Главная > Документ

1

Смотреть полностью

Bncz&Экзамен: История Зарубежной Литературы. 17-18 вв.

Преподаватель: Нинель Ивановна Ванникова

Место: 320 ауд.

Время: 23 января 2008, 11.00.

Цитаты:

1. Федра - есть слова ";повелевает страсть";, рассуждение о благородстве Ипполита.

2. Стойкий принц - есть слова Дона Фернандо ";я перенес мучения, но я верю...";.

3. Стойкий принц - сонет про цветы.

4. Сид - есть слова ";отречься от любви, вступиться за отца";.

5. Буало - рассуждение о трагедии, есть слова ";ужас и сострадание";.

6. Филдинг - описание стола, герою что-то послала природа.

7. Стойкий принц - есть слова ";ты победил не веру, а меня, несмотря на

то, что я умираю";.

8. Фауст - слова Мефистофеля ";Я - то...";. Эта цитата была уже в этой теме.

9. Свифт - герой попадает на остров лилипутов.

10. Сид - слова Химены, есть слова ";мстить за отца";, упоминается честь.

11. Разбойники - слова Карла ";меня заставили убить ангела";.

12. Фауст - беседа Фауста с Вагнером о раздвоении любви на земную и небесную.

13. Фауст - упоминаются журавли в последней строчке.

14. Лопе де Вега - упоминается Минотавр. (Видимо, этот кусок:

Смешение трагичного с забавным --

Теренция с Сенекою -- но многом,

Что говорить, подобно Минотавру,

Но смесь возвышенного и смешного

Толпу своим разнообразьем тешит.

Ведь и природа тем для нас прекрасна,

Что крайности являет ежечастно.)

15. Монахиня - упоминается мать.

16. Федра - упоминаются Афины.

17. Фауст - Мефистофель о зле и пороках.

18. Буало - упоминается ";гад в искусстве";.

19. Фауст - отказывается овладеть учением, упоминается счастье.

20. Жизнь есть сон - есть слова ";если я сплю, не будите меня";.

21. Андромаха - упоминается Гектор.

22. Федра - упоминается яд в жилах (Отрывок:

Струится по моим воспламененным жилам

Медеей некогда нам привезенный яд).

23. Федра - есть слова ";оправдать невинного";.

24. Гораций - есть слова ";О Рим...";.

25. Зов Ктулху – Есть слова «Пх'нглуи мглв'нафх Ктулху Р'льех вгах'нагл фхтагн».

26. Филдинг - Если будете в затруднении, а цитата начинается или заканчивается на ";ОН";, говорите, что Филдинг.

27. Задиг - отшельник, с которым странствует Задиг, сбрасывает подростка с хрупкого моста в реку, тот тонет.

28. Буало - есть слова ";под кистью мастера прекрасно";.

29. Сид - есть что-то вроде ";должна исполнить мой долг в ответ";.

30. Эмилия Галотти - говорится о портрете.

31. Филдинг - упоминается картина Хогарта, с которой сравнивается персонаж (жена Партриджа).

17 век.

1. Характеристика 17 века как особой эпохи в истории западной литературы (соотношение барокко и класицизма)

По лекциям Нинелль Иванны:

К кон. 16-го в. искусство и литература подошли к творческому кризису. Ренессансная идея господства человека в мире благополучно скончалась. В Ренессансе считалось, что мир – это место, где человек должен реализовать свое «я», гуманисты верили, что человечество посвятит себя творческому процессу. А на самом деле мир оказался ареной кровопролитных войн – религиозных, гражданских, захватнических («смерть наше ремесло»). В обществе царит атмосфера строгости и насилия. Усиление гонений на еретиков, создание индексов запрещенных книг, ужесточение цензуры => гармония человека с миром недостижима, реальный человек был неидеален в своих поступках (действуя по принципу «все дозволено», оказался небезупречен + научный и психологический аспект кризиса: думали, что без средневековой идеологии все сможем понять, а ничего не смогли). Географические открытия, открытия в физике (теория Коперника и не только) и т.д. показали, что ктулху зохавает всех, а мир сложнее, чем казалось, тайна мироздания человеку не доступна, мир понять невозможно. Новая Вселенная: человек теперь не центр мирозданья, а песчинка в мировом хаосе à мировосприятие с сильной трагической окраской. Пусть человек снова подумает о себе и сравнит свое существование ос всем сущим. Эпоха свидетельствует о бесконечности пространства, быстротечности времени, человек не всемогущ => на смену Ренессанса приходит барокко.

Вместо линейной ренессансной перспективы – «странная барочная перспектива»: двойное пространство, зеркальность, что символизировало иллюзорность представлений о мире.

Мир расколот. Но мало того, он еще и движется, только непонятно куда. Отсюда – тема быстротечности человеческой жизни и времени вообще, краткосрочность бытия человека.

Использование исторических и мифологических реминисценций, которые даются в виде аллюзий и которые надо расшифровывать.

Метафору поэты барокко очень любили. Ею создавалась атмосфера интеллектуальной игры. А игра – свойство всех жанров барокко (в метафорах, в сопряжении неожиданных идей и образов).

Драматургия отличалась исключительной зрелищностью, переходом от реальности к фантазии. В драматургии игра привела к особой театральности à прием «сцена на сцене» + метафора «жизнь-театр». Театр – тоже для выявления неуловимости мира и иллюзорности представлений о нем.

У Кальдерона: «великий театр мира», где на сцене разыгрываются жизни под занавес хаоса. Есть четкое разделение: божественная сфера и земная сфера, а на троне восседает создатель пьесы, которая призвана выразить всю иллюзорность человеческого бытия.

Искусство барокко стремилось соотносить человека с природой, космосом, оно пронизано переживанием конечности человеческого существования перед бесконечностью вселенной. В этом заключается жесточайшее внутренне противоречие.

Немецкое барокко возникает в условиях30-летней войны, трагедии социальной жизни. Вечность является продолжением безвременья. Создание новой барочной гармонии, единства, прославление нравственной стойкости человеческого духа (широкое распространение идей стоицизма). И вот в таких условиях, когда все плохо, начинает вырисовываться некое начало, на основе которого преодолевается природный хаос – стойкость человеческого духа.

Считается, что человек обладает внутренней независимостью духа (сближение с католической концепцией свободной воли). В христианской религии существует противопоставление идеи предопределения и свободной воли (2 типа сознания). Лютер придерживался идеи предопределения (он считал, что после грехопадения порча прошла в человеческую природу => человек греховен). Реформация – путь каждого человека от рождения предопределен.

Учение о свободной воле появилось в 16 веке. Ее приверженцы доказывали, что всем людям от рождения дана благодать, и каждый человек сам выбирает свой путь.

В то же время возникает классицизм. Обе эти системы возникают как осознание кризиса ренессансных идеалов.

Художники и барокко, и классицизма отвергают идею гармонии, лежащую в основе гуманистической ренессансной концепции. Но вместе с тем барокко и классицизм четко противостоят друг другу.

Классицизм как бы воскрешает стиль Высокого Ренессанса. Во всем должна соблюдаться мера и хороший вкус. Строгая система правил => сдержать буйство фантазии. Правила присущи любому творчеству, а искусство – вид игровой деятельности человека => игры без правил не бывает. Задача классицизма – придать правилам обязательный характер. Они создаются человеческим разумом, чтобы подчинить себе хаос вещей. Правила - неписанные законы, они условны и относятся к формальной организации произведения.

По Плавскину:

17 в. – век абсолютизма (господствующая форма гос-ва – абсолютизм).

17 в. – эпоха непрерывных войн в Европе. Старые колониальные державы – Испания, Португалия – оттесняются постепенно на задний план молодыми буржуазными гос-вами – Голландией, Англией; начинается эра капитализма.

Историю Европы в 17 в. Характеризуют переходность и кризисность.

17 в. – сдвиги в области науки; издаются научные журналы; схоластика средневековья => экспериментальный метод; господство математики и метафизического способа мышления.

Границы окружающего мира расширяются до космических масштабов, понятия времени и пространства переосмысляются как абстрактные, универсальные категории. Для 17 в. характерно резкое обострение философ., полит., идеолог. борьбы, кот. Получило отражение в формировании и противоборстве двух господствующих в этом столетии художественных систем – классицизм и барокко.

Они возникают как осознание кризиса ренессансных идеалов. Художники и барокко, и классицизма отвергают идею гармонии; они обнаруживают сложное взаимодействие личности и соц-полит. среды; выдвигают идею подчинения страстей велениям разума; на первый план выдвигают интеллект, разум. Роль произведения как средства воспитания читателя или зрителя => «публицистичность» литературы.

2. Характеристика барокко.

итал. barocco - причудливый

Лекция:

Возникновение барокко. После эпохи Ренессанса наступил кризис идей. Принцип гуманизма связан с идеями гармонии, в центре мироздания вместо бога – человек. Все пристало человеку, если он отважен и талантлив. В Средние века человек противопоставлен природе, а в новое время природу поэтизировали. Искусству возрождения свойственна гармония в композиции и образах. Но вскоре гуманизм столкнулся с грубой реальностью. Мир превратился не в царство свободы и разума, а в мир кровопролитных войн. «Мы разумом бедны, и чувства оскудели». Атмосфера фанатизма, жестокости, насилия утвердилась в 16 в., после Тридентского собора, открывшегося в 1545 г. в Тренто по инициативе Папы Павла III, главным образом в ответ на Реформацию, и закрывшегося там же в 1563. Усиливаются гонения на еретиков, создан индекс запрещенных книг. Судьба гуманистов была драматична. Гармония недоступна, мир противопоставлен идеалам личности. Идеи гуманизма обнаружили свою несостоятельность. Качества человека стали превращаться в отрицательные: самореализация равно аморализм, преступления. Другой важный аспект кризиса - психологический. Люди считали, что можно все узнать, мешают только церковь и средневековые предрассудки. Географические и физические открытия, теория Коперника говорили о том, что мир сложнее. Разгадав одну загадку, человек натыкается на 10 новых. «Открылась бездна, звезд полна». Бесконечность – атрибут вселенной, а человек – песчинка в огромном мире. Иллюзии Возрождения вытеснены новым видением мира. На смену Ренессансу приходит барокко, которое «мечется между сомнениями и противоречиями». Причудливые, экспрессивные формы, для искусства барокко важна динамика, дисгармония, экспрессия. На смену линейной перспективе приходит «странная барочная перспектива»: двойные ракурсы, зеркальные отображения, сдвинутые масштабы. Призвана выражать неуловимость мира и иллюзорность наших представлений о нем. «Человек больше не центр мира, а квинтэссенция праха» (Гамлет). Противопоставлены: высокое и наука, земное и небесное, духовное и телесное, реальность и иллюзия. Ни в чем нет ясности, цельности. Мир расколот, в бесконечном движении и времени. Этот бег делает человеческую жизнь ужасно быстротечной, отсюда тема краткосрочности человека, бренности всего сущного.

Испанская поэзия. Современники считали поэзию Гонгоры (1561—1627) трудной. Аллюхии, метафорические описания. Романс «Об Анжелике и Медоре». (Если есть желание почитать: /~lib/gongora.html#0019). Непонятность. Увядшие розы – румянец на щеках Медоры. Китайский Алмаз – принцесса Анжелика, еще не испытавшая любовь. Усложненное литературное описание – замкнутый характер поэзии Гонгоры, атмосфера игры. Изощренная метафоричность, консептистское сближение далеких образов – барочная игра (свойственна Гонгоре, Грассиану, Кальдерону, Фхтагн).

С жорна:

Поэты барокко очень любили метафору. Ею создавалась атмосфера интеллектуальной игры. А игра – свойство всех жанров барокко (в метафорах, в сопряжении неожиданных идей и образов). В драматургии игра привела к особой театральности à прием «сцена на сцене» + метафора «жизнь-театр» (ауто Кальдерона «Великий театр мира» апофеоз этой метафоры). Театр – тоже для выявления неуловимости мира и иллюзорности представлений о нем.

И вот в таких условиях, когда все плохо, начинает вырисовываться некое начало, на основе которого преодолевается природный хаос – стойкость человеческого духа.

В то же время возникает классицизм. Обе эти системы возникают как осознание кризиса ренессансных идеалов.

Художники и барокко, и классицизма отвергают идею гармонии, лежащую в основе гуманистической ренессансной концепции. Но вместе с тем барокко и классицизм четко противостоят друг другу.

Лекция. В драматургии барочная игра изначально проявляется в зрелищности, иллюзионизме, переходе от реальности к фантазии. Театр метафоры – уподобление человеческой жизни театру (Шекспир «Как вам это понравится»). Представления о театре определили представления о мире, отсюда тема жизни-театра. Особенно у Кальдерона – «Великий театр мира». Бог разыгрывает театр жизни, подняв занавес хаоса. Иллюзорность человеческого бытия. Барокко давало более драматическое представление о мире и о человеке. Иллюзорное более соотнесено человеком не только с природой, но и с обществом социума (странная фраза). Комичность человеческого существования. Трагический диссонанс: стремление к счастью -- это жестокий исторический процесс. Об этом много говорится в поэзии немецкого барокко (они писали в условиях 30-летней войны).

Грифиус, «Слезы отечества», 1636 г. Пред лицом бедствий не осталось никаких надежд. Сокровищница души разграблена на безвременье. При интенсивных переживаний и трагических противоречиях организующее начало, незыблемая основа человеческого бытия: внутренняя нравственная стойкость человеческого духа. Философия стоицизма – независимость человеческого духа, способность противостоять всем обстоятельствам.

Католическая концепция свободной воли. Противопоставлены предопределение (Аврелий Августин) и учение о свободной воле. Реформация в лице Лютера развивала идеи предопределения. Человек счастлив и греховен, если ему необходима помощь свыше в виде божественной благодати. Другая идея (у католиков): каждый сам делает свой выбор, в пользу благодати или зла. Эти идеи стали философской основой драм Кальдерона. В «Стойком принце», например, противопоставлены христианский и мавританский миры

В драматургии: нет строгой нормированности, нет единств места и времени, смешение в одном произведении трагического и комического à основной жанр трагикомедия, барочный театр – театр действия. Обо всем этом пишет Лопе де Вега в «Новом руководстве к сочинению комедий

3. Особенности философских трагедий Кальдерона (";Жизнь есть сон"; и др.) 17век в Испании - золотой век драмы. Открывал его Лопе де Вега, а закрывал Кальдерон

Биография: Кальдерон родился в Мадриде, в семье дона Диего Кальдерона, секретаря казначейства, дворянина средней руки. Мать будущего драматурга Анна Мария де Энао, была дочерью оружейника. Отец готовил Кальдерона к духовной карьере: он получил образование в мадридской иезуитской коллегии, также учился в университетах Саламанки иАлькала-де-Энарес. Однако в 1620 году Кальдерон оставил учёбу ради военной службы.

Как драматург Кальдерон дебютировал пьесой «Любовь, честь и власть» за которую получил похвалы своего учителя, Лопе де Вега и ко времени его смерти, уже считался первым драматургом Испании. Кроме того, он получил признание при дворе. Филипп IV посвятил Кальдерона в рыцари ордена Святого Иакова(Сантьяго) и заказывал ему пьесы для придворного театра, устроенного в недавно сооружённом дворце Буэн-Ретиро. Кальдерону были предоставлены услуги лучших на то время музыкантов и сценографов. В пьесах, написанных в бытность Кальдерона придворным драматургом, заметно использование сложных сценических эффектов. Например, пьеса «Зверь, молния и камень» была представлена на острове посреди озера в дворцовом парке, а зрители смотрели её, сидя в лодках.

В 1640-1642 гг., исполняя воинские обязанности, Кальдерон участвовал в подавлении «Восстания жнецов» (национально-сепаратистского движения) в Каталонии. В 1642 по состоянию здоровья он оставил военную службу и через три года удостоился пенсии. В дальнейшем он стал терциарием ордена св. Франциска (т.е. принял на себя монашеские обеты ордена, но остался в миру), а в 1651 году Кальдерон был рукоположен в священники; вероятно, это было вызвано событиями в его личной жизни (смерть брата, рождение незаконного сына), о которых сохранилось мало достоверных сведений, а также начавшимися гонениями на театр. После рукоположения Кальдерон отказался от сочинения светских пьес и обратился к аллегорическим пьесам на cюжеты, заимствованные главным образом из Библии и Священного Предания, так называемые ауто, представления, дававшиеся во время религиозных празднеств. Однако образщаясь к религиозным темам, он трактовал очень многиепроблемы в духе раннего христианства с его демократизмом и аскетизмом никогда не следовал принципам ортодоксальной церкви. В 1663 году он был назначен личным духовником Филиппа IV (королевским капелланом); эту почётную должность за Кальдероном сохранил и преемник короля, Карл II. Несмотря на популярность пьес и благоволение королевского двора, последние годы Кальдерона прошли в заметной бедности. Кальдерон умер 25 мая 1681 года. Контрастненько так, неправда ли?

Унаследовав традиции испанской ренессансной литературы, Кальдерон. вместе с тем выразил разочарование в гуманизме Возрождения. Кальерон в самой природе человека видит источник зла и жестокости, а единственным средством примирения с жизнью - христианскую веру с её требованием обуздания гордыни. В творчестве писателя противоречиво сочетаются мотивы Возрождения и барокко.

Драмы Кальдерона (к ним относят 51 пьесу) принято разбивать на несколько категорий: драмы исторические, филосовские, религиозные, библейские, мифологические и «драмы чести». Но полнее всего дух испанского барокко и гений Кальдерона проявились в философских драмах, которые в Испании XVII в. принимали форму религиозно-философской или историко-философской драмы.

Пьесы этого типа затрагивают фундаментальные вопросы бытия, прежде всего — человеческой судьбы, свободы воли, причин человеческого страдания. Действие происходит чаще всего в «экзотических» для Испании странах (например, Ирландии, Польше, Московии); исторический и местный колорит подчёркнуто условен и призван акцентировать их вневременную проблематику. Конкретные чувства и поступки для него важнее в «комедиях плаща и шпаги», а в философских это было не столь важно. В них он сочетает черты исторической драмы, религиозно-философской и теологической аллегории типа ауто (представления в церковные праздники). В центре проблемы смысла жизни, свободы воли, свободы человеческого существования, воспитания гуманного и мудрого правителя. Здесь он и продолжает идеи Возрождения с его гуманизмом и вообще, но начинает идеи барокко, о которых скажу чуть дальше. Примеры: «Жизнь есть сон», «Волшебный маг», «Чистилище святого Патрика».

Кальдерон обладал чудной способностью в своих произведениях сочетать реальную картинку мира с его абстрактным, философским обобщением. Параллели легко угадываются, особенно легко угадывались тогда, потому что писал если не на злобу дня, то. как минимум, на волновавшие общество проблемы, рисуя трагические противоречия и прочие косяки общества.

Мироощущение в стиле барокко: пессимизм (жизнь полна бед, она вообще сон, мало того, эти беды еще и противоречат друг другу), но с чертами неостоицизма (все быстро вспомнили философию!). Жизнь у них хаотична, иллюзорна, несовершенна. («Что жизнь? Безумие, ошибка. Что жизнь? Обманность пелены. И лучший миг есть заблужденье, Раз жизнь есть только сновиденье, А сновиденья только сны»). Жизнь -комедия, жизнь – сон. Однако формула не абсолютна для поэта и не распространяется на любовь.

Сомнение в земных ценностях и тяга к сверхчувственному в драме Кальдерона объясняются богословским догматизмом, а распространенной в Испании XVII в. утратой уверенности в исторической перспективе и ощущением хаотичности мира.Чувство трагического неустройства жизни, проходящее через пьесы, с первых стихов делает понятным упорство, с которым проводится идея «жизнь есть сон». То же трагическое ощущение объясняет обостренное сознание «вины рождения» — греховности человека. При этом философия барокко у Кальдерона, воспитывавшая готовность мужественно встретить тяжелую судьбу, не обязательно предполагала покорность провидению. С начала драмы, наряду с темой неустройства мира, вины рождения, возникает и тема бунта, энергично высказанная в монологе заключенного отцом в башню Сехисмундо («...А с духом более обширным, / Свободы меньше нужно мне?»)

Только от человека зависит, как он сыграет свою роль в этом театре жизни. Помочь человеку хорошо или плохо сыграть свою роль поможет не божественное провидение, но разум, который противостоит хаосу жизни, направляется к истине. Он видит в разуме силу, способную помочь человеку обуздать страсти. В драмах он показывает мучительные метания этого разума, который выбивается из сил, чтобы этот хаос упорядочить. Жизнь есть движение, резкое столкновение контрастов. Несмотря на духовный сан и учебу на богослова, он не призывает к смирению, так как ему, повторюсь, чужд конформизм но призывает к стойкости, восхваляет силу воли, в общем, близок к ранним богословским взглядам. Даже в «Стойком принце» (1629), где религиозная и абсолютистская настроенность могут показаться доведенными до фанатизма, Кальдерон мыслит более универсальными, чем католицизм, категориями. Люди разной веры могут действовать заодно.

Замыслы героев нарушает что-то на первый взгляд необъяснимое, но на самом деле вполне материальное (как в Жизнь есть сон).

По сравнению с классицизмом драма «Жизнь есть сон» дает больший простор эмоциям и воображению. Ее форма свободна, а сценическое пространство не менее распахнуто в бесконечность, чем в «Стойком принце». Недаром романтиков так увлекали подобные примеры изображения человека перед лицом бесконечности. Контрреформационной идеологии духовного насилия противопоставлялась не очевидность правоты гармонически развитых, благородных, полных жизненной силы, телесной и душевной красоты людей, как у Шекспира или Лопе, но твердость воли в поражении, смятенный и ищущий интеллект.

Кальдероновская философская драма показывает глубину духовной и интеллектуальной жизни человека 17 века, его стремление пробиться сквозь море бед, найти выход из страшного лабиринта судьбы.

4. Драмы чести Кальдерона

Проблема чести была общей для многих драм 16-17-го века (в Испании этот вопрос стоял очень остро, т.к. в связи с реконкистой в своё время объявилось большое количество «кабальерос» («лошадников»), рыцарей, отправившихся на отвоевание испанских землей у мавров; по возвращении с военных действий эти люди приносили и постоянное желание и готовность биться насмерть, и высокие представления о чести, которую они будто бы добыли в боях – что и породило практику частых дуэлей в испанском высшем обществе), и у Кальдерона учебник «История Зарубежной Литературы XVII века» наряду с комедиями о любви (Дама-невидимка) и философскими драмами (Жизнь есть сон) выделяются драмы чести: «Врач своей чести» (вопрос супружеской чести), «Стойкий принц» (честь как уважение к себе, верность идее (сохранение крепости Сеуты за Испанией)), «Саламейский алькальд» (честь как достоинство всех людей, вырастающее из добродетели, присущее не только одним дворянам) и др. Из перечисленных нам должны быть знакомы только две первые драмы.

Во «Враче своей чести» честь является практически живым существом (Гутиерре говорит: «Вдвоём мы, честь, остались»), тотемом, сохранение которого ставится в высшую обязанность (обесчещенный, как он считает, дон Гутиерре без сомнений идёт на убийство своей якобы виновной жены чужими руками), действия в рамках её защиты – даже убийство! – признаются легальными (король, оповещённый об убийстве цирюльником, не назначает наказания дона Гутиерре, больше того, он выдаёт за него донью Леонор, и в конце драмы между наречёнными супругами происходит следующий диалог: (Дон Гутиерре) Но только помни, Леонор, /Моя рука омыта кровью. (Донья Леонор) Я не дивлюсь и не пугаюсь. (Дон Гутиерре) Но я врачом своей был чести, /И врачеванья не забыл. (Донья Леонор) Припомни, если будет нужно. (Дон Гутиерре) Условье это принимаю. Как видно, никого не смущает произошедшее – убийство во имя сохранения чести воспринимается как должное, и «молодые» уговариваются и в будущем придерживаться этого правила). Притом важна именно видимость (перед королём дон Гутиерре, уже мучающийся ужасной ревностью, твердит о своей жене как образце невинности и отсутствии любых подозрений в её отношении), и для начала действий по защите чести довольно даже не самого преступления, а подозрения, малейшего блика: донья Менсия, выданная замуж не по любви, но верная своему мужу дону Гутиерре, всячески отметает домогательства любимого ей в прошлом дона Энрике; однако и подозрения Гутиерре, и обнаруженный в его доме кинжал дона Энрике, и подслушанная Гутиерре, которого спутала с доном Энрике Менсия, речь жены, обращённая к инфанту, с просьбой прекратить свои «нападения» -- всего этого, плюс, обнаруженного Гутиерре письма Менсии к инфанту с просьбой не бежать из страны, дабы не подавать поводу сплетням запятнать честь Менсии и её мужа – довольно для дона, чтобы присудить к смерти любимую и чтимую им жену – ибо, как пишет своей жене, уже решив убить её, Гутиерре: «Любовь тебя обожает, честь тебя ненавидит, и потому одна тебя убивает и другая извещает». Но даже сама Менсия, погибая, как передаёт её слова Людовико, открывший ей вены, не винит в случившемся мужа.

Честь в этой драме предстаёт ужасающим тираном, власть которого признают все, она же санкционирует любые действия по сохранению и защите её.

Важно заметить, что в реальности подобные порядки, безнаказанное убийства жён, не были постоянным явлением (это доказывают хроники), т.е. драма не является отражением типического. Она, скорее, служит для отображения в критическом состоянии жесткости и непримиримости в понимании дворянской чести.

«Стойкому принцу» дону Фернандо и полководцу-мусульманину Мулею одинаково знакомо и понятно слово честь – и это сближает двух героев, принадлежащих противостоящим мирам – строгому и ясному, солнечному католическому миру Испании, миссионерами которого являются прибывающие войска во главе с доном Фернандо, позже – с королём Альфонсо, и загадочному и прекрасному «ночному» мусульманскому миру. И с момента первой их встречи – дон Фернандо побеждает в поединке на поле боя Мулея, но отпускает его на свободу по правилам чести, чем вызывает неподдельное уважение мавра, – и позже – когда Мулею оказывается поручена фактически осуждённого на смерть дона Фернандо, - герои как бы соревнуются, кто же проявит большее уважение к чести, кто же больше её заслуживает. В произошедшем споре между мавром и инфантом, где с одной стороны Мулей предлагает инфанту бежать из тюрьмы, чтобы он, Мулей, ответил головой перед королём Феца за бегство пленника, а с другой – инфант велит Мулею не предпринимать попытки к его освобождению, и счастливо жить остаток жизни с любимой им Феникс, - в споре побеждает именно Фернандо, и бегства не происходит, таким образом испанский принц жертвует своей свободой и жизнью для счастья своего друга. Притом после смерти призрак принца содействует исполнению цели этой жертвы – он-таки соединяет в браке Мулея и Феникс.

Но приверженность высшей чести отражается не только в этом – дон Фернандо жертвует своей жизнью, отказавшись становиться выкупом за принадлежащую христианам Сеуту (он разрывает письмо от короля Альфонсо к королю Феца, предлагающее подобный «торг», и отказывается в дальнейшем менять свою жизнь на Сеуту, за что оказывается брошен в тюрьму в невыносимые условия), ибо инфант отдаёт свою жизнь во имя идеи, торжества «солнечного» христианского мира, и потому он живёт в тяжелейших условиях и умирает без сожалений о своей горькой судьбе.

В «Саламейском алькальде», написанном с существенными трансформациями по мотивам произведения Лопе де Веги, честь предстаёт способностью к добродетели, нравственной чистотой и невинностью, которых лишены некоторые дворяне (вопреки мнению о передаче «чести» лишь по наследству в знатном роде), но которыми обладают и простые люди, например, крестьянин Педро (алкальд – что-то вроде старосты-судьи), у дочери которого проезжий армейский капитан похищает честь. Честь в понимании Кальдерона в «Алкальде» предстаёт высшим благом, ради возвращения её своей дочери, а для этого капитан обязан жениться на ней, крестьянин Педро, воспринимая честь как великое нравственное сокровище, готов отдать всё своё имущество капитану, а если этого будет не достаточно, то и отдать в рабство самого себя и своего сына. Так во имя чести, наличие которой у крестьян оспаривают некоторые негативные персонажи драмы, Педро готов поступить всеми материальными благами и даже свободой.

5. ";Стойкий принц";

Краткий пересказ:

Песнь невольников - Все побеждает время/ И верх берет всегда/Над трудностями всеми/Без всякого труда

Рабов гонят прочь, появляется Феникс. Ф.печальна сама не знает почему. Борьба моря и сада *см.билет* ее не веселит. Король Феца хочет отбить у португальцев город Сеуту. Принц Тарудант обещает послать ему на помощь десять тысяч верховых, если король отдаст за него свою дочь Феникс. Принцесса не смеет перечить отцу, но в душе она против брака с Тарудантом, ибо любит мавританского полководца Мулея. Отец вручает ей портрет принца. 

В это время появляется Мулей, который по приказу короля плавал на разведку к Сеуте. В море он заметил флот из Лиссабона, который направлялся к Танжеру под командованием братьев португальского короля принцев Энрике и Фернандо. Дон Энрике является магистром ордена Ависа, а дон Фернандо — ордена Христа (религиозно-рыцарские ордена, созданные для борьбы с «неверными»). Мулей призывает короля готовиться к обороне Танжера и покарать врагов «страшной плетью Магомета», чтобы сбылось предсказание прорицателей о том, что «короне португальской будет Африка могилой». Король Феца собирает войска, а Мулею приказывает взять конницу и атаковать врага.

Мулей перед боем упрекает Феникс за то, что у нее оказался портрет Таруданта. Он считает, что принцесса ему изменила. Феникс отвечает, что ни в чем не виновата, ей пришлось подчиниться воле отца. Он требует отдать портрет.

Дон Фернандо и дон Энрике с войсками высаживаются на берег вблизи Танжера. Они хотят захватить город и утвердить в Африке христианскую веру. Однако дону Энрике во всем видятся недобрые знаки, «беды зловещая печать» — то солнечное затмение, то «флот рассеял по морю циклон», то он сам споткнулся, ступив на землю Африки. Ему чудится «в крови весь небосклон, над головою днем ночные птицы, а над землей… — кругом гроба». Дон Фернандо, напротив, во всем видит добрые предзнаменования, однако, что бы ни случилось, он за все готов благодарить Бога, ибо Божий суд всегда справедлив.

Начинается бой, во время которого дон Фернандо берет в плен Мулея, упавшего с лошади. Дон Фернандо замечает, что мавр страшно опечален, но не тем, что попал в плен. Принц спрашивает его о причине скорби. Мулей поражен благородством противника и его участием к чужому горю. Он рассказывает о своей несчастной любви, и принц отпускает его к невесте. Мулей клянется, что не забудет о таком благодеянии.

Мавры окружают португальцев, и дон Фернандо призывает именем Христа сражаться или умереть.

Брито, шут из свиты принца Фернандо, пытаясь спасти свою жизнь на поле боя, притворяется мертвым.

Фернандо и его свита сдаются в плен, король Феца готов сохранить жизнь пленнику и отпустить его на свободу, если португальцы отдадут Сеуту. Принц Энрике отправляется в Лиссабон к королю.

На опустевшем поле боя два мавра видят лежащего Брито и хотят утопить его тело, чтобы оно не стало рассадником чумы. Брито вскакивает, и мавры в ужасе убегают.

Феникс рассказывает Мулею, что с ней приключилось во время охоты: у ручья в лесу ей то ли встретилась, то ли привиделась старуха, «привидение, призрак, бред, смуглый, высохший скелет». Беззубый рот её прошептал таинственные слова, полные значения, но пока непонятные — «платой быть тебе обменной, выкупом за мертвеца». Феникс боится, что над ней тяготеет рок, что её ждет страшная участь «быть разменною ценой чьей-то гибели земной». Мулей по-своему истолковывает этот сон, думая, что речь идет о его смерти как единственном спасении от страданий и невзгод.

Фернандо на прогулке встречает невольников-христиан и ободряет их, призывает стойко сносить удары судьбы, ибо в этом заключается христианская мудрость: раз этот жребий послан свыше, «есть в нем доброты черта. Не находится судьба вечно в том же положенье. Новости и измененья и царя ждут и раба».

Появляется король Феца, и вместе с принцем Фернандо они видят, как к берегу подплывает португальская галера, затянутая черной тканью. На берег сходит дон Энрике в траурном одеянии и сообщает печальную весть о том, что король, узнав о пленении Фернандо, умер от горя. В завещании он приказал в обмен за принца отдать маврам Сеуту. Новый король Альфонс утвердил это решение. Однако принц Фернандо в негодовании отказывается от такого предложения и говорит, что «невообразимо, чтобы государь христианский маврам сдал без боя город». Сеута — «средоточье благочестья, цитадель католицизма», и её нельзя отдавать на поругание «неверным», ибо они превратят «часовни в стойла, в алтарях устроят ясли», в храмах сделают мечети. Это будет позор для всех христиан, потомки станут говорить, что «Бога выгнали христиане», чтоб очистить помещение злобным демонам в угоду. Жители Сеуты, чтобы сохранить богатство, изменят вере и примут мусульманство. Жизнь одного человека, даже принца, говорит Фернандо, не стоит таких жертв. Он готов остаться в рабстве, чтобы не приносить в жертву столько неповинных людей. Принц разрывает письмо короля и готов жить в тюрьме вместе с невольниками. А за то, чтобы в Сеуте осветили храм во имя непорочного зачатья Богородицы пречистой, до последней капли крови принц отдать готов свою жизнь.

Король Феца приходит в ярость от такого ответа принца и угрожает ему всеми ужасами рабства: «Ты сейчас при всем народе на глазах у брата будешь на земле передо мною рабски лобызать мне ноги». Фернандо готов с радостью все перенести как Божью волю. Король заявляет, что раб должен все отдать господину и во всем ему повиноваться, а значит, дон Фернандо должен отдать королю Сеуту. Однако принц отвечает, что, во-первых, Сеута не его, а «божья», а во-вторых, что «небо учит послушанью только в справедливом деле». Если же господин желает, чтобы невольник «зло содеял», то тогда раб «властен не послушаться приказа». Король приказывает надеть оковы на ноги и шею принца и содержать его на черном хлебе и морской воде и отправить его на конюшню чистить королевских лошадей. Дон Энрике клянется вернуться с войсками для освобождения принца от позора.

Во время каторжных работ невольники из свиты принца Фернандо пытаются окружить его заботой и помочь ему, но он отказывается от этого и говорит, что в рабстве и унижении все равны.

Феникс на прогулке встречает принца Фернандо и с удивлением спрашивает, почему он в таких лохмотьях. Тот отвечает, что таковы законы, которые велят рабам жить в нищете. Феникс возражает ему — ведь утром принц и король были друзьями и дон Фернандо жил в плену по-царски. Принц отвечает, что «таков земли порядок»: утром розы цветут, а к вечеру их лепестки «нашли могилу в колыбели», так и человеческая жизнь — переменчива и недолговечна. Он предлагает принцессе букет цветов, но она отказывается от них — по цветам, как по звездам, можно прочесть будущее, а оно страшит Феникс, ибо каждый подвластен «смерти и судьбе» — «наши судьбы — зданья без опор». От звезд зависит «наша жизнь и рост».

Мулей предлагает принцу устроить побег, ибо помнит, что Фернандо подарил ему свободу на поле боя. Для подкупа стражи он дает Фернандо деньги и говорит, что в условленном месте пленников будет ждать корабль. Король Феца издали замечает принца и Мулея вместе и начинает подозревать их в сговоре. Он приказывает Мулею день и ночь охранять пленника, чтобы таким образом следить за обоими. Мулей не знает, что делать — предать короля или остаться неблагодарным по отношению к принцу. Фернандо отвечает ему, что честь и долг выше дружбы и любви, он сам готов себя стеречь, чтобы не подвергать опасности друга, и если кто-то другой предложит ему бежать, то Фернандо откажется. Он считает, что, видно, «так угодно Богу, чтобы в рабстве и плену» он остался «стойким принцем».

