строить социализм была преждевременной, надо вернуться на столбовую дорогу цивилизации1,«…почти семь десятилетий мы двигались по тупиковому маршруту… в стороне от столбовой дороги цивилизации»2. Все это является свидетельством не истины, а того, что борьба с Советской властью не прекращалась в течение всего времени ее существования.

«Совершенно бесплодными будут любые попытки понять происходившее в 1985–1991 годах, если анализировать события только в указанных временных рамках… Поэтому необходимо расширить поле исследования, изучив предшествующие десятилетия. Равно как необходимо понимать, что с развалом социалистического лагеря и СССР процессы разрушения не остановились»3. Поле исследования не будет полным, если его ограничить, как это делает автор, сороковыми годами прошлого века. Истоки трагедии, переживаемой ныне народом, не в далеких анналах его истории и не в октябре 1917 года, как пытаются представить фальсификаторы.

Свидетельством уровня далеко идущей фальсификации советской истории является так называемое Обращение от 30 декабря 2005 года «Общественного фонда для создания в Москве храма, музея и других сооружений в память о жертвах политических репрессий с 1917 по 1985 год».

В Обращении сказано, что «74-летний эксперимент по строительству социализма-коммунизма закончился крахом, страна заслужила вполне справедливое название «империи зла» с отсталой экономикой. В связи с этим предлагается:

1) останки Ленина предать кремации, а пепел поместить в железный футляр и утопить в самой глубокой океанской впадине;

2) останки Сталина передать в Грузию;

3) убрать памятник Маркса с площади перед Большим театром»1.

Институт российской истории Российской академии наук за подписью и. о. директора этого института, доктора исторических наук В. М. Лаврова направил в упомянутый фондответ, в котором утверждается:

«В связи с вашим обращением в Институт российской истории РАН по поводу аннулирования ряда символов прошлой коммунистической эпохи сообщаем следующее.

В. И. Ульянов (Ленин), И. В. Джугашвили (Сталин) и их соратники, чьи имена увековечены в советской символике, боролись за те общественные ценности, которые на исходе ХХ века показали свою цивилизационную несостоятельность и были народом отвергнуты.

Ленин и продолжатель его дела Сталин несут главную персональную ответственность за развязывание репрессий против миллионов ни в чем не виновных людей, за политику социального геноцида (против предпринимателей, крепких крестьян, казачества, духовенства и др.), за политику национального геноцида (против многих народов Кавказа), за создание ГУЛАГа, концлагерей, применение пыток (запрещенных в России со времен Александра I) и т. п. Ленин и Сталин совершили преступления против человечества, которые не имеют срока давности.

Деятельность Ленина и Сталина направила страну в социально-экономический и духовный тупик, затормозила цивилизационное развитие страны и изолировала ее от всего цивилизованного человечества.

Историческая практика доказала утопичность марксизма-ленинизма (марксизма). Именно попытка претворить утопию в жизнь обернулась гражданской войной, многомиллионными жертвами и сегодняшним отставанием страны…

Сегодняшняя Россия оказалась перед необходимостью решать задачи, которые уже стояли сто лет назад и которые можно было решить только на пути демократического развития. Современная Россия не может успешно продвигаться по этому пути и не пугать целые народы и страны, не расставшись с Марксом, Энгельсом, Лениным и Сталиным как символами коммунистической, красного террора и экспорта социалистических революций…

…Многопартийной России соответствует неполитизированный облик Красной площади, сложившийся к концу ХIХ века.

Исходя из вышеизложенного Институт российской истории РАН считает целесообразным:

1. Ликвидировать некрополь на Красной площади Москвы.

При этом выдающихся деятелей Отечества (В. Чкалова, Ю. Гагарина и др.) предать земле, что соответствует российской культуре памяти.

Останки Ленина, Сталина и других лиц, ответственных за массовые репрессии, передать в распоряжение либо их родственников, либо их последователей — в распоряжение КПРФ.

2. Памятники Ленину и Сталину, Марксу и Энгельсу передать в музеи.

3. Имена Ленина и Сталина и их соратников, а также других деятелей коммунистической партии упразднить в названии городов, улиц, станций метро и т. д. …

4. Памятник гражданину Минину и князю Пожарскому торжественно вернуть на первоначальное место, в центр Красной площади…»1.

Ему вторит «письмо» Комитета «Преемственность и возрождение России», адресованное Президенту России В. В. Путину, директору Института российской истории РАН члену-корреспонденту РАН А. Н. Са­харову, председателю правления Общественного фонда…, содержащее 112 подписей членов Комитета и лиц, «не являющихся членами Комитета, поддержавших это письмо».

«Мы, члены Общественного комитета «Преемственность и возрождение России», — вещают они, — полностью одобряем инициативу по ликвидации некрополя деятелей большевистского переворота и коммунистического режима на Красной площади и выражаем поддержку гражданской и патриотической позиции, занятой в этой связи Институтом российской истории.

Ликвидация мавзолея организатора разрушения исторической России, конечно, не самоцель. Она должна стать началом процесса морально-идейного очищения, непременным элементом которого должно быть прекращение почитания большевистских преступников.

Со стороны власти Российской Федерации, декларировавшей намерение строить государственность и экономику на общепринятых естественных началах, в корне отличных от идеологии и практики коммунистического режима, с самого начала была, на наш взгляд, допущена принципиальная ошибка. Не было дано однозначной оценки большевистскому перевороту как катастрофе, уничтожившей российскую государственность, не были ликвидированы по всей стране соответствующие атрибуты и символика, не были прекращены все формы почитания людей и организаций, виновных в уничтожении миллионов соотечественников…

Для исправления создавшегося положения представляется необходимым предпринять следующие меры:

На самом высоком политическом и правовом уровне дать оценку большевистскому перевороту, как насильственному и противоправному присвоению государственной власти группой никем на то законно не уполномоченных лиц, приведшему к тяжким нарушениям основных гражданских прав и свобод практически всего населения России. Следует трактовать октябрьский переворот и последовавший за ним большевистский период не как «органическую часть нашей истории», а как полное отрицание исторической российской государственности, как явления, принципиально с ней несовместимые.

Ликвидировать основные символы, выражающие претензии партийной коммунистической символики на роль общенациональной: введенные большевиками государственные праздники, кремлевские звезды, ленинский мавзолей и большевистский некрополь на Красной площади в Москве, подобные же памятники, символы и захоронения в других городах России.

Убрать мемориальную и наглядно-агитационную базу коммунистов, сохраняющуюся с советских времен (закрыть музеи советско-коммунистических деятелей, ликвидировать посвященные им памятники и памятные доски, наименования в честь них и их деяний населенных пунктов, улиц и государственных учреждений и т. д.). Вместо этого восстановить в топонимике исторические названия и ввести в нее имена выдающихся деятелей российской государственности, истории и культуры. Вместо монументальной скульптуры, прославляющей деятелей коммунистического режима, восстановить или установить вновь памятники и памятные доски созидателям и защитникам России, а также жертвам коммунистического террора.

Коренным образом пересмотреть учебные программы, учебники и пособия по гуманитарным дисциплинам, до сих пор пропитанные марксистской идеологией и большевистским духом, и особенно учебники истории, как ни парадоксально, трактующие события ХХ века в соответствии с современной идеологией КПРФ.

Для всех государственных институтов, органов и учреждений, имеющих корни в исторической России, ввести памятные даты их основания и соответствующие профессиональные праздники по дням реального их создания в России, а не со времени учреждения соответствующих советских институтов…»1.

Эти фальсификаторы советской истории не одиноки. В изданной в Лондоне в 1996 году книге «Люди, события, даты всемирной истории» (пер. с англ., 2001, ЗАО «Издательский Дом Ридера Дайджейст») в статье «Гитлер: бич Европы» утверждается: «С большевистским вождем В. И. Лениным его (Гитлера) роднила жажда власти и бесчеловечность, коренившаяся в непоколебимой уверенности в собственной исторической правоте. В отличие от Ленина он строил свои революционные преобразования не на классовом, а на расовом принципе, стремясь уничтожить прежде всего евреев, цыган и славян» (с. 133).

Величие В. И. Ленина, его идей воплотилось в исторических свершениях советского народа.

30 декабря 1982 года страна отмечала 60-летие Союза ССР. В принятом по данному случаю постановлении ЦК КПСС констатировалось:

«История не знает государства, которое в кратчайшие сроки сделало бы так много для всестороннего развития наций и народностей, как СССР — социалистическое Отечество всех наших народов. Их единство закалялось и крепло в ходе индустриализации, коллективизации сельского хозяйства и культурной революции, в борьбе за построение социализма. В суровые годы Великой Отечественной войны народы-братья плечом к плечу встали на защиту Родины, проявив массовый героизм и непреклонную волю к победе, разгромили фашистских захватчиков, спасли народы мира от порабощения и уничтожения. Незабываемым всенародным подвигом стало послевоенное возрождение народного хозяйства.

На собственном опыте народы Страны Советов убедились: сплочение в едином союзе умножает их силы, ускоряет социально-экономическое развитие. Мы вправе гордиться тем, что в общем строю с трудящимися всех наций страны народы бывших национальных окраин, обреченные прежде на вековую отсталость, уверенно шагнули в социалистическое будущее, минуя капитализм, и достигли высот социального прогресса. В совместной борьбе за новый справедливый мир возникло великое братство людей труда, чувство семьи единой, сложилась нерушимая ленинская дружба народов — неисчерпаемые источники созидательного творчества масс»1.

Далее констатировалось, что «происшедшие 60 лет отмечены стремительным социально-экономическим развитием. Доля СССР в мировом промышленном производстве поднялась с 1% в 1922 году до 20 в настоящее время.

В стране обеспечено юридическое и фактическое равенство всех наций и народностей. Сформировалась новая историческая общность людей — советский народ… Она результат возрастающей интернационализации хозяйственной и всей общественной жизни, развития в нашей стране социалистических наций, между которыми сложились отношения подлинного равноправия, братской взаимопомощи и сотрудничества, уважения и взаимного доверия.

В зрелом социалистическом обществе успешно развивается единый народно-хозяйственный комплекс, материальная основа братской дружбы народов СССР. Советский Союз — могучая индустриальная держава с высокомеханизированным сельским хозяйством, передовой наукой и культурой.

Экономика каждой республики занимает важное место в общественном разделении труда, вносит все более весомый вклад в национальное богатство страны. Повсеместно сложились и успешно трудятся многонациональные производственные, научные и творческие коллективы. Это примечательное социальное и общественно-политическое явление наших дней»2.