Мулей приходит с докладом к королю о том, как живет принц-раб: жизнь его стала адом, вид его жалок, от узника смердит так, что при встрече с ним люди разбегаются; он сидит у дороги на куче навоза, как нищий, его спутники просят милостыню, так как тюремная пища слишком скудна. «Принц одной ногой в могиле, песнь Фернандо недолга», — заявляет Мулей. Принцесса Феникс просит отца о милосердии к принцу. Но король отвечает, что Фернандо сам избрал себе такую участь, его никто не заставлял жить в подземелье, и только в его власти сдать в виде выкупа Сеуту — тогда судьба принца тут же изменится.

К королю Феца прибывают посланник от португальского короля Альфонса и марокканский принц Тарудант. Они приближаются к трону и одновременно начинают каждый свою речь. Потом начинают спорить, кому говорить первому. Король предоставляет такое право гостю, и португальский посланец предлагает за Фернандо столько золота, сколько могут стоить два города. Если же король откажется, то португальские войска придут на землю мавров с огнем и мечом. Тарудант в посланнике узнает самого португальского короля Альфонса и готов к поединку с ним. Король Феца запрещает поединок, ибо оба находятся у него в гостях, а португальскому королю отвечает то же, что и раньше: он отдаст принца в обмен на Сеуту.

Тарудант хочет увести с собой свою невесту Феникс, король не возражает, ибо хочет укрепить с принцем военный союз против португальцев. Король поручает Мулею с солдатами охранять Феникс и доставить её к жениху, который отправляется к войскам.

Невольники выносят принца Фернандо из темницы, он видит над собой солнце и голубое небо и удивляется, как велик мир, он радуется тому, что над ним свет Христов, он во всех тяготах судьбы видит Божью благодать. Мимо проходит король Феца и, обращаясь к принцу, спрашивает, что движет им — скромность или гордыня? Фернандо отвечает, что душу свою и тело он предлагает в жертву Богу, он хочет умереть за веру, сколько бы он ни голодал, сколько бы ни терпел муки, какие бы лохмотья ни носил, какие бы кучи грязи ему ни служили жилищем, в вере он своей не сломлен. Король может восторжествовать над принцем, но не над его верой.

Фернандо чувствует приближение смерти и просит одеть его в мантию и похоронить, а потом когда-нибудь гроб перевезут на родину и над могилой Фернандо построят часовню, ибо он это заслужил.

На морском берегу вдали от Феца высаживается король Альфонс с войсками, он собирается неожиданно напасть в горном ущелье на Таруданта, который сопровождает свою невесту Феникс в Марокко. Дон Энрике отговаривает его, потому что солнце село и наступила ночь. Однако король решает напасть во мраке. Появляется тень Фернандо в орденской мантии, с факелом и призывает короля к бою за торжество христианской веры.

Король Феца узнает о смерти принца Фернандо и над его гробом заявляет, что он получил справедливое наказание за то, что не хотел отдать Сеуту, смерть не избавит его от суровой кары, ибо король запрещает хоронить принца — «пусть стоит непогребенный он — прохожим для острастки».

У крепостной стены, на которую взошел король Феца, появляется тень дона Фернандо с горящим факелом, а за ней идут король Альфонс и португальские солдаты, ведущие Таруданта, Феникс и Мулея, захваченных в плен. Тень Фернандо приказывает Альфонсу у стен Феца вести переговоры об освобождении принца.

Альфонс показывает королю Феца пленников и предлагает обменять их на принца. Король в отчаянии, он не может выполнить условие португальского короля, так как принц Фернандо уже умер. Однако Альфонс говорит, что мертвый Фернандо значит ничуть не меньше, чем живой, и он готов отдать «за труп бездушный писаной красы картину» — Феникс. Так сбывается предсказание гадалки. В память дружбы между Мулеем и принцем Фернандо король Альфонс просит отдать Феникс в супруги Мулею. Гроб с телом Фернандо под звуки труб уносят на корабль.

«Стойкий принц» Силюнас:

История создания:

Написана в 1628 г. В основе – подлинныеисторич.события: В 1415 году португальцы захватили в Африке мавритан­ский город Сеуту. В 1437 году португальские войска (во главе Энрике+Фернандо) пытались взять город Танжер, мавры их разбили, и принцы оказались в плену. Энрике был отпущен уговорить поменять остальных пленных на город Се­уту, Фернандо не возражал против подобной сделки, но переговоры затя­нулись, и он умер в Феце в 1443 году. Только после того, как португаль­цы в 1471 году взяли Танжер, его останки перевезли на родину и погреб­ли в монастыре Батальи.

Источники: «История жизни набожного ин­фанта дона Фернандо» (1595) и «Краткого изложения португальских ис­торий» (1628) Фарии и Соузы или из пьесы Лопе де Веге «Несчастная судьба инфанта дона Фернандо Португальского» (между 1595 и 1598 гг.).

В СП сплетены две сюжетных линии: дон Фернандо жертвует жизнью ради христиан Сеуты+ любовь мавританского полководца Myлея к принцессе Феникс, знающей, что над ней тяготеет сумрачное предсказание старой колдуньи, наворожившей, что ее поменяют на мертвеца. В сплетении этих линий - глубинный смысл драмы.

Фернандо = совершенный христианин+совершенный рыцарь. Двуединство куртуазного и религиозного.

Стоические мотивы: Дон Фернандо наотрез от­казывается, чтобы его свобода была куплена ценой рабства целого города. Тюремщики начинают жестоко притеснять его, чтобы заставить изменить свое решение. Он гово­рит, утешая других невольников — товарищей по несчастью:

Если рок неумолим, Надо примириться с ним — Это мудрости основа. Надо думать, неспроста Свыше послан этот жребий. Если он задуман в небе — Есть в нем доброты черта (*мотив рока, судьбы, с кот.надо мириться – христианский мотив*)

Он и мысли не допускает, чтобы выйти на волю, отдав в руки иновер­цам «город, цитадель католицизма»Ради того, чтобы не был нанесен урон Христовой вере, он терпит вся­ческие мучения, голод и болезни, прося подаяния, как убогий нищий.

Но Фернандо не образ благочестивого мученика (в др.произведениях он только и делает, что молится и страдает: в пьесе «Несчастная судьба инфанта дона Фернандо Португальского» он, появившись на вражеском берегу, только и думает о том, чтобы ему дали спокойно помолиться).

У Кальдерона он – доблестный воин, «воин Божий»(командует высадкой, 1й бросается в битву). Именно он берет в плен самого храброго сарацинского ге­роя Мулея, преклоняющегося перед Феникс, в честь которой он хочет совершить славные подвиги. Далее между ними - соревнование в благородстве, где магометанин оказывается под стать христианину. Узнав, что Мулей горюет из-за разлуки с любимой, дон Фернандо тут же отпускает на волю М. Ф. не склонный к са­моуничижению, равнодушный к земным красотам отшельник, а велико­душный и галантный, изысканный и благородный кавалер — образец куртуазности=> рыц.кач-ва (честь, преклонение перед прекрасной дамой (цветы Феникс), отвага в бою, гордость (даже когда он раб, требует, чтобы его похоронили со всеми почестями – в алтаре в одеянии магистра ордена). Короче, святой с мечом и цветами в руках.

Проблема чести: Ф. отказывается бежать из плена, узнав, что король Феца доверил M.охранять его. Он не может поступиться честью М. Слова мавра подчеркивают идеализм прин­ца:

Больше рыцарства, чем смысла / В том, что ты мне говоришь.

Прекрасный прЫнц превращается в жалкого нищего. НО видимость беспомощно­го калеки обманчива. Он сохраняет могущественную силу, присущую героям эпоса, но в барочной драме эта сила - духовная.

В конце драмы образ героя раздваивается: зритель одновременно видит и гроб, в котором лежит его бренное тело, и воплощение пламенного духа дона Фернандо — вставше­го из гроба храбрейшего воина во главе войск. Так театрально раскрыва­ется двуединство куртуазного и религиозного.

Тема чуда

В «Несчастной судьбе инфанта дона Фернандо Португальского» - несколько чудес: «Появляется фонтан с па­дающей струей воды», «Под скалой вспыхивает огонь, и она раскрывает­ся» и т.д. В «СП» лишь одно— в третьем акте покойный дон Фернандо воскресает, чтобы повести соотечественников к победе.

Это чудо - всемогущество Господа, в нем находит выражение существо религиозного искусства, противопоставляющего свет веры тьме греха и неверия.

Образ земли

Земля — это последний приют бренной плоти:

Расступись, земля, могилой Бедняку в успокоенье! Невозможно сделать шага, Чтоб при этом я не знал, Что ногой на землю стал, Под которую я лягу - лейтмотив речей Ф.. Образ земли получает зримое во­площение: дон Фернандо склоняется в земном поклоне перед королем Феца, больной он сидит на земле, его гроб опускают со стен крепости на землю. Тема земли и в юмористической тональности — грасьосо Брито проводит половину первого акта на земле, изображая уби­того.

Соединение земли и неба: в саду во 2м акте дон Фернандо и Феникс сопоставляют звезды и цветы, бросающие вызов небу своей кра­сотою.

Собственно сонеты:

Фернандо:

Казались сада гордостью цветы,

Когда рассвету утром были рады,

А вечером с упреком и досадой

Встречали наступленье темноты.

Недолговечность этой пестроты,

Не дольше мига восхищавшей взгляды,

Запомнить человеку было надо,

Чтоб отрезвить его средь суеты.

Чуть эти розы расцвести успели, -

Смотри, как опустились лепестки!

Они нашли могилу в колыбели.

Того не видят люди чудаки,

Что сроки жизни их заметны еле,

Следы веков, как миги, коротки.

Феникс:

Рассыпанные по небу светила

Нам темной ночью поражают взгляд

И блеск заемный отдают назад,

Которым солнце их, уйдя, снабдило.

На вид цветы ночные так же хилы.

Нам кажется, не дольше дня стоят

Горящие цветы садовых гряд,

А звезды выживают ночь насилу.

И наши судьбы - зданья без опор.

От звезд зависит наша жизнь и рост.

На солнечном восходе и заходе

Основано передвиженье звезд.

На что же нам, затерянным в природе,

Надеяться, заброшенным в простор?

Оппозиция цветов и звезд: цветы – быстротечность чел. жизни. Феникс считает, что все на свете эфемерно, даже звезды. Фернандо отвечает, что звезды-то вечны, это человек их так видит.

Феникс

В самом начале драмы христианские невольники поют печальную пес­ню:

Все побеждает время И верх берет всегда Над трудностями всеми Без всякого труда.

Слова говорят о проходящести всего сущего, но появляется Феникс – образец зем­ной, чувственной и пленительной красоты.

Однако существо драмы - уравнение 2х трупов*как звучит-то*трупа подкошенного болезнями и голодом страдальца и цветущей, несравненной красавицы, уподобляемой трупу. Не зря сбывается предсказание старухи-африканки: Феникс обменивают на останки дона Фернандо.

Барочное искусство Кальдерона сближает противоположные, совер­шенно разные явления, то, что казалось бы, и сравнивать нельзя, как сближает сад и море в знаменитом сонете Феникс: Борьба моря и сада, «у стихий старинный счет»:

К морю сад давно завистлив, Морем сделаться замыслив, Раскачал деревьев свод- волны из листьев. Море не внакладе: тиной зеленеется залив. Море стало цветником,

А цветник — цветочным морем!

Так же сближает он дона Фернандо с Фениксмавритан­скую принцессу и христианского принца. Образы созвучны: некоторые исследователи говорили об их подлинной и невысказанной взаимной любви, Балашов пишет о «подавленной скорби дона Фернандо, который не может дать свободы чувству к возлюбленной сво­его мавританского побратима».

Казалось бы, что художник указывает на тлен­ность красоты: любая красавица — не больше, чем труп. Но финал «СП» уравнивает: покойный христиан­ский святой значит не больше, чем красавица-язычница. Не случайно похороны дона Фернандо сближаются со свадьбой прин­цессы с Мулеем — принц находит счастье на небесах, позаботившись о том, чтобы даровать земное счастье любящим.

Жизнь устремлена к смерти, но смерть служит делу жизни. «Стойкий принц» — это призыв отречься от жизни во имя идеальных ценностей и упоение жизнью — таков истинный кон­трапункт барокко. Порту­гальский король дон Альфонсо, предлагая за своего мертвого брата коро­лю мавров его дочь, говорит, что тот отдаст «несчастного мертвеца за бо­жественный образ», а получив гроб, обнимает «божественного Принца-мученика». Божествен католический мученик, но божественна и юная девушка-иноверка; он творит чудеса, она — сама по себе чудо; он стано­вится святым, добровольно отрекаясь от жизни, но жизнь сама по себе святыня.

6. ";Жизнь есть сон";

Кальдерона, думаю, все более-менее помнят. Этот билет – две странички компиляции из материалов для коллоквиума и краткий пересказ драмы.

Драма Кальдерона «Жизнь есть сон», опубликованная в 1636 г., — пожалуй, самая загадочная и глубокая драма Кальдерона. Мысль о быстротечности, кратковременности человеческой жизни, породившая метафорическое уподобление ее сну, — одна из древнейших. Мыслители и художники барокко были особенно сосредоточены на проблеме бренности и иллюзорности земного бытия, противопоставляя им вечность и бессмертие духа. Важной драму «Жизнь есть сон» можно считать еще и потому, что в ней с наибольшей полнотой отразилась вся трагическая противоречивость барочного мироощущения, вся безнадежность стремления одного из величайших художников этой эпохи разрешить трагически-неразрешимые конфликты и своего времени и человеческого бытия в целом.

Не стоит сводить сущность драмы к ее заглавию, сочтя, что все на белом свете лишь пустая видимость, бесследно исчезающий мираж, и жизнь — ничтожный морок, короткий сон, после которого просыпаются в вечном загробном мире. На самом же деле драма не говорит о бессмысленности земного бытия, она говорит о постоянных поисках и обретении смысла. К нему устремлен Сехисмундо уже в первом знаменитом своем монологе («О, я несчастный! Горе мне!»). Жизнь изображена здесь не бледной и бесплотной, а удивительно яркой. Хотя тема сна проходит через всю драму, она постоянно сталкивается с самой живописной явью. Сехисмундо надобно не только «мысль разрешить», но и принимать важнейшие для собственной судьбы и судеб Польши решения и выбрать между двумя красавицами, чьи имена говорят об их чарах: «звездой» — Эстрельей и «утренней розой» — Росаурой. Так постоянно возникают «пограничные ситуации», и все происходящее оказывается на тонкой грани между явью и сном. Барочное сочетание несочетаемых противоположностей делает драму предельно парадоксальной и неоднозначной. Кальдерон не зря делает упор на сплошной двойственности — двойственной оказывается и вынесенная в заглавие мысль: жизнь есть сон.

Парадоксально, что Сехисмундо жил как во сне, в невменяемом состоянии до того, как начал думать о том, что жизнь подобна сну. Напротив, мысль о сне пробуждает от сна, заставляет бодрствовать его сознание. Жизнь Сехисмундо начинает всплывать из марева сна по мере того, как он обнаруживает в ней нечто настоящее. Делать это ему крайне непросто: герой с самого детства не знает, кто он такой, кто его родители, почему он находится в неволе. Он просто живет совершенно животный образ жизни в стенах своей темницы. Затем он переживает самое тяжкое потрясения — его поманили властью, богатством, великолепием и красотой и тут же стали уверять, что все это было лишь обманчивым видением. После опьянения страстями, когда Сехисмундо буйствовал во дворце, желая наверстать упущенное, взять все у жизни сполна, без отлагательства и без стеснения, наступает горькое похмелье. Что же спасает его от отчаяния? Догадка о том, что не все было сном, что есть нечто подлинное, непреходящее – любовь.

Таков первый шаг в преображении зверя в человека. Преображение это становится все сильнее по мере того, как идея жизнь есть сон сменяется идеей жизнь есть театр. Сперва две мысли существуют в голове Сехисмундо в неразделенности — все роли, которые играют люди, столь призрачны, что ни за одну из них братьев не стоит.

Мысль о тщете мира выражена очень ярко, однако вскоре окажется, что сама судьба опроверггнет такую точку зрения – достаточно вспомнить судьбу шута Кларина. Во время битвы он, не желая принимать участие в охватившей всю страну войне, прячется за скалой и оказывается единственным убитым в сражении, настигнутый шальной пулей. Этой смертью автор показывает, что невозможно бежать от мира, как невозможно бежать от себя — это в равной степени относится и к шуту, и к королю Басилио, и к Сехисмундо; задача каждого заключается в прямо противоположном — в том, чтобы обрести себя. Когда Сехисмундо раздумывает, взяться ли за роль претендента на престол, стать ли сознательным героем в исторической драме, войска предлагают ему покинуть темницу и начать борьбу за свои права. Велик соблазн ставшего привычным отшельничества, в котором он мог бы спокойно предаваться размышлениям о тщете человеческого существования. Но Сехисмундо уже начал постигать его значение. Напряженная работа сознания не прошла зря — работа, без которой невозможно становление человека. Человеком, утверждает Кальдерон, не рождаются, человеком становятся; человек — не столько творение природы, сколько творение собственного духа. Окончательно же человек обретает свою сущность в сопричастии человеческому сообществу — в Великом Театре Мира. Наступает стремительная кода драмы, в которой Сехисмундо будет мужественно и благородно следовать взятой на себя трудной роли. Он великодушно отпускает Клотальдо и берется рыцарски благородно сражаться за честь Росауры. Победив врагов, Сехисмундо определяет в башню-тюрьму вызволившего его из нее мятежного солдата (!). Сехисмундо часто сравнивают с Гамлетом: оба – герои-мыслители, и действие обоих произведений во многом определяется движением их мысли. Оба принца сталкиваются с враждебной судьбой, с трагическим состоянием мира, оба мучительно не приемлют несправедливость. Но Гамлета больше всего терзает зло, царящее в окружающей действительности, Сехисмундо же приходит к выводу, что самое страшное — зло, живущее в нас самих. Кульминация драмы — его победа над самим собой.

Сознание театральности жизни у Кальдерона в конечном счете — это сознание не ее лживости, а подлинности: я играю — значит, я существую, что-то представляю перед другими и для других, что-то для них значу. Но игра игре рознь: безотчетно играя роль принца во дворце, Сехисмундо был импульсивен и дик, как животное, сознательная же игра — это самоконтроль, делающий его значительным, мудрым и справедливым. Снова это своего рода «театр в театре» — апофеоз продуманного, глубоко осмысленного актерства, намеренной и отточенной игры!

И все же тема театра в театре и образ Сехисмундо в финале драмы неоднозначны. Да, с одной стороны, можно сказать, что образ главного героя обретает скульптурность очертаний, резкую, недвусмысленную определенность, свидетельствующую о том, что произошло его бесповоротное самоопределение. С колебаниями между жизнью и сном, с путаницей между сном и жизнью покончено — Сехисмундо сделал выбор в пользу жизни, понятой как утверждение и торжество духа. Он стал служителем идеала, решил творить добро. Однако Сехисмундо до конца так и не становится понятно, живет он или находится во сне (он приходит к выводу, что необходимо творить добро, будь жизнь ";правда или сон";). И если, живя в башне, он вообще не знает, кто он, то, оказавшись во дворце, он сразу же узнает от своего наставника Клотальдо, что он — наследный принц, и принимает эту роль как данность. Живя в башне, он — «живой труп», пройдя школу сна и разочарования, он открывает, что «живые трупы» — все вокруг. Ибо социальная роль каждого — иллюзорна, призрачна. Между «тюрьмой» тела и «тюрьмой» социальной роли, умиранием в башне или во дворце — таков выбор. Третьего не дано. но в любом случае такое состояние временно, временновыступление на «великом театре мира». И все же — надо хорошо играть свою роль, чтобы не повторить судьбу ";грасьосо"; Кларина.

Краткое содержание:

В безлюдной горной местности, неподалеку от двора польского короля, заблудились Росаура, знатная дама, переодетая в мужское платье, и её слуга. Близится ночь, и вдруг путники различают в полумраке какую-то башню, из-за стен которой им слышатся жалобы и стенания: это проклинает свою судьбу закованный в цепи Сехизмундо. Он сетует на то, что лишен свободы и тех радостей бытия, что даны каждому родившемуся на свет. Найдя дверь башни незапертой, Росаура и слуга входят в башню и вступают в разговор с Сехизмундо, который поражен их появлением: за всю свою жизнь юноша видел только одного человека — своего тюремщика Клотальдо. На звук их голосов прибегает уснувший Клотальдо и зовет стражников — они все в масках, что сильно поражает путников. Он грозит смертью незваным гостям, но Сехизмундо решительно вступается за них, угрожая положить конец своей жизни, если тот их тронет. Солдаты уводят Сехизмундо, а Клотальдо решает, отобрав у путников оружие и завязав им глаза, проводить их подальше от этого страшного места. Но когда ему в руки попадает шпага Росауры, что-то в ней поражает старика, Росаура поясняет, что человек, давший ей эту шпагу (имени его она не называет), приказал отправиться в Польшу и показать её самым знатным людям королевства, у которых она найдет поддержку, — в этом причина появления Росауры, которую Клотадьдо, как и все окружающие, принимает за мужчину.

Оставшись один, Клотальдо вспоминает, как он отдал эту шпагу когда-то Вьоланте, сказав, что всегда окажет помощь тому, кто принесет её обратно. Старик подозревает, что таинственный незнакомец — его сын, и решает обратиться за советом к королю в надежде на его правый суд. За тем же обращаются к Басилио, королю Польши, инфанта Эстрелья и принц Московии Астольфо. Басилио приходится им дядей; у него самого нет наследников, поэтому после его смерти престол Польши должен отойти одному из племянников — Эстрелье, дочери его старшей сестры Клорине, или Астольфо, сыну его младшей сестры Ресизмунды, которая вышла замуж в далекой Московии. Оба претендуют на эту корону: Эстрелья потому, что её мать была старшей сестрой Басилио, Астольфо — потому, что он мужчина. Кроме того, Астольфо влюблен в Эстрелью и предлагает ей пожениться и объединить обе империи. Эстрелья неравнодушна к красивому принцу, но её смущает, что на груди он носит портрет какой-то дамы, который никому не показывает. Когда они обращаются к Басилио с просьбой рассудить их, он открывает им тщательно скрываемую тайну: у него есть сын, законный наследник престола. Басилио всю жизнь увлекался астрологией и, перед тем как жена его должна была разрешиться от бремени, вычислил по звездам, что сыну уготована страшная судьба; он принесет смерть матери и всю жизнь будет сеять вокруг себя смерть и раздор и даже поднимет руку на своего отца. Одно из предсказаний сбылось сразу же: появление мальчика на свет стоило жене Басилио жизни. Поэтому король польский решил не ставить под угрозу престол, отечество и свою жизнь и лишил наследника всех прав, заключив его в темницу, где он — Сехизмундо — и вырос под бдительной охраной и наблюдением Клотальдо. Но теперь Басилио хочет резко изменить судьбу наследного принца: тот окажется на троне и получит возможность править. Если им будут руководить добрые намерения и справедливость, он останется на троне, а Эстрелья, Астольфо и все подданные королевства принесут ему присягу на верность.

Тем временем Клотальдо приводит к королю Росауру, которая, тронутая участием монарха, рассказывает, что она — женщина и оказалась в Польше в поисках Астольфо, связанного с ней узами любви — именно её портрет носит принц Московии на груди. Клотальдо оказывает молодой женщине всяческую поддержку, и она остается при дворе, в свите инфанты Эстрельи под именем Астреа.

Басилио решает проверить, как себя будет вести его сын, если его выпустить из темницы – быть может, предсказание – неправда? Клотальдо по приказу Басилио дает Сехизмундо усыпляющий напиток, и, сонного, его перевозят во дворец короля. Здесь он просыпается и, осознав себя владыкой, начинает творить бесчинства, словно вырвавшийся на волю зверь: со всеми, включая короля, груб и резок, сбрасывает с балкона в море осмелившегося ему перечить слугу, пытается убить Клотальдо. Терпению Басилио приходит конец, и он решает отправить Сехизмундо обратно в темницу. «Проснешься ты, где просыпался прежде» — такова воля польскою короля, которую слуги незамедлительно приводят в исполнение, снова опоив наследного принца сонным напитком.

Смятение Сехизмундо, когда он просыпается в кандалах и звериных шкурах, не поддается описанию. Клотальдо объясняет ему, что все, что тот видел, было сном, как и вся жизнь, но, говорит он назидательно, «и в сновиденьи / добро остается добром». Это объяснение производит неизгладимое впечатление на Сехизмундо, который теперь под этим углом зрения смотрит на мир.

Басилио решает передать свою корону Астольфо, который не оставляет притязаний на руку Эстрельи. Инфанта просит свою новую подругу Астреа раздобыть для нее портрет, который принц Московии носит на груди. Астольфо узнает её, и между ними происходит объяснение, в ходе которого Росаура поначалу отрицает, что она — это она. Все же правдами и неправдами ей удается вырвать у Астольфо свой портрет — она не хочет, чтобы его видела другая женщина. Её обиде и боли нет предела, и она резко упрекает Астольфо в измене.

Узнав о решении Басилио отдать корону Польши принцу Московии, народ поднимает восстание и освобождает Сехизмундо из темницы. Люди не хотят видеть чужестранца, на престоле, а молва о том, где спрятан наследный принц, уже облетела пределы королевства; Сехизмундо возглавляет народный бунт. Войска под его предводительством побеждают сторонников Басилио, и король уже приготовился к смерти, отдав себя на милость Сехизмундо. Но принц переменился: он многое передумал, и пришел к выводу: вне зависимости от того, сон наша жизнь или нет, вести себя нужно достойно и творить добро. Если мы не спим, делать это нужно для того, чтобы в мире царило добро, если же бытие только сон – чтобы иметь друзей, когда он закончится. Сехизмундо сам припадает к стопам Басилио как верный подданный и послушный сын. Сехизмундо делает ещё одно усилие и переступает через свою любовь к Росауре ради чувства, которое женщина питает к Астольфо. Принц Московии пытается сослаться на разницу в их происхождении, но тут в разговор вступает благородный Клотальдо: он говорит, что Росаура — его дочь, он узнал её по шпаге, когда-то подаренной им её матери. Таким образом, Росаура и Астольфо равны по своему положению и между ними больше нет преград, и справедливость торжествует — Астольфо называет Росауру своей женой. Рука Эстрельи достается Сехизмундо. Со всеми Сехизмундо приветлив и справедлив.

7. ";Врач своей чести";

Действие происходит в Испании во времена короля дона Педро Справедливого или Жестокого (1350—1369 гг.). Во время охоты брат короля инфант дон Энрике падает с лошади, и его в бессознательном состоянии вносят в дом дона Гутьерре Альфонсо де Солиса. Их встречает жена дона Гутьерре донья Менсия, в которой придворные из свиты инфанта дон Ариас и дон Диего узнают его прежнюю возлюбленную. Донья Менсия оказывается в сложном положении, ведь её мужу неизвестно, что в нее все ещё влюблен дон Энрике, знавший её раньше. Инфант приходит в себя и видит рядом донью Менсию, которая сообщает ему, что она теперь жена хозяина дома. Она дает понять принцу, что ему теперь не на что надеяться. Дон Энрике хочет тут же уехать, но появившийся дон Гутьерре уговаривает его остаться. Принц отвечает, что в сердце столь им любимом «стал хозяином другой», и он должен ехать. Дон Гутьерре дарит ему свою лошадь и в придачу к ней лакея Кокина, шутника, который называет себя «при кобыле экономом». На прощание дон Энрике намекает донье Менсии на скорую встречу, говоря, что даме нужно дать «возможность оправдаться».

Дон Гутьерре хочет проводить принца, но донья Менсия говорит ему, что на самом деле он хочет встретиться с Леонорой, которую любил раньше и не забыл до сих пор. Муж клянется, что это не так. Оставшись вдвоем со служанкой Хасинтой, донья Менсия признается ей, что когда увидела вновь Энрике, то «теперь любовь и честь в бой вступили меж собой».

Король дон Педро принимает просителей и одаривает каждого как может: солдата назначает командовать взводом, бедному старику дает кольцо с алмазом. К королю обращается донья Леонора с жалобой на дона Гутьерре, который обещал на ней жениться, а потом отказался. Теперь он женат на другой, а её честь посрамлена, и донья Леонора хочет, чтобы он внес за нее «достойный вклад» и дал бы ей возможность уйти в обитель. Король обещает решить дело, но после того, как выслушает и дона Гутьерре.

Появляется дон Гутьерре, и король просит его объяснить причину отказа жениться на донье Леоноре. Тот признает, что любил донью Леонору, но, «будучи не связан словом», взял себе жену другую. Король хочет знать, в чем причина такой перемены, и дон Гутьерре рассказывает, что однажды в доме доньи Леоноры застал мужчину, который спрыгнул с балкона и скрылся. Леонора хочет тут же рассказать, что произошло на самом деле, но стоящий рядом дон Ариас вступает в разговор и признает, что это он тогда был в доме Леоноры. Он тогда ухаживал за дамой, которая ночью пришла к донье Леоноре в гости, а он, «влюбленный без ума», вслед за ней неучтиво «в дом пробрался», и хозяйка не смогла «воспрепятствовать» ему. Вдруг появился дон Гутьерре, и дон Ариас, спасая честь Леоноры, скрылся, но был замечен. Теперь же он готов в поединке дать ответ дону Гутьерре. Они хватаются за шпаги, но король в гневе приказывает арестовать обоих, ибо без воли короля никто не смеет обнажать оружие в его присутствии.

Дон Энрике, видя, что муж доньи Менсии арестован, решает пробраться к ней в дом для свидания. Он подкупает служанку Хасинту, и она проводит его в дом. Во время разговора с доньей Менсией возвращается дон Гутьерре, дон Энрике прячется. Дон Гутьерре рассказывает жене, что его на ночь отпустил из тюрьмы его друг алькальд, начальник стражи. Чтобы вывести дона Энрике из дома, донья Менсия поднимает ложную тревогу, крича, что видела кого-то в плаще в своей спальне. Муж выхватывает шпагу и бросается туда, донья Менсия умышленно опрокидывает светильник, и в темноте Хасинта выводит из дома дона Энрике. Однако тот теряет свой кинжал, который находит дон Гутьерре, и в его душе рождается страшное подозрение, что жена обманула его.

Король по просьбе дона Энрике выпускает из тюрьмы дона Ариаса и дона Гутьерре. Увидев шпагу принца, дон Гутьерре сравнивает её с найденным кинжалом, потом говорит дону Энрике, что он не хотел бы встретиться с таким бойцом, как принц, даже под покровом ночи, не узнав его. Дон Энрике понимает намек, но отмалчивается, что дает повод дону Гутьерре для подозрений. Он готов любой ценой узнать тайну, от которой зависит его честь. Он размышляет, чей он нашел кинжал в своем доме и случайно ли опрокинула донья Менсия светильник. Он решает тайно пробраться в свой дом под видом любовника доньи Менсии и, закрыв лицо плащом, разыграть сцену свидания с ней, чтобы проверить, верна ли ему жена.

Дон Гутьерре тайком возвращается в свой дом, не предупредив жену, что король выпустил его на свободу. Он пробирается в спальню к донье Менсии и, изменив голос, обращается к ней. Менсия думает, что к ней пришел принц, и называет его «Ваше Высочество», дон Гутьерре догадывается, что речь идет о принце. Затем он уходит, а потом делает вид, что вошел через садовую калитку, и громко требует слуг. Донья Менсия с радостью встречает его, а ему кажется, что она лжет и притворяется.

Дон Гутьерре рассказывает королю о похождениях его брата дона Энрике и показывает кинжал принца. Он говорит, что должен спасти свою честь, омыв её в крови, но не в крови принца, на которого он не смеет покуситься.

Король встречается с братом и требует от него, чтобы он отказался от своей преступной страсти к донье Менсии, показывает ему кинжал. Дон Энрике хватает кинжал и от волнения нечаянно ранит короля в руку. Король обвиняет принца, что тот покушается на его жизнь, дон Энрике покидает дворец короля, чтобы удалиться в изгнание

Дон Гутьерре решает предать смерти свою жену, ибо она опозорила его честь, но сделать это, как считает он в соответствии с неписаными законами чести, надо тайно, ибо и оскорбление тоже нанесено тайно, чтобы не догадались люди, как скончалась донья Менсия. Не в силах перенести смерть жены, он просит небо послать ему смерть. К донье Менсии приходит посланный принцем Кокин с известием, что дон Энрике в опале из-за нее и должен покинуть королевство. На чужбине принц зачахнет от горя и разлуки с доньей Менсией. Отъезд принца навлечет позор на донью Менсию, ибо все начнут гадать, в чем причина бегства принца, и наконец узнают, в чем дело. Хасинта предлагает госпоже написать принцу письмо, чтобы он не уезжал и не позорил её имя. Донья Менсия садится писать письмо. В это время появляется дон Гутьерре, Хасинта бросается предупредить госпожу, однако хозяин велит ей уйти. Он приотворяет дверь в комнату и видит донью Менсию, которая пишет письмо, подходит к ней и вырывает у нее листок. Донья Менсия лишается чувств, её муж читает письмо и решает, отослав прислугу, убить супругу. Он пишет какие-то слова на том же листке и уходит. Донья Менсия приходит в себя и читает на листке свой приговор; «Любовь тебя боготворит, честь — ненавидит; одна несет тебе смерть, другая — приуготовляет к ней. Жить тебе осталось два часа. Ты — христианка: спасай душу, ибо тела уже не спасти».

Дон Гутьерре приглашает хирурга Людовико, чтобы тот пустил его жене кровь и ждал бы, пока вся она не вытечет и не наступит смерть. В случае отказа дон Гутьерре угрожает врачу смертью. Он хочет потом всех уверить, что «из-за внезапной хвори кровь пришлось пустить Менсии и что та неосторожно сдвинула бинты. Кто в этом преступление усмотрит?». А врача он собирается отвести подальше от дома и на улице прикончить. «Тот, кто честь свою врачует, не колеблясь, кровь отворит… ибо все недуги лечат кровью», — говорит дон Гутьерре.

По улице в Севилье дон Гутьерре ведет Людовико, у которого завязаны глаза. Навстречу им идут король и дон Диего. Дон Гутьерре убегает. Король снимает повязку с лица Людовико, и тот рассказывает, как умерла женщина, лица которой он не видел, зато слышал её слова о том, что она умирает безвинно. Людовико испачкал руки кровью и оставил след на двери дома.

Король направляется к дому дона Гутьерре, ибо он догадывается, о чьей смерти идет речь. Появляется Кокин и тоже рассказывает королю, как дон Гутьерре запер дома жену и отослал прочь всех слуг. У дома король встречает донью Леонору, он помнит, что обещал спасти её от позора, и говорит, что сделает это при первой возможности. Из дома с воплем выбегает дон Гутьерре и рассказывает королю, как умерла его жена от потери крови после того, как сдвинула бинты с порезов во сне. Король понимает, что дон Гутьерре обманывает его, однако в том, что случилось, он усматривает возможность выполнить свое обещание, данное донье Леоноре. Король предлагает дону Гутьерре взять в жены донью Леонору. Тот возражает, говоря, что она может изменить ему. Король отвечает, что тогда надо пустить ей кровь, давая тем самым понять дону Гутьерре, что ему все известно и он оправдывает содеянное. Донья Леонора согласна стать женой дона Гутьерре и, если нужно, «лечиться» его лекарством.

Непосредственно о произведении

То, что я нашла:

Кальдерон в своих «драмах чести» нередко отдает дань сословно-дворянским представлениям. Это особенно ощущается в пьесах, посвященных супружеской чести. Честь в этих пьесах уподобляется хрупкому сосуду, кот. «от малейшего движения может разбиться». Для того чтобы чести супруга было нанесено оскорбление, вовсе не обязательно жена должна изменить ему или даже замышлять измену – для этого достаточно одного лишь подозрения, ибо уже оно лишает супруга уважения со стороны окружающих и, следовательно, чести. Именно поэтому кровавая месть должна быть публичной или тайной в зависимости от того, стало оскорбление публичным или тайным. В пьесе «Врач своей чести» жена дона Гутьерре донья Менсия и не помышляет об измене мужу, но из-за трагического стечения обстоятельств на нее падает тень подозрения. И тогда дон Гутьерре становится «врачом своей чести» и убивает жену. И это НЕ объясняется характером и жестокостью от природы! Он делает это из-за того, что законы чести суровы и должны неукоснительно соблюдаться. Уже здесь проскальзывает неудовлетворенность Кальдерона дворянско-сословными представлениями о чести, видны его поиски иных нравственных критериев поведения человека.

С Джорна:

Вообще честь в сознании чел. 17 в. зависела не только от самого человека, но и от того, что о нем говорят люди. Категория общественная, высота чести всех зависела от чести каждого. Желание защитить свою честь – похвально. У К. не совсем такое понимание. Люди ошибаются, честь – коллективная иллюзия, поэтому героиня всегда невиновна. Король и Гутиерре – носители ложного понимания чести. Менсия и Кокин (шут) – истинного. Трагическая вина рассредоточена, нет одного носителя. Вина Г. в том, что он целиком во власти иллюзий (сначала по поводу Леонор, потом Менсии). Он не изменился, и дальше будет врачевать свою честь таким образом. Расплата за вину переходит в будущее. Вина Менсии в том, что она, любя Энрике, вышла замуж за Г. Образ шута в философских драмах – воплощение превратного представления о жизни. В драмах чести – носитель авторского мнения. Для дона Гутиерре и короля честь это то, что скажут люди, для шута – истинная верность. На коллоквиуме еще был вопрос про метафору в творчестве Кальдерона. Расскажете тут про «буйную метафоричность» барокко, перечислите все метафоры, какие знаете (сон, дворец, гора, театр, день – господство разума, ночь – господство страстей, сумерки – страсти наступают на разум)

8. Характеристика классицизма

В 17 веке существовали два основных литературных направления, противостоявших друг другу – барокко и классицизм.

Истолкователи классицизма обычно объявляют важнейшей чертой классицистской поэтики её нормативный характер. Теоретическая мысль классицизма, опережая художественную практику и задолго до появления наиболее полного и авторитетного, получившего всеевропейское значение свода классицистских законов – «Поэтического искусства» Никола Буало (1674), сформировала свод законов и правил, обязательных для всех деятелей искусства. И всё же многие сторонники классицизма далеко не всегда строго соблюдали его правила. Из этого, однако, не следует, что выдающиеся представители классицизма (в частности, Мольер) в своей литературной деятельности выходили за пределы классицизма. Даже нарушая некоторые частные требования, писатели оставались верны основным, фундаментальным принципам классицизма.

Поэтому при всем значении нормативности для искусства классицизма, она не является его важнейшей чертой. Более того, нормативность – лишь результат присущего классицизму принципиального антиисторизма. Верховным «судьей» прекрасного классицисты объявили «хороший вкус», обусловленный «вечными и неизменными» законами разума. Образцом и идеалом воплощения законов разума и, следовательно, хорошего вкуса классицисты признавали античноеискусство, а поэтики Аристотеля и Горация истолковывались как изложение этих законов.

Признание существования вечных и объективных, т.е. независимых от сознания художника, законов искусства, влекло за собой требование строгой дисциплины творчества, отрицание «неорганизованного» вдохновения и своевольной фантазии. Для классицистов, конечно, абсолютно неприемлемо барочное возвеличивание воображения как важнейшего источника творческих импульсов. Сторонники классицизма возвращаются к ренессансному принципу «подражания природе», но истолковывают его более узко. В истолковании классицистов он предполагал не правдивость воспроизведения действительности, а правдоподобие под которым они подразумевали изображение вещей не такими, каковы они в реальности, а такими, какими они должны быть согласно разуму. Отсюда важнейший вывод: предметом искусства является не вся природа, а лишь ее часть, выявленная после тщательного отбора и сведенная по сути дела к человеческой природе, взятой лишь в ее сознательных проявлениях. Жизнь, ее безобразные стороны должны предстать в искусстве облагороженными, эстетически прекрасными, природа – «прекрасной природой», доставляющей эстетическое наслаждение. Но это эстетическое наслаждение не самоцель, оно лишь путь к совершенствованию человеческой натуры, а, следовательно, и общества.

На практике принцип «подражания прекрасной природе» нередко означал призыв подражать античным произведениям как идеальным образцам воплощения законов разума в искусстве.

Предпочтение разума чувству, рационального – эмоциональному, общего – частному объясняют как сильные, так и слабые стороны классицизма. С одной стороны, это определяет внимание классицизма к внутреннему миру человека, к психологии: мир страстей и переживаний, логика душевных движений и развитие мысли стоят в центре и классицистической трагедии, и классицистической прозы. С другой стороны, общее и индивидуальное находятся в полном разрыве и герои воплощают в себе противоречие человеческой сущности как абстрактной, лишенной индивидуального, заключающей только общее.

Это непонимание диалектики общего и индивидуального определяет и способ построения характера в классицизме. Рационалистический метод «расчленения трудностей», сформулированный крупнейшим философом-рационалистом 17 века Рене Декартом, в применении к искусству означал выделение в человеческом характере, как правило, одной ведущей, главной черты. Таким образом, способ типизации характеров здесь глубоко рационалистичен. Можно, воспользовавшись выражением Лессинга, сказать, что герои у классицистов скорее «олицетворенные характеры», чем «охарактеризованные личности».

Классицистический способ типизации характеров путем выделения в них главной, определяющей черты, несомненно способствовал совершенствованию искусства психологического анализа, сатирическому заострению темы в комедиях. Вместе с тем требование разумной цельности, единства и логической последовательности характера мешает его развитию. Исключительный интерес к «сознательной» внутренней жизни человека нередко заставляет игнорировать внешнюю обстановку, материальные условия жизни. Вообще персонажи классицистических произведений, особенно трагедий, лишены исторической конкретности. Мифологические и античные герои в них чувствуют, мыслят и действуют как дворяне 17 столетия. Большая связь между характером и обстоятельствами, хотя и в пределах классицистической типизации, обнаруживаются в комедии, действие которой обычно происходит в современности, а образы обретают, при всей их обобщенности, жизненную достоверность.

Из общих эстетических установок классицизма вытекают конкретные требования его поэтики, наиболее полно сформулированные в «Поэтическом искусстве» Буало:

  1. гармония и соразмерность частей;

  2. логическая стройность и лаконизм композиции;

  3. простота сюжета;

  4. ясность и четкость языка;

  5. отрицание фантастики (кроме античной мифологии, трактуемой как «разумная»)

Одним из основополагающих и устойчивых теоретических принципов классицизма является принцип расчленения каждого искусства на жанры и их иерархического соотнесения. Иерархия жанров в классицистической поэтике доводится до своего логического конца и касается всех сторон искусства.

Жанры делятся на «высокие» и «низкие», и смешение их признается недопустимым. «Высокие» жанры (эпопея, трагедия, ода) призваны воплотить государственные или исторические события, т.е. жизнь монархов, полководцев, мифологических героев; «низкие» (сатира, басня, комедия) – должны изображать частную, повседневную жизнь «простых смертных», лиц средних сословий. Стиль и язык должны строго соответствовать выбранному жанру. Классицисты ограничивали лексику, допустимую в поэзии, старясь избегать обыденных «низких» слов, а иногда даже конкретных наименований предметов быта. Отсюда употребление иносказаний, описательных выражений, пристрастие к условным поэтическим штампам. С другой стороны, классицизм боролся против чрезмерной орнаментальности и вычурности поэтического языка, против надуманных изысканных метафор и сравнений, каламбуров и тому подобных стилистических приемов, затемняющих смысл.

В отличие от барокко, которое к концу 17 века практически исчерпало свои художественные возможности и уступило место другим направлениям, классицизм оказался очень стойким и жизнеспособным, просуществовав в европейской культуре вплоть до 19 столетия. При этом на каждом этапе литературного развития он приобретал новые формы, которые соответствовали новым задачам искусства (просветительский классицизм 18 века и эпохи Просвещения, т.н. «Веймарский классицизм» Гёте и Шиллера в зрелый период их творчества). Лишь в первые десятилетия 19 века, когда на первый план вышел романтизм, классицизм превратился в тормоз для дальнейшего развития литературы и был решительно отвергнут романтической эстетикой.

Признанным центром классицизма 17 века стала Франция. Здесь он сформировался ранее всего, здесь же он принял наиболее законченные формы.

9. Трагедии Корнеля ";первой манеры"; (";Сид";, ";Гораций";).

Произведения К., написанные в 1636— 1643 гг., принято относить к «первой манере». Среди них — «Сид», «Гораций», «Цинна», «Смерть Помпея», еще некоторые произведения, в том числе и «Лгун» («Le menteur», 1643) — первая французская нравоучительная комедия, написанная по мотивам комедии испанского драматурга Аларкона «Сомнительная правда».

Исследователи этих произведений выделяют следующие черты «первой манеры» К.: воспевание гражданского героизма и величия; прославление идеальной, разумной государственной власти; изображение борьбы долга со страстями и обуздание их разумом; сочувственное изображение организующей роли монархии; придание политической тематике ораторской формы; ясность, динамизм, графическая четкость сюжета; особое внимание к слову, стиху, в котором чувствуется некоторое влияние барочной прециозности.

В период «первой манеры» Корнель. разрабатывает новое понимание категории трагического. Аристотель, который был величайшим авторитетом для классицистов, связывал трагическое с катарсисом («катарсис» — слово труднопереводимое, обычно под ним понимают «очищение через страх и сострадание»). К. в основу трагического кладет не чувство страха и сострадания, а чувство восхищения, которое охватывает зрителя при виде благородных, идеализированных героев, которые всегда умеют подчинить свои страсти требованиям долга, государственной необходимости. И действительно, Родриго, Химена, Гораций, Куриаций, Август, вдова Помпея Корнелия и Юлий Цезарь (из трагедии «Смерть Помпея») восхищают зрителя силой своего рассудка, благородством души, способностью, презрев личное, подчинить свою жизнь общественному интересу. Создание величественных характеров, описание их возвышенных побуждений — главное достижение К. периода «первой манеры».

10. Поэтика трагедий Корнеля ";второй манеры";

С начала 1640-х годов в трагедиях Корнеля все явственнее проступают черты барокко (этот период иногда называют «второй манерой» Корнеля). Соблюдая внешне правила классицистской поэтики (обращение к античному материалу и высоким героям, сохранение трех единств), Корнель фактически взрывает их изнутри. Из обширного арсенала событий и героев древней истории он выбирает наименее известные, которые легче поддаются преобразованию и переосмыслению. Его привлекают усложненные сюжеты с запутанными исходными драматическими ситуациями, требующими обстоятельного объяснения во вступительных монологах. Тем самым формальное единство времени (24 часа) вступает в противоречие с реальным сюжетным наполнением пьесы. Это противоречие Корнель решает теперь иначе, чем в «Сиде», — экспозиция, вынесенная за рамки сценического действия, непропорционально разрастается за счет рассказа о давно прошедших событиях. Тем самым слово постепенно становится главным выразительным и изобразительным средством, мало-помалу вытесняя внешнее действие. Это особенно заметно в «Родогуне» (1644) и «Ираклии» (1647).

Сюжетные ситуации и повороты в судьбе героев поздних трагедий Корнеля определяются не обобщенно типическими, «разумными», а из ряда вон выходящими, исключительными, иррациональными обстоятельствами, нередко игрой случая — подменой детей, вырастающих под чужим именем в семье врага и узурпатора престола («Ираклий»), соперничеством близнецов, права которых решаются скрытой от всех тайной первородства («Родогуна»). Корнель охотно обращается теперь к династическим переворотам, мотивам узурпации власти, жестокой и противоестественной вражды близких родственников. Если в его классицистских трагедиях сильные люди нравственно господствовали над обстоятельствами, пусть даже ценою жизни и счастья, то теперь они становятся игрушкой неведомых слепых сил, в том числе и собственных, ослепляющих их страстей. Мировоззрение, характерное для человека барокко, оттесняет классически строгое «разумное» сознание, и это получает отражение во всех звеньях поэтической системы. Герои Корнеля по-прежнему сохраняют силу воли и «величие души» (как писал о них он сам), но эта воля и величие служат уже не общему благу, не высокой нравственной идее, а честолюбивым устремлениям, жажде власти, мести, нередко оборачиваются аморализмом. Соответственно и центр драматического интереса перемещается с внутренней душевной борьбы героев на борьбу внешнюю. Психологическое напряжение уступает место напряжению сюжетного развития.

Идейно-художественная структура трагедий Корнеля «второй манеры» отражает ту атмосферу политического авантюризма, интриг, нарастающего хаоса политической жизни, которые в конце 1640-х годов выливаются в открытое сопротивление королевской власти — Фронду. Идеализированное представление о государстве как защитнике всеобщего блага сменяется откровенной декларацией политического своеволия, борьбы за индивидуальные интересы тех или иных аристократических группировок. Немалую роль в них играли женщины-фрондерки (которые против короля, но аристократки), активные участницы и вдохновительницы борьбы. В пьесах Корнеля все чаще появляется тип властной, честолюбивой героини, своей волей направляющей действия окружающих людей.

Наряду с общими типическими чертами эпохи современники склонны были усматривать в трагедиях Корнеля и прямое отражение событий Фронды. Так, в трагедии «Никомед» (1651) они увидели историю ареста и освобождения известного полководца, принца Конде, возглавлявшего так называемую «Фронду принцев», а в действующих лицах пьесы — Анну Австрийскую, министра кардинала Мазарини и других. Внешняя расстановка персонажей, казалось, давала повод для таких сопоставлений, однако по своей идейной проблематике «Никомед» выходит далеко за пределы простой «пьесы с ключом». Политическая реальность эпохи отражается в пьесе не прямолинейно, а опосредованно, сквозь призму истории. Здесь ставятся такие важные общеполитические проблемы, как взаимоотношения великих и малых держав, «марионеточных» государей, предающих интересы своей страны ради личной власти и безопасности, вероломная дипломатия Рима в подвластных ему государствах. Примечательно, что это единственная трагедия Корнеля, где судьба героя решается восстанием народа (правда, оно не показано на сцене, но отзвуки его слышны во взволнованных репликах персонажей). Мастерски обрисованные характеры, меткие лапидарные формулы политической мудрости, компактное и динамичное действие выделяют эту трагедию среди других произведений Корнеля этого периода и возвращают к драматическим принципам его классических пьес.

В те же годы и под влиянием тех же событий написана и «героическая комедия» «Дон Санчо Арагонский» (1650), отмеченная своеобразным демократизмом. Хотя герой ее, мнимый сын простого рыбака Карлос, совершивший боевые подвиги и пленивший сердце кастильской принцессы, в финале оказывается наследником арагонского престола, на протяжении всей комедии он считает себя плебеем, не стыдится своего происхождения, утверждает личное достоинство в противовес сословной спеси своих соперников — кастильских грандов. Новшества, введенные в эту пьесу, Корнель попытался теоретически обосновать в посвящении. Требуя пересмотра традиционной иерархии драматических жанров, он предлагает создать комедию с высокими персонажами царственного происхождения, в трагедии же показать людей среднего сословия, которые «более способны возбудить в нас страх и сострадание, чем падение монархов, с которыми мы не имеем ничего общего». Это смелое заявление ровно на сто лет предвосхищает реформу драматических жанров, предложенную просветителем Дидро.

«Никомед» и «Дон Санчо Арагонский» знаменуют последний взлет творчества Корнеля. В эту пору он признанный первый драматург Франции, его пьесы начиная с 1644 г. ставятся в лучшей театральной труппе столицы — Бургундском отеле; в 1647 г. он избран членом Французской Академии. Однако уже следующая за «Никомедом» трагедия «Пертарит» (1652) терпит провал, болезненно воспринятый Корнелем. Он вновь уезжает в Руан с намерением отойти от драматургии и театра. В течение семи лет он живет вдали от столицы, занимаясь переводами латинской религиозной поэзии. Возвращение к драматургическому творчеству и театральной жизни столицы (трагедия «Эдип», 1659) не вносит ничего нового ни в его творчество, ни в развитие французского театра. Десять трагедий, написанных между 1659—1674 гг., преимущественно на исторические сюжеты, уже не ставят больших нравственных и общественных вопросов, диктуемых временем. Поднять эти проблемы было призвано новое, молодое поколение в лице Расина. Исключительность героев и напряженность ситуаций сменяется в поздних трагедиях Корнеля вялостью сюжетов и характеров, которая не ускользнула от внимания критиков. Авторитет Корнеля сохраняется преимущественно среди людей его поколения, бывших фрондеров, неохотно принимающих новые веяния и вкусы двора Людовика XIV. После громкого успеха расиновской «Андромахи», совпавшего с провалом его очередной трагедии, стареющий драматург вынужден был ставить свои пьесы уже не в Бургундском отеле, а в более скромной труппе Мольера. Неудачное состязание с Расином в написании пьесы на один и тот же сюжет («Тит и Береника», 1670) окончательно подтвердило его творческий упадок. Последние десять лет жизни он уже ничего не писал для театра. Эти годы омрачены материальными лишениями и постепенным забвением его заслуг.

Своеобразие идейно-художественной структуры корнелевских трагедий, в особенности «второй манеры», получило отражение в его теоретических сочинениях — трех «Рассуждениях о драматической поэзии» (1663), в «Разборах» и предисловиях, предпосланных каждой пьесе. Темой трагедии должны быть, по мнению Корнеля, политические события большой государственной важности, любовной же теме должно быть отведено второстепенное место. Этот принцип Корнель последовательно проводил в большинстве своих пьес. Сюжет трагедии не должен быть правдоподобным, ибо она поднимается над повседневным и обыденным, изображает необыкновенных людей, которые могут проявить свое величие лишь в исключительных ситуациях. Отступление от правдоподобия, как его понимала классическая доктрина, Корнель стремится оправдать верностью «правде», т. е. реально подтвержденному историческому факту, который уже в силу своей достоверности заключает в себе внутреннюю необходимость, закономерность. Иными словами, действительность представляется Корнелю богаче и сложнее, чем ее обобщенное абстрактное истолкование по законам рационалистического сознания.

Эти взгляды Корнеля полемически направлены против основных устоев классицистской доктрины и, несмотря на многочисленные ссылки на Аристотеля, резко выделяют его позицию среди современных теоретиков. Они вызвали резкое неприятие со стороны представителей зрелого классицизма — Буало и Расина.

11.";Сид";.

Подлинный триумф Корнелю принесла трагикомедия «Сид» (1637), открывшая новую эру в истории французского театра и драматургии. В этой трагедии Корнель впервые воплотил основную морально-философскую проблему французского классицизма – борьбу долга и чувства, которая стала средоточием драматического интереса.

При создании трагикомедии Корнель обратился не к античным источникам, а к пьесе современного испанского драматурга Гильена де Кастро «Юность Сида» (1618). Романтическая история любви испанского рыцаря, будущего героя реконкисты Родриго Диаса к донье Химене, дочери убитого им на поединке графа, послужила основой для напряжённой нравственной коллизии. Взаимное чувство молодой пары, в начале ничем не омрачённое, вступает в противоречие с феодальным понятием родовой чести: Родриго обязан отомстить за незаслуженное оскорбление – пощёчину, нанесённую его старому отцу, и вызвать на дуэль отца своей возлюбленной. Это решение принимает после тяж. душ. борьбы (знаменитые стансы).

Убийство на поединке графа Гормаса переносит внутр. драматич. конфликт в душу Химены: теперь и она оказ-ся перед таким же мучит. решением проблемы дога и чувства (обязана отомстить за отца и потребовать казни Родриго). Этот симметрич. нравст. конфл. в обоих случаях решается в духе морально-филос. концепции «своб. воли» – разумный долг торжествует над «неразумной» страстью. Внешне в своем поведении герои неукоснительно следуют этому принципу. Но! не только внешнее. Худож. правда ставит под сомнение отвлеч. моральную схему. Для К-ля долг родовой чести не способен уравновесить силу живого чувства 2х любящих. Долг этот не является безусловно «разумным» началом: ист-ком конфликта послужило не противоборство 2х равноправных высоких идей, а лишь оскорбленное тщеславие графа Гормаса, обойденного монаршей милостью: король избрал воспитателем своего сына не его, а отца Родриго. Акт индивид. своеволия, зависть честолюбца => трагич. столкн. и разрушение счастья молодой четы. К-ль не мог признать абсолют. ценность этого долга: вопреки своим поступкам, герои продолжают любить друг друга.

Психол., идейное и сюжетное разрешение конфликта осущ-ся путём введения в пьесу сверхличного начала, высшего долга, перед к-рым вынуждены склониться и любовь, и родовая честь. Поворот в судьбах героев опред-ся патриот. подвигом Родриго, геройски сразившегося с войском мавров и спасшего свою страну. Этот мотив вводит в пьесу истинную нравств. меру вещей и одновр-но служит толчком к благополучной развязке: национ. герой поставлен над обычными правовыми нормами, над обычным судом и наказанием. Так же как ранее чувство было принесено им в жертву феодальному долгу, так сейчас этот долг отступает перед более высоким госуд. началом.

Ещё, обрывочно:

«Сид» нач-ся стремительно. Почти нет экспозиции. Безоблачное начало заряжено внутр. напряжением. Х. полна предчувствий.

Герой корнелевской трагедии, например Родриго, изображается растущим на наших глазах. Из никому не известного юноши он превращается в бесстрашного воина и искусного полководца. Слава Р. – дело его рук, а не достается по наследству Он далек в этом смысле от феод. традиций и явл-ся наследником эпохи Возрождения.

Для К-ля как представителя культуры 17 в. характерен пристальный интерес к человеческой мысли. Человек действует у него после глубоких размышлений. Сознание принадлежит человеку, а не богу. Гуманизмъ!

Исключительное значение в драматургии К-ля приобретает принцип замысла, предшествующего действию. Уже в «Сиде» обращают на себя внимание в этой связи монологи Р. и Х.: герои независимо друг от друга обсуждают ситуацию, сложившуюся в результате оскорбления, к-рое наносит отцу Р. граф Гормас. Р. чувствует себя обязанным отомстить за дона Д., но не хочет лишиться и Х. Мучительно ищет выход из создавшегося положения, взвешивает все pro и contra; наконец решается вызывать графа на дуэль.

Очень большое значение для К-ля имело обсуждение т. н. «3х единств» в драматургии. [Ванник: Стремится максимально сконцентр. действие и в простр., и во врем. отн. Но не строго!: Ед-во места: не дворец, а город. К-ль следует ед-вам, но не догматически.] Принцип «ед-ва места» сокращал пространств. протяженность изображаемого. Принцип «ед-ва времени» отсекал будущее и прошлое, замыкал изображаемое в границы «сегодняшнего». Принцип «ед-ва действия» сокращал до предела число событий и поступков. В пр-ниях К-ля внешнее действие нередко играло относительно большую роль. Но для драматурга правило «3х единств» было не простой условностью, к-рой он вынужден был скрепя сердце подчиняться. Он использовал и те внутр. возможности, к-рые были заключены в этом эстетич. правиле. Борьба с преимущественным изображением внешнего мира предполагала более детальное раскрытие души человека, что явл-сь очень значит. шагом вперед в худож. развитии.

Душа человека представлялась К-лю как бы более объемной и вместительной. В ней открывалось разнообразие чувств, желаний. Родриго, Химена, инфанта не ограничены в «Сиде» одной страстью, к-рая всецело владела бы каждым из них. У Х., как и у Р., совмещаются и любовь к Р., и мысль о своей фамильной чести. Семейный и патриот. долг для Р. – это не трезвые веления рассудка, а прежде всего неодолимый зов сердца.

Гуманист. тенденции К-ля сочетаются в его сознании с признанием корол. власти как наиболее авторитетной обществ. силы современности. Мотивы, направленные на утверждение историч. заслуг абсол. монархии, с особенной силой звучат в трагедиях, созданных Корнелем в начале 1640х гг. Правда, эти мотивы не являются в трагедиях К-ля единственными. С ними в 1х трагедиях драматурга сосущ. тема неподчинения, бунта. Кст, образ короля дона Фердинанда не вполне соотв. идеалу монархии :р

Что касается «Сида», то в этом пр-нии образ самостоятельного, преисполненного гордости центр. персонажа никак не смягчен; образ Родриго, организовавшего независимо от короля сопротивление завоевателям, говорил скорее об обратном. Но «Сид» недаром был отвергнут Ришелье. Против пьесы была предпринята целая кампания, длившаяся 2 года, на нее был обрушен ряд критических статей, полемич. заметок, написанных Мере, Жоржем Скюдери, Клавере и др.

(См. след. билет)

Краткое содержание:

Воспитательница приносит донье Химене приятную весть: из двух влюбленных в нее юных дворян — дона Родриго и дона Санчо — отец Химены граф Гормас желает иметь зятем первого; а именно дону Родриго отданы чувства и помыслы девушки. В того же в Родриго давно пылко влюблена подруга Химены, дочь Кастильского короля донья Уррака. Но она невольница своего высокого положения: долг велит ей сделать своим избранником только равного по рождению – короля или принца крови. Дабы прекратить страдания, каковые причиняет ей заведомо неутолимая страсть, инфанта делала все, чтобы пламенная любовь связала Родриго и Химену. Старания её возымели успех, и теперь донья Уррака ждет не дождется дня свадьбы, после к-рого в сердце её должны угаснуть последние искры надежды, и она сможет воскреснуть духом. Отцы Р. и Х. – дон Диего и граф Гормас – славные гранды и верные слуги короля. Но если граф и поныне являет собой надежнейшую опору кастильского престола, время великих подвигов дона Д. уже позади – в свои годы он больше не может водить христианские полки в походы против неверных. Когда перед королем Фердинандом встал вопрос о выборе наставника для сына, он отдал предпочтение умудренному опытом дону Диего, чем невольно подверг испытанию дружбу 2х вельмож. Граф Гормас счел выбор государя несправедливым, дон Д. – напротив.)) Слово за слово, и рассуждения о дост-х одного и другого гранда переходят в спор, а затем и в ссору. Сыплются взаимные оскорбления, и в конце концов граф дает дону Д. пощечину; тот выхватывает шпагу. Противник без труда выбивает её из ослабевших рук дона Д., однако не продолжает схватки, ибо для него, славного графа Г., было бы величайшим позором заколоть дряхлого беззащитного старика. Смертельное оскорбление, нанесенное дону Д., может быть смыто только кровью обидчика. Посему он велит своему сыну вызвать графа на смертный бой. Родриго в смятении – ведь ему предстоит поднять руку на отца возлюбленной. Любовь и сыновний долг отчаянно борются в его душе, но так или иначе, решает Родриго, даже жизнь с любимой женою будет для него нескончаемым позором, коли отец останется неотомщенным. Король Ф. прогневан недостойным поступком графа, однако надменный вельможа, для к-рого честь превыше всего на свете, отказывается повиноваться государю и принести извинения Д. Как бы дальше ни развивались события, ни один из возможных исходов не сулит Химене добра: если в поединке погибнет Родриго, вместе с ним погибнет её счастье; если юноша возьмет верх, союз с убийцей отца станет для нее невозможным; ну, а коли поединок не состоится, Р. будет опозорен и утратит право зваться кастильским дворянином.

Граф пал от руки юного дона Родриго. Едва весть об этом достигает дворца, как перед доном Ф. предстаёт рыдающая Химена и на коленях молит его о воздаянии убийце; таким воздаянием может быть только смерть. Дон Д. возражает, что победу в поединке чести никак нельзя приравнивать к убийству. Король благосклонно выслушивает обоих и провозглашает свое решение: Родриго будет судим.

Р. приходит в дом убитого им графа Г., готовый предстать перед неумолимым судьей – Хименой. Встретившая его воспитательница Х. Эльвира напугана: ведь Х. может возвратиться домой не одна, и, если спутники увидят его у нее дома, на честь девушки падет тень. Р. прячется.

Действительно, Х. приходит в сопровождении влюбленного в нее дона Санчо, к-рый предлагает себя в качестве орудия возмездия убийце. Х. не соглашается с его предложением. Оставшись наедине с воспитательницей, Х. признается, что по-прежнему любит Р., не мыслит жизни без него; и, коль скоро долг её – обречь убийцу отца на казнь, она намерена, отомстив, сойти во гроб вслед за любимым. Р. слышит эти слова и выходит из укрытия. Он протягивает Х. меч и молит её своей рукой свершить над ним суд. Но Х. гонит Р. прочь, обещая, что сделает всё, дабы убийца поплатился за содеянное жизнью, хотя в душе надеется, что ничего у нее не получится.

Дон Д. несказанно рад, что пятно позора с него смыто.

Для Рю равно невозможно ни изменить любви к Х., ни соединить судьбу с возлюбленной; остаётся только призывать смерть. Он возглавляет отряд смельчаков и отражает войско мавров.

Вылазка отряда под предводительством Р. приносит кастильцам блестящую победу: неверные бегут, двое мавританских царей пленены рукой юного военачальника. Все в столице превозносят Р. кроме Х.

Инфанта уговаривает Х. отказаться от мести: Р. - оплот и щит Кастилии. Но Х. должна исполнить свой долг(

Ф. безмерно восхищен подвигом Р. Даже королевской власти недостаточно, чтобы достойно отблагодарить храбреца, и Ф. решает воспользоваться подсказкой, которую дали ему плененные цари мавров: в разговорах с королем они величали Родриго Сидом – господином, повелителем. Отныне Р. будет зваться этим именем, и уже одно только его имя станет приводить в трепет Гранаду и Толедо.

Несмотря на оказанные Р. почести, Х. припадает к ногам государя и молит об отмщении. Ф., подозревая, что девушка любит того, о чьей смерти просит, хочет проверить её чувства: с печальным видом он сообщает Х., что Р. скончался от ран. Х. смертельно бледнеет, но, как только узнает, что на самом деле Р. жив-здоров, оправдывает свою слабость тем, что, мол, если бы убийца её отца погиб от рук мавров, это не смыло бы с нее позора; якобы она испугалась того, что теперь лишена возможности мстить.

Коль скоро король простил Р., Х. объявляет, что тот, кто в поединке одолеет убийцу графа, станет её мужем. Дон Санчо, влюбленный в Х., тут же вызывается сразиться с Р. Королю не слишком по душе, что жизнь вернейшего защитника престола подвергается опасности не на поле брани, однако он дозволяет поединок, ставя при этом условие, что, кто бы ни вышел победителем, ему достанется рука Х.

Р. является к Х. проститься. Та недоумевает, неужто дон Санчо настолько силен, чтобы одолеть его. Юноша отвечает, что он отправляется не на бой, но на казнь, дабы своей кровью смыть пятно позора с чести Х.; он не дал себя убить в бою с маврами: сражался тогда за отечество и гос-ря, теперь  – совсем иной случай.

Не желая смерти Р., Х. прибегает сначала к надуманному доводу – ему нельзя пасть от руки дона Санчо, поскольку это повредит его славе, тогда как ей, Х., отраднее сознавать, что отец её был убит одним из славнейших рыцарей Кастилии, – но в конце концов просит Р. победить ради того, чтобы ей не идти замуж за нелюбимого.

В душе Х.все растет смятение: ей страшно подумать, что Р. погибнет, а самой ей придется стать женой дона Санчо, но и мысль о том, что будет, если поле боя останется за Р., не приносит ей облегчения.

Размышления Х. прерывает дон Санчо, к-рый предстает пред ней с обнаженным мечом и заводит речь о только что завершившемся поединке. Но Х. не дает ему сказать и двух слов, полагая, что дон Санчо сейчас начнет бахвалиться своей победой. Поспешив к королю, она просит его смилостивиться и не вынуждать её идти к венцу с доном Санчо – пусть лучше победитель возьмет все её добро, а сама она уйдет в монастырь.

Напрасно Х. не дослушала дона Санчо; теперь она узнаёт, что, едва поединок начался, Р.выбил меч из рук противника, но не пожелал убивать того, кто готов был на смерть ради Х.. Король провозглашает, что поединок, пусть краткий и не кровавый, смыл с нее пятно позора, и торжественно вручает Х. руку Р.

Химена больше не скрывает своей любви к Родриго, но все же и теперь не может стать женой убийцы своего отца. Тогда мудрый король Фердинанд, не желая чинить насилия над чувствами девушки, предлагает положиться на целебное свойство времени — назначает свадьбу через год. За это время затянется рана на душе Химены, Родриго же совершит немало подвигов во славу Кастилии и её короля. . 

12.";Гораций";

Краткое содержание:

Сначала – посвящение кардиналу Ришелье. Это подарок покровителю. Сюжет – из преданий древности. «Вряд ли в преданиях древности есть пример большего благородства». Всяческое самоуничижение о том, что можно было все изложить с большим изяществом. Всему он обязан кардиналу: «вы дали искусству благородную цель, ибо вместо того, чтобы угождать народу… вы предоставили нам возможность угождать вам и развлекать вас; содействуя вашему развлечению, мы содействуем вашему здоровью, что для государства необходимо».

Сюжет. Рим и Альба вступили в войну друг с другом. Теперь, когда войско альбанцев стоит у стен Рима, должно разыграться решающее сражение. Сабина – супруга благородного римлянина Горация. Но она также сестра трех альбанцев, среди которых Куриаций. Поэтому она ужасно переживает. Сестра Горация Камилла тоже страдает. Ее жених Куриаций на стороне альбанцев, а ее брат – римлянин. Подруга Камиллы и Сабины Юлия твердит, что ее положение легче, ведь она только обменялась клятвой верности, а это ничего не значит, когда в опасности родина. Камилла обратилась за помощью к греку-прорицателю, чтобы узнать судьбу. Он предсказал, что спор Альбы и Рима на следующий день окончится миром, и она соединится с Куриацием. Но в тот же день ей приснился сон с жестокой резней и грудой мертвых тел.

Когда рати сошлись, вождь альбанцев обратился к римскому царю Туллу о том, что надо избежать братоубийства, ведь римляне и альбанцы связаны родственными узами. Надо решить спор поединком трех бойцов с каждой стороны. Город, чьи воины проиграют, станет подданным победившего. Римляне приняли предложение. Между городами установилось временное перемирие, до выбора воинов. Куриаций наведался к Камилле. Девушка подумала, что ради любви к ней благородный альбанец поступился долгом перед родиной, и ни в коей мере не осуждает влюбленного.

Римляне выбрали трех братьев Горациев. Куриаций завидует им, потому что они возвеличат родину или сложат за нее головы. Но он сожалеет о том, что в любом случае ему придется оплакивать либо униженную Альбу, либо погибших друзей. Горацию это непонятно, потому что тот, кто принял кончину во имя страны, достоин не сожаления, а восхищения. В это время альбанский воин приносит весть о том, что против Горациев выступят братья Куриации. Куриаций гордится выбором соотечественников, но в то же время ему хотелось бы избежать поединка, так как ему придется драться с братом невесты и мужем сестры. Гораций, напротив, рад, ведь велика честь биться за отечество, но если при этом еще преодолеть узы крови и привязанности, то эта слава совершенна.

Камилла пытается отговорить Куриация от боя и почти добивается успеха, но в последний момент Куриаций передумывает. Сабина, в отличие от Камиллы, и не думает отговаривать Горация. Она только хочет, чтобы поединок не стал братоубийственным. Для этого ей нужно умереть, ведь с ее смертью прервутся родственные узы, связывающие Горация и Куриация.

Появляется отец Горация. Он повелевает сыну и зятю исполнить свой долг. Сабина пытается побороть душевную скорбь, убеждая себя в том, что главное — не кто принес кому смерть, а во имя чего; она внушает себе, что останется верной сестрой, если брат убьет её супруга, или любящей женой — если муж поразит брата. Но  тщетно: Сабина понимает, что в победителе она будет видеть убийцу дорогого ей человека. Горестные размышления Сабины прерывает Юлия, принесшая ей известия с поля боя: едва шестеро бойцов вышли навстречу друг другу, по обеим ратям пронесся ропот: и римляне и альбанцы были возмущены решением своих вождей, обрекших Горациев с Куриациями на поединок. Царь Тулл объявил, что следует принести жертвы, дабы по внутренностям животных узнать, угоден ли богам выбор.