Антикоммунизм — главное идейно-политическое оружие империализма. В его основе — клеветнические утверждения об утопизме коммунистической идеологии, «тоталитарном» характере социалистических государств, об агрессивной сущности мирового коммунизма, о «дегуманизации» общественных отношений, «стандартизации» мышления и духовных ценностей в условиях социализма. Главное место в антикоммунизме занимает антисоветизм, стремление извратить и принизить достижения СССР в экономике и политике, в области культуры. Пропаганда антикоммунизма, использующая все средства массовой коммуникации (печать, радио, телевидение и др.) и поставленная на уровень государственной политики, преследует цели посеять недоверие к лозунгам и идеалам коммунистов, дискредитировать практику социализма и, ослабив тем самым революционную активность трудящихся и расколов их силы, обеспечить сохранение капиталистических общественных отношений1.

Так характеризовался антикоммунизм 40 лет назад. Таким он остается и ныне, но с 80-х годов минувшего века переместился и в СССР, «обогатившись» новыми мифами, порожденными «новым мышлением», игнорирующим научные знания об обществе. Знание — проверенный практикой результат познания действительности. Знания могут быть житейскими, которые, как правило, сводятся к констатации фактов и их описанию, и научными, поднимающимися до уровня объяснения фактов, понимания причин явлений2.

Ложным является утверждение о том, что СССР был «тоталитарным» государством3. Убедительно другое, сказанное спустя десять лет после начала «перестройки». «Десять лет мы боролись против тоталитаризма. Но в 80-е годы никакого тоталитаризма уже не существовало. При тоталитаризме никаких перестроек быть не может»4.

Излюбленной темой антисоветчиков являются голословные утверждения о десятках миллионов жертв «сталинских репрессий». Так, Яковлев называл 30 миллионов, Солженицын — 66, Хакамада — 90, Новодворская — 100, Жириновский — 120 миллионов (Советская Россия. 2008, 23 октября).

Имеется справка от 1 февраля 1954 года:

«Секретарю ЦК КПСС тов. Хрущеву Н. С.

В связи с поступающими в ЦК КПСС сигналами от ряда лиц, в соответствии с Вашими указаниями о необходимости пересмотров дел на лиц, осужденных за контрреволюционные преступления и ныне содержащихся в лагерях и тюрьмах, докладываем:

С 1921 года по настоящее время за контрреволюционные преступления было осуждено 3 777 380 человек, в том числе приговорено к высшей мере наказания 642 000 человек, к содержанию в лагерях и тюрьмах на срок 25 лет и ниже — 2 369 229 человек, высланных и выселенных — 762 180 человек.

Из общего количества осужденных, ориентировочно, осуждено 2 900 000 — коллегией ОГПУ, тройками НКВД и особым совещанием, 877 000 человек — судами, военными трибуналами, спецколлегией и военной коллегией.

Генеральный прокурор Р. Руденко.

Министр внутренних дел С. Круглов.

Министр юстиции К. Горшенин»1.

Факты подтверждают это: «На всем протяжении развития советского общества, в том числе в период с 1937 по 1939 год, наблюдался устойчивый рост численности населения во всех регионах России. Так, с 1926 по 1937 год население страны увеличилось на 11,2 млн человек, т. е. возрастало более чем на 1,1 млн в год. Более высокими темпами оно росло — вопреки «сталинским» репрессиям и рассказам о них — с 1937 по 1939 год, когда среднегодовой прирост составил 1,5 млн человек. В послевоенные годы (с 1951 до 1981 года) ежегодно прирост населения колебался в пределах от 1 до 1,5 млн человек»2.

Важно и другое. «За годы Советской власти уровень жизни рабочих повысился в 12 раз (это официальная статистика Организации Объединенных Наций), крестьян — в 19 раз»3. Это является ярким свидетельством того, что в октябре 1917 года наш народ сделал правильный выбор.

Ничего общего не имеют с наукой и многочисленные утверждения о том, что Советский Союз был «империей»4 и его постигла судьба предшествовавших ему в истории империй. Они не соответствуют действительности и находятся в грубом противоречии с неоспоримыми фактами.

Империи прошлого, как известно, были конгломератами экономически не связанных между собой частей, которые насильственно удерживали в своем составе различные народы, боровшиеся за свое освобождение.

В отличие от них Советский Союз обладал такой степенью экономической интеграции, какой не знает ни одна самая высокоразвитая страна мира. Все то, что так необходимо для успешного развития экономики и с таким трудом ныне создается в Западной Европе, было уже создано на одной шестой части Земли, в Советском Союзе. За каждой союзной республикой Конституция СССР закрепляла «право свободного выхода из СССР» (ст. 72). Более того, 3 апреля 1990 года в стране был принят Конституционный закон СССР «О порядке решения вопросов, связанных с выходом союзной республики из СССР»1.

Немалое значение имело отношение самого советского народа к факту существования Союза ССР, которое было выявлено 17 марта 1991 года, когда в ходе Всесоюзного референдума 76,4% граждан, участвовавших в нем, приняли решение о его сохранении. Утверждать после этого о «распаде» Союза ССР — это то же, что утверждать о «распаде» семьи, супруги которой решили ее сохранить. Заметим, что процент голосовавших за сохранение СССР в его национальных «окраинах» был значительно выше среднего общесоюзного и составил более 90%. Так, в Азербайджане он составил 93%, Туркменистане — 98%, Узбекистане — 93,7%. В Литве, Латвии, Молдавии, Армении, Грузии и Эстонии власти, опасаясь неблагоприятного для национал-сепаратистов исхода голосования, лишили граждан права участвовать во Всесоюзном референдуме.

Несостоятельны утверждения о «распаде» Союза ССР.

Цели и способы ликвидации СССР сформулированы в инструкции № А 2001 в 1945 году: «Мы бросим все, что имеем, всю материальную мощь на оболванивание и одурачивание русских людей. Посеяв там хаос, мы незаметно подменим их ценности на фальшивые и заставим их в эти ценности верить. Как? Мы найдем своих единомышленников, своих союзников и помощников в самой России. Эпизод за эпизодом будет разыгрываться грандиозная по своим масштабам гибель самого непокорного на Земле народа, необратимого угасания его самосознания…»2.

«Перестройка» была задумана в целях ликвидации существовавших в стране социальной, политической и экономической систем. Об этом предельно ясно говорит спустя несколько лет сам «прораб» перестройки М. С. Горбачев: «…Целью всей моей жизни было уничтожение коммунизма. Именно для этой цели я использовал свое положение в партии и стране… Мне удалось найти сподвижников в реализации этих целей…»3.

С приходом к власти Горбачева в стране через средства массовой информации, превращенные в мощную Империю лжи, была развернута широкомасштабная и хорошо скоординированная партийным центром кампания антисоветизма и антикоммунизма с целью навязать обществу мнение о том, что в течение всех лет Советской власти у нас строилось не так и построено не то. Отсюда — «перестройка» с ее беспрецедентными по масштабам ложью, предательством и иностранным вмешательством. Все это — совокупный продукт активной деятельности центральных органов партии и государства, итогом которой стал демонтаж экономической и политической систем страны, осуществленный народными депутатами СССР и союзных республик, с их законами о земле, собственности и декларациями о суверенитете. Здесь истоки трагедии советского народа, а Октябрьская революция продолжает пугать фальсификаторов советской истории своим величием.

Здесь будет уместно привести слова американского предпринимателя Ли Йококки: «Голыми руками вы сделали то, что самые мощные армии, какие только есть на этой земле, сделать, наверное, не смогли бы со всеми своими самолетами, танками и кораблями. Но, Иван, самое трудное только начинается»3.

Российская государственность в результате деятельности народных депутатов РСФСР ныне находится в таком же состоянии, как и союзная в период с марта 1990 года по декабрь 1991 года, а ее ликвидация осуществляется по тому же сценарию, что и союзной.

Можно полагать, что антисоветизм был, есть и будет существовать длительное время и бороться с ним нужно силой правды.

2.5. ИСТИНА КАК ПУТЬ К ОБЪЕКТИВНОЙ ИСТОРИИ

Развитие общества — процесс объективный, даже с учетом роли масс и великих личностей в истории. А вот о преподавании науки «история» этого не скажешь. Особенно в периоды обострения идейно-политической борьбы и в ситуациях социальных кризисов.

Это в полной мере ощутили на своем опыте граждане РФ, особенно молодые граждане — школьники, во времена недоброй памяти «перестройки» и «реформ». Каких только «историй» не сочинили преподаватели и учителя истории. Разве лишь ленивые не написали «своего» учебника истории. И это были в основном наспех переработанные с «новых» позиций старые учебники. Вопрос о «новых» фактах как-то заслонил вопрос об истинности излагаемых фактов, а объективные и закономерные связи между фактами вообще ушли на второй и третий план. Мнения ученых резко поляризовались, а учебники получили видимый партийный характер, поскольку стали ареной политической борьбы. Только раньше очевидной была тенденциозность одной партии, а теперь — другой. А потерпевшими оказались школьники.

Взять для примера «История Отечества. 1939–1991: Учебник для 11 класса средней школы». Авторы учебника: В. П. Островский (руководитель авторского коллектива), В. И. Старцев, Б. А. Старков, Г. М. Смирнов. Авторы — доктора наук, профессора, заметные в Петербурге политические деятели — перестройщики, недавние преподаватели «Истории КПСС», восхвалявшие партию большевиков и ее «демократизацию» Хрущевым. И вдруг их как подменили: свой новый учебник они начинают резким стартом с острой критики политики КПСС и военно-политического руководства в период перед и во время Великой Отечественной войны 1941–1945 годов.

Буквально с первых строк, а именно со второго предложения, начинают разоблачать прежнюю власть: «В новой Конституции СССР, которая была принята в декабре 1936 года, формально подтверждались всеобщее избирательное право, гражданские свободы, отсутствие эксплуатации. Фактически же ни одно из этих положений не стало реальностью» (с. 5).

Второй абзац: репрессиям были подвергнуты сотни членов ЦК ВКП(б). Но членов ЦК, скажем, в 1927 году было всего около сотни. К тому же в ЦК входил круг лиц, стабильно переизбиравшийся в ЦК. Так что, все члены ЦК репрессировались? При этом авторы наталкивают молодых читателей на мысль, что «репрессировались — значит расстреливались»: это общий для того времени навет на кого-то, кто расстреливал. Авторы не поясняют молодым людям, что репрессия — это, вообще-то, любое наказание по суду, включая высылку на время в соседнюю область.