В сердцах Сабины и Камиллы вновь поселяется надежда, но старый Гораций сообщает им, что по воле богов их братья вступили в бой между собой. Видя, в какое горе повергло женщин это известие и желая укрепить их сердца, отец героев заводит речь о величии жребия своих сыновей, вершащих подвиги во славу Рима; римлянки — Камилла по рождению, Сабина в силу брачных уз — обе они в этот момент должны думать лишь о торжестве отчизны.

Юлия рассказывает подругам, что два сына старого Горация пали от мечей альбанцев, а супруг Сабины спасся бегством; исхода поединка Юлия дожидаться не стала, ибо он очевиден.

Рассказ Юлии поражает старого Горация. Он клянется, что третий сын, чья трусость несмываемым позором покрыла честное дотоле имя Горациев, умрет от его собственной руки.

К старому Горацию посланцем от царя приходит Валерий, благородный юноша, любовь которого отвергла Камилла. Он заводит речь о Горации и, к своему удивлению, слышит от старика ужасные проклятия в адрес того, кто спас Рим от позора. Валерий рассказывает о том, чего не видела Юлия: бегство Горация было уловкой — убегая от израненных и усталых Куриациев, Гораций таким образом разъединял их и бился с каждым по очереди, один на один, пока все трое не пали от его меча.

Старый Гораций торжествует, он преисполнен гордости за своих сыновей. Камиллу, пораженную известием о гибели возлюбленного, отец утешает, взывая к рассудку и силе духа. Но Камилла безутешна. Счастье её принесено в жертву величию Рима, а от нее требуют скрывать скорбь и ликовать. Нет, не бывать этому, решает Камилла, и, когда перед ней предстает Гораций, ожидая от сестры похвалы своему подвигу, обрушивает на него поток проклятий за убийство жениха. Гораций не мог себе представить, что в час торжества отчизны можно убиваться по кончине врага; когда же Камилла начинает призывать на Рим проклятия, его терпению приходит конец — мечом, которым незадолго до того был убит её жених, он закалывает сестру.

Гораций уверен, что поступил правильно — Камилла перестала быть сестрой ему и дочерью своему отцу в миг, когда прокляла родину. Сабина просит мужа заколоть и её, ибо она тоже, вопреки долгу, скорбит о погибших братьях, завидуя участи Камиллы, которую смерть избавила от скорби и соединила с любимым. Горацию большого труда стоит не исполнить просьбу супруги.

Старый Гораций не осуждает сына за убийство сестры — душою изменив Риму, она заслужила смерть; но казнью Камиллы Гораций сгубил свою честь и славу. Сын соглашается с отцом и просит его вынести приговор — каким бы он ни был, Гораций с ним заранее согласен. Дабы почтить отца героев, в дом Горациев прибывает царь Тулл. Он славит доблесть старого Горация, дух которого не был сломлен смертью троих детей, и с сожалением говорит о злодействе, омрачившем подвиг Горация. Но о том, что злодейство это должно быть наказано, речи не заходит, пока слово не берет Валерий.

Взывая к царскому правосудию, Валерий говорит о невиновности Камиллы, поддавшейся естественному порыву отчаяния и гнева, о том, что Гораций не просто беспричинно убил ее, но и надругался над волей богов, святотатственно осквернив дарованную ими славу.

Гораций просит у царя дозволения пронзить себя собственным мечом, но не во искупление смерти сестры, ибо та заслужила её, но во имя спасения своей чести и славы спасителя Рима. Мудрый Тулл выслушивает и Сабину. Она просит казнить её, что будет означать и казнь Горация, поскольку муж и жена — одно; её смерть — которой Сабина ищет, как избавления, не в силах ни любить убийцу братьев, ни отвергнуть его — утолит гнев богов, супруг же сможет и дальше приносить славу отечеству. Тулл вынес приговор: хотя Гораций и совершил злодеяние, обыкновенно караемое смертью, он — один из тех героев, что служат надежным оплотом своим государям; герои эти неподвластны общему закону, и потому Гораций будет жить, и далее ревнуя о славе Рима.

«Гораций» был написан после полемики вокруг «Сида», когда оскорбленный Корнель уехал в Руан, а затем вернулся в Париж. Трагедия была поставлена в 1640 году. Отдельным изданием «Гораций» вышел в 1641 году. Корнель посвятил ее кардиналу Ришелье. В предпосланном трагедии «Обозрении» Корнель указал источник, из которого он почерпнул свой сюжет, а также ответил на критические замечания.

Стоическое отречение от личного чувства в этой трагедии совершается во имя государственной идеи. Долг приобретает сверхличное значение. Слава и величие родины образуют новую патриотическую героику. Государство рассматривается Корнелем как высший обобщенный принцип, требующий от отдельной личности беспрекословного подчинения во имя всеобщего блага.

Выбор сюжета. В основу сюжета легло предание, рассказанное римским историком Титом Ливием. Война между Римом и Альба-Лонгой завершилась поединком между тремя братьями-близнецами Горациями и тремя их ровесниками-близнецами Куриациями. Когда, победив всех, единственный оставшийся в живых Гораций вернулся с поля боя, его сестра, невеста одного из Куриациев, встретила победителя укорами. Возмущенный юноша, выхватив меч, пронзил им сестру и воскликнул: «Отправляйся же к жениху со своей несвоевременной любовью, раз ты забыла о павших братьях и о живом, забыла об отечестве». За убийство Горация ожидало суровое наказание, но народ оправдал его, восхищенный доблестным подвигом при защите народа. Корнель изменил финал этой истории и ввел в трагедию образ Сабины, в результате древнее предание получило новое звучание.

В сознании людей XVII века римляне – воплощение гражданской доблести. Корнель обратился к этому сюжету, чтобы в нем отразить нравственные принципы собственного времени.

Антитеза личное-государственное. Характерный для драматической техники Корнеля прием – противопоставление двух позиций, которые реализуются не в поступках героев, а в их словах. Гораций и Куриаций выражают свою точку зрения на государственный долг. Гораций гордится непомерностью предъявленного ему требования, так как сразиться с врагом за родину дело обычное, а чтобы побороть при этом родственное чувство, требуется величие духа. Он видит в этом проявление высшего доверия государства к гражданину, призванному защищать его. Куриаций, хотя и подчиняется выбору, внутренне протестует, он не хочет подавить в себе человеческие начала – дружбу и любовь («Я не римлянин, и потому во мне все человечное угасло не вполне»). Гораций измеряет достоинство человека по тому, как он выполняет государственный долг. Личное в человеке он почти отрицает. Куриаций измеряет достоинство человека его верностью человеческим чувствам, хотя и признает важность долга перед государством.

Оценка героями и самой ситуации, и своего поведения принципиально разная. Идея слепого подчинения индивида воле государства, воплощенная в Горации, вступает в конфликт с гуманистической этикой, с признанием естественных человеческих чувств в лице Куриация. Конфликт этот не получает благополучного разрешения.

После поединка Горация и Куриация личное и государственное сталкиваются с такой силой, что это приводит к катастрофе. Гораций убил своих соперников. Камилла, потерявшая жениха, должна славить победителя, но ее чувства превалируют над долгом. Камилла отвергает бесчеловечное государственное благо. Гораций убивает ее и тем самым перечеркивает свои подвиги.

Антитеза государственного и личного осталась в истории и после действия трагедии, в которой она не была снята. Проклятие Камиллы Риму построено на риторическом эффекте «пророчества» крушения Римской империи. Смысл пророчества возвращает нас к трагической дилемме пьесы: суровое подавление всего человеческого, которое было источником мощи, станет когда-нибудь источником гибели Рима.

Новый взгляд на проблемы истории выдвинул Корнель в трагедии. Принципы классицизма у Корнеля сочетались с барочной экспрессией. Действие Корнеля бурно, хотя подчинено рациональному началу. Корнеля разные исследователи называют и барочным автором с элементами классицизма, и классиком с сильными элементами барокко.

Поэтика классицизма в трагедии. Больше отвечает требованиям классицизма, чем «Сид». Внешнее действие сведено к минимуму, начинается в момент, когда драматический конфликт уже налицо и происходит его развитие. Драматический интерес сосредоточен вокруг трех персонажей – Горация, Камиллы и Куриация. Обращает на себя внимание и симметричная расстановка действующих лиц, соответствующая их родственным отношениям и происхождению (римляне - альбанцы). Позиции героев противоположны. Прием антитезы охватывает всю художественную структуру пьесы.

Полемика с аббатом Д’Обиньяком. В «Обозрении» Корнель ведет полемику по поводу концовки трагедии. Корнель несколько разошелся с требованиями классицистической теории. Аббат заметил, ссылаясь на правило «приличий», что в театре нельзя показывать, как брат закалывает сестру, хотя это и соответствует истории. Чтобы спасти нравственные чувства, аббат предлагал такой вариант: Камилла в отчаянии сама бросается на меч брата, и Горация нельзя будет обвинить в ее смерти. Кроме того, по мнению Д’Обиньяка, поведение Валерия в последнем действии идет вразрез с представлениями о благородстве и рыцарской чести.

Корнель в «Обозрении» он ответил на возражения. Он отверг предположения аббата о гибели Камиллы, так как считал такой конец слишком неправдоподобным. По поводу поведения Валерия Корнель заявил, что он хочет остаться верным правде истории. Валерий не мог поступать в соответствии с понятиями французов о чести, потому что он римлянин. А задачей Корнеля было показать героев римской истории, а не французов.

Позднее, в теоретической работе «Рассуждение о трех единствах» (1660), Корнель высказал сожаление по поводу того, что тема Камиллы в его трагедии звучит столь громко и непримиримо. Он объявил, что, введя эту тему в свою пьесу, он совершил ошибку и нарушил цельность «Горация».

13.";Родогуна";

Действующие лица (как у Корнеля)

Клеопатра – сирийская царица, вдова Деметрия

Селевк, Антиох - сыновья Деметрия и Клеопатры

Родогуна – сестра парфянского царя Фраата

Тимаген – воспитатель Селевка и Антиоха

Оронт - посол Фраата

Лаоника – сестра Тимагена, наперсница Клеопатры

Отряды парфян и сирийцев

Действие в Селевкии, в царском дворце.

Предисловием к авторскому тексту служит фрагмент из книги греческого историка Аппиана Александрийского (II в.) «Сирийские войны». Описываемые в пьесе события относятся к середине II в. до н. э., когда царство Селевкидов подверглось нападению со стороны парфян. Предыстория династического конфликта излагается в разговоре Тимагена (воспитателя царевичей-близнецов Антиоха и Селевка) с сестрой Лаоникой (наперсницей царицы Клеопатры). Тимаген знает о событиях в Сирии понаслышке, поскольку царица-мать приказала ему укрыть обоих сыновей в Мемфисе сразу после предполагаемой гибели своего мужа Деметрия и мятежа, поднятого узурпатором Трифоном. Лаоника же осталась в Селевкии и была свидетелем того, как недовольный правлением женщины народ потребовал, чтобы царица вступила в новый брак. Клеопатра вышла замуж за своего деверя ( т.е. брата Деметрия) Антиоха, и вдвоем они одолели Трифона. Затем Антиох, желая отомстить за брата, обрушился на парфян, но вскоре пал в бою. Одновременно стало известно, что Деметрий жив и находится в плену. Уязвленный изменой Клеопатры, он замыслил жениться на сестре парфянского царя Фраата Родогуне и силой вернуть себе сирийский престол. Клеопатра сумела дать отпор врагам: Деметрий был убит — по слухам, самой царицей, а Родогуна оказалась в темнице. Фраат бросил на Сирию несметное войско, однако, страшась за жизнь сестры, согласился заключить мир при условии, что Клеопатра уступит трон старшему из сыновей, который должен будет жениться на Родогуне. Оба брата с первого взгляда влюбились в плененную парфянскую царевну. Один из них получит царский титут и руку Родогуны — это знаменательное событие положит конец долгим смутам.

Беседа прерывается с появлением царевича Антиоха (это уже другой Антиох – сын Клеопатры). Он надеется на свою счастливую звезду и вместе с тем не хочет обездолить Селевка. Сделав выбор в пользу любви, Антиох просит Тимагена переговорить с братом: пусть тот царствует, отказавшись от Родогуны. Выясняется, что и Селевк желает уступить престол в обмен на царевну. Близнецы клянутся друг другу в вечной дружбе — между ними не будет ненависти. Они приняли слишком поспешное решение: Родогуне подобает царствовать вместе со старшим братом, имя которого назовет мать.

Встревоженная Родогуна делится сомнениями с Лаоникой: царица Клеопатра никогда не откажется от трона, равно как и от мести. День венчания таит в себе еще одну угрозу — Родогуна страшится брачного союза с нелюбимым. Ей дорог лишь один из царевичей — живой портрет своего отца. Она не разрешает Лаонике назвать имя: страсть может выдать себя румянцем, а особам царского рода надлежит скрывать свои чувства. Кого бы небо ни выбрало ей в мужья, она будет верна долгу.

Опасения Родогуны не напрасны — Клеопатра пышет злобой. Царица не желает отказываться от власти, которая досталась ей слишком дорогой ценой, к тому же ей предстоит увенчать короной ненавистную соперницу, похитившую у нее Деметрия. Она откровенно делится своими замыслами с верной Лаоникой: трон получит тот из сыновей, кто отомстит за мать. Клеопатра рассказывает Антиоху и Селевку о горькой судьбе их отца, погубленного злодейкой Родогуной. Право первородства нужно заслужить — старшего укажет смерть парфянской царевны (цитата – Я трон отдам тому, кто // Расплатиться сможет, // Парфянки голову // К моим ногам положит) .

Ошеломленные братья понимают, что мать предлагает им обрести венец ценой преступления. Антиох все же надеется пробудить добрые чувства в Клеопатре, но Селевк в это не верит: мать любит только себя — в её сердце нет места для сыновей. Он предлагает обратиться к Родогуне — пусть царем станет её избранник. Парфянская царевна, предупрежденная Лаоникой, рассказывает близнецам о горькой судьбе их отца, убитого злодейкой Клеопатрой. Любовь необходимо завоевать — мужем её станет тот, кто отомстит за Деметрия. Удрученный Селевк говорит брату, что отказывается от престола и Родогуны — кровожадные женщины отбили у него желание как царствовать, так и любить. Но Антиох по-прежнему убежден, что мать и возлюбленная не смогут устоять перед слезными мольбами.

Явившись к Родогуне, Антиох предает себя в её руки — если царевна пылает жаждой мести, пусть убьет его и осчастливит брата. Родогуна не может более скрывать свою тайну — сердце её принадлежит Антиоху. Теперь она не требует убить Клеопатру, но договор остается нерушимым: невзирая на любовь к Антиоху, она выйдет замуж за старшего — за царя. Окрыленный успехом, Антиох спешит к матери. Клеопатра встречает его сурово — пока он медлил и колебался, Селевк успел отомстить. Антиох признается, что оба они влюблены в Родогуну и не способны поднять на нее руку: если мать считает его изменником, пусть прикажет ему покончить с собой — он покорится ей без колебаний. Клеопатра сломлена слезами сына: боги благосклонны к Антиоху — ему суждено получить державу и царевну. Безмерно счастливый Антиох уходит, а Клеопатра велит Лаонике позвать Селевка, Лишь оставшись одна, царица дает волю гневу: она по-прежнему жаждет мести и насмехается над сыном, который так легко проглотил лицемерную приманку.

Клеопатра говорит Селевку, что он старший и ему по праву принадлежит престол, которым хотят завладеть Антиох и Родогуна. Селевк отказывается мстить: в этом ужасном мире ничто его больше не прельщает — пусть другие будут счастливы, а ему остается лишь ожидать смерти. Клеопатра сознает, что потеряла обоих сыновей — проклятая Родогуна околдовала их, как прежде Деметрия. Пусть они последуют за своим отцом, но Селевк умрет первым, иначе её ждет неминуемое разоблачение.

Наступает долгожданный миг свадебного торжества. Кресло Клеопатры стоит ниже трона, что означает её переход в подчиненное положение. Царица поздравляет своих «милых детей», и Антиох с Родогуной искренне благодарят её. В руках у Клеопатры кубок с отравленным вином, из которого должны пригубить жених и невеста. В тот момент, когда Антиох подносит кубок к губам, в зал врывается Тимаген со страшным известием: Селевк найден на аллее парка с кровавой раной в груди. Клеопатра высказывает предположение, что несчастный покончил с собой, но Тимаген это опровергает: перед смертью царевич успел передать брату, что удар нанесен «дорогой рукой, родной рукой». Клеопатра немедленно обвиняет в убийстве Селевка Родогуну, а та — Клеопатру. Антиох пребывает в тягостном раздумье: «дорогая рука» указывает на возлюбленную, «родная рука» — на мать. Подобно Селевку, царь переживает миг безысходного отчаяния — решив отдаться на волю судьбы, он вновь подносит к губам кубок, но Родогуна требует опробовать на слуге вино, поднесенное Клеопатрой. Царица негодующе заявляет, что докажет полную свою невиновность. Сделав глоток, она передает кубок сыну, однако яд действует слишком быстро. Родогуна с торжеством указывает Антиоху, как побледнела и зашаталась его мать. Умирающая Клеопатра проклинает молодых супругов: пусть их союз будет исполнен отвращения, ревности и ссор — да подарят им боги таких же почтительных и покорных сыновей, как Антиох. Затем царица просит Лаоника увести её и избавить тем самым от последнего унижения — она не желает упасть к ногам Родогуны. Антиох исполнен глубокой скорби: жизнь и смерть матери равно пугают его — будущее чревато ужасными бедами. Брачное торжество завершилось, и теперь нужно приступить к похоронному чину. Быть может, небеса все же окажутся благосклонными к несчастному царству.

Тот материал, который я нашел в комментариях к «Родогуне».

Корнель работал над трагедией около года.

Сюжет трагедии основывается на взаимоотношениях Сирии и Парфянского царства – государств, возникших на Ближнем Востоке после распада империи Александра Македонского (3-2 века до н.э.)

Корнель точно следует истории Аппиана Александрийского, изложенной в его работе «Сирийские войны»: Сирийский царь Деметрий II Никанор, попав в плен к парфянскому царю Фраату женился на его сестре Родогуне. После исчезновения Деметрия сирийский трон долго переходил из рук в руки, и, наконец, на него попал Антиох, брат Деметрия. Он женился на вдове Деметнрия – Клеопатре.

Корнель немного изменил ход событий, т.к. был очень морален и хотел чтобы все было чинно и гладко:

  1. Во-первых, у него Родогуна только невеста Деметрия, а значит любовь к ней близнецов-сыновей Антиоха и Селевка лишается кровосмесительного оттенка. (Они любят не жену, а невесту отца).

  2. 2) Во-вторых он оправдывает Клеопатру, у Корнеля она женится на Антиохе т.к. получает ложное известие о смерти мужа.

Трагедия впервые поставлена в 1644 на сцене «Буругундского отеля». Прочно вошла в репертуар французского театра, ставилась более 400 раз. Издана отдельной книгой в 1647. У нас впервые издана в 1788 в переводе Княжнина.

Трагедия открывается весьма льстивым письмом к принцу Конде, где Корнель расхваливает боевые заслуги этого Конде и всячески умоляет его, великого полководца, хоть немного взглянуть на это недостойное творение презренного, никчемного раба Корнеля. Очень льстивое письмо-восхваление Конде, если спросят. Принц Конде – реальное историческое лицо, прославленный французский полководец. После письма следует огромная прозаическая выдержка из Аппиана о Сирийских войнах, и только потом сам текст трагедии.

Клеопатра – сирийская царица, убившая царя Деметрия Никанора за его намерение взойти на трон

вместе с парфянской царицей Родогуной. К. - подлинная главная героиня

трагедии, хотя ее имя и не стоит в названии; первый негативный персонаж

из последующей вереницы ";злодеев";, занявших место в трагедиях Корнеля ";старой

манеры";.

Все речи царицы дышат исступленной

злобой и ненавистью к любому, даже родственному, претенденту на трон. В

первом же монологе она клянется жестоко отомстить Родогуне, которая ";мечтала

царствовать"; с Никанором, ";покрыв ее позором";. К. ничем не пренебрегает

и ставит перед сыновьями непосильную для них задачу - убить любимую ими

Родогуну ради трона. Этот жуткий наказ исторгает из уст Селевка, ее сына,

мрачный вопрос: ";Ужели матерью мне звать тебя, Мегера?"; Хитрая и коварная,

К. играет собственными сыновьями, не отказываясь от откровенной лжи. Видя

в ближнем лишь себя, подозревая в каждом измену, она убивает Селевка, заглушая

в себе материнские чувства. К. дает мнимое благословение на брак Антиоху

и Родогуне. Но во время торжества Антиох узнает о смерти брата и, потрясенный

бесчеловечностью матери, пытается выпить чашу с отравленным ею вином. К.,

переполненная жгучей ненавистью к невестке и сыну, занявшему место владыки,

сама выпивает яд, ее лицо искажается от боли и злости, и даже на краю могилы

она извергает из себя страшные проклятия.

Родогуна - сестра

парфянского царя Фраата, плененная царицей Сирии Клеопатрой. Ее красота

и гордое величие покорили сердца двух сыновей Клеопатры - Селевка и Антиоха.

14. Спор о ";Сиде"; (Критика)

Спор о «Сиде» - важнейший этап формирования французского классицизма не только как системы правил, несоблюдение которых могло стать отправным моментом для жестоко критики писателя, но и как отражения определенного типа творческой практики, значительно обогатившегося за семилетие, отделяющее «Мнение Французской Академии по поводу трагикомедии «Сид» о правиле двадцати четырех часов». Кроме того, это показало, как королевская власть вмешивалась (и влияла) на литературу (в данном случае речь идет о кардинале Ришелье).

Героизация феодальной рыцарской чести представлялась в политической обстановке 1630-х годов крайне несвоевременной, а защита ее на поединке вступала в прямое противоречие с официальным запретом дуэлей, которые сурово карались законом. Королевская власть выступала в пьесе как совершенно второстепенная сила, лишь формально участвующая в действии. Наконец, не последнюю роль в недовольстве министра играло и само обращение к испанскому сюжету и персонажам в тот момент, когда Франция вела долгую и изнурительную войну с Испанией, а при дворе действовала враждебная Ришелье «испанская партия» королевы Анны Австрийской.

Написав своего «Сида», Корнель оказался объектом клеветы, несправедливых нападок и был вынужден отдать свое произведение на суд Французской Академии, хотя, не будучи ее членом, не обязан был отчитываться перед ними. Но такова была негласная воля Ришелье, ослушаться которой не посмели ни Корнель, ни Академия. «Мнение Французской Академии» по поводу трагикомедии «Сид» было составлено, и основная часть текста, как считают, принадлежала Шаплену, а последняя редакция была осуществлена Ришелье.

Отмечу некоторые пунктики, касающиеся «Мнения о «Сиде»:

- критика обращена к конкретному произведению и ни на минуту от его текста не отступает

- в отличие от откровенно враждебной критики Скюдери и Мэре, здесь отдается дань художественным достоинствам произведения – мастерству построения сюжета, впечатляющему изображению страстей, яркости метафор, красоте стиха (тем не менее, именно успех пьесы и ее художественность вынуждают, по убеждению авторов «Мнения», к ее критическому разбору)

- на первый план выдвигается критерий правдоподобия. Старые хрыщи считали, что правдоподобие соблюдено лишь в том случае, если зритель поверит в то, что он видит, а это может произойти только тогда, когда ничто происходящее на сцене его не отталкивает. В «Сиде» же, по их мнению, зрителя должно отталкивать многое. «Безнравственность» героини, нарушает правдоподобие пьесы. В трактате анализ сюжета, поведения действующих лиц, их нравственного облика имеет целью доказать, что правдоподобие – это не просто сходство изображаемого на сцене с действительностью. Правдоподобие предполагает согласованность изображаемого события с требованиями разума и, более того, с определенной морально-этической нормой, а именно со способностью личности подавлять свои страсти и эмоции во имя некоего нравственного императива. То, что эпизод женитьбы Родриго на дочери убитого им графа представлен во многих более ранних источниках, не мог, по мысли авторов, служить поэту оправданием, ибо «разум делает достоянием эпической и драматической поэзии именно правдоподобное, а не правдивое... Бывает такая чудовищная правда, изображения которой следует избегать для блага общества». Изображение облагороженной правды, ориентация не на исторически достоверное, а на правдоподобное, т. е. на общепринятую нравственную норму, стала в дальнейшем одним из главных принципов классицистской поэтики и основным пунктом расхождения с ней Корнеля.

- осуждали любовь героев пьесы, противопоставляя ей дочерний долг, повелевающий Химене отвергнуть убийцу ее отца. Хрыщи считали, что эта любовь была бы оправданна, будь брак Родриго и Химены необходим для спасения короля или королевства (-Химена, если ты не выйдешь за меня, то на наше королевство нападут мавры и сожрут нашего короля! - на самом деле я просто не могу представить иную ситуацию, в которой жизнь короля могла бы зависеть от брака Х с Р)

- откровенная политическая тенденция, но, надо отдать должное редактору, замечания политического свойства введены как бы попутно, а в качестве главных аргументов выдвигаются общечеловеческие и эстетические (критикам нужен был иной пафос и другая художественная структура)

- критики хотели видеть в качестве героев трагедии фанатиков долга – нравственного императива, накладывающего отпечаток и на внутренний мир личности.

- характеры персонажей должны быть постоянны, т.е. добрые добры, а злые творят зло (Корнель не совсем чёток по данному пунктику)

- сюжет надо выбирать, исходя не из истинности событий, а из соображений правдоподобия.

- перегруженность действия внешними событиями, требовавшими, по ее подсчетам, не менее 36 часов (вместо дозволенных 24)

- введение второй сюжетной линии (неразделенная любовь инфанты к Родриго)

- использование свободных строфических форм

Корнель упорно продолжал в прямой или косвенной форме возражать критикам по поводу осуждения «Сида» и ограничений искусства правилами. За 20-летие, отделяющее его первые выступления по вопросам теории от его «Рассуждений о драматической поэзии», тон его изменился. Аргументация обогатилась за счет анализа древних текстов и обоснований, взятых у итальянских теоретиков. И вместе с тем в главном Корнель придерживался прежних мнений, защищая внутри классицистической системы права художника. В частности, допуская принцип правдоподобия, который поначалу отрицал, Корнель подчеркивал, что ему сопутствует принцип необходимости, т.е., что «непосредственно относится к поэзии», что обусловлено стремлением поэта «нравиться по законам своего искусства».

Корнель считал, что ему надо уложить в пределы пьесы достаточно количество событий – иначе не построишь развитую интригу. И он предложил такой способ: пусть сценическое время совпадает с реальным, зато в антрактах время течет быстрее и, скажем, из 10 часов действия 8 приходится на антракты. Единственное исключение следует сделать для 5го акта, где время может быть уплотнено, ибо иначе эта часть пьесы покажется зрителю, с нетерпением ожидающему развязки, просто скучной. Корнель выступает за максимальную концентрацию времени в пределах не только сцены, но и пьесы в целом. Драматург широко формулирует для себя принцип единства действия. В пьесе, пишет он, «должно быть только одно законченное действие… но оно может развертываться лишь через несколько других, незаконченных действий, которые служат развитию сюжета и поддерживают, к удовольствию зрителя, его интерес». Во-вторых, единство места трактуется у него в расширительном месте – как единство города. Это связано с необходимостью строить относительно сложную интригу. С принципом единства времени это не вступает в противоречие, ибо, ввиду близости расстояния, перебраться из одного места в другое можно достаточно быстро, а построение интриги упрощается, делается естественнее. По поводу единства сцены Корнель писал, что декорации должно меняться только в антрактах, и ни в коем случае не посреди акта, либо надо сделать так, чтобы места действия вообще не имели разных декораций, а имели общее название (например, Париж, Рим, Лондон и т.д.). Кроме того, Корнель считал абсолютно противопоказанным драме выведение части событий за ее хронологические рамки.

Теперь о Шаплене (это мрачный чувак, работавший секретарем во Французской Академии и написавший самый поблизательский вариант «Мнения», дабы угодить господину Ришелье). Надо отметить, что этот валенок был еще и одним из основателей доктрины классицизма. Он считал, что «совершенное подражание» должно быть связано с пользой (как целью драматической поэзии). Писал, что польза достигается в том случае, если зритель поверил в подлинность изображенного, пережил его как реальное событие, взволновался благодаря «силе и наглядности, с какой различные страсти изображены на сцене, и посредством этого очистил душу от дурных привычек, которые могли бы привести его к тем же бедам, что и эти страсти». Причем подражание для Шаплена не означает просто копирования событий, характеров: «Поэзия для своего совершенство нуждается в правдоподобии». Даже удовольствие «создается порядком и правдоподобием» (в общем, вы поняли: нужно молиться, поститься, слушать радио «Радонеж»). Шаплен пишет, что «правдоподобие составляет поэтическую сущность драматической поэмы». По поводу 3х единств Шаплен пишет следующее: глаз зрителя должен неизбежно вступать в противоречие с воображением, и нужно сделать все возможное, чтобы из-за этого не утрачена была вера в достоверность происходящего на сцене.

Такие идеи Корнеля отвечали общей линии развития литературно-критических идей во Франции. В 30-х – 60-х гг. появляется множеством трактатом по вопросам искусства театра (наиб. Известны «Поэтика» Жюля де ла Менардьера и «Практика театра» аббата д`Обиньяка -> выделяют требования, превращающие искусство сены в инструмент, пригодный для иллюстрации «полезных истин»). Корнель с ними полемизировал в «Рассуждениях о драматической поэзии». Он считал, что искусство должно прежде всего «нравиться», овладевая одновременно чувством и умом зрителя + приносить пользу.

Дискуссия о «Сиде» послужила поводом для четкой формулировки правил классической трагедии. «Мнение Французской Академии о трагикомедии “Сид”» стало одним из программных манифестов классической школы.

Если кратко:

Новизна «Сида» заключается в остроте внутреннего конфликта – отличие от современных ему «правильных трагедий» (драматическое напряжение, динамизм, обеспечившие пьесе долгую сценическую жизнь) -> именно благодаря этому небывалый успех -> недовольство Ришелье «испанской» темой и нарушением норм классицизма -> спор выходит за пределы литературной среды –> в течение одного года появляется свыше 20 критических сочинений, составивших т.н. борьбу против «Сида» -> гл.противник – Скюдери -> «битва» приобретает широкий общественный резонанс -> Французская Академия трижды представляла свое мнение Ришелье, но лишь 3й вариант, составленный Шапленом, был одобрен кардиналом и опубликован в начале 1638г. под названием «Мнение Французской Академии о трагикомедии „Сид”» (жанровое определение пьесы, данное самим Корнелем, объясняется прежде всего благополучным концом, нетрадиционным «романическим» сюжетом и тем, что главные персонажи не принадлежали к «высокому» разряду царей или героев).

15. Поэтика трагедий Расина 60-х годов (";Андромаха";, ";Британник";)

Краткое содержание трагедий:

«Андромаха» Прошёл год, как Троя уничтожена, а греки поделили всю добычу. Пирру (сын Ахилла, того самого, убившего Гектора), царю Эпира досталась в числе прочего Андромаха (вдова Гектора) с маленьким мальчиком (которому папа в фильме «Троя» дарил деревянные игрушки). Пирр пылает страстью к Андромахе, и поэтому не трогает её и сына и периодически её домогается. Андромаха чтит память Гектора. У Пирра между тем есть уже привезённая невеста Гермиона (не Грейнджер), дочь той самой Елены и Менелая. Вообще-то изначально она предназначалась Оресту (сыну Агамемнона), но Менелай решил, что сын Ахилла будет покруче сына Агамемнона. Орест с этим не согласен – он хочет Гермиону. В жёны, разумеется. Он приезжает в Эпир. Трагедия начинается.

Орест объясняет другу Пиладу, что приехал в Эпир как посол «по поручению Эллады» - просить выдать пленников Андромаху и мальчика. В противном случае будет война. Но в запасе есть и другой вариант – отдать Гермиону и не позорить её – всё равно же жениться не собирается.

Пирр выслушивает Ореста и резонно замечает, что через год после войны чинить расправу над пленниками – моветон. Да и потом, это его добыча. В общем, послал его к Гермионе.

Своему наставнику Фениксу Пирр признаётся, что будет только рад избавиться от Гермионы. Взял-то он её из уважения к Менелаю, хотел жениться, а тут Андромаха вся из себя. Некрасиво получается. А так вроде всё прилично.

Но потом он идёт к А. и говорит ей, что её и её сына Греция просит убить. Но он их не даст в обиду, если та выйдет за него. А. говорит, что её жизнь ей не нужна, она живёт только ради сына. И Пирр не должен её шантажировать, а должен пожалеть мальчика безвозмездно. Пирр не проникся и передумал.

Орест напоминает Гермионе, что любит её. А Пирр нет. Просит уехать с ним. Гермиона (по своим личным соображениям гордости) уезжать не хочет, но Оресту говорит, чтоб тот у Пирра спрашивал. Что тот и делает.

Пирр говорит – да забирайте. Пленников. Только сначала отгуляйте на моей свадьбе с Гермионой. Орест зеленеет, но виду не подает. Гермиона ликует, она думает, что Пирр наконец увидел, КТО здесь дочка Елены Прекрасной.

Андромаха в отчаянии, она понимает, что Пирру чужд гуманизм и нужно что-то делать. Через несколько страниц она решается дать согласие, но как! На церемонии в храме взять с Пирра обещание усыновить её ребёнка и со спокойной душой заколоться кинжалом.

Гермиона узнает, что Пирр женится на А. Зовёт Ореста (тот собирался её похитить, а тут такая удача). Говорит, что станет его сразу как он отмстит за её честь – убьет Пирра, прям в храме. Орест зеленеет ещё раз, но уходит думать.

Пирр приходит к Г. просить прощения и отпускает её на все 4 стороны.

Орест прибегает к Гермионе, говорит, что всё чики-пуки, Пирр обвенчался с А., и его тёпленького порезали прям на алтаре подданные Ореста (сам он не смог пробраться в их толпень). Гермиона сходит с ума от горя, говорит, что О. – чудовище, он убил самого лучшего мужика на свете и нет ему прощения. А то, что она сама это ему велела, так это не нужно слушать бредни «женщины влюблённой».

Г. идёт и убивает себя апстену кинжалом и падает к Пирру. Орест узнает об этом, видит трупы и змееголовых эриний (демоны мести) и падает без чувств. Его дружок просит унести его и при пробуждении убрать от него подальше все колющие-режущие предметы.

Занавес.

«Британик» Британик – имя одного из главных героев, брат императора Нерона, по матери Агриппине. Отцы у них разные. Причем Британик – родной сын бывшего императора Клавдия, который сдуру усыновил Нерона, сына Агрипинны от первого мужа (А. – дважды вдова). Поэтому императором стал старший Нерон.

Начинается всё с того, что Агриппина идёт к Нерону разбираться, зачем он ночью взял под стражу невесту Британика – Юнию. Она говоритсвоей наперснице, что чувствует, как из Нерона вот-вот вылупится настоящий тиран, который уже сейчас не слушает мать, а только своих соратников, а ещё больше самого себя. Так дело не пойдет.

До Нерона А. не доходит, встречает Бурра, наставника Н. по военным делам. Бурр частично объясняет ей политику партии. Юния взята под стражу только затем, чтоб Н. сам выбрал ей жениха, а то ему надоело во всём слушать свою мамочку – он цезарь как-никак.