Или четвертый абзац: «Вся страна гордилась великими стройками, такими как каналы Москва-Волга и Беломоро-Балтийский, но мало кто знал, чьим трудом они созданы» (с. 6). Здесь используется тот же прием: «по умолчанию» читатель должен догадаться, что они построены трудом «зеков». Детям, может быть, и невдомек, что каналы рассчитываются инженерами и учеными, конструируются архитекторами и конструкторами, что такие шедевры могут создать только широкообразованные, культурные и свободные люди. Конечно, простые, механические виды работ могут быть выполнены малоквалифицированной частью работников — заключенными. А уж если допустить, что строили каналы исключительно заключенные, то надо удивиться гениальности руководителей: им удалось невозможное.

В таком же ключе у авторов описывается ход войны: «беспорядок», «бегство», «отсутствие умений», «отсутствие связи», «бездарность» и т. д. Приходится удивляться: как при таком состоянии страны и руководстве армиями СССР победил в Великой Отечественной войне? Однако удивление проходит, если учесть, что раньше была установка начальства: «хвалить КПСС и историю СССР», а теперь установка сменилась — «критиковать КПСС и историю СССР». И многие профессора отработали свой хлеб. Вот только истина и народ (дети) от такого учебника пострадали.

К концу 1990-х годов процесс написания таких учебников приобрел стихийный, угрожающий самосознанию молодого поколения характер. Произвол и отсебятина не только извращали, но и стали заслонять подлинную историю русского и других советских народов. Поэтому очень своевременно пять лет назад Министерство образования и науки РФ стало утверждать перечни учебников для российских школ. И вот, на 2010/11 учебный год утверждены государством 1470 учебников. (В прошлогоднем списке было 1303.)

Теперь, когда осела пыль от «перестройки и реформ», от произвола и стихийности, стали появляться, наконец, учебники с солидной научной базой и педагогическим обоснованием, с объективным рассмотрением исторических фактов, с установкой на истину. В качестве такого примера можно взять учебник «История России. 1900–1945» для 11 класса, выполненный известным московским коллективом под редакцией А. А. Данилова и А. В. Филиппова (М.: Просвещение, 2009). Этот учебник, с одной стороны, разительно отличается от подобных изданий прошлого стремлением объективно подойти к историческому содержанию, к фактам и событиям, а с другой — новаторской формой. В учебнике много карт, схем, фотографий, документов, биографий и высказываний выдающихся ученых и политиков. В то же время авторы сохраняют хорошее сочетание учебника с соответствующей «Книгой для учителя», которое они применили годом ранее для учебника «История России. 1945–2008» в том же издательстве. Таким образом, теперь можно всю историю ХХ века изучить по серьезному, не в ущерб занимательности, учебнику.

В учебнике много полезной и интересной информации, глубоких обобщений и выводов. Обращает внимание четкость и лаконичность изложения. Например, отдельный параграф первой главы посвящен революции 1905–1907 годов. Специально рассмотрен крупнейший результат революции — рождение новой формы демократического волеизъявления широких слоев народа — Советов рабочих депутатов. И что особенно важно, разъяснен принцип организации Советов: формирование на базе предприятий и объединение представителей производств в единый общегородской Совет рабочих депутатов. В последнее время эту сторону Советов подзабыли даже историки, не говоря уже о политиках и рядовых гражданах.

Впрочем, не все выверено с одинаковой тщательностью как в учебнике, так и в книге для учителя. Например, авторы пишут, что в исполкомы Советов «входили примерно поровну меньшевики, большевики и эсеры» (с. 39). Это неточно, это среднестатистическая «правда». Фактически же, в разных Советах пропорция партий была различной. Так, в первом в истории общегородском Совете рабочих депутатов — Иваново-Вознесенском — действовали исключительно большевики, в том числе виднейшие в последующие годы члены коммунистической партии: М. Фрунзе, О. Варенцова, С. Бубнов, В. Самойлов и др. Кроме того, авторы не прослеживают дальнейшей судьбы принципа Советов. А ведь он был заменен принципом территориальности при организации законодательной власти в 1936 году по новой Конституции СССР. Этот шаг значительно ослабил советскую демократию, во многом предопределив разрушение социалистического государства. Неоправданным в учебнике является также рассмотрение Конституции 1936 года раньше, чем процессов индустриализации и коллективизации. Ведь Конституция в известной мере закрепляла успехи Страны Советов, достигнутые на основе этих процессов.

Раздел об истории Великой Отечественной войны занимает, естественно, особое место. Ему посвящено в учебнике больше страниц, чем другим. Он естественно завершает целый важнейший период истории России в ХХ веке. Учебник удачно освещает начало, ход и результаты Великой Отечественной войны. Авторы использовали тот богатейший материал по истории ВОВ, который был получен в ходе исторических исследований последних десятилетий. Они учли не только острые дискуссии по отдельным проблемам ВОВ, но и восприятие школьниками старших классов родной истории.

Спокойным, соответствующим атмосфере школьного процесса обучения является тон обсуждения вопросов, связанных с началом, ходом и результатами Великой Отечественной войны. Этому в значительной степени способствовало то обстоятельство, что международный контекст внешней политики СССР взят достаточно широко, а события более подробно и точно увязаны друг с другом. Показана всесторонняя деятельность советского правительства по организации обороны страны, отмечены просчеты в этой работе. В результате многие действия советского правительства, при обсуждении которых в 1987–1994 годах кипели нешуточные страсти в учебниках истории, удалось спокойно и по-деловому изложить с исчерпывающей убедительностью. С большим искусством показана взаимосвязь военный кампаний, сражений и операций в ходе войны. В результате у читателя должно возникнуть впечатление целостности грандиозного исторического периода.

Однако не все в учебнике в равной мере точно и обоснованно. Это касается, например, и репрессий в отношении офицеров Красной армии накануне войны, и заключения «пакта Молотова — Риббентропа», и готовности СССР к участию в мировой войне, и даже к дате нападения Германии на Советский Союз. В этих вопросах не обошлось без некоторых недоговоренностей.

Например, вопрос о причинах репрессий благодаря научным исследованиям последних лет стал более понятным. Но, конечно же, мало только того, что они теперь уже не объясняются «злой волей» Сталина. Можно было бы указать на внутрипартийную борьбу в КПСС и на «заговор генералов» как на важнейшие причины репрессий накануне мировой войны.

Или вопрос об определении характера и сроков войны с Германией. Авторы считают, что военачальники и правительство ошибались, считая, что «война будет наступательной и вестись Красной армией на чужой территории» (с. 336). Они сами здесь ошибаются. Они говорят не о характере войны, а ее ходе: исключительно о наступлении и «на чужой территории». Характер войны определяется не видом военных действий и не местом, где она ведется, а ее классовым или национальным содержанием. Вид же войны и территория ее ведения определяются конкретным соотношением противоборствующих сил. Это хорошо понимали советские военачальники. А авторы знают, что в специальной «стратегической игре», моделировавшей начало войны, «западные» прорвали укрепленные районы «восточных» (с. 336). Кроме того, они знают, что накануне войны «соотношение сил на западной границе было в пользу Германии» (с. 339): 8,5 млн человек немецких войск против 5,2 млн человек советских солдат и офицеров (с. 338). Советская армия не была мобилизована полностью, поскольку она не собиралась нападать (а нападающий всегда в некотором выигрышном положении), а мобилизация таких масс вооруженных людей и вооружения требует значительного времени. Тем более в местностях, недавно вошедших в состав СССР и еще не обустроенных подходящими дорогами. А как нужно было готовить армию и народ к войне? Объяснять, что война начнется с поражений и отступлений, что, мол, разбегайся, кто может?

Хорошо, конечно, что авторы не приписывают убийство С. М. Кирова в 1934 году Сталину, как это делалось долгое время. Но они без объяснений пишут, что Сталин «воспользовался» этим убийством для расправы со старой гвардией. То есть в значительной мере сводят проблему к психологии и «коварству» Сталина. А что, искать и наказывать преступников не нужно было?

Не все объективно рассмотрено и в проблеме репрессий. Авторы приписывают руководству СССР тезис о «допустимости превентивных репрессий» и в значительной степени этим объясняют их наличие. Это неверно, такого тезиса у «руководства» не было, хотя он и высказывался некоторыми горячими головами.

Без таких шероховатостей учебник был бы еще более удачным.

Однако не все согласны с позитивной оценкой этого учебника. Например, пресс-секретарь Санкт-Петербургского союза ученых А. Пуговкин в пространной статье «Суд потомков» (Санкт-Петербургские ведомости. 2010. 2 февраля) считает, что «реальная… история любой страны не может быть «позитивной» и «гарантированной».

Что такое «гарантированная» история, читателю не разъясняется. Видимо, потому что это пустопорожний словесный оборот. «Позитивной» история народа не может не быть. Вот негативной история действительно не может быть. История есть, она не отрицание и не отрицательное. Другое дело, что в истории разных стран в разные периоды было много негативных событий, явлений, процессов, личностей и т. д. Но при этом часто одни и те же «негативные» процессы и события одна часть общества воспринимает и оценивает как негативные, а другая — как позитивные. Это было всегда, есть и сегодня. И не только в России. Это стоит воспринимать как данность, а не звать полицейского и не хвататься за наган.

Однако автор, приводя большую цитату, но не имея научных аргументов, не критикует «школьный курс истории под ред. проф. А. А. Да­нилова», а обращается с доносом к «правоохранительным органам», намекая на «государственные преступления». Дорогие ученые, а как же свобода мнений? А. Пуговкин, чувствуя шаткость своей позиции, громоздит одну ложь на другую: «Нам же в качестве компромисса пытаются предложить гордость за всю, без разбора, отечественную историю». Видимо, круг чтения пресс-секретаря весьма ограничен. Иначе он бы запоем читал горы литературы о «злодее из злодеев» Иване Грозном и о тирании Петра I, об «ужасах большевистского красного террора» и о «репрессиях эпохи сталинизма», о «рабстве в совдепии» и т. д. В качестве вывода и предложения он считает, что народная память о «негативных» и «негарантированных» событиях должна «постепенно формироваться на основе естественных представлений о добре и зле без помощи привлеченных по этому случаю пропагандистов».