А. встречает Британика и Нарцисса - его друга и продажную тварь одновременно. А. говорит, что теперь она только с Британиком и обещает вернуть невесту. Британик наедине с Нарциссом размышляет, что во дворце никому верить нельзя, повсюду шпиёны и только один у него друг и остался – Нарцисс (о чём Н. тут же радостно сообщает Нерону)

Нерон признаётся, что влюбился. Увидел ночью рыдающую беспомощную красивую Юнию – и впервые познал любовь. (Нужно сказать, что до этого он её никогда не видел, Юния жила уединенно и меньше всего хотела видеть Нерона, потому что тот забрал себе невесту её брата Октавию, а брата вообще убили – но об этом потом..) Нарцисс говорит, что Британик тряпка, и познав величие Нейрона, Юния тотчас в Н. влюбится. Окрыленный Н. идёт к Ю., но она говорит, что ничем не заслужила такого почтения, себя с детства готовила для Британика, а у Нейрона есть жена Октавия (сестра Британика, кст). Нерон выслушивает всё спокойно и говорит: «Сюда идёт Британик. Я спрячусь, чтобы всё видеть, а ты скажи ему, что с этого момента любишь меня. Тогда он останется жив. Соперника я не потерплю. И чтоб без глупостей»

Британик приходит и начинает кричать, что Нерон – редиска, а Юния осторожно замечает, что это смотря с какой стороны посмотреть, вообще-то Н. можно и уважать, тем более что «у безгласных стен есть зрение и слух». Британик намёк не понял, Юния прячет глаза и просит того уйти, пока он чего не натворил. Н. посылает Нарцисса изводить Британика ревностью, а сам разговаривает с Бурром. Бурр дает Нерону совет: отправить Юнию домой на парочку дней и навестить жену – авось и перехочется. Нерон напоминает Б., что тот советник по военному делу и ничего не понимает в любви. Печальный Бурр встречает Агрипинну и советует ей, чтобы она к Нерону с лаской, а не с упрёками и требованиями, но А. тоже его не слушает. А. и Британник в присутствии Нарцисса жарко обсуждают кого и когда натравят на Нерона. Нарцисс рассказывает о Юнии гадости, тут появляется Ю. и Н. бежит за Нероном.

Юния говорит правду, Британик падает к её ногам, появл. Нерон. Британик пытается что-то говорить, Нерон посылает его к Октавии (жене Н. и сестре Британика).

Разговор Н. с Агриппиной. Она рассказывает ему (очевидно, не в первый раз), как ради него «ластилась» к императору Клавдию, чтоб тот взял её в жёны, как по её приказанию убили брата Юнии, чтоб Н. досталась Октавия –дочь императора. Более того, она уговорила Клавдия усыновить Н. Тут Кл. заболел (он немолод был) и лежа при смерти всё понял, звал к себе Британика, но А. всем сказала, что Кл. хреново и посетители излишни. Кл. помер, Н. стал императором. После этой тирады А. требует Н. помириться с братом и вернуть ему Юнию или она ему больше не мать. Уходит.

Важный разговор. Бурр внушает Н., что убивать брата – зло, а милосердный и мудрый император – это сила. А. права. Нерон проникается и шлёт Бурра сообщить всем о примирении.

Тут появляется Нарцисс с супер_йадом для Британика. Слушает, говорит, что теперь о Нероне точно скажут, что он маменькин сынок. А. попросила – Нерончик сделал. Н. злится и передумывает, просит Нарцисса не убирать яд далеко.

Британик и Юния. Британик радуется, Юния говорит, что не верит Н., потому что он слишком часто меняет решения. Британик спешит к брату, Юния не хочет его отпускать, ей кажется, что она видит Б. в последний раз. Так и есть.

К Ю. приходит А., хвастается, что всё уладила, но тут приходит Бурр и рассказывает, как было дело. Б. пришёл в спальню к Н., тот, не вставая, обнял братца и попросил выпить вина за их примирение. Вино подал Нарцисс. Б. тут же упал, Нарцисс мерзко улыбался, а Нерон невинно заметил, что у Б. всегда было слабое сердце.

А. кричит на Н. «Зачем ты убил брата, моего сына, подлец? Следующая я?» Нерон уходит – ему ещё на Юнии жениться.

А. и Бурр ведут философскую беседу о том, что Рим обречен, а они первые в списке. Прибегает наперсница А. и сообщает, что Юния бежала на площадь, упала перед изображением своего предка и стала просить взять её в весталки (священнослужительницы). Люди сочувствует ей, одевают на нее парадные одежды, ведут в храм. На неё бросается Нарцисс, и толпа убивает его. Кровь попадает на белые одежды Юнии. Нерон в неистовстве.

The end.

С творчеством Расина французская классическая трагедия вступает в период зрелости, четко обозначенный рубежом в политической и культурной истории Франции.

Из биографии Р. самое важное – его связь с янсенистами (направление хр-ва, которое распознает «благодать» - даваемое Б-гом - и пороки и страсти, которые нужно побеждать силой разума). Янсенисты были учителями Р., что повлияло на все его творчество. Отпечаток философских и нравственных идей янсенизма есть почти во всех его трагедиях, но в 60-х гг меньше всего, потому что тогда он поссорился с янсенистами, которые считали профессию драматурга недостойной.

«Александр Великий» стал первой исторической трагедией Расина. Он пошёл совсем не по тому пути, что Корнель. Герой Расина — не столько политич. фигура, завоеватель и глава мировой империи, сколько типичный любовник в духе галантных романов XVII в., рыцарственный, учтивый и великодушный. В этой трагедии наглядно выступают вкусы и этические нормы новой эпохи, утратившей интерес к трагедиям Корнеля с их пафосом политической борьбы. На первое место выдвигается мир любовных переживаний, воспринимаемый сквозь призму этикета и изысканных форм галантного поведения. В «Александре» еще отсутствуют та глубина и масштабность страстей, которые станут отличительной чертой расиновской трагедии зрелого периода.

Это сразу же почувствовала недоброжелательная критика, воспитанная школой Корнеля. Расина упрекали в искажении исторического образа Александра, замечали, в частности, что заглавный герой стоит как бы вне конфликта, вне действия, и правильнее было бы назвать пьесу по имени его антагониста, индийского царя Пора, единственного активного персонажа трагедии.

«Андромаха» (1667) знаменует наступление творческой зрелости драматурга.

В этой пьесе Расин обратился к сюжету из греческой мифологии, на этот раз широко используя трагедии Еврипида, самого близкого ему по духу греческого трагика. Столкновение разумного и нравственного начал со стихийной страстью, несущей разрушение моральной личности и ее физическую гибель.

Янсенистское понимание человеческой природы отчетливо проступает в расстановке четырех главных персонажей трагедии. Трое из них — сын Ахилла Пирр, его невеста греческая царевна Гермиона, влюбленный в нее Орест — становятся жертвами своих страстей, неразумность которых они сознают, но которые не в силах преодолеть. Четвертая из главных героев — вдова Гектора Андромаха как моральная личность стоит вне страстей и как бы над ними, но как побежденная царица и пленница оказывается втянутой в водоворот чужих страстей, играющих ее судьбой и жизнью ее маленького сына. А. не властна принять свободное и разумное решение, так как П. навязывает ей в любом случае неприемлемый выбор: уступив его любовным притязаниям, она спасет жизнь сына, но предаст память любимого супруга и всей своей семьи, павшей от руки П. во время разгрома Трои. Отказав П., она сохранит верность мертвым, но принесет в жертву сына, которого П. угрожает выдать Греции.

Парадоксальность построенного Расином драматического конфликта заключается в том, что внешне свободные и могущественные враги Андромахи внутренне порабощены своими страстями. На самом деле их судьба зависит от того, какое из двух решений примет она, бесправная пленница и жертва чужого произвола. Они так же несвободны в своем выборе, как она. Эта взаимная зависимость персонажей друг от друга, сцепление их судеб, страстей и притязаний определяет удивительную спаянность всех звеньев драматического действия, его напряженность. Такую же «цепную реакцию» образует развязка трагедии, представляющей собой ряд мнимых решений конфликта: Андромаха решается пойти на обман — формально стать супругой Пирра и, взяв с него клятву сохранить жизнь ее сыну, покончить с собой у алтаря. Этот нравственный компромисс влечет за собой другие «мнимые решения» конфликта: по наущению ревнивой Гермионы Орест убивает Пирра, надеясь этой ценой купить ее любовь. Но она проклинает его и в отчаянии кончает с собой, а Орест лишается рассудка. Однако и благополучная для Андромахи развязка несет на себе печать двусмысленности: обязанная своим спасением убийству Пирра, она по долгу супруги берет на себя миссию отомстить его убийцам.

Ослепленные своей страстью герои действуют, казалось бы, вопреки разуму. Но Р. оставался сыном своего рационалистического века – он в худ. форме воплощает идею Паскаля: сила человеческого разума в осознании своей слабости. В этом принципиальное отличие Расина от Корнеля. Психологический анализ в трагедиях Р. лучше, диалектика человеческой души раскрыта глубже и тоньше. А это, в свою очередь, определяет и новые черты поэтики Расина: простоту внешнего действия, драматизм, строящийся целиком на внутреннем напряжении. Все внешние события, о которых идет речь в «Андромахе» (гибель Трои, скитания Ореста, расправа с троянскими царевнами и т. п.), стоят «за рамкой» действия, они предстают перед нами лишь как отражение в сознании героев, в их рассказах и воспоминаниях, они важны не сами по себе, а как психологическая предпосылка их чувств и поведения. Отсюда характерный для Расина лаконизм в построении сюжета, легко и естественно укладывающегося в рамки трех единств.

«А.» - этапное произведением театра французского классицизма.

«Британик» (1669) — трагедия на тему из римской истории. Р.опять интересуют не полит. вопросы, а нравственная личность монарха, формирующаяся в условиях неограниченной власти. Гл. герой - Нерон – дан в освещении римского историка Тацита.

Факты, сообщаемые историком в хронолог. порядке, у Р. перегруппированы: исходный момент действия — первое преступление, совершенное Нероном, служит сюжетным центром, вокруг которого располагаются, казалось бы, в произвол. порядке сведения о прошлом и намеки на будущее, еще не наступившее, но известное зрителю из истории.

Впервые в творчестве Расина мы сталкиваемся с важной эстетической категорией — категорией художественного времени. В своем предисловии к трагедии Расин называет Нерона «чудовищем в зачатке», подчеркивая момент развития, становления личности этого жестокого и страшного человека, само имя которого стало нарицательным. Тем самым Расин до известной степени отходит от одного из правил классицистской эстетики, требовавшей, чтобы герой на протяжении всего действия трагедии «оставался самим собой». Нерон показан в решающий, переломный момент, когда происходит его превращение в тирана, не признающего никаких моральных норм и запретов. Об этом переломе в первой же сцене с тревогой говорит его мать Агриппина. Нарастающее ожидание того, что сулит окружающим эта перемена, определяет драматическое напряжение трагедии.

Как всегда у Р., внешние события даны очень скупо. Главное из них — это вероломное убийство юного Британика, сводного брата Нерона, отстраненного им с помощью Агриппины от престола, и одновременно его счастливого соперника в любви. Но любовная линия сюжета носит здесь явно подчиненный характер, лишь подчеркивая и углубляя психологическую мотивировку поступка Н.

Исторический фон трагедии образуют многочисленные упоминания о предках Н. и А., о совершенных ими преступлениях, интригах и кознях, о борьбе за власть, создающих зловещую картину нравственного растления императорского Рима. Своей кульминации эти исторические реминисценции достигают в длинном монологе А., напоминающей Нерону все злодеяния, которые она совершила, чтобы расчистить сыну путь к престолу. Этот монолог принципиально отличается от сходных «повествовательных» монологов у Корнеля. Он должен не столько ввести зрителя в курс событий, сколько воздействовать на его нравственное чувство. Циничная исповедь А., рассчитанная на то, чтобы вызвать у Нерона благодарность и восстановить утраченное влияние на сына, производит обратное действие — она лишь укрепляет в нем сознание вседозволенности, неподсудности самодержца. Зритель же должен внутренне содрогнуться перед этой отталкивающей картиной пороков и преступлений, породивших будущее «чудовище». Логическим завершением этой исповеди служат пророческие слова Агриппины о ее собственной гибели от руки сына и о его мрачном конце.

В трагедии тесно сплетаются настоящее, прошлое и будущее, образуя единую причинно-следственную связь. Оставаясь в строгих рамках единства времени, Расин раздвигает эти рамки чисто композиционными средствами, вмещая в свою трагедию целую историческую эпоху.

Краткое содержание билета (для шпор):

В 60-х Р. пишет истор. трагедии. Первая - «Александр Великий». Р. не Корнель. Герой Р. — не ст. полит. фигура, сколько любовник в духе романов XVII в. - вкусы и этические нормы новой эпохи. На первом месте мир любовных переживаний. В «Ал.» еще отсутствуют та глубина и масштабность страстей, которые станут отличительной чертой расиновской трагедии зрелого периода.

«Андромаха» (1667) знаменует наступление творческой зрелости драматурга.

Сюжету из греческой мифологии, за основу взяты трагедии Еврипида. Столкновение разумного и нравственного начал со стихийной страстью, несущей разрушение моральной личности и ее физическую гибель.

Парадоксальность драматического конфликта - внешне свободные и могущественные герои внутренне порабощены своими страстями. А пленница Андромаха несвободна внешне, но от ее выбора зависит судьба всех героев. Взаимная зависимость персонажей друг от друга, сцепление их судеб, страстей и притязаний определяет удивительную спаянность всех звеньев драматического действия, его напряженность. Развязка трагедии представляет собой ряд мнимых решений конфликта: Андромаха решается пойти на обман — формально стать супругой Пирра и, взяв с него клятву сохранить жизнь ее сыну, покончить с собой у алтаря. Этот нравственный компромисс влечет за собой другие «мнимые решения» конфликта: по наущению ревнивой Гермионы Орест убивает Пирра, надеясь этой ценой купить ее любовь. Но она проклинает его и в отчаянии кончает с собой, а Орест лишается рассудка. Однако и благополучная для Андромахи развязка несет на себе печать двусмысленности: обязанная своим спасением убийству Пирра, она по долгу супруги берет на себя миссию отомстить его убийцам.

Ослепленные своей страстью герои действуют, казалось бы, вопреки разуму. Но Р. оставался сыном своего рационалистического века – он в худ. форме воплощает идею Паскаля: сила человеческого разума в осознании своей слабости. Психологический анализ, раскрыта диалектика человеческой души. Новые черты поэтики Р.: простоту внешнего действия, драматизм, строящийся целиком на внутреннем напряжении. Все внешние события, о которых идет речь в «Андромахе», стоят «за рамкой» действия, они важны не сами по себе, а как психологическая предпосылка чувств и поведения героев. Отсюда характерный для Расина лаконизм в построении сюжета, легко и естественно укладывающегося в рамки трех единств.

«А.» - этапное произведением театра французского классицизма.

«Британик» (1669) Р.опять интересуют не полит. вопросы, а нравственная личность монарха, формирующаяся в условиях неограниченной власти. Гл. герой - Нерон – дан в освещении римского историка Тацита.

Впервые в творчестве Р. — категория художественного времени. В предисловии Р. называет Нерона «чудовищем в зачатке», подчеркивая момент развития, становления личности этого жестокого и страшного человека. Р.отходит от одного из правил классицистской эстетики, требовавшей, чтобы герой на протяжении всего действия трагедии «оставался самим собой». Нерон показан в решающий, переломный момент, когда происходит его превращение в тирана, не признающего никаких моральных норм и запретов. Нарастающее ожидание того, что сулит окружающим эта перемена, определяет драматическое напряжение трагедии.

Как всегда у Р., внешние события даны очень скупо. Главное из них — это вероломное убийство юного Британика, Любовная линия сюжета носит явно подчиненный характер, лишь подчеркивая и углубляя психологическую мотивировку поступка Н.

Монолог Агриппины о том, как она расчищала путь Н. к престолу, принципиально отличается от сходных «повествовательных» монологов у Корнеля. Он должен не столько ввести зрителя в курс событий, сколько воздействовать на его нравственное чувство. Циничная исповедь А., рассчитанная на то, чтобы вызвать благодарность, лишь укрепляет в нем сознание вседозволенности, неподсудности самодержца. Зритель же должен внутренне содрогнуться перед этой отталкивающей картиной пороков и преступлений, породивших будущее «чудовище». Логическим завершением этой исповеди служат пророческие слова Агриппины о ее собственной гибели от руки сына и о его мрачном конце.

В трагедии тесно сплетаются настоящее, прошлое и будущее, образуя единую причинно-следственную связь. Оставаясь в строгих рамках единства времени, Р. раздвигает эти рамки чисто композиционными средствами, вмещая в свою трагедию целую историческую эпоху

16. Особенности трагического героя в ";Федре"; Расина

Отрывок из Жирмунской, всё по теме:

Преступная страсть Федры к пасынку с самого начала несет на себе печать обреченности: недаром первые слова Федры в момент ее появления на сцене - о смерти. Тема смерти пронизывает всю трагедию начиная с первой сцены - вести о мнимой смерти Тесея - и вплоть до трагической развязки. Смерть и царство мертвых входят в судьбу персонажей как составная часть их деяний, их семьи, их домашнего мира: Минос, отец Федры, судья в царстве мертвых; Тесей нисходит в Аид, чтобы помочь другу похитить жену Аидонея, владыки подземного царства, и т. д. В мифологическом мире ";Федры"; стирается та грань между земным и потусторонним. Равным образом и генеалогия героев, ведущих свой род от богов, осознается уже не как высокая честь, предмет гордости и тщеславия (см. реплику Аркаса, обращенную к Агамемнону в I д., 1 явл.), а как проклятие, обрекающее на гибель, как наследие страстей, вражды и мести высших, сверхъестественных сил и как великое нравственное испытание, которое оказывается не по плечу слабому смертному. Мифологический репертуар ";Федры"; создает грандиозную космическую картину мира, в котором судьба людей и воля богов сплетаются в один трагический клубок.

Рационалистическое перосмысление еврипидовского сюжета, о котором неизменно упоминают, говоря о ";Федре";, касается лишь исходного момента - соперничества Афродиты и Артемиды, жертвами которого становятся Ипполит и Федра. Расин действительно переносит центр тяжести на внутреннюю психологическую сторону трагического конфликта, но и она в свою очередь оказывается обусловленной сцеплением обстоятельств, лежащих за пределамичеловеческой воли. Янсенистская идея предопределения, ";благодати";, нисходящей на человека или минующей его, облекается в форму греческого мифа, но сущность ее сохраняется. Трагизм неразделенной любви, составляющий основу драматического конфликта ";Андромахи";, усугубляется здесь сознанием своей греховности, отверженности с точки зрения нравственной нормы. Эта главная особенность ";Федры"; была сразу же воспринята и оценена Буало в словахутешения, обращенных к его другу после провала трагедии (Послание VII):

Кто Федру зрел хоть раз, кто слышал стоны боли

Царицы горестной, преступной поневоле...

С точки зрения Буало, ";Федра"; была идеальным воплощением основного принципа и цели трагедии - вызвать сострадание к герою, ";преступному поневоле";, представив его вину как проявление общечеловеческой слабости. Эта же концепция лежит в основе расиновского понимания трагедии. Для Расина неприемлем тезис Корнеля, выдвигающий наряду с аристотелевскими ужасом и состраданием третий аффект - восхищение величием души героя, даже если это величие проявляется в аморализме. Принцип этического оправдания героя, сформулированный еще в предисловии к ";Андромахе"; со ссылкой на Аристотеля, получает свое логическое завершение в ";Федре";. Страсть Федры и ее вина исключительны, но Расин фиксирует внимание не на этом исключительном, а на общечеловеческом в душевных страданиях и сомнениях героини. Морально-философская идея греховности человека вообще получает свое художественное воплощение на основе классицистического принципа типизации и правдоподобия. Этим же обусловлены и те частные отступления от Еврипида, которые предпринял Расин, как всегда скрупулезно оговорив их в предисловии.

Особенно плодотворным оказалось введение нового персонажа - Арикии, давшее благодарный материал для более глубокого и динамичного раскрытия душевной борьбы Федры.

17. ";Андромаха";

Краткий пересказ:

Её королевскому высочеству, герцогине Орлеанской. Аз есмь червь, но это моё лучшее произведение, и самое малое из ваших достоинств - тонкий художественный вкус - позволит вам оценить его по достоинству.

Первое предисловие: я взял старый известный сюжет и изобразил его. Только Пирр у меня немного погуманнее, чем у Сенеки и Вергилия, а так всё точно повторено.

Второе предисловие. Начинается с длинной цитаты из Энеиды, излагающей и сюжет: после смерти Гектора Андромаха, захваченная в плен, живёт у Пирра, сына Ахиллеса. Пирр уезжает в Спарту жениться на Гермионе, а любивший Гермиону Орест убивает его. Характер и поведение Гермионы, - пишет далее Расин, - единственное, что я позаимствовал у Еврипида. Ещё я продлил жизнь Астианакса - сына Андромахи - но мне это простят, потому что, согласно новейшим расовым теориям, то есть ";Франсиаде";

Ронсара, арийцы, то есть французские короли, суть его потомки.

Действующие лица - дети знакомых нам по первому семестру персонажей. Кроме Андромахи там есть: Пирр, сын Ахилла, Орест, сын Агамемнона, Гермиона, дочь Елены. Плюс к каждому персонажу полагается по другу-учителю-наперснице. Действие происходит в Бутроте, столице Эпир (северо-запад Греции, владения Пирра), в одной из зал царского дворца.

Явление первое: разговаривают Орест и его друг Пилад. Орест ходил в военный поход, адеясь, что его убьют. Его не убили, и теперь он хочет руки Гермионы. Проблема в том, что Гермиона - невеста Пирра. Пирр, правда, любит Андромаху, но она его не любит, поэтому он может жениться на Гермионе, чего допустить нельзя. Орест вспоминает о своей миссии: объявить Пирру, что греки объявят ему войну за то, что он укрывает у себя сына Гектора. Явление второе: Пирр заявляет, что Астианакс - его трофей и что никому он его не отдаст, а сам казнить не хочет: настроения нет. Орест: бунт на корабле?! И ваще, ты уже почти тесть Менелая, ибо женишься на Гермионе. Пирр: я всё сказал, изыди, поболтай лучше с Гермионой. Орест исходит, и учитель Феникс говорит Пирру: а ты не думаешь, что он у тебя Гермиону уведёт? Пирр: уведёт - ну и собака с ней. Входит Андромаха. Пирр: из-за твоего ребёнка на нас греки нападут. Может, убьём его? Нет? Отлично, я готов воевать из-за тебя с греками, только ты должна будешь расплатиться. Выходи за меня замуж. Мы восстановим былое могущество Трои и сделаем Астианакса её властителем. Андромаха: в Трою я не хочу, Астианакс пусть будет всего лишь моим сыном. Во время штурма Трои ты, Пирр, поубивал всех моих родных. Уж лучше я пойду в Аид к Гектору, чем буду твоей женой. Пирр: изыди и подумай получше.

Действие второе. Гермиона разговаривает со своей наперсницей Клеоной. Отец Менелай велел ей в случае упрямства Пирра возвращаться в Элладу вместе с Орестом, чтобы греческие войска могли спокойно разбомбить мятежный Эпир, где прячут Астианакса, который, хоть и ходит пешком под стол, страшнее иракского ядерного оружия. Входит Орест: когда ты меня отвергла, я поехал в Крым воевать со скифами, чтобы они меня убили. Они меня не убили, поэтому я снова прошу твоей руки. Гермиона: тызачем сюда приехал? Пирра уговаривать? Вот иди и уговаривай. Орест: уже поговорил. Пирр готов развязать войну из-за сына Андромахи. Гермиона: вот гад! Орест: перед тем, как плыть назад, я хотел бы ещё раз услышать от тебя отказ. Гермиона: да нет же, я тебя типа люблю. Орест: не верю. Гермиона: люблю. Орест: нифига не любишь. Гермиона убеждает его, что ненавидит Пирра, Орест лезет в бутылку и доказывает, что Пирра она всё-таки любит. Орест, оставшись один: прекрасно, Пирр выбирает Андромаху, а я уеду отсюда с Гермионой. Прекрасно! Входит Пирр и говорит, что не хочет войны и предпочитает выдать Андромаху грекам. А ты, Орест, найди Гермиону и передай ей, что завтра мы с ней венчаемся. Пирр говорит с Фениксом и решает, что свадьба должна состояться сегодня, а ребёнка надо выдать. Андромаха умрёт от горя, и так ей и надо, ибо царя не уважает. В это время Орест жалуется Пиладу, что он скорее умрёт или кого-нибудь убьёт, чем допустит эту свадьбу. Потом жалуется на судьбу: ";Сколь добродетельной я ни держусь дороги, Меня преследуют безжалостные боги";. Пилад предлагает ему помощь в похищении Гермионы, если Пирр сам её не отдаст. Гермиона вроде бы и не против. Тут приходит Андромаха и просит её помочь ей бежать с сыном на какой-нибудь пустынный остров, лишь бы остаться в живых. Гермиона: все вопросы к Пирру. Пирр: я сказал нет, значит нет. Сама напросилась, нечего было выпендриваться, надо было меня уважать. Тут Андромаха произносит что-то совсем проникновенное, в том духе, что Астианакс - единственное, ради чего она живёт. Пирр просит Феникса выйти и говорит: хорошо, ты меня разжалобила. Приходи сегодня в храм венчаться, и будет вам счастье. И без глупостей, а то казню ребёнка при тебе. Андромаха, оставшись одна с подругой Сефизой: кажется, придётся пожертвовать ребёнком. Сефиза: Гектор не хотел бы, чтобы ты жертвовала им ради верности. Андромаха: предлагаешь мне с ним венчаться? Он практически на моих глазах порубал всю мою семью. Сефиза: а будешь сопротивляться - ещё и ребёнка порубает. Андромаха долго колеблется и соглашается. Потом выдумывает штуку: передам Пирру сына и, как только он поклянётся о нём заботиться, зарежу себя кинжалом. Сефиза: я тогда тоже умру. Андромаха: нет, ты не умрёшь, а останешься воспитывать Астианакса. Пусть он растёт скромным, не забывает о подвигах отца и о жертве матери. Пусть не вздумает мстить Греции или Эпиру, а продолжает род и восстанавливает Трою. Гермиона Оресту: любишь меня? Докажи. Отомсти Пирру за мои страдания.Орест: отлично, устроим войну, и тут будет ад, по сравнению с которым померкнут бедствия Трои. Гермиона: нет, я хочу, чтобы ты сам зарезал Пирра. Орест: ээм, ну вообще-то он царь, а я мирный посол... Гермиона: поторопись, а то я ведь передумаю и полюблю Пирра. Учти, что сегодня он сочетается браком с Андромахой, а всю свою стражу отправил охранять Астианакса. Так что не упусти момент. Если боишься убить сам – натрави своих людей. Если его не убьёшь ты, это сделаю я, но после этого я и себя зарежу. Орест: ладно, не кипятись, убью я его. Пирр Гермионе: знай, что, как мне ни жаль, я женюсь на Андромахе. Гермиона: прекрасно. Ты разрушил Трою и зверски вырезал население, потом ради сына Гектора предал Элладу; любя Андромаху, вытащил меня из Греции сюда; долго не мог определиться, кого любишь, потом оскорбил царевну (то есть меня) и возвёл на трон пленницу. Ты гад, и тебе за это воздастся. Феникс: слышал, она тебе угрожает. С ней заодно Орест, у него вооружённая свита.. Пирр: иди охраняй ребёнка. Гермиона, оставшись одна: а ведь я его когда-то любила.. Но нет, он меня кинул, поэтому пусть подыхает. Приходит ей подруга Клеона и докладывает: Пирр с невестой прошёл к храму. Гермиона: и что, он совершенно спокоен? Клеона: абсолютно горд собой. А Орест со своими людьми занял позиции в храме, но решится ли убить - сам не знает. Гермиона: ах он трус! Я сама сейчас пойду и зарежу кого-нибудь из них, а потом себя. Входит Орест: собирай вещи, корабль уже под парусами. Мои люди, хоть их было немного, храбро изрубили Пирра, как только он принёс клятву верности Андромахе и Астианаксу. Гермиона: изыди, злодей! Как ты посмел убить нашего царя? Кто тебе разрешил?! Орест: ээ, ты вроде сама попросила.. Гермиона: ";Поверил ты словам, что женщине влюблённой Подсказывал ее рассудок помраченный?"; Я бы ещё могла восстановить власть над Пирром, а ты пришёл и всё испортил. Всё из-за тебя. И в Грецию я больше ни ногой, ибо там иногда рождаются такие уроды, как ты.

Орест, оставшись один: то есть я во всём и виноват? Офигеть! Входит Пилад: Андромаха призывает толпу мстить за Пирра, и толпа, кажется, слушается. Надо валить отсюда, пока не поздно. А Гермиона с безумным видом заколола себя и упала на его труп. Оресту начинают видеться живой Пирр, Гермиона, клубки змей и другие глюки, потом он теряет сознание, и Пилад, пользуясь этим, призывает хватать его и драпать. Собственно билет (осмысленный копипаст предисловий Расина и издателя и учебника Плавскина): Трагедия была впервые представлена труппой Бургундского отеля (главный парижский театр) в покоях королевы 17 ноября 1667 г. Первое издание вышло в начале  1668  г.  Огромный успех ";Андромахи"; сравнивали с успехом ";Сида"; Корнеля, признавая тем самым эпохальное значение ";Андромахи"; в истории французского театра. В России ";Андромаха"; была поставлена на петербургской сцене  в  русском переводе Д. И. Хвостова (по-видимому, отчасти переработанном Н. И. Гнедичем). Непосредственными источниками  пьесы послужили трагедия Сенеки ";Троянки"; и рассказ Энея из III  кн. ";Энеиды"; Вергилия. Плюс трагедии Еврипида  ";Андромаха";, ";Троянки";, ";Финикиянки";, ";Гекуба";, ";Орест";, ";Ифигения Таврическая";.

В «Андромахе» цементирующим идейным ядром выступает столкновение разумного и нравственного начал со стихийной страстью, несущей разрушение моральной личности и ее физическую гибель. Трое главных героев становятся жертвами своих страстей, неразумность которых они сознают, но которые не в силах преодолеть. Четвертая - Андромаха как моральная личность стоит вне страстей и как бы над ними, но как пленница оказывается втянутой в водоворот чужих страстей, играющих ее судьбой и жизнью ее маленького сына. Андромаха не властна принять свободное и разумное решение, так как Пирр навязывает ей в любом случае неприемлемый выбор. Парадоксальность конфликта заключается в том, что внешне свободные и могущественные враги Андромахи внутренне порабощены своими страстями. На самом деле их судьба зависит от того, какое из двух решений примет она. Они так же несвободны в своем выборе, как она. Эта взаимная зависимость персонажей определяет напряженность действия. Для современников Расина огромное значение имел устойчивый стереотип поведения, закрепленный этикетом и традицией. Герои «Андромахи» ежеминутно его нарушают: Пирр охладел к Гермионе и ведет с ней унизительную двойную игру в надежде сломить этим сопротивление Андромахи. Гермиона, забыв о своем достоинстве, готова простить Пирра и стать его женой, зная, что он любит другую. Орест, посланный требовать от Пирра жизни Астианакса, делает все, чтобы его миссия не увенчалась успехом. Герои действуют вопреки разуму, но при этом разум остаётся высшей нравственной нормой. Расин воплощает идею Паскаля: сила человеческого разума в осознании своей слабости. Идея человека, подверженного страстям, принадлежит янсенистскому мировоззрению

18. ";Британник";

Трагедия Жана Расина 1669 Франция

Содержание:

Жил был Нерон и его мама Агриппина. Нерон был цезарем, но папой его был Домиций, который Римом не правил. Когда умер первый муж, Агриппина примазалась к Клавдию, несмотря на то, что тот был ее дядей, вышла за него замуж, уговорив сенат немного поменять законы, чтобы это не считалось кровосмешением. Ухватившись за это ложе начала тратить его денежки. Закатывала вечеринки, дарила подарки все, чтобы привлечь на свою сторону придворных. Клавдий усыновил Нерона по уговору Палласа, и тем самым утащил трон у своего сына от первого брака, Британника, потому что тот моложе был и вообще. Когда понял, что натворил, спохватился, но было поздно, все были на стороне Агриппины. Так и умер. Агрипина не пустила к нему сына попрощаться и никому не рассказала о смерти. Бурр склонил войска на ее сторону, и они присягнули Нерону. Вот тогда он стал цезарем. Агриппина дала ему в наставники Сенеку и Бура, которые не были царедворцами, а были в опале в тот момент, они их возвратила Три года правил класссссно, а потом началось действие трагедии. Агриппина говорит своей наперснице Альбине, что Нерон ее больше не уважает, перестал воздавать ей почести, перестал ее слушаться и вообще, какой-то Бурр ее не пускает к сыну. Думает, задумал что недоброе и станет злым правителем «Чем Август завершил, тем начал он, Альбина, но как бы прошлого грядущим не попрал и тем не завершил, чем Август начинал». Вспоминает, что выбила ему в невесты Октавию, которая была обещана Силану, рассказывает, что Нерон выкрал Юнию, возлюбленную Б, и ей кажется, что он это сделал просто из вредности. После того как ее брат Силан наложил на себя руки из-за того, что Октавию выдали за Нерона, ушла почти в изгнание. К ней только Британник в гости приходил Боится, что он будет убирать Британника, как единственного соперника, и будет стараться его защитить (брат как-никак!), но еще больше боится, что за это ее уберут. Нерон влюбляется в Юнию, когда конвой приводит ее во во дворец, предлагает ей жениться (с Октавией развестись как с бедетной), но она любит Британия и не хочет быть с ним.. Нерон заставляет ее сказать Б, что она его не любит, прячется за шторкой и следит. Нарцисс, друг Британника и шпион Нерона, подливает масла в огонь и говорит, что Юния променяла его на шмотки и дворец, он верит. А Агриппина обещала их поженить, ищет встречи с сыном. Бурр пытается втереть Нерону, что он неправ и что надо думать головой, что если он эту Юнию три дня не увидит, все пройдет, но Н его не слушает. Бурр уговаривает Агриппину спокойно поговорить с сыном, без упреков, оправдать себя, она истерит, мол, кто ты такой, чтоб мне указывать, грозится рассказать как Н пришел к власть и сдать всех. Бурр говорит, что это бесполезно, народ не поймет. Юния объяснят Б что ее заставили так с ним говорить и у них снова любовь. В разговоре с неоном Агриппина говорит ему. Кто его вообще поставил, пристыжает его и тот соглашается с ее условиями. 1) Помириться с Британником, 2)дать свободу выбора мужа Юлии 3) вернуть из ссылки Палласа, которого сам туда недавно отправил, подозревая в измене, 4) и чтобы Бурр не захлопывал перед ее носом дверь, когда она с ним захочет поговорить. Нерон, который раньше боялся, что мать его свергнет и поставит Британника (не зря, кстати, боялся, она такая, могла) перестал бояться, поверил ей. И Бура перестал подозревать. Но затаи нехорошее и решил убить Британника. Бурр когда узнал, упал на колени, говорит, если так, то проткни мне грудь ножом, не могу я жить с таким цезарем. Тот растрогался (да и братоубийство.. не хорошо все-таки) и не стал. А нарцисс, сволочь, тут как тут. Говорит, что ты как мямля перед мамой раскис, она всех хвастается своей властью над тобой, вот, держи, у меня и яд есть! Нерон обещает подумать по дороге на пир в честь их с Британником примерения. А Британник в это время счастливый болтает с Юнией, у которой нехорошие предчувствия. Плачем, умоляет его не идти. Все равно идет. Нарцисс подсыпал яду, выпили за дружбу, за братство, он тут же умер. Все в панике. Нерон спокоен, говорит «он давно болел» (точнее «О чем волнуетесь? И сам себе на горе, Британник с детских лет подвержен этой хвори»). Нарцисс пытался принят скорбный вид, но тщетно. Агриппина обвиняет сына, а Нарцисс говорит, мол, мы только предателя убили! Ему не Юния была нужна, а трон, оказывается. Бурр в шоке, решает покончить жизнь самоубийством («встретить смерть с улыбкой»), но остается на сцене. Юния пошла в весталки, чтоб не достаться цезарю, Нарцисс хотел ее отбить, но его завалили. Нерон в печали. Альбина призывает госпожу свою остановить Нерона, но та уже поняла, что такого монстра теперь не остановишь, но все надеется, что «быть может,, он теперь пойдет путем иным и переменится под бременем страданий?» и Бурр ей отвечает «О, если б не вершил он новых злодеяний!».

Сам Расин оценивал трагедию «Британник» как лучшее свое произведение. Ни с одной пьесой не было столько критики и в то же время столько оваций. Написал он ее, начитавшись Тацина, немного изменив даже его реалии (придумал Юнию, накинул пару лет Британнику 17 вместо 15). Трагедия не сходила со сцены, придворные в восторге. «И если из всех написанных мною

пиес хоть одна сколько-нибудь долговечна и заслуживает похвалы, то, по

единодушному признанию знатоков, такой пьесой является ";Британик";»

Дальше приведу цитаты самого Расина о персонажах, ибо лучше все равно не скажу. Цитаты из предисловий (их там 2 +восхищенное обращение к герцогу де Шеврез, который, как мне кажется, был его спонсором, где написано что вроде как ему посвящается).

Начну с Нерона, напомнив предварительно, что он представлен у меня впервые и, как известно, безоблачные годы своего правления. Следовательно, я был не вправе изобразить его таким дурным человеком, каким он стал потом. Но я не изобразил его и человеком добродетельным, ибо таковым он никогда не был. Нерон еще не убил свою мать, жену, наставников, но в нем зреют семена всех этих злодейств, он уже хочет освободиться от запретов, ненавидит своих близких, но прикрывает ненависть притворными ласками. Короче говоря, это чудовище в зачатке, которое, еще не смея открыто проявиться, старается приукрасить свои дурные деяния. Он не терпел Октавию, отличавшуюся редкой сердечностью и добронравием. Его наперсником я делаю Нарцисса, опираясь на Тацита, который говорит, что Нерон был весьма разгневан смертью Нарцисса, ибо пороки этого вольноотпущенника были на редкость схожи с его собственными. Этому гнусному двору я противопоставляю истинно порядочного человека в лице Бурра, отдав ему предпочтение перед Сенекой, и вот по какой причине: оба они были наставниками юного Нерона, Бурр - в военном деле, Сенека – в науках, оба приобрели широкую известность, один - своим военным опытом и строгостью нравов, другой - красноречием и приятным складом ума. Все их силы уходили на борьбу с заносчивостью и свирепостью Агриппины, Ее характер я старался обрисовать с особенной тщательностью, и трагедия моя в той же мере трагедия опалы Агриппины, как и смерти Британика. Эта смерть потрясла ее, и Тацит говорит, что, судя по ее ужасу и смятению, она так же не виновата в ней, как и Октавия. В Британике она

видела свою последнюю надежду, и злодейская его гибель рождала в ней предчувствие еще большего злодеяния (что ее тоже убьют) Возраст Британика так хорошо всем известен, что я не мог изобразить его иначе, нежели юным отпрыском императорского дома, наделенным великой отвагой, способностью к великой любви и прямодушием - свойствами, вообще отличающими юность. Ему было пятнадцать лет, и говорили, что он одарен живым умом - так ли это, или людям, тронутым его несчастной судьбой, хотелось этому верить, но умер он раньше, чем успел доказать свои способности. Юния у меня становится весталкой, хотя Авл Геллий сообщает, что в

весталки принимали девочек не моложе шести лет и не старше десяти. Но в моей трагедии народ берет Юнию под свое покровительство.

На отзывы критиков, что герой слишком молод отвечал: «герой этот не должен быть совершенен, более того, пусть он будет отмечен какими-нибудь несовершенствами. Здесь я еще добавлю, что семнадцатилетний юноша, отпрыск императорского дома, наделенный великой отвагой, способностью к великой любви, прямодушием и доверчивостью - свойствами, вообще присущими юности, - безусловно может, на мой взгляд, вызвать к себе сочувствие. А большего мне и не надобно».

Юния у него чистая, светлая, нетронутая, неиспорченная обществом девушка, которая полюбила Британника, сочувствуя ему. Для Б не было большего счастья чем жениться на ней. Ему и трон был не нужен.

В основе трагедии – первой убийство Нерона, которое открыла все ужасы его правления. Расин видит его монстром, не здесь показал его монстром в зачатке, не как политика, но как человека в семейном кругу. Сам он предвидит свою низость, хочет отказаться от этой затеи, но ему не в силах – страсть затмила его разум.

19. ";Федра";

Краткий пересказ:

Действие происходит в пелопонесском городе Трезене.

Ипполит, сын афинского царя Тесея, отправляется на поиски отца, который где-то странствует уже полгода. Ипполит — сын амазонки. Новая жена Тесея Федра (род от бога солнца: Пасифая – дочь Гелиоса, отец – Минос – судья в Аиде) невзлюбила его, как все считают, в свое время она уговорила Тесея выслать его из Афин в Трезен, но так получается, что теперь и она с сыновьями приезжает в этот город. Федра больна непонятной болезнью и «жаждет умереть». Она говорит о своих страданиях, которые ей послали боги, о том, что вокруг нее заговор и её «решили извести». Судьба и гнев богов возбудили в ней какое-то греховное чувство, которое ужасает её саму и о котором она боится сказать открыто. Она прилагает все усилия, чтобы превозмочь темную страсть, но тщетно. Федра думает о смерти и ждет её, не желая никому открыть свою тайну.

Кормилица Энона опасается, что у царицы мутится разум, ибо Федра сама не знает, что говорит. Энона упрекает её в том, что Федра хочет оскорбить богов, прервав своей «жизни нить», и призывает царицу подумать о будущем собственных детей, о том, что у них быстро отнимет власть рожденный амазонкой «надменный Ипполит». В ответ Федра заявляет, что её «греховная жизнь и так уж слишком длится», однако её грех не в поступках, во всем виновато сердце — в нем причина муки. Однако в чем её грех, Федра сказать отказывается и хочет унести свою тайну в могилу. Но не выдерживает и признается Эноне, что любит Ипполита. Та в ужасе. Едва Федра стала женой Тесея и увидела Ипполита, как «то пламень, то озноб» её терзают тело. Это «огонь всевластный Афродиты», богини любви. Федра пыталась умилостивить богиню — «ей воздвигла храм, украсила его», приносила жертвы, но тщетно, не помогли ни фимиам, ни кровь. Тогда Федра стала избегать Ипполита и разыгрывать роль злобной мачехи, заставив сына покинуть дом отца. Но все тщетно.

Служанка Панопа сообщает, что получено известие, будто супруг Федры Тесей умер. Поэтому Афины волнуются — кому быть царем: сыну Федры или сыну Тесея Ипполиту, рожденному пленной амазонкой? Энона напоминает Федре, что на нее теперь ложится бремя власти и она не имеет права умирать, так как тогда её сын погибнет.

Арикия, царевна из афинского царского рода Паллантов (род от богини земли Геи), которых Тесей лишил власти, узнает о его смерти. Она обеспокоена своей судьбой. Тесей держал её пленницей во дворце в городе Трезене. Ипполит избран правителем Трезена, наперсница Арикии полагает, что он освободит царевну, так как Ипполит к ней неравнодушен. Арикию же пленило в Ипполите душевное благородство. Храня с прославленным отцом «в высоком сходство, не унаследовал он низких черт отца». Тесей же печально прославился тем, что соблазнял многих женщин.

Ипполит приходит к Арикии и объявляет ей, что отменяет указ отца о её пленении и дает ей свободу. Афинам нужен царь и народ выдвигает трех кандидатов: Ипполита, Арикию и сына Федры. Однако Ипполит, согласно древнему закону, если он не рожден эллинкой, не может владеть афинским троном. Арикия же принадлежит к древнему афинскому роду и имеет все права на власть. А сын Федры будет царем Крита — так решает Ипполит, оставаясь правителем Трезена. Он решает ехать в Афины, чтобы убедить народ в праве Арикии на трон. Арикия не может поверить, что сын её врага отдает ей трон. Ипполит отвечает, что никогда раньше не знал, что такое любовь, но когда увидел её, то «смирился и надел любовные оковы». Он все время думает о царевне.

Федра, встретясь с Ипполитом, говорит, что боится его: теперь, когда Тесея нет, он может обрушить свой гнев на нее и её сына, мстя за то, что его изгнали из Афин. Ипполит возмущен — так низко поступить он бы не смог. Кроме того, слух о смерти Тесея может быть ложным. Федра, не в силах совладать со своим чувством, говорит, что если бы Ипполит был старше, когда Тесей приехал на Крит, то он тоже мог бы совершить такие же подвиги — убить Минотавра и стать героем, а она, как Ариадна, дала бы ему нить, чтобы не заблудиться в Лабиринте, и связала бы свою судьбу с ним. Ипполит в недоумении, ему кажется, что Федра грезит наяву, принимая его за Тесея. Федра переиначивает его слова и говорит, что любит не старого Тесея, а молодого, как Ипполит, любит его, Ипполита, но не видит в том своей вины, так как не властна над собой. Она жертва божественного гнева, это боги послали ей любовь, которая её мучает. Федра просит Ипполита покарать её за преступную страсть и достать меч из ножен. Ипполит в ужасе бежит, о страшной тайне не должен знать никто, даже его наставник Терамен.

Из Афин является посланец, чтобы вручить Федре бразды правления. Но царица не хочет власти, почести ей не нужны. Она не может управлять страной, когда её собственный ум ей не подвластен, когда она не властна над своими чувствами. Она уже раскрыла свою тайну Ипполиту, и в ней пробудилась надежда на ответное чувство. Ипполит по матери скиф, говорит Энона, дикарство у него в крови — «отверг он женский пол, не хочет с ним и знаться». Однако Федра хочет в «диком, как лес» Ипполите разбудить любовь, ему еще никто не говорил о нежности. Федра просит Энону сказать Ипполиту, что она передает ему всю власть и готова отдать свою любовь.

Энона возвращается с известием, что Тесей жив и скоро будет во дворце. Федру охватывает ужас, ибо она боится, что Ипполит выдаст её тайну и разоблачит её обман перед отцом, скажет, что мачеха бесчестит царский трон. Она думает о смерти как о спасении, но боится за судьбу детей. Энона предлагает защитить Федру от бесчестья и оклеветать Ипполита перед отцом, сказав, что он возжелал Федру. Она берется все устроить сама, чтобы спасти честь госпожи «совести наперекор своей», ибо «чтоб честь была… без пятнышка для всех, и добродетелью пожертвовать не грех».

Федра встречается с Тесеем и заявляет ему, что он оскорблен, что она не стоит его любви и нежности. Тот в недоумении спрашивает Ипполита, но сын отвечает, что тайну открыть ему может его жена. А он сам хочет уехать, чтобы совершить такие же подвиги, как и его отец. Тесей удивлен и разгневан — вернувшись к себе домой, он застает родных в смятении и тревоге. Он чувствует, что от него скрывают что-то страшное.

Энона оклеветала Ипполита, а Тесей поверил, вспомнив, как был бледен, смущен и уклончив сын в разговоре с ним. Он прогоняет Ипполита и просит бога моря Посейдона, который обещал ему исполнить его первую волю, наказать сына, Ипполит настолько поражен тем, что Федра винит его в преступной страсти, что не находит слов для оправдания — у него «окостенел язык». Хотя он и признается, что любит Арикию, отец ему не верит.

Федра пытается уговорить Тесея не причинять вреда сыну. Когда же он сообщает ей, что Ипполит будто бы влюблен в Арикию, то Федра потрясена и оскорблена тем, что у нее оказалась соперница. Она не предполагала, что кто-то еще сможет пробудить любовь в Ипполите. Царица видит единственный выход для себя — умереть. Она проклинает Энону за то, что та очернила Ипполита.

Тем временем Ипполит и Арикия решают бежать из страны вместе.

Тесей пытается уверить Арикию, что Ипполит — лжец и она напрасно послушала его. Арикия отвечает ему, что царь снес головы многим чудовищам, но «судьба спасла от грозного Тесея одно чудовище» — это прямой намек на Федру и её страсть к Ипполиту. Тесей намека не понимает, но начинает сомневаться, все ли он узнал. Он хочет еще раз допросить Энону, но узнает, что царица прогнала её и та бросилась в море. Сама же Федра мечется в безумии. Тесей приказывает позвать сына и молит Посейдона, чтобы тот не исполнял его желание.

Однако уже поздно — Терамен приносит страшную весть о том, что Ипполит погиб. Он ехал на колеснице по берегу, как вдруг из моря появилось невиданное чудовище, «зверь с мордою быка, лобастой и рогатой, и с телом, чешуей покрытым желтоватой». Все бросились бежать, а Ипполит метнул в чудовище копье и пробил чешую. Дракон упал под ноги коням, и те от страха понесли. Ипполит не смог их удержать, они мчались без дороги, по скалам. Вдруг сломалась ось колесницы, царевич запутался в вожжах, и кони поволокли его по земле, усеянной камнями. Тело его превратилось в сплошную рану, и он умер на руках Терамена. Перед смертью Ипполит сказал, что отец напрасно возвел на него обвинение, и просит для Арикии свободу, но не успевает договорить.

Тесей в ужасе, он винит Федру в смерти сына. Та признает, что Ипполит был невинен, что это она была «по воле высших сил… зажжена кровосмесительной неодолимой страстью». Энона, спасая её честь, оклеветала Ипполита. Эноны теперь нет, а Федра, сняв с невинного подозрения, кончает свои земные мучения, приняв яд. Тесей раскаивается и признает Арикию дочерью.

«Федра» (1677 г) - самая знаменитая трагедия Расина, была написана, когда театральный успех Расина достиг своего апогея. Она стала поворотным моментом в его судьбе, фактически подвела черту под его творчеством как театрального автора. Источник – «Ипполит» Еврипида. Пьеса провалилась из-за интриг.

По своей нравственной проблематике «Федра» ближе всего к «Андромахе». Сила и слабость человека, преступная страсть и одновременно сознание своей вины предстают в крайней форме. Сквозь всю трагедию проходит тема суда над собой и высшего суда, творимого божеством. Мифологические мотивы и образы, служащие ее воплощением, тесно переплетаются с христианским учением. Преступная страсть Федры к ее пасынку Ипполиту с самого начала несет на себе печать обреченности. Мотив смерти пронизывает всю трагедию, начиная с первой сцены – вести о мнимой смерти Тесея вплоть до трагической развязки – гибели Ипполита и самоубийства Федры. Смерть и царство мертвых постоянно присутствуют в сознании и судьбе персонажей как составная часть их деяний, их рода, их домашнего мира (Минос – судья в царстве мертвых, Тесей нисходит в Аид и т. д.). В мифологизированном мире «Федры» стирается грань между земным и потусторонним миром, а божественное происхождение ее рода осознается как проклятие, несущее гибель, как наследие вражды и мести богов, как великое нравственное испытание, которое не под силу слабому смертному. Разнообразный репертуар мифологических мотивов, которыми насыщены монологи Федры и других персонажей, выполняет философскую и психологическую функцию (создает космическую картину мира, в котором судьба людей, их страдания и порывы, неумолимая воля богов сплетаются в один трагический клубок).

Расин переосмыслил в рационалистическом духе соперничество Афродиты и Артемиды, жертвами которого становятся Федра и Ипполит. Расин переносит центр тяжести на внутреннюю, психологическую сторону трагического конфликта, но и у него этот конфликт оказывается обусловленным обстоятельствами, лежащими за пределами человеческой воли.

В «Федре» трагизм определяется неразделенной любовью, сознанием своей греховности, отверженности, тяжелой нравственной вины. Буало: «Федра» - идеальное воплощение главной цели трагедии – вызвать сострадание к «преступнику поневоле», показав его вину как проявление слабости, присущей человеку». Поставив свою героиню в ситуацию исключительную, Расин фиксирует внимание не на этом исключительном, а выдвигает на первый план общечеловеческое, типичное, «правдоподобное».

Этой цели служат и некоторые частные отступления от Еврипида, которые Расин оговаривает в предисловии. Так, новая трактовка Ипполита – уже не девственника и женоненавистника, а верного и почтительного любовника – потребовала введения вымышленного лица, царевны Арикии, преследуемой из династических соображений Тесеем, => благодатный материал для более глубокого и динамичного раскрытия душевной борьбы Федры: лишь узнав о существовании счастливой соперницы, она принимает окончательное решение оклеветать Ипполита перед Тесеем. Характерно для иерархических представлений 17 в. – другое отступление от источника – в пьесе Расина мысль оклеветать Ипполита, чтобы защитить честь Федры приходит не царице, а ее кормилице Эноне, женщине «низкого звания», ибо, по словам Расина, царица не способна на столь низменный поступок. В поэтике классицизма иерархии жанров соответствовала иерархия персонажей, а следовательно, иерархия страстей и пороков.

После «Федры» в драматическом творчестве Расина наступает длительный перерыв.

20. Новая Критика о Расине

Достаточно посетить сегодняшнюю Грецию (место действия трагедий), чтобы понять жестокую силу малых пространств и осознать, насколько расиновская трагедия в своей идее «стесненности» соответствует этим местам, которых Р. никогда не видел. Трезен, где погибает Федра, — это выжженный солнцем курган с укреплениями из щебня.

Три трагедийных места.

Покой — обиталище Власти и ее сущность, ведь Власть – тайна, смертоносна потому, что она невидима. Покой граничит со вторым трагедийным местом, которым является Преддверие, или Передняя. Здесь ждут. Передняя (которая и представляет собственно сцену) — это промежуточная зона, проводящая среда; она сопричастна и внутреннему и внешнему пространству. Зажатая между миром (место действования) и Покоем (место безмолвия), Передняя является местом слова: здесь трагический герой выговаривает свои побуждения.

Между Покоем и Передней имеется трагедийный объект - Дверь. У Двери караулят, трепещут; пройти сквозь нее — и искушение, и преступление: вся судьба могущества Агриппины решается перед дверью Нерона. У Двери есть активный заместитель, Завеса, символ скрытого Взгляда. Следовательно, Передняя — это место-объект, окруженное со всех сторон пространством-субъектом. Третье трагедийное место — Внешний мир. Между Передней и Внешним миром нет никакого перехода: крепостные стены представляют собой балкон, нависающий прямо над битвой, а если есть потайные пути [выхода], то они уже не принадлежат трагедийному миру; потайной путь — это уже бегство. Линия, отделяющая трагедию от не-трагедии, оказывается крайне тонкой, почти абстрактной; трагедия — это одновременно и тюрьма, и убежище от нечистоты, от всего, что не есть трагедия.

Три внешних пространства: смерть, бегство, событие.

Физическая смерть никогда не входит в трагедийное пространство. В телесной смерти содержится принципиально чуждый трагедии элемент, потому что она уже не относится к сфере языка — единственной сфере, которой принадлежит трагедия: в трагедии никогда не умирают, ибо все время говорят. Уход со сцены для героя так или иначе равнозначен смерти (Британик, Ипполит).

О бегстве говорят только персонажи низшего порядка, входящие в окружение героя: наперстники и второстепенные участники действия советуют героям бежать на одном из бесчисленных кораблей, что курсируют на заднем плане расиновской трагедии, напоминая, сколь легко достижима не-трагедия. При этом Внешний мир представляет собой ритуально отмеченное пространство, табуированное для персонажей трагических. Из трагедии во Внешний мир уходят и из Внешнего мира в трагедию приходят все эти представители той касты, которая призвана питать трагедию событиями: их входы и выходы — не знаки и не поступки, а чистое исполнение обязанностей. Они предохраняют героя от профанирующего контакта с действительностью, избавляют его от пошлой кухни действования и передают ему событие в очищенном виде, в качестве чистой причины. Это третья функция внешнего пространства: содержать действование в своеобразном карантине, нарушать который позволено лишь нейтральным лицам, чья функция — сортировать события, извлекать из каждого события трагическую сущность и передавать на сцену лишь отдельные очищенные фрагменты внешней реальности — в форме новостей или рассказов (битвы, самоубийства, приезды, убийства, пиры, чудеса). Ибо в том чисто языковом мире, каким является трагедия, действование предстает крайним воплощением нечистоты. В конечном счете, строение расиновского мира — центростремительное: все сходится к трагедийному месту и все вязнет в трагедийном месте. Трагедийное место — место парализованное, зажатое между двумя страхами, двумя фантазмами: страхом протяженности и страхом глубины.

Первое определение трагического героя: это запертый человек. Он не может выйти: если он выйдет, он умрет. Закрытая граница — его привилегия; состояние заключенности — знак избранности. Челядь в трагедии парадоксальным образом определяется именно своей свободой. Если вычесть челядь, в трагедийном месте остается только высшая каста; ее возвышенность прямо пропорциональна ее неподвижности.

Расположим в едином порядке те пять десятков персонажей, которые составляют племя, населяющее расиновскую трагедию, — и мы увидим фигуры и действия первобытной орды: отец, безраздельно владеющий жизнью сыновей (Мурад, Митридат, Агамемнон, Тесей, Мардохей, Иодай и даже Агриппина); женщины — одновременно и матери, и сестры, и возлюбленные — всегда желаемые, но редко получаемые (Андромаха, Юния, Аталида, Монима); братья, всегда враждующие из-за отцовского наследства, при том, что отец оказывается еще не умершим и возвращается, чтобы их покарать (Этеокл и Полиник, Нерон и Британик, Фарнак и Кифарес); наконец, сын, которого раздирают страх перед отцом и необходимость уничтожить отца (Пирр, Нерон, Тит, Фарнак, Гофолия). Кровосмешение, соперничество братьев, отцеубийство, ниспровержение сыновей — вот первоосновные коллизии расиновской драматургии.

Чистота языка, красоты александрийского стиха, пресловутая «психологическая точность», конформистская метафизика — все это лишь очень тонкие защитные слои; архаический пласт почти просвечивает, он совсем близко.

Трагедийная единица — это не индивид, а фигура, или, еще точнее, функция, которая определяет фигуру. В первобытной орде все человеческие отношения распадаются на два основных типа: отношения вожделения и отношения власти. Именно эти типы отношений настойчиво повторяются у Расина.

Два эроса. Сестринский, когда вместе росли и любовь «законна» (Британик и Юния). И любовь внезапная (у Нерона к Юнии, у Федры к Ипполиту): полюбить здесь значит увидеть. Два эти Эроса несовместимы друг с другом. В этом состоит одна из основных форм поражения для расиновского человека. Можно тешить себя надеждой, что возлюбленный полюбит тебя хотя бы сестринской любовью, но это обман. Рассказ о зарождении любви, который эти герои доверяют своим наперсникам, — не просто уведомление о случившемся, а свидетельство одержимости. Любовь у Расина — чистая завороженность; именно поэтому она так мало отличается от ненависти. Ненависть у Расина — откровенно физическая ненависть; это острое восприятие чужого тела; как и любовь, ненависть рождается из зрительных ощущений, питается зрением; как и любовь, ненависть вызывает прилив радости.

В основе расиновского Эроса лежит отчуждение. Расиновское смятение — это прежде всего знак, то есть сигнал и предупреждение. Всякий раз, когда расиновский герой выказывает телесное смятение, он выказывает скрытую нелояльность по отношению к трагедии: герой лукавит с трагедией.

Расиновский Эрос выражается исключительно через рассказ. Нерон вновь и вновь переживает миг, когда его сразила любовь к Юнии. Герой все время пытается докопаться до источника своего поражения, но, поскольку этот-то источник и доставляет герою удовольствие, герой замыкается в прошлом. Эрос для героя — ретроспективная сила: образ бесконечно повторяется, но никогда не преодолевается.

Первоосновное отношение — отношение власти, любовь лишь проявляет его. Это отношение настолько обобщенное, настолько строгое, что я смело решаюсь представить его в виде двойного уравнения:

А обладает полной властью над В.

А любит В, но В не любит А.

Театр Расина — не любовный театр; тема Расина — применение силы в условиях, как правило, любовной ситуации. Всю эту ситуацию в целом Расин определяет словом насилие. Театр Расина — это театр насилия. А и В заперты в одном и том же месте. В конечном счете, трагедию образует трагедийное пространство. Упорно сводимые к состоянию невыносимой пространственной стесненности, человеческие отношения могут быть просветлены только посредством очищения; надо освободить место от того, что его занимает, надо расчистить пространство: другой — это упрямое тело, надо либо овладеть им, либо уничтожить его. Радикальность трагедийной развязки обусловлена простотой исходной проблемы: кажется, вся трагедия заключена в вульгарной фразе на двоих места нет. Трагедийный конфликт — это кризис пространства.

В каком-то смысле, большинство трагедий Расина представляют собой неосуществившиеся изнасилования (о как!): В ускользает от А только благодаря вмешательству смерти, преступления, несчастного случая или ценой изгнания. Совершение убийства оттягивается потому, что перед убийцей возникает затруднительная альтернатива: А должен выбирать между неприглядным убийством и невозможным великодушием; А хочет насильственно завладеть свободой В; он не в силах выбрать между абсолютной властью и абсолютной любовью, между изнасилованием и самоотречением. Изображением этой парализованности и является трагедия.

Расиновский мир пропитан бухгалтерией; здесь все время подсчитывают услуги и обязательства. Жизнь В является и фактически, и по праву собственностью А. Но именно потому, что долговые отношения обязательны — поэтому они и нарушаются. Нерон убьет Агриппину именно за то, что он обязан ей троном. неблагодарность — вынужденная форма свободы. Конечно, не всякий герой у Расина смело решается на открытую неблагодарность. Прообраз расиновской неблагодарности — сыновняя неблагодарность: герой должен быть признателен тирану точно так же, как ребенок должен быть признателен родителям. Неблагодарность здесь — это настоящие роды (впрочем, неудачные). А дает, чтобы вновь отнять, — вот главный метод агрессии А. А хочет навязать В пытку прерванного наслаждения (или прерванной надежды). Агриппина не дает умирающему Клавдию увидеть слезы сына; Юния ускользает от Нерона в тот самый миг, когда он уже считает, что крепко держит ее в своих руках; Гермиона наслаждается тем, что ее присутствие мешает Пирру соединиться с Андромахой; Нерон заставляет Юнию отвергнуть Британика . Расиновскому человеку мешают даже страдать, и это, быть может, главная претензия героя к небесным силам: он не может твердо положиться даже на свое несчастье. Универсальное орудие всех этих уничтожающих операций — Взгляд. Вперить взор в другого — значит дезорганизовать другого и зафиксировать его в этом дезорганизованном состоянии, то есть удержать другого в самом существе его ничтожества, его недействительности. Ответная реакция В целиком содержится в слове, которое здесь воистину является оружием слабого. Именно выговаривая свое несчастье, подданный пытается поразить тирана. Первый метод агрессии В — жалоба. Подданный пытается утопить тирана в жалобе. Это жалоба не на несчастье, а на несправедливость; расиновская жалоба всегда горделива и требовательна, основана на незапятнанной совести; человек жалуется, чтобы востребовать, но требует, не бунтуя; при этом он скрытым образом призывает в свидетели Небо, то есть тиран превращается в объект под взглядом Божиим. Жалоба Андромахи — образец всех этих расиновских жалоб, усеянных косвенными упреками и скрывающих агрессию под оболочкой причитания.

Второе оружие подданного — угроза погибнуть. Парадокс состоит в том, что смерть никогда не воспринимается участниками трагедии всерьез. Смерть здесь — просто имя, часть речи, аргумент в споре. Трагедийная смерть не страшна, чаще всего это пустая грамматическая категория. Причем она противостоит умиранию: у Расина есть только одна смерть-длительность — смерть Федры. Все прочие смерти — это, по сути, инструменты шантажа, орудия агрессии.

Самая частая трагедийная смерть (потому что самая агрессивная) — разумеется, самоубийство. Самоубийство — это прямой выпад в сторону угнетателя, это самая впечатляющая демонстрация лежащей на угнетателе ответственности, это либо шантаж, либо наказание. Становясь весталкой, Юния умирает для Нерона, и только для Нерона — это чисто избирательная смерть, нацеленная только против тирана.

Слепота расиновского героя по отношению к другим почти маниакальна: ему кажется, что все происходящее в мире имеет в виду лично его; все искажается и превращается в нарциссическую пищу: Федра считает, что Ипполит влюблен во всех на свете, кроме нее самой; Орест полагает, что Пирр собирается жениться на Гермионе нарочно, чтобы Гермиона не досталась ему, Оресту; Агриппина уверяет себя в том, что Нерон преследует именно тех, кого поддерживает она. Функция расиновского мира — вынесение приговоров: мир наблюдает за героем и постоянно грозит герою осуждением, поэтому герой живет в паническом страхе перед тем, что станут говорить. Почти все уступают этому страху (Тит, Агамемнон, Нерон); и только Пирр, самый независимый из расиновских героев, преодолевает свой страх. Мир для расиновских героев — угроза, страх, мертвый груз, безликая санкция, которая окружает их; это нравственный фантазм, внушающий ужас, что не мешает использовать его при необходимости в собственных интересах, именно это двуличие составляет сущность «нечистой совести» в театре Расина.

Раскол — основополагающая структура трагедийного универсума. Более того, раскол — это отличительный знак трагедии. Внутренне расколотым может быть лишь трагический герой: наперсники и челядь никогда не взвешивают «за» и «против». Расиновский человек раздираем не между добром и злом: он просто раздираем, и этого достаточно. Его проблема лежит на уровне структуры, а не на уровне личности.

Наиболее очевидным образом раскол проявляется в сфере Я. Я чувствует, что находится в постоянной борьбе с самим собой. Любовь здесь оказывается катализатором.Раскол требует выражения и обретает его в монологе, кот. обязательно членится на две противоположные части. Герой всегда чувствует, что он движим некоей внеположной ему страшной силой, чьей игрушкой он себя ощущает. Раскол — нормальное состояние раси-новского героя; герой обретает внутреннее единство лишь в моменты экстаза, парадоксальным образом именно тогда, когда он вне себя: гнев сплавляет воедино это разорванное Я. Раскол распространяется не только на Я, но и на фигуру: расиновский театр полон двойников, которые постоянно выводят раскол на уровень зрелища. Болезнь расколотого героя состоит в том, что он не верен себе и слишком верен другому. Припаянная к своему палачу, жертва частично отрывается от себя. Кто же этот другой, от которого герой не может отделиться? Прежде всего, наиболее очевидным образом, это Отец. Нет трагедии, где бы не присутствовал Отец. его определяющий признак — предшествование. Что пришло после Отца, то вышло из Отца; здесь неотвратимо возникает проблема верности. Отец — это прошлое. Его сущность лежит гораздо глубже любых его атрибутов (кровь, власть, возраст, пол). Именно поэтому Отец у Расина — всегда абсолютный Отец (Агриппина – тоже отец). Он бессмертен. Кровь — это тоже предшествование, но только более рассеянное, и потому более страшное, чем Отец. Кровь — это связь и закон. Сын не может выпутаться из этих уз, он может только разорвать их. Мы вновь оказываемся перед изначальным тупиком отношений власти, перед катастрофической альтернативой расиновского театра: либо сын убьет Отца, либо Отец уничтожит сына; детоубийства не менее часты у Расина, чем отцеубийства (Гермиона (греки, Прошлое) организует убийство Пирра. Агриппина не дает дышать Нерону).

Переворот — основополагающая фигура всего расиновского театра, как на уровне отдельных ситуаций, так и на уровне пьесы в целом. Объект переворота — не часть, а целое: герою кажется, что все вокруг вовлечено в это непрекращающееся качание коромысла, весь мир дрожит и колеблется под бременем Судьбы, причем это давление Судьбы не есть какое-то формообразующее давление: Судьба давит на мир не для того, чтобы отчеканить в бесформенном материале некую новую форму; наоборот, переворот обрушивается на мир, уже сотворенный некоей разумной силой. Переворот всегда имеет низвергающую направленность (за исключением трагедий на священные сюжеты); он перемещает вещи сверху вниз, его образ — падение. Переворот — чистый акт, не имеющий никакой длительности. Быть — значит не только быть расколотым, но и быть опрокинутым. Специфика трагедийного переворота состоит в его точной выверенности. Основной его принцип — симметрия. Мир управляется злой волей. Расиновскую трагедию можно назвать «искусством злобы». Бог действует по законам симметрии; именно благодаря этому Бог создает спектакль. Бог как организатор трагедийного зрелища обозначается именем «Судьба». Слово «Судьба» позволяет трагическому герою частично обманывать себя в том, что касается источника несчастий. Говоря о Судьбе, герой признает неслучайность своего несчастья, указывает на его пластическое содержание, но уклоняется от решения вопроса о чьей-то личной ответственности за это несчастье. трагедия по сути своей — это тяжба с Богом, но тяжба бесконечная, тяжба, в ходе которой наступает перерыв и переворот. Весь Расин заключен в той парадоксальной минуте, когда ребенок узнает, что его отец дурен, и однако же отказывается отречься от своего отца. Из этого противоречия имеется лишь один выход (который и есть сама трагедия): сын должен взять на себя вину Отца, виновность твари должна оправдать божество. Отец несправедливо мучает тебя: достаточно будет заслужить его гнев задним числом, и все мученья станут справедливыми. Переносчиком этой «ретроспективной вины» как раз и является Кровь. Можно сказать, что всякий трагический герой рождается невинным: он делает себя виновным, чтобы спасти Бога. Расиновская теология — это инверсия искупления: человек здесь искупает Бога. Теперь становится очевидной функция Крови (или Судьбы): она дает человеку право быть виновным. Виновность героя — это функциональная необходимость: если человек чист, значит, нечист Бог, и мир распадается. Поэтому человек должен беречь свою вину, как самое драгоценное достояние; самый же верный способ стать виновным — взять на себя ответственность за то, что было вне тебя, до тебя. Бог, Кровь, Отец, Закон — все это есть Предшествование, Предшествование становится обвинительным по своей сущности. Дело не просто в том, что А силен, тогда как В слаб. Дело еще и в другом: А виновен, В невиновен. Но поскольку невыносимо, чтобы власть была неправедной, В берет на себя вину А. Ибо признание В своей виновности — это не великодушное самопожертвование: это боязнь открыть глаза и увидеть виновного Отца. Эта механика виновности лежит в основе всех расиновских конфликтов, в том числе и любовных: у Расина существует лишь одно отношение — отношение Бога и твари. Этот страшный союз основан на верности. По отношению к Отцу герой испытывает подлинный ужас увязания: герой вязнет в собственном предшествовании, как в густой массе. Эту массу образуют бесформенные напластования связей: супруги, родители, родина, даже дети — короче, все олицетворения легальности оказываются олицетворениями смерти. Расиновская верность — похоронная, несчастная верность.

Проблема неверности встает перед подлинными расиновскими героями в полный рост (Гемон, Таксил, Нерон, Тит, Фарнак, Ахилл, Федра, Гофолия и — самый эмансипированный из всех — Пирр), они знают, что хотят порвать, но не знают, как это сделать, они знают, что не могут перейти от детства к зрелости иначе, как ценой новых родов, которые обычно означают преступление — отцеубийство, матереубийство или богоубийство. Отказ от наследования — вот что определяет этих героев; расиновский же словарь именует их нетерпеливыми. Они пытаются высвободиться, но их усилию противостоит неисчерпаемая сила Прошлого; эта сила выступает настоящей Эринией (богиня кровной мести), она пресекает любую попытку основать новый Закон, при котором наконец-то все станет возможным. Герой взывает к действию, но не совершает действия; он формулирует альтернативы, но не разрешает их; он стоит на грани действия, но не переходит эту грань; он сосредоточен на дилеммах, а не на проблемах; он не столько поступает, сколько отступает (опять-таки, разумеется, за исключением Пирра); действие для него означает лишь одно: перемену.

Любовь с самого начала обесцелена и тем самым обесценена. Отрезанная от реальности, любовь может лишь самоповторяться, но не развиваться. Поэтому в конечном счете поражение расиновского героя проистекает из неспособности помыслить время иначе, как в категориях повторения: альтернатива всегда приводит к повторению, а повторение — к поражению. Поэтому в известном смысле совершенно иллюзорно понятие трагедийной развязки: здесь ничто не развязывается, здесь все разрубается.

Выход из тупика: возможные варианты.

Повторяющееся время — это время Бога. Оно санкционировано свыше, и потому оно становится временем Природы; разрыв с этим временем будет означать разрыв с Природой. У нескольких расиновских героев намечается именно такое движение к освобождению. В этом случае речь может идти только об одном: о включении третьего элемента в конфликт. Для Нерона как ученика Бурра искомым третьим элементом становится мир, реальная императорская миссия (этот Нерон прогрессивен); для Нерона как ученика Нарцисса третьим элементом становится преступление, возведенное в систему, тирания как мечта (этот Нерон регрессивен по отношению к первому).