Но, во-первых, здесь автор противоречит себе: речь идет все же не об истории в целом, а об отдельных «негативных» событиях, о которых мы и говорили. А во-вторых — что это за «естественные представления о добре и зле»? Это представления дикарей? Или представления греческих и римских язычников? Или католиков? Или православных? Или современных буддистов? Видимо, речь идет об обыденном сознании не очень грамотных людей, на которых и рассчитаны писания «привлеченных по этому случаю пропагандистов» вроде А. Пуговкина.

Впрочем, ничего необычного для времен смуты в области истории и в учебниках истории не происходит. Так было и так будет. Но через пыль, пену, субъективизм, партийные дрязги всегда, в конце концов, пробивается истина, а с ней и объективные знания. Некоторые новые учебники вселяют оптимизм, что начало таким исследованиям положено.

Вот почему следует поддержать тех ученых-историков, которые стремятся подняться до объективного исследования и изложения истории.

2.6. РЕАЛЬНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ ЭКОНОМИКИ И ЖИЗНИ

В РЕСПУБЛИКЕ БЕЛАРУСЬ

2 апреля 2011 года исполняется 15 лет с момента, когда президенты России и Белоруссии подписали в Москве Договор о сообществе Белоруссии и России. А через 3 года был подписания «Договор о создании Союзного государства». С сожалением приходится констатировать, что Союзное государство как таковое пока еще не сложилось.

До настоящего времени, по существу, не созданы предусмотренные союзным договором органы исполнительной власти, неудовлетворительно исполняются принятые союзные бюджеты, затягиваются сроки формирования парламента Союзного государства, создания конституционных органов, приостановлено развитие союзных электронных и печатных СМИ, а главное — тормозится работа по созданию единого экономического и социального пространства наших стран.

С горечью приходится признать, что основная причина этого торможения лежит в нежелании отдельной части руководства России, опирающейся на либеральные силы и олигархические круги, и определенных кругов в Белоруссии, прежде всего оппозиции, проводить союзный договор в жизнь, даже в рамках подписанных ранее документов.

В многочисленных выступлениях по радио, особенно в радиогазете «Слово», в газете «Земля Русская», «Новом Петербурге», журналах «Экономика и жизнь», «Вестник Петровской академии», на сайтах Интернета, особенно Белорусского посольства в России, Русской линии, Санкт-Петербургского отделения КПРФ и других СМИ, наша организация совместно с Петровской академией наук и искусств обосновывает необходимость создания Союзного государства объективными экономическими, стратегическими, военно-политическими и религиозно-нравственными причинами. В современном геополитическом пространстве не лучшим образом складывается ситуация почти на всем протяжении наших границ и особенно на юго-западе.

Союз Беларуси и России — уникальное объединение двух независимых государств. Это особое межгосударственное формирование с четко зафиксированной в Договоре и Уставе целью — продвижение к добровольному объединению государств-участников при соблюдении их суверенитета.

К объективным причинам относятся назревшие экономические и геополитические условия. Западу и Соединенным Штатам Америки, как и международным финансовым корпорациям, невыгодно возрождение на руинах бывшего СССР нового мощного экономического и политического центра.

Союз России и Беларуси имеет для нас не только судьбоносное, но и эпохальное значение. Будет союз с Беларусью — будет союз и с другими государствами: Украиной, Казахстаном. Следовательно, будущее союзное государство займет достойное место в современном геополитическом пространстве, что будет серьезным препятствием мировому глобализму. Наши оппоненты готовы приветствовать объединительные процессы в любой точке земного шара — в Германии, в Европе в целом, в Корее, только не на территории бывшего СССР. С чего бы это? Почему наш союз должен быть направлен против кого-то, кому-то или чему-то угрожать, он не против, он за. Союзное государство создается в интересах русского и белорусского народов, для того чтобы наша жизнь была богаче и спокойнее, чтобы наши дети могли увереннее смотреть в будущее. Западу и США, как и международным финансовым корпорациям, невыгодно возрождение на руинах бывшего СССР нового мощного экономического и политического центра. В то же время России для возрождения былой мощи необходимы, прежде всего, военно-политическая реинтеграция постсоветского пространства, присутствие в Европе и широкий выход к Балтийскому и Средиземному морям.

О том, какая угроза нависла над Россией, свидетельствуют факты, которые привел Г. И. Зюганов в газете «Правда»: «По численности группировки на европейском театре военных действий мы уступаем НАТО в 10–12 раз!»1 Страны НАТО укрепили ударные подразделения своей военной машины, а США разворачивают систему ПРО вблизи границ Союзного государства. У России же на западном направлении практически ничего нет, и она рассчитывает на белорусские вооруженные силы. Десять лет назад Высшим госсоветом Союзного государства было принято решение создать совместную российско-белорусскую группировку войск, которая должна обеспечить безопаcность на западном направлении. В этих условиях стоит ли России повышать цены на газ и нефть, вводя пошлины и объявляя «торговые войны» и т. д.? Думаю, что нет! Эти средства могли бы пойти на укрепление обороны Союзного государства.

Напомню противникам российско-белорусского союза элементарную правду. Беларусь обеспечивает стабильность на западных границах. Она располагает одной из самых боеспособных армий в Европе. Общая численность Вооруженных сил составляет 85 тысяч человек, из которых более 70% — сухопутные войска, около 17% — военно-воздушные силы, 13% — войска ПВО. (Ни о каком сокращении Вооруженных сил Беларуси речь не идет.) На пространстве от Риги до Киева только белорусские ПВО отслеживают ситуацию и информируют Москву. Беларусь сохранила уникальный центр, который фиксирует любой взлет самолета за 2,5 тысячи километров, т. е. практически с любого аэродрома в Европе. Без Беларуси России трудно обеспечить безопасность своих западных рубежей. Создание реального союза освобождает Россию от обустройства границы с Белоруссией (1239 км) и ее охраны. Существен вклад Беларуси в совместное производство вооружений. В настоящее время 180 российских оборонных предприятий поддерживают контакты со 120 заводами белорусского ВПК. Доля поставок из Беларуси в оборонном заказе РФ достигает 15%. По имеющимся оценкам, при отсутствии координации с белорусскими предприятиями на организацию альтернативных производств только в оборонной промышленности России потребуется единовременно около 20 млрд рублей в ценах начала 1998 года1.

В преддверии выборов Президента Республики Беларусь так называемая «пятая колонна» через своих представителей в российских СМИ и органах государственной власти пыталась вбить клин в дружеские и добрососедские отношения между братскими народами, беспардонно принижая и дискредитируя деятельность ныне действующего Президента Беларуси Александра Лукашенко, что оскорбительно для всего братского белорусского народа, ибо он избран населением страны в результате признанных международными наблюдателями, в том числе и из России, свободных, равноправных и демократических выборов. Эта же публика всячески подталкивает руководство России на многостороннюю конфронтацию с руководством Беларуси.

На телеэкранах, в том числе государственных, появляются одиозные фигуры разрушителей СССР, типа С. С. Шушкевича и других оппозиционеров, которые не скрывают своих прозападных настроений. В репортажах СМИ звучат провокационно ориентированные утверждения, что «Беларусь живет за счет России». При этом умалчивается тот факт, что почти половина белорусского экспорта потребляется развитыми странами Европейского союза, Америки, Юго-Восточной Азии, Китаем. К примеру, объединение «БелАЗ» занимает 30% мирового рынка по производству крупнотоннажной автотехники; минское предприятие «Белкоммунмаш» — первое место в мире по объему производства троллейбусов. Более чем на 90% республика обеспечивает свое население качественными продуктами питания собственного производства.

Беларусь стала первой среди стран СНГ, восстановившей ВВП уровня 1990 года, единственной страной в СНГ, удвоившей ВВП за последние пятнадцать лет, несмотря на негативное влияние двух финансовых кризисов (1998 и 2009 годов).

Промышленный потенциал Беларуси динамично развивается. В сфере промышленного производства Беларусь также стала первой страной в СНГ, достигшей уровня, существовавшего до распада Советского Союза, уже через десять лет. А с 1995 года объем промышленного производства в Беларуси увеличился более чем в три раза. Беларусь существенно продвинулась по пути инновационного развития. На 1 августа 2010 года создано 105 новых производств, модернизировано и реконструировано 255 действующих предприятий, внедрено 359 новых технологий. На Всебелорусском народном собрании 6–7 декабря 2010 года были обсуждены и приняты основные положения Программы социально-экономического развития страны на 2011–2015 годы, в которой предусмотрен рост ВВП на 162–168%, объем промышленного производства — на 154–160%.

Существенны успехи в развитии сельского хозяйства. Валовая продукция сельского хозяйства увеличилась за последние пятнадцать лет в 1,5 раза. Более чем на 90% республика обеспечивает свое население качественными продуктами питания собственного производства. По производству мяса и молока на душу населения Беларусь занимает первое место среди государств СНГ. Сельское хозяйство стало существенным источником пополнения валютных резервов страны. Объем экспорта продовольствия за пятилетие увеличился в 2 раза и составил в 2010 году около 3 млрд долларов1. Объем сельскохозяйственного производства к 2015 году возрастет на 139–145%.

Особо важное значение в этом имеет реализация Государственной программы возрождения и развития села на 2005–2010 годы. За это время введены в строй 1500 агрогородков, в которых условия жизни приближены к городским2.

Данные, свидетельствующие об устойчивости экономического роста в Беларуси и стабильности развития экономики страны в целом, приводятся в исследованиях различных международных организаций и структур Европейского союза. В частности, европейскими экспертами отмечен успех Беларуси в предотвращении открытой рецессии в кризисный период 2008–2009 годов в мировой экономике. По оценке Европейской комиссии, Беларусь оказалась единственной страной в регионе, которая добилась максимума от кризиса в целях проведения реформ и модернизации экономики.

Европейские исследователи также подчеркивают более устойчивый характер банковской системы Беларуси в сравнении с регионом в целом. Кроме того, Беларуси удалось существенно увеличить объем капитализации банков и обеспечить самый низкий в регионе уровень невозвратных кредитов (1,7 процента).

Согласно европейским исследованиям, среднегодовой рост экономики Беларуси в 2001–2008 годах составил более восьми процентов, а в 2009 году в условиях мирового финансово-экономического кризиса Беларусь демонстрировала более высокие экономические показатели, чем страны ЕС и большинство стран СНГ.

СМИ России в искаженном виде говорят и пишут об экономике Беларуси, ее инвестиционном климате. А между тем в Беларуси проведены самые серьезные меры по оживлению экономического развития страны. Усилия белорусской стороны в сфере либерализации экономики и улучшения условий ведения бизнеса активно повышают инвестиционную привлекательность экономики Беларуси.

Согласно исследованию Всемирного Банка «Ведение бизнеса» за два года, начиная с 2008, Беларусь поднялась со 115 места на 58 (в целом на 57 позиций) среди 183 стран по простоте осуществления деловой деятельности. Более того, Беларусь вошла в первую в мире пятерку стран-реформаторов как по количеству реализованных реформ в сфере либерализации условий ведения бизнеса, так и произведенному ими эффекту.

В докладе Всемирного Банка, касающемся регулирования прямых иностранных инвестиций в государствах мира, отмечается, что Беларусь лидирует в своем регионе по показателю простоты создания иностранного предприятия, опережая такие страны, как Австрия, Великобритания, Испания, Ирландия, Польша, Румыния, Словакия, Чехия и Франция, а также США и Япония.

Беларусь занимает высокие позиции по обеспечению эффективного доступа предприятий к земле. По совокупности различных индикаторов в этой области она находится на уровне стран Европейского союза, США и Канады.

Всемирный Банк констатирует, что по показателю возможностей инвестирования в различные секторы экономики условия в Беларуси соответствуют условиям в странах Европейского союза.

Республика Беларусь является относительно малой страной с высокой степенью открытости экономики. Если в среднем по всем странам мира объем внешнеторгового оборота сопоставим с 38–39% мирового валового продукта (примерно таков он и в России), то для Беларуси это соотношение колеблется в пределах 116–119%. По этому показателю Беларусь входит в число стран-лидеров по степени открытости экономики, следовательно, и зависимости от мировых экономических процессов.

Предприятия двух стран, несмотря на трудности последних лет, продолжают поддерживать тесные производственные связи и заинтересованы в их дальнейшем развитии, для которого прогресс экономической интеграции призван создать благоприятные условия. Для Беларуси экономическое сближение с Россией создает перспективу значительного расширения рынка сбыта белорусских товаров (которые благодаря своей относительной дешевизне и вполне приемлемому качеству нередко имеют конкурентные преимущества перед российскими на внутреннем рынке РФ), облегчения доступа к российским энергоносителям, за счет которых удовлетворяется подавляющая часть потребностей республики в газе и нефти. Развертывание интеграционных процессов будет способствовать привлечению крупных российских инвестиций в белорусскую экономику, что должно стать важным фактором устойчивого роста экономического потенциала республики, модернизации структуры производства и активизации рыночных реформ. В целом Белоруссия рассчитывает, интегрировавшись с экономически более мощной Россией, ускорить решение своих хозяйственных проблем1.

Для России выгоды экономического союза с Белоруссией также очевидны. Полное снятие ограничений во взаимной торговле позволит России обеспечить свободный доступ своих товаров на белорусский рынок и улучшить тем самым финансово-экономическое положение сотен предприятий и целых отраслей, поддерживающих тесные многолетние связи (в том числе производственно-кооперационные) с контрагентами из Белоруссии. В то же время некоторые виды продукции, производимые в Белоруссии, жизненно важны для российской экономики. Так, до сих пор 80% тракторного парка в России составляют машины, выпускаемые Минским тракторным заводом. В горнодобывающей промышленности РФ более 40% грузов вывозятся автомобилями белорусского производства.

Развитие интеграционных процессов в отношениях между Россией и Белоруссией способствует проникновению в Белоруссию российского капитала. Действует более 500 российско-белорусских совместных предприятий (СП) в различных отраслях экономики. Создано несколько транснациональных финансово-промышленных групп (ФГП) с участием российских и белорусских предприятий; в ближайшее время число таких ФГП может значительно увеличиться.

Развитие российско-белорусской интеграции должно внести вклад и в укрепление экономической безопасности обеих стран. Так, предусматриваемое в рамках Таможенного союза установление эффективного контроля на внешних границах Белоруссии должно поставить барьер на пути бесконтрольного вывоза и ввоза товаров и тем самым положить конец многомиллиардным потерям, которые несут Россия и Белоруссия из-за контрабанды1.

Среди факторов, определяющих значение экономической интеграции с Белоруссией для Российской Федерации, важное место занимает удобное географическое положение Белоруссии, через территорию которой проходят основные сухопутные транзитные пути, связывающие Россию со странами Центральной и Западной Европы.

В целом, по оценке ряда экспертов, российско-белорусская экономическая интеграция позволит России добиться 25%-ного прироста в экономике за счет использования потенциала Белоруссии, которая буквально начинена суперсовременным производством. Ожидаемый эффект для Белоруссии от интеграции с Россией — более 40%.

В то же время нельзя не отметить, что в развитии российско-бело­русских экономических отношений имеется ряд серьезных трудностей и нерешенных проблем, приводящих к потерям для России и Белоруссии и активно используемых противниками союза двух стран для дискредитации самой его идеи.

Противники интеграции РФ с Белоруссией (как и другими странами СНГ) нередко приводят тот аргумент, что данный процесс якобы способствует консервации технологической отсталости России, обеспечивает практически гарантированные поставки низкокачественных товаров на невзыскательные рынки стран-партнеров (а также поставки столь же низкокачественных товаров этих стран на наш рынок) и ограждает российскую промышленность от благотворной для нее конкуренции со стороны третьих стран, прежде всего высокоразвитых. Между тем Россия сегодня просто не в состоянии выдержать полноценной конкуренции с последними, она пока находится с ними в разных «весовых категориях». В этих условиях взаимодействие (и конкуренция) с Белоруссией и другими странами СНГ может помочь сохранению и укреплению производственного потенциала РФ, его качественному обновлению и созданию предпосылок для более активного входа российских предприятий на мировой рынок. Этот вывод, на наш взгляд, вполне оправдан и в отношении Белоруссии.

Многие трудности в развитии российско-белорусского экономического сотрудничества связаны с незавершенностью унификации денежно-кредитных систем, налогового законодательства и тарифной политики, низкой гарантированностью возврата валютных средств.

Союз России и Беларуси призван помочь нашим государствам выйти из нынешних трудностей, обеспечить благополучие и безопасность наших народов. Именно в рамках союза, поддерживая и помогая друг другу, Россия и Беларусь будут идти вперед гораздо быстрее и добьются больших успехов, нежели обособленно. Союз позволит объединить усилия двух государств на пути стабилизации и возобновления экономического роста.

Сегодня в Республике Беларусь строится социально ориентированная многоукладная рыночная экономика с равноправным функционированием государственной и частной собственности, с различными формами хозяйствования: акционерной, коллективной, арендной и т. д.

Республика Беларусь рассчитывает на свой белорусский путь к эффективной экономике, на собственную модель социально-экономического развития, которая отвечает интересам и специфике страны.

Концепция реформ в Беларуси основывается прежде всего на том, что государство, используя весь имеющийся потенциал, стремится обеспечить обществу стабильное развитие. Направления государственной социально-экономической политики концептуально определены президентом республики. Они следующие:

  • главным в экономике Беларуси по-прежнему остается государственный сектор. Приватизация объектов хозяйствования может осуществляться исключительно с согласия трудовых коллективов. Извлеченные при приватизации средства направляются на поддержку производства и создание рабочих мест;

  • развитие рыночной инфраструктуры производится в соответствии с защитой потребителя;

  • в сфере развития предпринимательства — введение упрощенного налогообложения для малого и среднего бизнеса в производственном секторе;

  • финансовая система — приоритет на обеспечение эффективного развития производства товаров и продуктов питания;

  • забота о людях труда проявляется в льготном кредитовании в жилищном строительстве.

Руководство Беларуси убеждено, что без сильной государственной власти никакие реформы неосуществимы, и только такая власть в экономике переходного периода обеспечивает стабильность, регулирование и координацию всех трансформационных процессов.

Второй принцип заключается в том, что в переходный период государство проводит активную промышленную стратегию и поддержку промышленных предприятий.

В-третьих, государство в финансовом и внешнеэкономическом плане поддерживает экспортную ориентацию экономики.

Банковская система республики сориентирована на работу с реальным сектором. Белорусские банки избежали системных кризисов и реально обслуживают экономику.

При этом нужно иметь в виду, что обвал валютного рынка в России и в мире, а затем более чем двукратное увеличение цен на энергоносители крайне негативно сказались на белорусской экономике. Тем не менее Белоруссия при ее ограниченных природных ресурсах занимает, по данным ООН, 52-е (из 152-х) место по жизненному уровню населения, выше, чем Россия, Украина и другие страны СНГ. В Белоруссии стабильные цены на транспорт, коммунальные услуги, продукты питания.

В передачах и публикациях российских СМИ умалчивается, что республика строго исполняет свои обязательства в рамках Таможенного союза и Союзного государства. Беларусь гарантирует беспрепятственный и безвозмездный транзит миллионов тонн промышленных грузов и продуктов питания, поступающих в Россию. Бесспорно, что сотрудничество с белорусскими предприятиями выгодно тысячам российских хозяйствующих субъектов, в частности оно создает в нашей стране 10 миллионов рабочих мест.

Для многих российских граждан кажутся нелепыми, «заказными» назойливые разговоры о предоставлении Беларуси дешевого газа и нефтепродуктов, при том, что миллиардные прибыли компаний-поставщиков уплывают за рубеж и обогащают лишь узкую олигархическую группу.

Напомню, что и в советское время Белоруссия была наиболее динамично развивающейся республикой СССР. Уступая России по площади территории более чем в 80 раз и по численности населения в 14,5 раза, республика производила 60% выпускающихся в СССР электродвигателей, более 22% металлорежущих станков, почти 62% химических волокон и нитей, более 46% цветных телевизоров, 12% всего объема сельскохозяйственной продукции. Беларусь никогда не была нахлебником у России, ежегодно вкладывала в бюджет СССР около 3 млрд долларов. И это тоже правда, о которой не любят говорить противники российско-белорусской дружбы.

И сегодня, когда Россия закупает за границей более 50% продуктов питания, Беларусь не только обеспечивает свое население продукцией сельского хозяйства, но и вывозит около 20% за пределы республики, в том числе и в Россию.

В международном рейтинге по такому комплексному показателю, как индекс развития человеческого потенциала, Беларусь занимает 68-е место среди 182 стран мира, опередив все страны СНГ, и входит в группу государств с высоким уровнем развития человеческого потенциала1. Заметим, что Россия занимает 71-е место по этому показателю.