Для Пирра третьим элементом становится Астианакс, реальная жизнь ребенка, создание нового, открытого будущего, противостоящего закону вендетты, который воплощает эриния Гермиона. В этом жестоко альтернативном мире надежда всегда сводится к одному: каким-то способом обрести троичный порядок, в котором будет преодолен дуэт палача и жертвы, Отца и сына. Но главный выход, изобретенный самим Расином (а не теми или иными его персонажами), — это нечистая совесть. Герой успокаивается, уклонившись от конфликта, не пытаясь его разрешить. Она царит в четырех «счастливых» трагедиях Расина: «Александр», «Митридат», «Ифигения», «Есфирь».

Наперсник.

Между нечистой совестью и поражением есть, однако же, еще один выход: выход диалектический. Такой выход в принципе известен трагедии; но трагедия может допустить его лишь ценой банализации его функциональной фигуры. Эта фигура — наперсник. В эпоху Расина эта роль уже постепенно выходит из моды, отчего ее значение, возможно, повышается. Расиновский наперсник связан с героем узами преданности. Это делает его двойником героя. Предназначение наперсника в том, чтобы взять на себя всю тривиальность конфликта и его разрешения, удержать нетрагическую часть трагедии в особой боковой зоне, где происходит дискредитация языка, его одомашнивание. Для наперсника существует мир; уйдя со сцены, наперсник может войти в реальность, а затем вернуться из нее обратно на сцену: его незначительность гарантирует его вездесущность. Разумеется, наперсник — это голос разума (очень глупого разума, но вместе с тем немножко и Разума), противоречащий голосу «страсти»; но это значит прежде всего, что он выражает возможное в противовес невозможному; поражение создает героя, оно трансцендентно герою; в глазах же наперсника поражение затрагивает героя, оно случайно для героя. Отсюда — диалектический характер решений, предлагаемых (безуспешно) наперсником и всегда сводящихся к опосредованию альтернативы.

По отношению к герою наперсник действует поэтапно, сначала он стремится раскрыть секрет, выявить суть дилеммы, мучающей героя; он хочет прояснить дело. Его тактика может показаться грубой, но она весьма действенна: он провоцирует героя, наивно выставляя перед ним гипотезу, противоречащую устремлениям героя, короче, «допускает бестактность» (как правило, герой выдает свое потрясение, но быстро скрывает его в потоке оправдательных речей). Что касается действий, которые рекомендует наперсник, все они диалектичны, т. e. подчиняют цель средствам. Вот самые распространенные из этих действий: бежать (нетрагическое выражение трагедийной смерти); выжидать (это все равно, что противопоставить времени-повторению время-созревание реальности) ; жить. Живучесть, которую проповедует наперсник, — это самая антитрагическая ценность, какую можно только вообразить. Плюс наперсник и призван противопоставить некий внетрагедийный Разум всем тем алиби, посредством которых герой прикрывает свою волю к поражению. Этот внетрагедийный Разум определенным образом разъясняет трагедию: наперсник жалеет героя, иначе говоря, снимает с героя какую-то часть ответственности; он считает, что герой волен спасти себя, но отнюдь не волен совершить зло; что героя вовлекли в поражение, из которого он все-таки может выйти. Сам же герой занимает строго противоположную позицию: он принимает на себя полную ответственность за деяния предков, которых он не совершал, но провозглашает себя беспомощным, как только речь заходит о преодолении вины предков. Герой требует для себя свободы быть рабом, но отнюдь не свободы быть свободным. Может быть, в фигуре наперсника, хотя он и неловок и зачастую очень глуп, уже угадываются очертания всех этих своевольных слуг, которые противопоставят психологическому регрессу хозяина и господина гибкое и успешное владение реальностью.

Знакобоязнь. Герой живет в мире знаков, он знает, что эти знаки касаются лично его, но он не уверен в этих знаках. Герой прикладывает безмерные, мучительные усилия, чтобы прочитать партнера, с которым он связан. Поскольку уста являются местом ложных знаков, читающий неизменно устремляет внимание на лицо: плоть как бы дает надежду на объективное значение. В лице особенно важны чело (как бы гладкое, обнаженное лицо, на котором ясно отпечатывается полученное сообщение) и, главное, глаза (истина в последней инстанции). Но самый верный знак — это перехваченный знак (например, письмо): уверенность в собственном несчастье становится радостью, которая затопляет героя и наконец-то побуждает его действовать — Расин называет это спокойствием.

Подлинная универсальность языка. Язык поглощает все функции, обычно отводимые прочим формам поведения. Быть может, это объясняет нам, почему Расин так легко подчинился жесткому правилу единства времени: для него время говорения совпадает безо всякого труда с реальным временем, поскольку реальность — это и есть слово. Язык рисует восхитительную и страшную картину мира, в котором бесконечно возможны бесконечные перевороты; поэтому у Расина агрессия столь часто превращается в своеобразную терпеливую языковую игру; герой делается преувеличенно глупым для того, чтобы не дать кончиться ссоре, чтобы отдалить страшное время молчания, которое означает вторжение подлинного действования, крушение всего трагедийного аппарата: положить конец слову значит начать необратимый процесс.

21. Особенности жанра ";высокой"; комедии Мольера.

Про Мольера: 1622-1673, Франция. Родился в семье придворного обойщика-декоратора , получил превосходное образование. Знал древние языки, античную литературу, историю, философию и проч. Оттуда вынес убеждения о свободе человеческой личности. Мог быть хоть ученым, хоть юристом, хоть пойти по стопам отца, но стал актером (а это был позор). Играл в «Блистательном театре», несмотря на талант к комическим ролям почти у всей труппы ставили трагедии. Через два года театр распался, и они стали бродячим театром. Мольер насмотрелся на людей, на жизнь, на характеры, понял, что комики из них лучше чем трагики, и начал писать комедии. В Париже их приняли с восторгом, Людовик 14 оставил отдал им на растерзанье придворный театр, а потом у них и свой появился – Пале-Рояль. Там он ставил факсы и комедии на злободневные темы, высмеивал пороки общества, иногда отдельных личностей и, естественно, нажил себе врагов. Однако был обласкан королем и стал его любимцем. Людовик даже стал крестникомего первеца, чтобы отвести от его брака слухи и сплетни. И все равно пьесы народу нравились, и даже мне понравились)

Драматург скончался после четвертого представления «Мнимого больного», на сцене он почувствовал себя плохо и едва доиграл спектакль. В ту же ночь Мольера не стало. Погребение Мольера, умершего без церковного покаяния и не отрекшегося от «позорной» профессии актера, обернулось общественным скандалом. Парижский архиепископ, не простивший Мольеру «Тартюфа», не позволил хоронить великого писателя по принятому церковному обряду. Понадобилось вмешательство короля. Похороны происходили поздно вечером, без соблюдения должных церемоний, за оградой кладбища, где обычно хоронили безвестных бродяг и самоубийц. Однако за гробом Мольера вместе с родными, друзьями, коллегами шла большая толпа простого люда, к мнению которого так тонко прислушивался Мольер.

В классицизме правила построения комедии трактовались не так строго, как правила трагедии, и допускали более широкое варьирование. Разделяя принципы классицизма как художественной системы, Мольер сделал подлинные открытия в области комедии. Он требовал правдиво отображать действительность, предпочитая идти от непосредственного наблюдения жизненных явлений к созданию типических характеров. Эти характеры под пером драматурга приобретают социальную определенность; многие его наблюдения поэтому оказались пророческими: таково, например, изображение особенностей буржуазной психологии. Сатира в комедиях Мольера всегда заключала в себе общественный смысл. Комедиограф не рисовал портреты, не фиксировал второстепенные явления действительности. Он создавал комедии, которые изображали быт и нравы современного общества, но для Мольера это было, по существу, формой выражения социального протеста, требования социальной справедливости. В основе его миропонимания лежало опытное знание, конкретные наблюдения над жизнью, которые он предпочитал абстрактному умозрению. В своих взглядах на мораль Мольер был убежден, что только следование естественным законам является залогом разумного и нравственного поведения человека. Но он писал комедии, а значит его внимание привлекали нарушения норм человеческой природы, отклонения от естественных инстинктов во имя надуманных ценностей. В его комедиях нарисованы два типа «глупцов»: те, кто не знает своей природы и ее законов (таких людей Мольер старается научить, отрезвить), и те, кто сознательно калечит свою или чужую натуру (таких людей он считает опасными и требующими изоляции). По мнению драматурга, если природа человека извращена, он становится нравственным уродом; фальшивые, ложные идеалы лежат в основе ложной, извращенной морали. Мольер требовал подлинной нравственной строгости, разумного ограничения личности; свобода личности для него — не слепое следование зову природы, а умение подчинять свою натуру требованиям разума. Поэтому его положительные герои рассудительны и здравомыслящи.

Мольер писал комедии двух типов; они различались по содержанию, интриге, характеру комизма, структуре. Бытовые комедии, короткие, написанные прозой, сюжет напоминает фар. И, собственно, «высокие комедии».

  1. Посвящены важным общественным задачам (не просто высмеять манеры как в «Смешных жеманницах», а обнажить пороки общества).

  2. В пяти актах.

  3. В стихах.

  4. Полное соблюдение классицистического триединства (места, времени, действия)

  5. Комизм: комизм характера, комизм интеллектуальный.

  6. Никакой условности.

  7. Характер героев раскрывается внешними и внутренними факторами. Внешние факторы - события, ситуации, поступки. Внутренние - духовные переживания.

  8. Стандартные амплуа. Молодые герои, как правило, влюблённые; их слуги (обычно хитрющие, пособники своих господ); герой-эксцентрик (клоун, полный комических противоречий персонаж); герой-мудрец, или резонёр.

Например: Тартюф, Мизантроп, Мещанин во дворянстве, Дон Жуан, в общем, все, что надо было читать. В этих комедиях есть и элементы фарса и комедии интриги Ии комедии нравов, но на самом деле это комедии классицизма. Смысл их общественного содержания сам Мольер охарактеризовал так: «Ничем так не проймешь людей, как изображением их недостатков. Упреки люди выслушивают равнодушно, но насмешки перенести не могут... Комедия избавляет людей от их пороков». Дон Жуана до него все делали христианско-наставительной пьесой, а он пошел другим путем. Пьеса насыщена социально-бытовой конкретностью (см. пункт «никаких условностей»). Главный герой не абстрактный повеса или воплощение вселенского разврата, а представитель определенного типа французских дворян. Он типичный, конкретный человек, а не символ. Создавая своего Дон Жуана, Мольер обличал не распутство вообще, а безнравственность, присущую французскому аристократу XVII вТам куча подробностей из реальной жизни, но это я думаю, в соответствующем билете вы найдете. Тартюф — не воплощение лицемерия как общечеловеческого порока, это социально-обобщенный тип. Недаром в комедии он совсем не одинок: лицемерны и его слуга Лоран, и судебный пристав Лояль, и старуха — мать Оргона госпожа Пернель. Все они прикрывают свои неприглядные поступки благочестивыми речами и неусыпно следят за поведением других.

Мизантроп был даже строгим Буало признан истинно «высокой комедией». В ней Мольер показал несправедливость социального строя, нравственный упадок, мятеж сильной, благородной личности против общественного зла. В ней противопоставлены две философии, два мировоззрения (Альцест и Флинт – противоположности). Она лишена всяких театральных эффектов, диалог здесь полностью заменяет действие, — а комизм характеров — комизм положений. «Мизантроп» создавался во время серьёзных испытаний, выпавших на долю Мольера. Этим, быть может, объясняется и его содержание — глубокое и печальное. Комизм этой трагической по сути пьесы связан именно с характером главного героя, который наделен слабостями. Альцест вспыльчив, лишен чувства меры и такта, он читает нравоучения ничтожным людям, идеализирует недостойную женщину Селимену, любит ее, все ей прощает, страдает, но надеется, что сможет возродить утраченные ей хорошие качества. Но он ошибается, не видит, что она уже принадлежит той среде, которую он отвергает. Альцест – выражение идеала Мольера, в чем-то резонер, доносящий до публики мнение автора.

Про Мещанина во дворянстве (его в билетах нет, а в списке есть):

Изображая людей третьего сословия, буржуа, Мольер делит их на три группы: те, кому были свойственны патриархальность, косность, консерватизм; люди нового склада, обладающие чувством собственного достоинства и, наконец, те, кто подражает дворянству, оказывающему губительное воздействие на их психику. К числу этих последних относится и главный герой «Мещанина во дворянстве» господин Журден.

Это человек, целиком захваченный одной мечтой — стать дворянином. Возможность приблизиться к знатным людям — счастье для него, все его честолюбие — в достижении сходства с ними, вся его жизнь — это стремление им подражать. Мысль о дворянстве овладевает им полностью, в этом своем умственном ослеплении он теряет всякое правильное представление о мире. Он действует не рассуждая, во вред себе. Он доходит до душевной низости и начинает стыдиться своих родителей. Его дурачат все, кому вздумается; его обворовывают учителя музыки, танцев, фехтования, философии, портные и разные подмастерья. Грубость, невоспитанность, невежество, вульгарность языка и манер господина Журдена комически контрастируют с его претензиями на дворянское изящество и лоск. Но Журден вызывает смех, а не отвращение, потому что, в отличие от других подобных выскочек, он преклоняется перед дворянством бескорыстно, по неведению, как своего рода мечте о прекрасном.

Господину Журдену противопоставлена его жена, истинная представительница мещанства. Это здравомыслящая практичная женщина с чувством собственного достоинства. Она всеми силами пытается сопротивляться мании своего мужа, его неуместным претензиям, а главное — очистить дом от непрошенных гостей, живущих за счет Журдена и эксплуатирующих его доверчивость и тщеславие. В отличии от своего мужа, она не питает никакого почтения к дворянскому званию и предпочитает выдать дочь замуж за человека, который был бы ей ровней и не смотрел бы свысока на мещанскую родню. Молодое поколение — дочь Журдена Люсиль и ее жених Клеонт — люди нового склада. Люсиль получила хорошее воспитание, она любит Клеонта за его достоинства. Клеонт благороден, но не по происхождению, а по характеру и нравственным свойствам: честный, правдивый, любящий, он может быть полезен обществу и государству.

Кто же те, кому хочет подражать Журден? Граф Дорант и маркиза Доримена — люди благородного происхождения, у них изысканные манеры, подкупающая вежливость. Но граф — это нищий авантюрист, мошенник, ради денег готовый на любую подлость, даже на сводничество. Доримена вместе с Дорантом обирает Журдена. Вывод, к которому подводит Мольер зрителя, очевиден: пусть Журден невежествен и простоват, пусть он смешон, эгоистичен, но он — человек честный, и презирать его не за что. В нравственном отношении доверчивый и наивный в своих мечтаниях Журден выше, чем аристократы. Так комедия-балет, первоначальной целью которой было развлечь короля в его замке Шамбор, куда он выезжал на охоту, стала, под пером Мольера, сатирическим, социальным произведением.

22. ";Мизантроп";

Краткий пересказ:

1 ДЕЙСТВИЕ. В стольном граде Париже живут два друга, Альцест и Филинт. С самого начала пьесы Альцест горит возмущением потому, что Филинт с горячностью приветствовал и пел дифирамбы только что увиденному ему человеку, даже имя которого он вспоминает с трудом. Филинт уверяет, что на вежливости строятся все отношения, ибо это подобно авансу – сказал любезность – тебе любезность в ответ, приятно. Альцест утверждает, что грош цена такой «дружбе», что род людской он презирает за его лживость, лицемерие, порочность; Альцест не желает говорить неправду, коли ему не нравится человек – он об этом готов сказать, но он не будет лгать и подобострастничать в угоду карьере или деньгам. Он даже готов проиграть процесс, в котором он, правый, судится с человеком, добившемся своего состояния самыми омерзительными путями, которому, однако, везде рады и никто дурного слова не скажет. Альцест отвергает совет Филинта дать взятку судьям – и свой возможный проигрыш он считает поводом заявить миру о продажности людей и порочности света. Однако Филинт замечает, что Альцест, презирая весь род людской и желая скрыться из города, не относит своей ненависти к Селимене, кокетливой и лицемерной красавице – хотя гораздо более соответствующей его искренней и прямой натуре женой была бы Элианта, кузина Селимены. Но Альцест считает, что Селимена прекрасна и чиста, хотя и покрыта налётом порока, но своею чистой любовью он надеется очистить возлюбленную от грязи света.

К друзьям присоединяется Ороант, который выражает горячее желание стать другом Альцеста, на что тот пытается вежливо ответить отказом, говоря, что недостоин такой чести. Ороант требует Альцеста сказать своё мнение относительно пришедшего ему в голову сонета, после чего зачитывает вирши. Стихи Ороанта дрянны, напыщенны, штампованны, и Альцест после долгих просьб Ороанта быть искренним отвечает, что будто бы говорил одному своему знакомому поэту, что графоманство надо в себе сдерживать, что современная поэзия на порядок хуже старинных французских песен (и дважды поёт такую песенку) что бред профессиональных авторов ещё можно терпеть, но когда дилетант не только пишет, но и спешит всем зачитать свои рифмы – это уже ни в какие ворота. Ороант, тем не менее, всё принимает на свой счёт и уходит обиженный. Филинт намекает Альцесту, что тот искренностью нажил себе ещё одного врага.

2 ДЕЙСТВИЕ. Альцест говорит возлюбленной, Селимене, о своём чувстве, но он недоволен тем, что свою благосклонность Селимена оказывает всем своим поклонникам. Он желает один находиться в её сердце и ни с кем его не делить. Селимена сообщает, что удивлена таким новым способом говорить своей любимой комплименты – ворчать и ругаться. Альцест говорит о своей пламенной любви и желает поговорить с Селименой серьёзно. Но слуга Селимены, Баск, говорит о приехавших с визитом лиц, отказать которым значит нажить себе опасных врагов. Альцест не желает выслушивать лживую болтовню света и злословие, но остаётся. Гости по очереди спрашивают мнение Селимены об их общих знакомых, и в каждом из отсутствующих Селимена отмечает какие-то черты, достойные злого смеха. Альцест возмущается тем, как гости лестью и одобрением заставляют его возлюбленную злословить. Все замечают, что это не так, да и корить любимую и правда как-то неправильно. Гости понемногу разъезжаются, а Альцеста уводит в суд жандарм.

3 ДЕЙСТВИЕ. Клитандр и Акаст, двое из гостей, претенденты на руку Селимены, уговариваются, что тот из них продолжит домогательства, кто получит от девушки подтверждение её привязанности. С появившейся Селименой они заговаривают об Арсиное, общей знакомой, не имеющей столько же поклонников, сколько Селимена, а потому ханжески проповедующую воздержание от пороков; к тому же Арсиноя влюблена в Альцеста, который не разделяет её чувств, отдав своё сердце Селимене, и за это её Арсиноя ненавидит.

Приехавшую с визитом Арсиною все радостно встречают, и два маркиза удаляются, оставив дам наедине. Те обмениваются любезностями, после чего Арсиноя говорит о сплетнях, которые якобы ставят под сомнение целомудренность Селимены. Та в ответ говорит о других сплетнях – о лицемерии Арсинои. Появившийся Альцест прерывает беседу, Селимена отлучается, дабы написать важное письмо, а Арсиноя остаётся вместе с возлюбленным. Она увозит его к себе домой, дабы показать письмо, якобы компрометирующее преданность Альцесту Селимены.

4 ДЕЙСТВИЕ. Филинт рассказывает Элианте о том, как Альцест отказывался признать стихи Ороанта достойными, критикуя в соответствии с обычной своей искренностью сонет. Его с трудом примирили со стихотворцем, и Элианта замечает, что ей по сердцу нрав Альцеста и она была бы рада стать его женой. Филинт признаётся, что Элианта может рассчитывать на него, как на жениха, если Селимена-таки выйдет замуж за Альцеста. Появляется Альцест с письмом, бушующий ревностью. После попыток охладить его гнев Филинт и Элианта оставляют его с Селименой. Она клянётся, что любит Альцеста, а письмо просто было неверно им истолковано, и, скорее всего, это письмо вообще не к кавалеру, а к даме – чем снимается его возмутительность. Альцест, отказываясь слушать Селимену, наконец признаёт, что любовь заставляет его забыть о письме и он сам желает оправдать любимую. Дюбуа, слуга Альцеста, твердит, что его господин в больших неприятностях, что ему светит заключение, что его хороший друг велел Альцесту скрываться и написал ему письмо, которое Дюбуа забыл в передней, но принесёт. Селимена торопит Альцеста узнать, в чём же дело.

5 ДЕЙСТВИЕ. Альцеста присудили к уплате огромной суммы по проигранному всё-таки делу, о котором Альцест говорил с Филинтом в начале пьесы. Но Альцест не желает обжаловать решение – он теперь прочно уверился в порочности и неправильности людей, он желает оставить произошедшее как повод заявить миру о своей ненависти к людскому роду. Кроме того, Альцесту тот же негодяй, что выиграл у него процесс, приписывает изданную им «гнусную книжонку» - и в этом принимает участие обиженный Альцестом «поэт» Оронт. Альцест скрывается в глубине сцены, а появившийся Оронт начинает требовать признания от Селимены в её любви к нему. Альцест выходит и начинает вместе с Оронтом требовать от девушки окончательного решения – чтобы она призналась в своём предпочтении к одному из них. Селимена смущается и не желает говорить открыто о своём чувстве, однако мужчины настаивают. Пришедшие маркизы, Элианта, Филинт, Арсиноя – зачитывают вслух письмо Селимены к одному из маркизов, в котором она намекает ему на взаимность, злословя относительно всех остальных присутствующих на сцене знакомых, кроме Элианты и Филинта. Каждый, услышав о себе «остроту», оскорбляется и покидает сцену, и лишь оставшийся Альцест говорит, что не сердится на возлюбленную, и готов ей всё простить, если та согласится покинуть вместе с ним город и в браке жить в тихом уголке. Селимена с неприязнью говорит о бегстве из света в такие молодые годы, и после дважды повторенного ею суждению об этой идее, Альцест восклицает, что не желает более оставаться в этом обществе, и обещает забыть о любви Селимены.

«Мизантроп» принадлежит к «высоким комедиям» Мольера, перешедшего от комедии положений с элементами народного театра (фарса, низкой лексики и проч.), хотя и не полностью (в «Тартюфе», например, сохраняются элементы фарса – например, Оргон прячется под столом, чтобы увидеть свидание своей жены и домогающегося её Тартюфа), к комизму интеллектуальному. Высокие комедии Мольера – комедии характеров, и в них ход действия и драматический конфликт зарождаются и развиваются из-за особенностей характеров главных героев – а характеры главных героев «высоких комедий» есть гипертрофированные черты, вызывающие конфликт между собой среди персонажей между ними и обществом.

Итак, вслед за «Доном Жуаном» в 1666 году Мольер пишет и ставит на сцене «Мизантропа», и эта комедия является высшим отражением «высокой комедии» - она начисто лишена театральных эффектов, и действие и драма создаётся одними диалогами, столкновениями характеров. В «Мизантропе» соблюдаются все три единства, да и вообще, это одна из «наиболее классицистических» комедий Мольера (в сравнении с тем же «Доном Жуаном», в котором правила классицизма свободно нарушаются).

Основным персонажем является Альцест (мизантроп - «не любящий людей»), искренний и прямой (это – его характерная черта), презирающий общество за ложь и лицемерие, отчаявшийся бороться с ним (он не желает выигрывать при помощи взятки судебное дело), мечтающий о бегстве в уединение – что в конце произведения и происходит. Вторым основным персонажем является Филинт, друг Альцеста, осознающий, как и Альцест, суть лживости, эгоистичности, корыстолюбия людского общества, но подстраивающийся под него, дабы выжить в людском обществе. Он стремится втолковать и Альцесту то, что видимые им «неправильности» суть отражения небольших ошибок человеческой природы, к которым стоит относиться снисходительно. Однако Альцест не желает скрывать своё отношение к людям, не желает идти против своей природы, он бежит службы при дворе, где для возвышения нужны не подвиги перед отечеством, а аморальная деятельность, которая, тем не менее, не вызывает никоего порицания обществом.

Так возникает оппозиция героя-эксцентрика (Альцест) и героя-мудреца (Филинт). Филинт на основе своего понимания ситуации идёт на компромисс, в то время как Альцест не желает прощать «слабости человеческой природы». Хотя Филинт и старается максимально сдержать вырывающиеся за рамки общественного обычая порывы Альцеста и сделать их менее опасными для него же самого, однако Альцест, герой-мятежник, открыто выражает свой протест против общественных уродств, встречаемых им повсюду. Однако поведение его воспринимается то как «благородное геройство», то как чудачество.

Альцест, в связи с правилами классицизма, не до конца идеален – и комический эффект «грустной комедии», как называют «Мизантропа» рождается из-за слабостей Альцеста – его сильной и ревнивой любви, прощающей недостатки Селимены, его горячности и невоздержанности на язык при виде пороков. Однако это делает его и более симпатичным, живым – в соответствии с основной поэтикой классицизма.

23. ";Тартюф";

Краткий пересказ с брифли.ру:

Г-жа Пернель защищает Тартюфа от домочадцев. В доме почтенного Оргона по приглашению хозяина обосновался некий г-н Тартюф. Оргон души в нем не чаял, почитая несравненным образцом праведности и мудрости: речи Тартюфа были исключительно возвышенны, поучения — благодаря которым Оргон усвоил, что мир являет собой большую помойную яму, и теперь и глазом не моргнул бы, схоронив жену, детей и прочих близких — в высшей мере полезны, набожность вызывала восхищение; а как самозабвенно Тартюф блюл нравственность семейства Оргона…Из всех домочадцев восхищение Оргона новоявленным праведником разделяла, впрочем, лишь его матушка г-жа Пернель. В начала г-жа Пернель гов-т, что единственный в этом доме хороший человек – Тартюф. Дорина, горничная Марианы, по ее мнению, крикливая грубиянка, Эльмира, жена Оргона- расточительна, её брат Клеант-вольнодумец, дети Оргона Дамис-дурак и Мариана-скромная девица, но в тихом омуте! Но все они видят в Тартюфе того, кем он и был на самом деле — лицемерного святошу, ловко пользующегося заблуждением Оргона в своих немудреных земных интересах: вкусно есть и мягко спать, иметь надежную крышу над головой и еще кой-какие блага.

Домашним Оргона донельзя опостылели нравоучения Тартюфа, своими заботами о благопристойности он отвадил от дома почти всех друзей. Но стоило только кому-нибудь плохо отозваться об этом ревнителе благочестия, г-жа Пернель устраивала бурные сцены, а Оргон, тот просто оставался глух к любым речам, не проникнутым, восхищением перед Тартюфом. Когда Оргон возвратился из недолгой отлучки и потребовал от служанки Дорины отчета о домашних новостях, весть о недомогании супруги оставила его совершенно равнодушным, тогда как рассказ о том, как Тартюфу случилось объесться за ужином, после чего продрыхнуть до полудня, а за завтраком перебрать вина, преисполнила Оргона состраданием к бедняге; «Ах бедный!» - говорит он о Тартюфе, пока Дорина гов-т, как плохо было его жене.

Дочь Оргона, Мариана, влюблена в благородного юношу по имени Валер, а её брат Дамис — в сестру Валера. На брак Марианы и Валера Оргон вроде бы уже дал согласие, но почему-то все откладывает свадьбу. Дамис, обеспокоенный собственной судьбой, — его женитьба на сестре Валера должна была последовать за свадьбой Марианы — попросил Клеанта разузнать у Оргона, в чем причина промедления. На расспросы Оргон отвечал так уклончиво и невразумительно, что Клеант заподозрил, не решил ли тот как-то иначе распорядиться будущим дочери.

Каким именно видит Оргон будущее Марианы, стало ясно, когда он сообщил дочери, что совершенства Тартюфа нуждаются в вознаграждении, и таким вознаграждением станет его брак с ней, Марианой. Девушка была ошеломлена, но не смела перечить отцу. За нее пришлось вступиться Дорине: служанка пыталась втолковать Оргону, что выдать Мариану за Тартюфа — нищего, низкого душой урода — значило бы стать предметом насмешек всего города, а кроме того — толкнуть дочь на путь греха, ибо сколь бы добродетельна ни была девушка, не наставлять рога такому муженьку, как Тартюф, просто невозможно. Дорина говорила очень горячо и убедительно, но, несмотря на это, Оргон остался непреклонен в решимости породниться с Тартюфом.

Мариана была готова покориться воле отца — так ей велел дочерний долг. Покорность, диктуемую природной робостью и почтением к отцу, пыталась преобороть в ней Дорина, и ей почти удалось это сделать, развернув перед Марианой яркие картины уготованного им с Тартюфом супружеского счастья.

Но когда Валер спросил Мариану, собирается ли она подчиниться воле Оргона, девушка ответила, что не знает. Но это исключительно «пофлировать», она искренне любит валера. В порыве отчаяния Валер посоветовал ей поступать так, как велит отец, тогда как сам он найдет себе невесту, которая не станет изменять данному слову; Мариана отвечала, что будет этому только рада, и в результате влюбленные чуть было не расстались навеки, но тут вовремя подоспела Дорина, которую уже заколебали эти возлюбленные со своими «уступками» и «недомолвками». Она убедила молодых людей в необходимости бороться за свое счастье. Но только действовать им надо не напрямик, а окольными путями, тянуть время – невеста то заболела, то плохие знаки видит, а там уж что-нибудь непременно устроится, ведь все — и Эльмира, и Клеант, и Дамис — против абсурдного замысла Оргона,

Дамис, настроенный даже чересчур решительно, собирался как следует приструнить Тартюфа, чтобы тот и думать забыл о женитьбе на Мариане. Дорина пыталась остудить его пыл, внушить, что хитростью можно добиться большего, нежели угрозами, но до конца убедить его в этом ей не удалось.

Подозревая, что Тартюф неравнодушен к жене Оргона, Дорина попросила Эльмиру поговорить с ним и узнать, что он сам думает о браке с Марианой. Когда Дорина сказала Тартюфу, что госпожа хочет побеседовать с ним с глазу на глаз, святоша оживился. Поначалу, рассыпаясь перед Эльмирой в тяжеловесных комплиментах, он не давал ей и рта раскрыть, когда же та наконец задала вопрос о Мариане, Тартюф стал заверять её, что сердце его пленено другою. На недоумение Эльмиры — как же так, человек святой жизни и вдруг охвачен плотской страстью? — её обожатель с горячностью отвечал, что да, он набожен, но в то же время ведь и мужчина, что мол сердце — не кремень… Тут же без обиняков Тартюф предложил Эльмире предаться восторгам любви. В ответ Эльмира поинтересовалась, как, по мнению Тартюфа, поведет себя её муж, когда услышит о его гнусных домогательствах. Но Тартюф гов-т, что грех не грех, пока о нем никто не знает. Эльмира предлагает сделку: Оргон ничего не узнает, Тартюф же, со своей стороны, постарается, чтобы Мариана как можно скорее пошла под венец с Валером.

Все испортил Дамис. Он подслушал разговор и, возмущенный, бросился к отцу. Но, как и следовало ожидать, Оргон поверил не сыну, а Тартюфу, на сей раз превзошедшему самого себя в лицемерном самоуничижении. Т.обвиняет себя во всех смертных грехах и гов-т, что даже опрадываться не будет. В гневе он велел Дамису убираться с глаз долой и объявил, что сегодня же Тартюф возьмет в жены Мариану. В приданое Оргон отдавал будущему зятю все свое состояние.

Клеант в последний раз попытался по-человечески поговорить с Тартюфом и убедить его примириться с Дамисом, отказаться от неправедно приобретенного имущества и от Марианы — ведь не подобает христианину для собственного обогащения использовать ссору отца с сыном, а тем паче обрекать девушку на пожизненное мучение. Но у Тартюфа, знатного ритора, на все имелось оправдание.

Мариана умоляла отца не отдавать её Тартюфу — пусть он забирает приданое, а она уж лучше пойдет в монастырь. Но Оргон, кое-чему научившийся у своего любимца, глазом не моргнув, убеждал бедняжку в душеспасительности жизни с мужем, который вызывает лишь омерзение — как-никак, умерщвление плоти только полезно. Наконец не стерпела Эльмира — коль скоро её муж не верит словам близких, ему стоит воочию удостовериться в низости Тартюфа. Убежденный, что удостовериться ему предстоит как раз в противном — в высоконравственности праведника, — Оргон согласился залезть под стол и оттуда подслушать беседу, которую будут наедине вести Эльмира и Тартюф.

Тартюф сразу клюнул на притворные речи Эльмиры о том, что она якобы испытывает к нему сильное чувство, но при этом проявил и известную расчетливость: прежде чем отказаться от женитьбы на Мариане, он хотел получить от её мачехи, так сказать, осязаемый залог нежных чувств. Что до нарушения заповеди, с которым будет сопряжено вручение этого залога, то, как заверял Эльмиру Тартюф, у него имеются свои способы столковаться с небесами.

Услышанного Оргоном из-под стола было достаточно, чтобы наконец-то рухнула его слепая вера в святость Тартюфа. Он велел подлецу немедленно убираться прочь, тот пытался было оправдываться, но теперь это было бесполезно. Тогда Тартюф переменил тон и, перед тем как гордо удалиться, пообещал жестоко поквитаться с Оргоном.

Угроза Тартюфа была небезосновательной: во-первых, Оргон уже успел выправить дарственную на свой дом, который с сегодняшнего дня принадлежал Тартюфу; во-вторых, он доверил подлому злодею ларец с бумагами, изобличавшими Аргаса, его друга, по политическим причинам вынужденного покинуть страну.

Надо было срочно искать какой-то выход. Дамис вызвался поколотить Тартюфа и отбить у него желание вредить, но Клеант остановил юношу — умом, утверждал он, можно добиться большего, чем кулаками. Домашние Оргона так еще ничего не придумали, когда на пороге дома объявился судебный пристав г-н Лояль. Он принес предписание к завтрашнему утру освободить дом г-на Тартюфа. Тут руки зачесались уже не только у Дамиса, но и у Дорины и даже самого Оргона.

Как выяснилось, Тартюф не преминул использовать и вторую имевшуюся у него возможность испортить жизнь своему недавнему благодетелю: Валер, пытаясь спасти семью Марианы, предупреждает их известием о том, что негодяй передал королю ларец с бумагами, и теперь Оргону грозит арест за пособничество мятежнику. Оргон решил бежать пока не поздно, но стражники опередили его: вошедший офицер объявил, что он арестован.

Вместе с королевским офицером в дом Оргона пришел и Тартюф. Домашние, в том числе и наконец прозревшая г-жа Пернель, принялись дружно стыдить лицемерного злодея, перечисляя все его грехи. Тому это скоро надоело, и он обратился к офицеру с просьбой оградить его персону от гнусных нападок, но в ответ, к великому своему — и всеобщему — изумлению, услышал, что арестован.

Как объяснил офицер, на самом деле он явился не за Оргоном, а для того, чтобы увидеть, как Тартюф доходит до конца в своем бесстыдстве. Мудрый король, враг лжи и оплот справедливости, с самого начала возымел подозрения относительно личности доносчика и оказался как всегда прав — под именем Тартюфа скрывался негодяй и мошенник, на чьем счету великое множество темных дел. Своею властью государь расторг дарственную на дом и простил Оргона за косвенное пособничество мятежному брату.

Тартюф был с позором препровожден в тюрьму, Оргону же ничего не оставалось, кроме как вознести хвалу мудрости и великодушию монарха, а затем благословить союз Валера и Марианы: «лучше нет примера,

Чем верная любовь и преданность Валера»

2 группы комедий Мольера:

  1. бытовые комедии, их комизм - комизм положений («Смешные жеманницы», «Лекарь поневоле» и т.д.).

  2. «высокие комедии» Они должны быть написаны большей частью стихами, состоять из пяти актов. Комизм— это комизм характера, комизм интеллектуальный («Тартюф, или Обманщик», «Дон Жуан», «Мизантроп» и др.).