Беларусь по праву может гордиться достижениями в области борьбы с безработицей, которая в настоящее время составляет менее одного процента. Это один из самых низких показателей в Европе. К сожалению, в России на конец 2010 года она составляла 6,6%, а в Европе и того больше — 10%.

В Беларуси наблюдается поступательный рост реальных денежных доходов населения. За последние пятнадцать лет они выросли более чем в пять раз. При этом рост денежных доходов неуклонно сопровождался повышением их покупательной способности. В середине 2010 года средняя заработная плата в Беларуси достигла 410 долларов США, благодаря чему среди стран СНГ Беларусь находится на третьем месте после нефтедобывающих России и Казахстана. В текущем пятилетии заложены высокие темпы роста реальной заработной платы — в 1,8–1,9 раза2. С 1995 года в Беларуси наблюдается устойчивый рост пенсий: реальный размер назначенных пенсий за последние пятнадцать лет увеличился в пять раз и более чем на 30% по сравнению с размером пенсий, выплачиваемых пять лет назад. К 2015 году планируется обеспечить рост реальных размеров пенсий по возрасту почти в 2 раза, усилив адресность социальной поддержки граждан.

В стране заметно сократилась доля малообеспеченных людей — с 12,7% в 2005 году до 5,4% в 2010 году3. В Беларуси один из наименьших в СНГ разрыв в доходах между наиболее и наименее обеспеченными группами населения, что отражает справедливое распределение доходов среди социальных групп населения.

Беларусь является одним из мировых лидеров по уровню финансирования сферы образования — около шести процентов ВВП ежегодно. За последние пятнадцать лет численность студентов в Беларуси возросла более чем в два раза, а по количеству студентов в расчете на десять тысяч человек Беларусь вышла на среднеевропейский уровень — 445 человек, что является самым высоким показателем в истории страны.

Одним из приоритетов социально-экономической политики является здравоохранение. В этой области Беларусь имеет самые высокие показатели не только среди стран СНГ, но и многих других государств мира. В частности, на каждые десять тысяч населения в стране приходится 50 врачей и 120 специалистов среднего медицинского звена, что соответствует высоким международным стандартам.

В Беларуси созданы самые благоприятные условия для занятия спортом. В настоящее время в стране функционирует более 25 тысяч физкультурно-спортивных сооружений.

Значительное внимание в Беларуси традиционно уделяется вопросам жилищного строительства и обеспечения жильем нуждающихся граждан, в том числе молодых семей. За последние пятнадцать лет объемы вводимого в стране жилья выросли в три раза. По масштабам жилищного строительства Беларусь занимает лидирующее место среди стран СНГ. За последние пять лет более 170 тысяч человек улучшили свои жилищные условия в рамках государственных программ льготного строительства.

В 2009 году в Беларуси построено 5,8 млн кв. м общей жилой площади, или 600 кв. м в расчете на 1 тыс. населения. Для сравнения: для России этот показатель составил 421 кв. м, Казахстана — 401, Азербайджана — 156, Украины — 139, Армении — 125, Молдовы — 112 кв. м1.

Согласно последним данным ООН, Беларусь опережает все страны СНГ и ряд крупных развитых стран, включая Великобританию, США и Францию, по уровню представительства женщин в парламенте.

Беларусь превосходит многие государства Европейского союза по уровню телефонизации населения, а по количеству пользователей сети Интернет Беларусь занимает первое место среди стран СНГ.

Стабильное социально-экономическое развитие, отсутствие межнациональных конфликтов делают Белоруссию привлекательной для иммигрантов. Наряду с Россией, Казахстаном и Украиной Белоруссия имеет положительное сальдо миграции. Миграционный прирост населения в Белоруссии по сравнению с 2005 годом увеличился более чем в 6 раз.

По данным Национального статистического комитета, в Белоруссии миграционный прирост за первое полугодие текущего года составил 4 тыс. 778 человек (в нашу страну в январе—июне прибыли 7 тыс. 949 человек, а выехали за пределы республики 3 тыс. 171 человек). Сальдо миграции осталось положительным как со странами СНГ, так и с другими государствами. Основной миграционный обмен происходит со странами СНГ. Из этих государств прибыли в республику в январе—июне 6 тыс. 567 человек (из них 90,9% составляют граждане России, Украины и Казахстана).

Ожидаемая продолжительность жизни в Белоруссии увеличилась с 68,8 года в 2005 году до 71 года в 2010-м. Уровень младенческой смертности по сравнению с 2005 годом сократился в 1,7 раза и является самым низким среди стран СНГ.

Ожидаемая продолжительность жизни мужчин в Белоруссии выше, чем в России, Украине, Казахстане, Кыргызстане. По продолжительности жизни женщин среди стран СНГ Белоруссия уступает лишь Армении. К 2015 году ожидаемая продолжительность жизни в Белоруссии составит 72–73 года.

Уровень ожидаемой продолжительности жизни при рождении является одним из основных показателей индекса развития человеческого потенциала, который использует ООН для оценки и сравнения уровня развития различных государств мира. Организация Объединенных Наций и Всемирная организация здравоохранения считают его одним из значимых показателей цивилизованности страны. Основная цель в развитии человеческого потенциала — это повышение уровня и качества жизни населения в результате сильной социальной государственной политики: повышения эффективности функционирования систем здравоохранения, образования, культуры и спорта и других видов деятельности.

В Республике Беларусь исключительное внимание уделяется детям. Успешно реализована программа «Дети Белоруссии» за 20062009 годы.

В стране улучшилось положение детей-инвалидов, сирот и детей, оставшихся без попечения родителей или оказавшихся в трудной жизненной ситуации. Получила развитие система учреждений социального обслуживания семьи и детей. Усилена межведомственная координация, работа по оперативному выявлению детей, проживающих в неблагополучных семьях.

До 70% увеличился охват семейными формами жизнеустройства детей-сирот и детей, оставшихся без попечения родителей.

Мне неоднократно приходилось бывать в Белоруссии. Восхищает чистота городов, обустроенность сел, оптимизм молодежи. В обществе здоровая морально-психологическая обстановка, нормальные отношения государства и православной церкви.

В обращении к соотечественникам в связи с 93-й годовщиной Октябрьской революции президент Белоруссии Александр Лукашенко подчеркнул: «Взяв все лучшее из советского периода, Республика Беларусь успешно развивается, занимает сегодня достойное место в мировом сообществе, уверенно проводит независимую политику... Успешное функционирование белорусской модели социально-экономического развития — это результат эффективной государственной власти, сильной социальной политики и народной поддержки»1. Такова правда о сегодняшней Белоруссии.

ОБЪЕКТИВНАЯ РЕАЛЬНОСТЬ И ЛЖЕНАУКА

Коллективнаямонография

Подписано в печать 14.02.2011. Формат 60  841/16.

Бумага офетная. Печать офсетная. Объем 12,5 уч.-изд. л.;

12,5 усл. печ. л. Тираж 300 экз. Заказ № 81

Издательство «Союз»

191180, С.-Петербург, наб. р. Фонтанки, 90, корп. 4

ООО «Кэри»

198089, С.-Петербург, ул. Промышленная, 42а

1Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 18. С. 145.

1Поппер К. Открытое общество и его враги. — М., 1992. Т. 2. С. 98.

2Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 11. С. 329.

1Мишин В. И. Соотношение науки и идеологии в социальных исследованиях // Марксизм и современность. — Киев, 2005. № 3–4. С. 32–44.

2Ссылки на классиков марксизма-ленинизма даются в тексте статьи в круглых скобках: под цифрой «1» — Соч. К. Маркса и Ф. Энгельса, 2-е изд. (указываются том и страница); под цифрой «2» — Полн. собр. соч. В. И. Ленина (далее том и страница); ссылки на книгу Т. И. Ойзермана «Марксизм и утопия» и книгу А. А. Зиновьева даны также в тексте (в скобках указаны страницы); на другие источники ссылки даются, как правило, подстрочно.

1 Manheim K. Ideologie und Utopie. — London, 1929 (М.: ДСП, 1976); Heinrich Falk. Die ideologischen Grundlagen des Kommunismus. — Munchen, 1961 (М.: ДСП, 1962); Bell D. The end of ideology. — NY, 1960.

1 Фрагменты словаря были опубликованы в качестве приложения к моей книге «Ленинская методология социального познания» (Нижний Новгород, 2003).

1 Струве П. Крепостное хозяйство. Исследование по экономической истории России в XVIII и XIX веках. — М., 1913. С. 154.

2 Попов Г. Х. Будет ли у России второе тысячелетие? — М., 1998. С. 293.

3 Попов Г. Х. Что делать? О стратегии и тактике демократических сил на современном этапе. — М., 1990. С. 6.

1 Отчет по человеческому развитию за 1994 год. — Нью-Йорк: Издание ООН, 1994. С. 1.

2 Кара-Мурза С. Советская цивилизация. Кн. вторая. — М., 2001. С. 296.

1 Фромм Э. Душа человека. — М., 2004. С. 70.

1 Пригожин И. Философия нестабильности. // Вопросы философии. 1991. № 12. С. 49.

1 Ясенский Бруно. Заговор равнодушных. — М., 1956. Эпиграф.

2 Белинский В. Г. Полн. собр. соч. Т. 6. — М., 1955. С. 276. 

3 Более подробно этот вопрос рассмотрен в моих статьях в журнале «Политическое просвещение» за 2007 год, № 1 и за 2008 год, № 3. 

1 Пример фатализма: «Предотвращение нежелательных результатов действия некоторых законов не равносильно их отмене или нарушению, последнее вообще невозможно… Не считаться с законом стоимости, игнорировать его невозможно» (Глезерман Г. Е. Законы общественного развития: их характер и использование. — М., 1979. С. 188–189). Пример волюнтаризма: «Нередко говорят так: люди не могут создавать и уничтожать экономические законы… Получается следующий курьез: народ — творец истории, но не творец своих законов… Нет, народ — творец истории и творец своих законов» (Минасян А. Диалектический материализм. — Ростов н/Д, 1972. С. 311).

1 См. об этом подробно: Хоромин Н. Я. Энциклопедия мысли. — М., 1994; Щербатых Ю. Искусство обмана. Популярная энциклопедия. — 2-е изд., испр. и доп. — М., 2003; Кара-Мурза С. Манипуляция сознанием. — М., 2000; Полеванов В. П. Технология великого обмана. — М., 1995; Кутырев В. А. Разум против человека (Философия выживания в эпоху постмодернизма). — М., 1999.

1 См.: Сачков Ю. В. Введение в вероятностный мир. — М., 1971; Диалектика фундаментального и прикладного. — М., 1989; Вероятностная революция в науке (Вероятность, случайность, независимость, иерархия). — М., 1999; Научный метод. Вопросы и развитие. — М., 2003; Фундаментальные науки как стратегический ресурс развития // Вопросы философии. 2007. № 3. 

2 Назовем лишь самые крупные издания: Анурин В. Ф. Интеллект и социум. Введение в социологию интеллекта. — Н. Новгород, 1997; Иудин А. А. Социальные трансформации: экономические установки населения и массовое политическое сознание (1988–1999). — Н. Новгород, 1999; Краева О. Л. Диалектика потенциала человека. — Н. Новгород; М., 1999; Зеленов Л. А., Владимиров А. А. Основы политологии. — М., 2000; Воронин Г. Л. Социологическая диагностика духовной детерминанты социального взаимодействия. — Н. Новгород, 2002; Грехов А. В. Опыт количественного анализа массовых информационных источников. — Н. Новгород, 2004; Арапов А. С. Мещанство и социализм. Очерки социальной психологии. — Н. Новгород, 2008.

1 См.: Рыжков Н. И. Десять лет великих потрясений. — М., 1995. С. 535–538; Глазьев С. Геноцид. Россия и новый мировой порядок. — М., 1997. С. 164–165.

2 См.: Мишин В. Самоотрицание капитализма в XXI веке // Диалог. 2001. № 5; Белик Ю. Патовая стратегия // Отечественные записки. 2008, 14 февраля.

1 Бондаренко В. Новые. Русские. Лицо современной русской литературы стало иным // Завтра. 2009, январь. № 2. С. 8. Автор статьи (главный редактор газеты «День литературы») здесь же обещает нас скоро обрадовать новой книгой на эту тему «Новые. Русские».

1 Рыжова М. Предсказание прошлого // Завтра. 2009, январь. № 5. С. 4.

1 Субетто А. И. Владимир Ильич Ленин: гений русского прорыва человечества к социализму. — СПб.: Астерион, 2010.

2 Субетто А. И. Эпоха Русского Возрождения в персоналиях. Т. I. Титаны Русского Возрождения. — СПб.; Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2008.

1 Лукач Д. Из письма в редакцию «Известий ЦИК СССР» // Ленин. Человек — мыслитель — революционер. — М., 1981. С. 489.

1 Лукач Д. Ленин. Очерк взаимосвязи его идей (Отрывок из работы) // Ленин. Человек — мыслитель — революционер. — М., 1981. С. 481–488.

2 Там же. С. 485.

3 Там же.

4 Бушин В. Ленин в Кремле // Завтра. 2010, апрель. № 16 (857). С. 8.

1 Там же.

2 Там же.

3 Ленинская теория империализма и современная глобализация: Коллективная монография: В 2 кн. / Под науч. ред. А. И. Субетто. — СПб.: Астерион, 2003. Кн. 1. С. 101.

1Ленинская теория империализма и современная глобализация. С. 104.

2 Там же. С. 104, 105.

3 Там же. С. 104.

4 Ленин В. И. Соч. 5-е изд. Т. 27. С. 320.

5 Ленинская теория империализма и современная глобализация. С. 34.

1 Там же. С. 34, 35.

2 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 27. 1969. С. 380.

3 Субетто А. И. Капиталократия и глобальный империализм. — СПб.; Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2009.

4 Субетто А. И. Капиталократия и глобальный империализм…

1 Ленин В. И. Соч. 5-е изд. Т. 27. С. 398, 403.

2 Ленинская теория империализма и современная глобализация. С. 103.

3 Там же; Ленин В. И. Соч. 5-е изд. Т. 27. С. 373.

4 Ленинская теория империализма и современная глобализация. С. 103.

1 Субетто А. И. Глобальный империализм и ноосферно-социалистическая альтернатива. — СПб.; Кострома: Астерион; КГУ им. Н. А. Некрасова, 2004. С. 6.

2 Там же.

3 Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. — М., 1990. С. 16. 

1 Субетто А. И. Ноосферный социализм как форма бытия ноосферного человека (основания теории ноосферного социализма). — СПб.: Астерион; КГУ им. Н. А. Не­красова, 2006. С. 21.

1 Ленин В. И. Соч. 5-е изд. Т. 27. С. 403.

2 Ленинская теория империализма и ноосферно-социалистическая альтернатива. — СПб., 2003. С. 105, 106.

3 Там же. С. 105.

4 Субетто А. И. Основания и императивы стратегии развития России в XXI веке. — СПб.; Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2005.

1 Воронцов А. В., Ходячий Ф. З. Октябрьская революция как национальное явление. — СПб.: ПАНИ, 2007. С. 25, 26.

1 Кортен Д. Когда корпорации правят миром. — СПб.: Агентство «ВиТ-принт», 2002; Перкинс Дж. Исповедь экономического убийцы. — М.: Pretext, 2005.

2 Перкинс Дж. Исповедь экономического убийцы. С. 7.

3 Субетто А. И. Капиталократия. — СПб.; Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2000. — 216 с.

4 Перкинс Дж. Исповедь экономического убийцы. С. 23.

1 Перкинс Дж. Исповедь экономического убийцы. С. 27.

2 Субетто А. И. Манифест борьбы против глобального империализма — СПб.: Астерион, 2006.

3 Дуглас Р. Яд для России // Завтра. 2010, май. № 19 (860). С. 2; Диверсанты «реформ» // Завтра. 2010, май. № 19 (860). С. 2.

1 Ленинская теория империализма и современная глобализация. С. 106; Ленин В. И. Соч. 5-е изд. Т. 27. С. 405.

2 Там же.

1 Меринг Ф. Карл Маркс. История его жизни. — М.: Политиздат, 1956. С. 99.

Воронцов А. В., Ходячий Ф. З. Октябрьская революция как национальное явление. С. 35.

1 Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. — М., 1990. С. 98. 

Нарочницкая Н. А. Россия и русские в мировой истории. — М., 2005. С. 10, 117, 217.

2 Назаров М. Н. Вождю Третьего Рима. — М., 2004. С. 279, 280.

3 Шафаревич И. Русский народ в битве цивилизаций. — М., 2003. С. 64, 67.

1 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 39. С. 37.

2 Тростников В. Власть и народ // Завтра. 2010, май. № 19 (860). С. 3.

1Цит. по кн.: Воронцов А. В., Ходячий Ф. З. Октябрьская революция как национальное явление. С. 6, 7.

2 Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. Репринтное воспроизводство издания YMCA PRESS, 1955 г. (Париж). — М.: Наука, 1990. С. 18.

3 Там же.

Субетто А. И. Разум и Анти-Разум. — СПб.; Кострома: КГУ им. Н. А. Не­красова, 2003.

2 Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 59.

3 Там же. С. 43.

4 Там же. С. 44.

1 Там же. С. 37.

2 Там же. С. 60.

3 Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 62.

4 Фроянов И. Я. Октябрь семнадцатого. — СПб., 1997. С. 47.

1 Воронцов А. В., Ходячий Ф. З. Октябрьская революция как национальное явление. С. 21.

2 Субетто А. И. Россия и человечество на «перевале» Истории в преддверии третьего тысячелетия. — СПб.: ПАНИ, 1999; Субетто А. И. Основания и императивы стратегии развития России в XXI веке. — СПб.; Кострома: КГУ им. Н. А. Некрасова, 2005.

3 Бердяев Н. А. Истоки и смысл русского коммунизма. С. 89.

1 Там же. С. 88.

1 Черняховский С. Конструктор // Завтра. 2010, апрель. № 16 (857). С. 7.

Ойзерман Т. И. Законов диалектики не существует // Экономическая и философская газета. 2009. № 14–15. С. 8.

1 Гусейнов А. А. Философия как утопия культуры // Экономическая и философская газета. 2008. № 51. С. 8. 

1 Яскевич Я. С.и др. Философия / Под общ. ред. Я. С. Яскевич. — Минск: РИВШ, 2006. С. 26.

1 Эйнштейн А. Физика и реальность. — М.: Наука, 1965. С. 47. 

2 Гейзенберг В. Философские проблемы атомной физики. — 2-е изд. — М.: Едиториал УРСС, 2004. С. 39.

1 Секст Эмпирик. Против ученых // Соч. Т. 1. — М., 1975. С. 72. 

2 Советская Россия. 2010, 4 марта.

1 Институциональная экономика / Под ред. акад. Д. С. Львова. — М., 2001. С. 25.

2 Там же. С. 154. 

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 46. С. 206. 

2 Там же. С. 243.

1 Добрынин А. И., Дятлов С. А., Цыренова Е. Д. Человеческий капитал в транзитивной экономике. — СПб., 1999. С. 14. 

2 Там же. С. 15.

3 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 47 С. 175.

1 Маркс К.. Энгельс Ф. Соч. Т. 47. С. 177.

2 Там же. Т. 46. Ч. II. С. 198. 

3 Там же. Т. 23. С. 81. 

4 Sokal A.,Briсmont J. Impostures intellectulles. Odile Jacob. 1997. P. 413. 

1 Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. — М., 2007. С. 12. 

2 Там же. С. 14. 

3 Там же. С. 178. 

1 Социология: Учебник. — М., 2005. С. 16. 

2 Сокал А., Брикмон Ж. Интеллектуальные уловки. Критика современной философии постмодернизма. — М., 2002. С. 129. 

1 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 12. С. 4. 

1 Сакайя Т. Стоимость, созданная знанием... // Новая постиндустриальная волна на Западе / Под ред. В. Л. Иноземцева. — М., 1999. С. 362. 

2 Байнев В. Ф. Научно-технический прогресс и энергосбережение: потребительностоимостной анализ. — Саранск, 1988. С. 50–51. 

3 Dawkins R. Postmodernism disrobed // Nature. July 1998. Vol. 349. Р. 141–143. 

1 Ibid. P. 141. 

2 Ibid

3 Ibid.

1 Dawkins R. Postmodernism disrobed // Nature. July 1998. Vol. 349. P. 142.

2 Сокал А., Брикмон Ж. Интеллектуальные уловки. — М., 2002. С. 6–7.

1 Качалов Ю. Л. «Экономическая социология» в контексте политики // Журнал социологии и социальной антропологии. 1998. Т. 1. № 4. С. 43. 

2 Будущее за обществом труда / В. Г. Дологов, В. Я. Ельмеев, М. П. Попов, Е. Е. Тарандо и др. / Под ред. проф. В. Я. Ельмеева. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 2003. С. 101.

3 Иванов Д. В. Императив виртуализации. — СПб., 2002. С. 48. 

1 Иванов Д. В. К пониманию современности: Критический вызов // Проблемы теоретической социологии. Вып. 2 / Под ред. проф. А. О. Бороноева. — СПб., 1996. С. 110–111. 

2 Будущее за обществом труда. С. 105. 

3 Там же. С. 82. 

4 Фуко М. П. Слова и вещи. — М., 1994. С. 363. 

1 Давыдов Ю. Н. Куда пришла Россия // Журнал социологии и социальной антропологии. 1999. Т. II. № 1(5). С. 100. 

2 Там же. С. 126. 

3 Делез Ж. Различие и повторение. — СПб., 1998. С. 318. 

1 Будущее за обществом труда. С. 10. 

2 DawkinsR. Postmodernism disrobed // Nature. 1998. Vol. 349. Р. 143. 

1 Бодрийяр Ж. К критике политической экономии знака. — М., 2007. С. 188, 192.

2 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. Т. 25. Ч. II. С. 388.

1 Социология: Учебник / Под ред. Д. В. Иванова. — М., 2005. С. 273–274. 

2 Там же. С. 282.

3 Там же. С. 284.

1 Сорокин П. А. Человек. Цивилизация. Общество. — М., 1992. С. 217. 

2 Савинов С. Н. Методология лженаук. Статья 2-я.

1 Иванов Д. В. Императив виртуализации: современные теории общественных изменений. С. 21–22. 

1 Гегель Г. В. Ф. Энциклопедия философских наук. Т. 1. Наука логики. — М., 1974. С. 166–168, 208, 246, 259. 

2 Диалектическое противоречие. — М., 1979. С. 260. 

1 Козловский В. В., Уткин А. И., Федотова В. Г. Модернизация: от равенства к свободе. — СПб., 1995. С. 3. 

2 Федотова В. Г. Модернизация «другой» Европы. — М., 1997. С. 14. 

1 Федотова В. Г. Модернизация «другой» Европы. С. 247, 253. 

1 Штомпка П. Социология социальных изменений. — М., 1996. С. 180. 

2 Сорос Дж. Кризис мирового капитализма. — М., 1999. 

1 Зюганов Г. А. Социалистическая модернизация и ее духовная основа // Советская Россия. 2010, 4 марта. С. 1.

2 Зюганов Г. А. Социалистическая модернизация и ее духовная основа // Советская Россия. 2010, 6 апреля. С. 1.

3 Лигачев Е. К. Модернизация или возрождение, переустройство // Советская Россия. 2010, 1 апреля. С. 2. 

1 См.: Байнев В. Ф. Монетарные факторы деиндустриализации // Экономист. 2009. № 4. С. 35–46; Байнев В. Ф., Дадеркина Е. А. Научно-технический прогресс и устойчивое развитие: теория и практика полезности (потребительно-стоимостной) оценки эффективности новой техники. — Минск: Право и экономика, 2008; Байнев В. Ф.,Саевич В. В. Переход к инновационной экономике в условиях межгосударственной интеграции: тенденции, проблемы, белорусский опыт. — Минск: Право и экономика, 2007; Россия — Беларусь: инновационная политика и интеграционное взаимодействие. — М.: Институт экономики Российской академии наук, 2006. 

1 Адамович Т. И., Королев В. М. Зачем политэконому системная лингвистика? // Новая экономика. — Минск, 2007. № 5–6. С. 47; Лемещенко П. С. Институциональная экономика. — Минск: Бестпринт, 2005. С. 7; Россия державная: В 2 ч. Ч. 1 / Под ред. Ю. М. Осипова, М. М. Гузева, Е. С. Зотовой. — Волгоград: Волгоградское научное издательство, 2006. С. 7–10; Черновалов А. В. Несостоятельность (банкротство) в институциональной экономике: белорусская модель. — Минск: Мисанта, 2004. С. 7. 

2 Подробнее об этом см.: Байнев В. Ф., Дадеркина Е. А. Научно-технический прогресс и устойчивое развитие: теория и практика полезности…

1 См.: Байнев В. Ф. Монетарные факторы деиндустриализации. С. 35–46; Байнев В. Ф., Дадеркина Е. А. Научно-технический прогресс и устойчивое развитие: теория и практика полезности…; Байнев В. Ф.,Саевич В. В. Переход к инновационной экономике в условиях межгосударственной интеграции: тенденции, проблемы, белорусский опыт.

1 Шумпетер Й. Теория экономического развития / Пер. с нем. — М.: Прогресс, 1982. С. 52.

2 Блауг М. Экономическая мысль в ретроспективе. — М., 1994. С. 650. 

1 Шумпетер Й. Теория экономического развития. С. 92. 

1 Великий Октябрь: прошлое, настоящее, будущее / В. А. Воротилов, В. Я. Ельмеев, И. И. Сигов и др. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 1997. С. 189. 

1 Агапов В. Е., Грязнова А. Г. Экономика: Учеб. пособие для вузов по экон. спец. / Под общ. ред. А. Г. Грязновой. — М.: ЮНИТИ-ДАНА; Изд-во политической литературы «Единство», 2001. С. 147.

1 Словарь современной экономической теории Макмиллана / Под общ. ред. Дэвида У. Пирса.; Пер. с англ. — М.: ИНФРА-М, 2003. С. 71, 368. 

2 Экономическая энциклопедия (политическая экономия) / Под ред. А. М. Румянцева. — М.: Советская энциклопедия, 1979. С. 386. 

1 Кушлин В. И. Императивы перехода на новую модель экономического развития в России // Государственное регулирование экономики и повышение эффективности деятельности субъектов хозяйствования: Сб. науч. статей III Междунар. науч.-практ. конф., г. Минск, 19–20 апр. 2007 г.: В 2 ч. Ч. 1. — Минск: Акад. управл. при Президенте Респ. Беларусь, 2007. С. 23.

1 Волович В. Н. О сущности и стратегии российских экономических реформ // Проблемы современной экономики. 2003. № 3/4. С. 65.

1 Цит. по: Тумилович М. Формализм, экономическое образование и экономическая наука // ЭКОВЕСТ (Экономический вестник). — Минск, 2003. № 1 (Вып. 3). С. 117.

2 Там же. С. 118.

3 Коуз Р. Нобелевская лекция «Институциональная структура производства» (1991) // Природа фирмы. — М.: Дело, 2001. С. 342. 

1 Лемещенко П. С. Институциональная экономика. — Минск, 2005. С. 11.

2 Стиглиц Дж. Информация и изменение парадигмы экономической теории // ЭКОВЕСТ (Экономический вестник). — Минск, 2003. № 3 (Вып. 3). С. 378.

3 Мизес Л. Человеческая деятельность. Трактат по экономической теории. — М., 2000. С. 221. 

4 Ельмеев В. Я. Трудовая теория — основа возрождения политэкономической науки // Новая экономика. — Минск, 2006. № 5–6. С. 23. 

5 Нуреев Р., Лагов Ю. Плоды просвещения (новая российская экономическая наука на пороге III тысячелетия) // Вопросы экономики. 2001. № 1. С. 97.

1 Лемещенко П. С. Университетское образование в XXI веке: классические основы и новые стратегии // Новая экономика. — Минск, 2006. № 3–4. С. 28. 

2 Черновалов А. В. Несостоятельность (банкротство) в институциональной экономике: белорусская модель. С. 7–8, 13–15; Черновалов А. В. Теория институтов рынка (антикризисное регулирование): Монография. — Брест: Изд-во БрГУ, 2006. С. 7. 

3 Пелих С. А. Экономическая теория и практика государственного строительства // Новая экономика. — Минск, 2006. № 11–12. С. 27; Проблемы прогнозирования и государственного регулирования социально-экономического развития: Материалы V Междунар. науч. конф., г. Минск, 21–22 окт. 2004 г.: В 5 т.— Минск: НИЭИ Минэкономики Респ. Беларусь, 2004. Т. 1. С. 362. 

1 См.: Байнев В. Ф., Дадеркина Е. А. Научно-технический прогресс и устойчивое развитие: теория и практика полезностной (потребительно-стоимостной) оценки эффективности новой техники; Ельмеев В. Я. Социальная экономия труда: основы общей политической экономии. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 2007; Ельмеев В. Я. Теория и практика социального развития: Сб. науч. трудов. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 2004; Ельмеев В. Я. Трудовая теория — основа возрождения политэкономической науки. С. 23–31.

1 В 2009 г. Э. Остром (США) стала Нобелевским лауреатом по экономике за теоретическое обоснование и практическое подтверждение превосходства общественной собственности на средства производства в сравнении с частными (капиталистическими).

1 Карамзин Н. М. История государства Российского. — М.: Эксмо, 2008. С. 5. 

1 Союз можно было сохранить. — М., 1995. С. 4–5.

Попов Г. Х. Что делать? О стратегии и тактике демократических сил на современном этапе. — М., 1990. С. 3. 

2 Путин В. Россия на рубеже тысячелетий // Независимая газета. 1999, 30 декабря.

3 Шевякин А. П. Загадка гибели СССР. (История заговоров и предательств. 1945–1991). — М.: Вече, 2003. С. 6. 

1 Посев. 2006. № 5. С. 2. 

1 Посев. 2006. № 5. С. 2. 

1 Посев. 2006. № 5. С. 3–6.

1 Правда. 1982, 21 февраля. 

2 Правда. 1982, 21 февраля. 

1 Антикоммунизм / Е. Бовин // БСЭ. — 3-е изд. Т. 2. — М., 1970. С. 73.

2 Спиркин А. Г. Знание // БСЭ. — 3-е изд. Т. 9. — М., 1972.

3 Боер В. М., Янгол Н. Г. Российская государственность от тоталитаризма к правовому государству. — СПб., 1997. 

4 Каргалицкий Б. Тупики и развилки // Свободная мысль. 1996. № 1. С. 9.

1 Бондаренко В. М. Борьба за власть. Троцкий. Сталин. Хрущев. Брежнев. Андропов. — М.: ОЛМА, 2007. С. 176. 

2 Жуков В. И. Реформы в России: 1985–1995 гг. — М.: Союз, 1997. С. 161–164. 

3 Лукьянов А. И. Традиции русской политической жизни и современные реформы: Актовая лекция, прочитанная 16.05.97 г. в СПб гуманитарном университете профсоюзов. — СПб., 1997. С. 10. 

4 Так, С.