История создания:

1я редакция 1664г. (не дошла до нас) Всего три акта. Тартюф - духовное лицо. Мариана вообще отсутствует. Тартюф ловко выкручивается, когда сын Оргона застукивает его с Эльмирой (мачехой) . Торжество Тартюфа недвусмысленно свидетельствовало об опасности лицемерия.

Пьеса должна была быть показана во время придворного праздника «Увеселения очарованного острова», который состоялся в мае 1664 г. в Версале. Однако она расстроила праздник. Против Мольера возник настоящий заговор, который возглавила королева-мать Анна Австрийская. Мольера обвиняли в оскорблении религии и церкви, требуя за это кары. Представления пьесы прекратили.

2я редакция 1667г. (тоже не дошла)

Дописал еще два акта (стало 5), где изобразил связи лицемера Тартюфа с двором, судом и полицией. Тартюф был назван Панюльфом и превратился в светского человека, намеренного обвенчаться с дочерью Оргона Марианной. Комедия называлась «Обманщик», кончалась разоблачением Панюльфа и прославлением короля.

3я редакция 1669г. (дошла до нас) лицемер снова был назван Тартюфом, а вся пьеса — «Тартюф, или Обманщик».

«Тартюф» вызвал яростные разборки церкви, короля и Мольера:

  1. Замысел комедии король *кстати, Людовик XIV вообще любил Мольера* одобрил. После представления пьесы М. послал 1-е «Прошение» королю, защищал себя от обвинений в безбожии и говорил об общественной роли писателя-сатирика. Король запрета не снял, но и не прислушался к советам оголтелых святош «сжечь не только книгу, но и ее автора, демона, безбожника и распутника, написавшего дьявольскую, полную мерзости пьесу, в которой он насмехается над церковью и религией, над священными функциями».

  2. Разрешение на постановку пьесы в ее 2й редакции король дал устно, второпях, при отъезде в армию. Сразу после премьеры комедия была вновь запрещена президентом парламента. Парижский архиепископ Перефикс запрещал всем прихожанам и лицам духовного звания «представлять, читать или слушать опасную пьесу» под страхом отлучения от церкви. Мольер послал королю второе «Прошение», в котором заявил, что совсем прекратит писать, если король не встанет на его защиту. Король обещал разобраться.

  3. Понятное дело, несмотря на все запреты, книгу читают все: в частных домах, распространяют в рукописи, исполняют в закрытых домашних спектаклях. В 1666 г. скончалась королева-мать*та, которая все возмущалась*, и Людовик XIV быстренько обещал Мольеру скорое разрешение на постановку.

1668 год - год «церковного мира» между ортодоксальным католицизмом и янсенизмом=> терпимость в религиозных вопросах. Тартюф разрешен. 9 февраля 1669 г. представление прошло с огромным успехом.

А че они, спрашивается, все взъелись на Мольера?

А то, что тему религиозного лицемерия М.раскрывал, основываясь на своих наблюдениях за деятельностью тайного религиозного общества — «Общества святых даров», которому покровительствовала Анна Австрийская *королева-мать, на него взъевшаяся*и членами которого были и Перефикс, и князья церкви, и дворяне, и буржуа.

Эта организация существовала уже более 30 лет, но вроде как не официально и вообще все вокруг них было таинственно.

Девиз их - «Пресекай всякое зло, содействуй всякому добру», главная задача - борьба с вольнодумством и безбожием. Короче, они типо тайной полиции следили за «подозреваемыми» в частных домах *молятся ли, постятся ли*, собирали улики и потом выдавали как преступников.

В общем, типичные черты этих деятелей – в Тартюфе. Подобно им, он связан с судом, с полицией, ему покровительствуют при дворе. Истинный свой облик он скрывает, выдавая себя за обедневшего дворянина, ищущего пропитания на церковной паперти. В семейство Оргона он проникает потому, что после брака хозяина с молодой Эльмирой вместо прежнего благочестия царят вольные нравы, веселье, слышатся критические речи. Кроме того, друг Оргона Аргас, политический изгнанник, участник Парламентской Фронды, оставил ему компрометирующие документы, которые хранятся в шкатулке. Как раз за такими семейками и следили.

Тартюф Тартюф — не воплощение лицемерия как общечеловеческого порока, это социально-обобщенный тип. Куча лицемеров в комедии: его слуга Лоран, судебный пристав Лояль, госпожа Пернель. Все прикрывают свои неприглядные поступки благочестивыми речами и неусыпно следят за поведением других.

Хар-е черты:

  1. мнимая святость и смирение: «Он в церкви каждый день молился близ меня, // В порыве набожном колени преклоня. // Он привлекал к себе всеобщее вниманье».

  2. внешне «привлекателен», обходительные, вкрадчивые манеры, за которыми скрываются расчетливость, энергия, честолюбивая жажда властвовать, способность мстить.

  3. «тонкий психолог» доверчивый Оргон и дочь ему отдать хочет, и шкатулку с компроматом отдал. Знает, какая у него власть и пользуется ей, не сдерживая порочные влечения (влечение к Эльмире, жене Оргона)

  4. коварные замыслы прикрывает религиозными доводами. Гов-т Эльмире, что, мол, измена не грех, если никто о ней не знает. Когда Дамис его обвиняет, Тартюф принимает позу самобичевания и покаяния в якобы несовершенных грехах, вновь делая Оргона своим защитником.

  5. понятное дело, на самом деле – порочная, продажная, корыстная скотина. Что и показывает, когда Оргон наконец-таки выгоняет его из дома.

Еще один вопрос Мольера: какого черта Оргон так обманывается?

Немолодой человек, явно неглупый, с крутым нравом и твердой волей, поддался распространенной моде на благочестие. Оргон уверовал в набожность и «святость» Тартюфа и видит в нем своего духовного наставника. Однако он -пешка в руках Тартюфа, (Т.гов-т, что Оргон скорее поверит ему, «чем собственным глазам»). Причина - косность сознания Оргона, воспитанного в подчинении авторитетам. Не может критически осмыслить явления жизни и оценить окружающих его людей.

Если Оргон все же обретает здравый взгляд на мир после разоблачения Тартюфа, то его мать, старуха Пернель, глупо благочестивая сторонница косных патриархальных взглядов, так и не увидела подлинного лица Тартюфа.

Поэтому молодое поколение сразу разглядело подлинное лицо Тартюфа. Гл.образ – служанка Дорина, давно и преданно служащая в доме Оргона и пользующаяся здесь любовью и уважением. Ее мудрость, здравый смысл, проницательность помогают найти самые подходящие средства для борьбы c хитрым проходимцем.

Социальное значение комедии

Мольер изображает не частные семейные отношения, а вреднейший общественный порок — лицемерие. В «Предисловии» к «Тартюфу» объясняет смысл своей пьесы :

«Задача комедии — бичевать пороки, и исключений тут быть не должно. Порок лицемерия с государственной точки зрения является одним из самых опасных по своим последствиям. Театр же обладает возможностью противодействовать пороку».

По мнению М., лицемерие – основной гос.порок Франции. В комедии – картина современной ему Франции: лицемеры типа Тартюфа, деспоты, доносчики и мстители, безнаказанно господствуют в стране, творят подлинные злодейства; беззаконие и насилие — вот результаты их деятельности. И хотя идеальный король в конце пьесы поступает справедливо (что объяснялось наивной верой Мольера в справедливого и разумного монарха), общественная ситуация, обрисованная Мольером, представляется угрожающей.

Худ.достоинства комедии

  1. элементы фарса (Оргон прячется под стол)

  2. элементы комедии интриги (история шкатулки с документами)

  3. элементы комедии нравов (сцены в доме богатого буржуа)

  4. элементы комедии характеров (зависимость развития действия от характера героя).

При этом Тартюф - типично классицистская комедия. В ней строго соблюдаются все «правила»: она призвана не только развлекать, но и наставлять зрителя. В «Предисловии» к «Тартюфу» сказано: «Ничем так не проймешь людей, как изображением их недостатков. Упреки они выслушивают равнодушно, а вот насмешку перенести не могут. Комедия в приятных поучениях упрекает людей за их недостатки».

На заметку:

Парижский архиепископ, не простивший Мольеру «Тартюфа», не позволил хоронить великого писателя по принятому церковному обряду. Понадобилось вмешательство короля. Похороны происходили поздно вечером, без соблюдения должных церемоний, за оградой кладбища, где обычно хоронили безвестных бродяг и самоубийц. Однако за гробом Мольера вместе с родными, друзьями, коллегами шла большая толпа простого люда, к мнению которого так тонко прислушивался Мольер.

24. ";Дон Жуан, или Каменный гость";

Кратко: ";Дон Жуан"; - барочная трагикомедия. Мольер нарушает правило трёх единств и другие принципы классицизма. Характер Дон Жуана сложен: Его жизнелюбие переходит в распутство, а ум и сообразительность в пренебрежение моральными нормами.

Впервые о Доне Жуане написал Тирсо де Молина, использовав народные источники, севильские хроники о доне Хуане Тенорио, распутнике, похитившем дочь командора Гонсало де Ульоа, убившем его и осквернившем его надгробное изображение. Позднее эта тема привлекала внимание драматургов Италии и Франции, которые разрабатывали ее как легенду о нераскаявшемся грешнике, лишенную национальных и бытовых особенностей.

Мольер совершенно оригинально обработал эту известную тему, отказавшись от религиозно-нравственной трактовки образа главного героя. Его Дон Жуан — обычный светский человек, а события, с ним происходящие, обусловлены и свойствами его натуры, и бытовыми традициями, и социальными отношениями. Дон Жуан Мольера, которого с самого начала пьесы его слуга Сганарель определяет как «величайшего из всех злодеев, каких когда-либо носила земля, чудовище, собаку, дьявола, турка, еретика» — это молодой смельчак, повеса, который не видит никаких преград для проявления своей порочной личности: он живет по принципу «все позволено». Создавая своего Дон Жуана, Мольер обличал не распутство вообще, а безнравственность, присущую французскому аристократу XVII в. В драме «Дон-Жуан, или Каменный госте» (1665) Мольер направил острие своей сатиры в самое сердце феодального дворянства. Положив в основу пьесы испанскую легенду о неотразимом обольстителе женщин, попирающем законы «божеские» и человеческие, он придал этому бродячему сюжету, облетевшему почти все сцены Европы, оригинальную сатирическую разработку. Образ Дон-Жуана, этого излюбленного дворянского героя, воплотившего всю хищную активность, честолюбие и властолюбие феодального дворянства в период его расцвета, М. наделил бытовыми чертами французского аристократа XVII в. — титулованного развратника, насильника и «либертена», беспринципного, лицемерного, наглого и циничного, демонстрирующего глубокое разложение господствующего класса в эпоху абсолютизма. Он делает Дон-Жуана отрицателем всех устоев, на к-рых основывается благоустроенное буржуазное общество. Дон-Жуан лишен сыновних чувств, он мечтает о смерти отца, он издевается над мещанской добродетелью, соблазняет и обманывает женщин, бьет крестьянина, вступившегося за невесту, тиранит слугу, не платит долгов и выпроваживает кредиторов, богохульствует, лжет и лицемерит напропалую, состязаясь с Тартюфом и превосходя его своим откровенным цинизмом.

Но образ Дон-Жуана соткан не из одних отрицательных черт. При всей своей порочности Дон-Жуан обладает большим обаянием: он блестящ, остроумен, храбр, и М., обличая Дон-Жуана как носителя пороков враждебного ему класса, одновременно любуется им, отдает дань его рыцарскому обаянию. В такой двойственности образа Дон-Жуана – проявление объективизма М., к-рый, борясь с дворянством, в то же время «как великий художник не мог исказить действительность, не мог не ощутить превосходства дворянской культуры». Любя Дон-Жуана, М. наделяет его и собственными мыслями. Он делает его вольнодумцем, скептиком, материалистом и безбожником, вкладывает в его уста обличение лицемерия и даже столь характерные для самого М. насмешки над медициной как «одним из величайших заблуждений человечества». И хотя даже в вольнодумстве и кощунствах Дон-Жуана М. не отступил от присущего ему следования «натуре», ибо среди дворянской интеллигенции его времени встречалось немало «либертенов» — нигилистов, тем не менее наличие у Дон-Жуана всех этих воззрений, присущих идеологии восходящей буржуазии, делает его образ «положительным» уже в ином смысле, чем наличие у него рыцарских достоинств.

Создавая «Дон Жуана», Мольер следовал не только старинному испанскому сюжету, но и приемам построения испанской комедии с ее чередованием трагических и комических сцен, отказом от единства времени и места, нарушением единства языкового стиля (речь персонажей здесь индивидуализирована более, чем в какой-либо другой пьесе Мольера). Более сложной оказывается и структура характера главного героя. И все же, несмотря на частичные отступления от строгих канонов поэтики классицизма, «Дон Жуан» остается в целом классицистским произведением, главное назначение которого — борьба с человеческими пороками, постановка нравственных и социальных проблем, изображение обобщенных, типизированных характеров.

Краткий пересказ:

Начинается все с разговора Сганареля, слуги Дона Жуана, и Гусмана, слуги Доньи Эльвиры. Выясняется, что Дон Жуан, покинув ее, свою молодую жену, устремляется в погоню за очередной пленившей его красавицей. Сганарель разглагольствует о том, как ему отвратителен Дон Жуан. Он служил своему господину, в глубине души считая его мерзейшим из безбожников, ведущим жизнь, подобающую скорее скоту, какой-нибудь эпикурейской свинье, нежели доброму христианину. Уже одно то, как скверно он поступал с женщинами, достойно было высшей кары. Взять хотя бы ту же донью Эльвиру, которую он похитил из стен обители, заставил нарушить монашеские обеты, и вскоре бросил, опозоренную. Она звалась его женой, но это не значило для Дон Жуана ровным счетом ничего, потому как женился он чуть не раз в месяц — каждый раз нагло насмехаясь над священным таинством.

Когда приходит Дон Жуан, Сганарель пытается хоть немного образумить своего господина, мягко намекая на то, что ему не по нраву поведение господина. Но у Дон Жуана есть множество складных тирад о многообразии красоты и решительной невозможности навсегда связать себя с одним каким-то её проявлением, о сладостности стремления к цели и тоске спокойного обладания достигнутым. Сганарель даже не знает, что ответить. Затем Жуан говорит, что его нимало не смущает, что в том городе, куда он прибыл по её следам и где намеревался похитить её, за полгода до того им был убит командор — а чего беспокоиться, если Дон Жуан убил его в честном поединке и был полностью оправдан правосудием. Смущало это обстоятельство его слугу, и не только потому, что у покойного здесь оставались родственники и друзья — как-то нехорошо возвращаться туда, где тобою если не человеческий, то уж божеский закон точно был попран. Впрочем, Дон Жуану никакого дела не было до закона — будь то небесного или земного.

Далее Донья Эльвира встречается со своим муженьком – она поехала вслед за ним, а когда разыскала, потребовала объяснений. Дон Жуан долго пытался выкрутиться и в итоге сказал, что он не то чтобы разлюбил Эльвиру – просто он теперь боится гнева небес и советует ей вернуться в монастырь. Донья Эльвира не упрекала и не проклинала Дон Жуана, но на прощание предрекла ему неминуемую кару свыше.

Потом действие переносится на берег моря и мы видим беседу Шарлотты и Пьеро – крестьян. Пьеро упрекает Шарлотту в том, что она его недостаточно любит (мол, когда любишь, это видно всем окружающим) и рассказывает о том, как спас двух человек, лодка которых перевернулась. Выясняется, что это были Дон Жуан и Сганарель, на лодку которых внезапно налетел шквал – они намеревались похитить очередную пассию Жуана во время морской прогулки.

Но Жуану, в общем, пофиг, что он чуть не умер, потому что он встретил Матюрину – симпатичную крестьяночку. А потом он замечает и Шарлотту, которую тоже начинает обхаживать и в итоге обещает на ней жениться. Тут приходит Пьеро, спрашивает, типа чо за дела, а Шарлотта объясняет, что Пьеро в пролете. Он пытается наезжать на Жуана, но тот ему просто дает несколько пощечин (Пьеро же крестьянин). Пьеро грозится все рассказать тетке Шарлотты и уходит.

Потом к Жуану с Шарлоттой приходит Матюрина, первая крестьянка, и Жуан так с ними разговаривает (шепчет по очереди каждой всякие сглупости на ушко, всячески обольщает, уверяет, что любит именно одну, а не другую, и на ней женится), что каждая остается абсолютно уверена в любви Жуана к ней. Сганарель пытался улучить момент и открыть простушкам всю правду о своем хозяине, но правда их не слишком интересовала.

Затем некий разбойник Ла Раме приходит и предупреждает Жуана, что его ищут 12 всадников. Силы нерваные, и Дон Жуан решил пойти на хитрость: предложил Сганарелю поменяться платьем, чем отнюдь не вызвал у слуги восторга. Дон Жуан со Сганарелем все-таки переоделись, но не так, как сначала предложил господин: он сам теперь был одет крестьянином, а слуга — доктором. Новый наряд дал Сганарелю повод поразглагольствовать о достоинствах различных докторов и прописываемых ими снадобий, а потом исподволь перейти к вопросам веры: он все пытается убедить хозяина, что небо отомстит Жуану за все его бесчинства. Тут Дон Жуан лаконично сформулировал свое кредо, поразив даже видавшего виды Сганареля: единственное, во что можно верить, изрек он, это то, что дважды два — четыре, а дважды четыре — восемь.

В лесу хозяину со слугой попался нищий, обещавший всю жизнь молить за них Бога, если они подадут ему хоть медный грош. Дон Жуан предложил ему золотой луидор, но при условии, что верующий нищий изменит своим правилам и побогохульствует. Нищий наотрез отказался. Несмотря на это Дон Жуан дал ему монету. Тут же Жуан видит, что на одного человека напали трое, и бежит его спасать.

Вдвоем они быстро расправились с нападавшими. Из завязавшейся беседы Дон Жуан узнал, что перед ним брат доньи Эльвиры, дон Карлос. В лесу он отстал от своего брата, дона Алонсо, вместе с которым они повсюду разыскивали Дон Жуана, чтобы отомстить ему за поруганную честь сестры, и на него напали разбойники. Дон Карлос Дон Жуана в лицо не знал, но зато его облик был хорошо знаком дону Алонсо. Дон Алонсо скоро подъехал со своей небольшой свитой и хотел было сразу покончить с обидчиком, но дон Карлос (который оказался в ужасе – как так, его спаситель – Дон Жуан?!) испросил у брата отсрочки расправы — в качестве благодарности за спасение от разбойников.

Жуан и слуга продолжают свой путь по лесной дорог и вдруг видят великолепное мраморное здание, при ближайшем рассмотрении оказавшееся гробницей убитого Дон Жуаном командора. Гробницу украшала статуя поразительной работы. В насмешку над памятью покойного Дон Жуан велел Сганарелю спросить статую командора, не желает ли тот отужинать сегодня у него в гостях. Пересилив робость, Сганарель задал этот дерзкий вопрос, и статуя утвердительно кивнула в ответ. Дон Жуан подумал, что Сганарель уж совсем спятил, но, когда он сам повторил приглашение, статуя кивнула и ему.

Вечер этого дня Дон Жуан проводил у себя в апартаментах. Сганарель пребывал под сильным впечатлением от общения с каменным изваянием и все пытался втолковать хозяину, что это чудо наверняка явлено в предостережение ему, что пора бы и одуматься… Дон Жуан попросил слугу заткнуться.

Весь вечер Дон Жуана донимали разные посетители, которые будто бы сговорились не дать ему спокойно поужинать. Сначала заявился поставщик (ему Дон Жуан много задолжал), но он прибегает к грубой лести: уверяет, что поставщик – его лепший и ближайший друг, заговаривает зубы и не дает вставить ни слова. Торговец скоро удалился — несолоно хлебавши, однако чрезвычайно довольный тем, что такой важный господин принимал его, как друга.

Следующим был старый дон Луис, отец Дон Жуана, доведенный до крайности отчаяния беспутством сына. Он снова, в который должно быть раз, повел речь о славе предков, пятнаемой недостойными поступками потомка, о дворянских добродетелях, чем только нагнал на Дон Жуана скуку и укрепил в убежденности, что отцам хорошо бы помирать пораньше, вместо того чтобы всю жизнь досаждать сыновьям.

Едва затворилась дверь за доном Луисом, как слуги доложили, что Дон Жуана желает видеть какая-то дама под вуалью. Это была донья Эльвира. Она твердо решила удалиться от мира и в последний раз пришла к нему, движимая любовью (она все равно любила гада), чтобы умолять ради всего святого переменить свою жизнь, ибо ей было открыто, что грехи Дон Жуана истощили запас небесного милосердия, что, быть может, у него остался всего только один день на то, чтобы раскаяться и отвратить от себя ужасную кару. Слова доньи Эльвиры заставили Сганареля расплакаться, у Дон Жуана же она благодаря непривычному обличью вызвала лишь вполне конкретное желание.

Когда Дон Жуан и Сганарель уселись наконец за ужин, явился тот единственный гость, который был сегодня зван, — статуя командора. Хозяин не сробел и спокойно отужинал с каменным гостем. Уходя, командор отказался от факела, который бы ему освещал дорогу назад (";Кто послан небу, тому свет не нужен";) и пригласил Дон Жуана назавтра нанести ответный визит. Тот принял приглашение.

На следующий день старый Жуан приходит к отцу Дону Луису и говорит, что он решил исправиться и порвать с порочным прошлым, что не хочет уже гневать небеса, что вел себя как последний пес и вообще. Отец в экстазе. Он уходит к матери, чтобы сообщить радостную весть. Сганарель тоже очень радуется, но тут Жуан открывает слуге правду: все его раскаяние и исправление — не более чем уловка. Лицемерие и притворство — модный порок, легко сходящий за добродетель, и потому грех ему не предаться. Сганарель снова в ужасе: лицемерие – это уже верх гнусности.

Далее появляется Дон Карлос и грозно спрашивает, намерен ли Дон Жуан прилюдно назвать донью Эльвиру своею женой. Ссылаясь на волю неба, открывшуюся ему теперь, когда он встал на путь праведности, притворщик утверждает, что ради спасения своей и её души им не следует возобновлять брачный союз. Дон Карлос выслушал его и даже отпустил с миром, хотя, конечно, понял, что тот несет полную пургу

Тут появляется знамение Неба – призрак в образе женщины под вуалью, который грозно изрекает, что Дон Жуану осталось одно мгновение на то, чтобы воззвать к небесному милосердию. Дон Жуан и на сей раз не убоялся и заносчиво заявил, что он не привык к такому обращению и хочет даже проткнуть его шпагой. Тут призрак преобразился в фигуру Времени с косою в руке, а затем пропал.

Теперь перед Дон Жуаном предстала статуя командора и протянула ему руку для пожатия, он смело протянул свою. Ощутив пожатье каменной десницы и услышав от статуи слова о страшной смерти, ожидающей того, кто отверг небесное милосердие, Дон Жуан почувствовал, что его сжигает незримый пламень. Земля разверзлась и поглотила его, а из того места, где он исчез, вырвались языки пламени.

Смерть Дон Жуана очень многим была на руку, кроме, пожалуй, многострадального Сганареля — заканчивается драма восклицаниями Сганареля о том, что некому ему теперь заплатить его жалованье

25. Теория классицизма в ";Поэтическом искусстве"; Буало.

Биография: Никола Буало-Депрео — французский поэт, критик, теоретик классицизма.

Получил основательное научное образование, изучал сначала правоведение и богословие, но потом исключительно предался изящной словесности. На этом поприще он уже рано приобрел известность своими «Сатирами» (Пар., 1660). В 1677 году Людовик XIV назначил его своим придворным историографом, вместе с Расином, сохранив своё расположение к Буало, несмотря на смелость его сатир.

Лучшими сатирами Буало-Депрео считаются 8-я («Sur l’homme») и 9-я («A son èsprit»). Кроме того, он написал множество посланий, од, эпиграмм и т. д. Но выдающимся значением в истории французской литературы Никола Буало обязан своей дидактической поэме в 4-х песнях: «L’art poétique», которая является наиболее полным выражением положений ложно-, или новоклассической, школы. Буало исходит из убеждения, что в поэзии, как и в других сферах жизни, выше всего должен быть поставлен, разум, которому должны подчиниться фантазия и чувство. Как по форме, так и по содержанию поэзия должна быть общепонятна, но легкость и доступность не должны переходить в пошлость и вульгарность, стиль должен быть изящен, высок, но, в то же время, прост и свободен от вычурности и трескучих выражений.

Как критик, Никола Буало-Депрео пользовался недосягаемым авторитетом и оказал громадное влияние на свой век и на всю поэзию XVIII ст., пока на смену ей не явился романтизм. Он с успехом низвергал раздутые знаменитости того времени, осмеивал их жеманство, сантиментальность и вычурность, проповедовал подражание древним, указывая на лучшие образцы тогдашней французской поэзии (на Расина и Мольера), и в своем «Art poétique» создал кодекс изящного вкуса, который долгое время считался обязательным в французской литературе («Законодатель Парнаса»). Таким же бесспорным авторитетом Буало являлся и в русской литературе конца XVIII ст. Наши представители псевдокласизма не только слепо следовали правилам литературного кодекса Буало, но и подражали его произведениям (напр. сатира Кантемира «К уму моему» есть сколок «A son èsprit» Буало).

Нельзя не отметить в характере Буало ещё одну черту — то, что вследствие увечья, случившегося ещё в детстве, Буало никогда не знал женщин (на это увечье намекает малопристойная эпиграмма Пушкина «Не хочешь ли узнать, моя драгая…»). Этим объясняется ставившаяся ему часто в упрек сухость, отсутствие теплых тонов в его поэзии, нападки на любовь и женщин и общий сдержанный, холодный характер стиля. (а вот это как раз самое интересное =), только странное это стихо Пушкина…

Стихотворный трактат Никола Буало-Депрео «Поэтическое искусство» впервые был опубликован 7 июля 1674 года в составе сборника «Избранные произведения г-на Д***».

«Поэтическое искусство» представляет собой систематическое изложение общих принципов и частных положений, составляющих теорию классицизма.

Над «Поэтич. Искусством» Б. работал 5 лет, Он изложил свои теоритеческие принципы в стихотворной форме. Каждый тезис подкрепляется конкретными примерами из современной поэзии.

«П.и.» делится на 4 песни. В первой перечисляются общие требования, предъявляемые к истинному поэту:

  • талант,

  • правильный выбор свежего жанра,

  • следование законам разума,

  • содержательность поэтического произведения.

Б. делает вывод: не увлекаться внешними эффектами, растянутыми описаниями. Дисциплина мысли, самоограничение, разумная мера и лаконизм – его принципы. В качестве отрицательных примеров он приводит «разнузданный бурлеск» и преувеличенную образность барочных поэтов. Б. иронизирует над поэтич. принципами Ронсара и противопоставляет ему Малерба:

Но вот пришел Малерб и показал французам

Простой и стройный стих, во всем угодный музам.

Велел гармонии к ногам рассудка пасть

И, разместив слова, удвоил тем их власть.

В этом предпочтении Малерба Ронсару сказалась избирательность и ограниченность классицистического вкуса Б.

К моменту вступления Буало в литературу классицизм во Франции уже успел утвердиться и стать ведущим направлением. Трактат “Поэтическое искусство” является кульминационным моментом в истории развития классицистической теории, завершением теоретических исканий и споров, долгое время занимавших французских писателей. Буало кодифицировал эстетические положения, выдвинутые несколькими поколениями теоретиков французского классицизма. Он опирался на достижения Шаплена, д`Обиньяка, Рапена и других представителей французской эстетической мысли XVII века. Не стремясь к абсолютной оригинальности, он фиксировал уже установившиеся у классицистов взгляды, однако изложил их в настолько живой, яркой и эпиграммически четкой форме, что потомство целиком приписало эти взгляды ему. Например, А.С. Пушкин называл Буало «Законодателем французской пиитики».

«Поэтическое искусство» написано по образцу «Науки поэзии» Горация.

Незыблемым, непререкаемым и универсальным авторитетом был для классицистов человеческий разум, а его идеальным выражением в искусстве представлялась классическая древность. В героике древнего мира, освобожденной от конкретно-исторической и бытовой реальности, теоретики классицизма видели высшую форму отвлеченного и обобщенного воплощения действительности. Отсюда вытекает одно из основных требований классической поэтики – следование античным образцам в выборе фабулы и героев: для классической поэзии (в особенности для ее основного жанра – трагедии) характерно многократное использование одних и тех же традиционных образов и сюжетов, почерпнутых из мифологии и истории древнего мира.

Нормативный характер классической поэтики выразился и в традиционном разделении поэзии на жанры, обладающие совершенно четкими и определенными формальными признаками. Вместо целостного отражения сложных и конкретных явлений реальной действительности классическая эстетика выделяет отдельные стороны, отдельные аспекты этой действительности, отводя каждому из них свою сцену, свою определенную ступень в иерархии поэтических жанров: повседневные человеческие пороки и слабости рядовых людей являются достоянием «низких» жанров – комедии или сатиры; столкновение больших страстей, несчастья и страдания великих личностей составляют предмет «высокого» жанра – трагедии.

Третья, самая обширная и важная, песнь «Поэтического искусства» посвящена анализу крупных жанров – трагедии, эпопеи и комедии. Буало установил рамки каждого из них и строго узаконил жанровую специфику.

С правилом трех единств связан вопрос о соотношении в литературном произведении реального факта и художественного вымысла. Вопрос заключается в том, что должен изображать писатель: факты исключительные, из ряда вон выходящие, но зафиксированные историей, или события вымышленные, но правдоподобные, соответствующие логике вещей и отвечающие требованиям разума?

Проблему правды и правдоподобия Буало решает в духе рационалистической эстетики. Критерием правдоподобия он считает не привычность, не обыденность изображаемых событий, а их соответствие универсальным и вечным законам человеческого разума. Фактическая достоверность, реальность совершившегося события далеко не всегда тождественна художественной реальности, которая предполагает внутреннюю логику событий и характеров. Если изображаемый реальный факт вступает в противоречие с законами разума, то закон художественной правды оказывается нарушенным и зритель отказывается принять «правдивый», но неправдоподобный факт который представляется его сознанию абсурдным и невероятным.

Однако творческая самостоятельность поэта проявляется в трактовке характера, в истолковании традиционного сюжета соответственно той моральной идее, которую он хочет вложить в свой материал.

Трактовка характеров и сюжета должна соответствовать этическим нормам, которые Буало считает разумными и общеобязательными. Поэтому всякое любование уродствами человеческих характеров и отношений является нарушением закона правдоподобия и неприемлемо как с этической, так и с эстетической точки зрения. Поэтому, используя традиционные сюжеты и характеры, художник не может ограничиться голым изображением фактов, засвидетельствованных историей или мифом: он должен критически подойти к ним и, если нужно – отбросить некоторые из них совсем или переосмыслить в соответствии с законами разума и этики.

С понятием правдоподобия в эстетике Буало тесно связан принцип обобщения: не единичное событие, судьба или личность способны заинтересовать зрителя, а лишь то общее, что присуще человеческой природе во все времена. Только изобразив в конкретном человеческом характере общечеловеческое начало, можно приблизить его «исключительную судьбу», его страдания к строю мыслей и чувств зрителя, потрясти и взволновать его.

Трудно переоценить значение, которое имело это произведение в конце XVII века и на протяжении всего последующего столетия. Оно стало манифестом классицизма, установившим незыблемые правила и законы поэтического творчества.

26. Понятие разума и природы в ";Поэтическом искусстве";.

Если честно, то мне ничего не остается, как сделать небольшие выдержки из моего билета про классицизм, потому что трактат Буало – это и есть основа классицизма, это и есть его свод законов. Ну и ряд цитат из «Поэтического искусства» привести.

«Поэтическое искусство» (1674) – наиболее полный и авторитетный свод классицистических законов, получивший на все время господства классицизма в литературе всеевропейское значение. Делится на 4 песни. В первой перечисляются общие требования, предъявляемые к истинному поэту: талант, правильный выбор своего жанра, содержательность поэтического произведение, следование законам разума.

Верховным «судьей» прекрасного классицисты объявили «хороший вкус», обусловленный «вечными и неизменными» законами разума. Образцом и идеалом воплощения законов разума и, следовательно, хорошего вкуса классицисты признавали античноеискусство, а поэтики Аристотеля и Горация истолковывались как изложение этих законов.

Признание существования вечных и объективных, т.е. независимых от сознания художника, законов искусства, влекло за собой требование строгой дисциплины творчества отрицание «неорганизованного» вдохновения и своевольной фантазии:

Пишите не спеша, наперекор приказам:

Чрезмерной быстроты не одобряет разум,

И торопливый слог нам говорит о том,

Что стихотворец наш не наделен умом.

Предпочтение разума чувству, рационального – эмоциональному, общего – частному, стремление к ясности и четкости языка, что было так характерно для классицизма:

Коль вы научитесь искать ее [рифму] упорно,

На голос разума она придет покорно,

Охотно подчинясь привычному ярму,

Неся богатство в дар владыке своему.

Но чуть ей волю дать — восстанет против долга,

И разуму ловить ее придется долго.

Так пусть же будет смысл всего дороже вам,

Пусть блеск и красоту лишь он дает стихам!

Строгость, нормативность классицизма:

Намеченной тропы придерживаться строго:

Порой у разума всего одна дорога

Третья (именно она нас особо интересует) песнь посвящена крупным жанрам – трагедии, эпопеи, комедии. Здесь обсуждаются узловые, принципиальные проблемы поэтической и общеэстетической теории и прежде всего проблема «подражания природе».

Сторонники классицизма возвращаются к ренессансному принципу «подражания природе», но истолковывают его более узко. В истолковании классицистов он предполагал не правдивость воспроизведения действительности, а правдоподобие под которым они подразумевали изображение вещей не такими, каковы они в реальности, а такими, какими они должны быть согласно разуму. Отсюда важнейший вывод: предметом искусства является не вся природа, а лишь ее часть, выявленная после тщательного отбора и сведенная по сути дела к человеческой природе, взятой лишь в ее сознательных проявлениях. Жизнь, ее безобразные стороны должны предстать в искусстве облагороженными, эстетически прекрасными, природа – «прекрасной природой», доставляющей эстетическое наслаждение. Но это эстетическое наслаждение не самоцель, оно лишь путь к совершенствованию человеческой натуры, а, следовательно, и общества.

На практике принцип «подражания прекрасной природе» нередко означал призыв подражать античным произведениям как идеальным образцам воплощения законов разума в искусстве.

Буало начинает третью песнь с тезиса об облагораживающей силе искусства:

Порою на холсте дракон иль мерзкий гад

Живыми красками приковывает взгляд,

И то, что в жизни нам казалось бы ужасным,

Под кистью мастера становится прекрасным.

Смысл этого эстетического преображения жизненного материала в том, чтобы вызвать у зрителя (читателя) сочувствие к трагическому герою, даже виновному в тяжком преступлении:

Так, чтобы нас пленить, Трагедия в слезах

Орета мрачного рисует скорбь и страх,

В пучину горестей Эдипа подвергает

И, развлекая нас, рыданья исторгает.

Идея облагораживания природы у Буало совсем не означает ухода от темных и страшных сторон действительности в замкнутый мир красоты и гармонии. Но он решительно выступает против любования преступными страстями и злодействами, как это нередко случалось в барочных трагедиях Корнеля и обосновывалось в его теоретических сочинениях. Трагизма реальных жизненных конфликтов, какова бы ни была его природа и источник, должен всегда нести в себе нравственную идею, способствующую «очищению страстей» («катарсису»), в котором Аристотель видел цель и назначение трагедии.

27. Теория трагедии в ";Поэтическом искусстве";

Третья песнь «Поэтического искусства» Буало наполовину посвящена теории трагедии, которая, по мнению критика, занимает место, явно главенствующее, по сравнению, например, с лирическими жанрами литературы, о которых говорится во второй песне «Поэтического искусства». В третьей песне Буало говорит о проблемах поэтической и общеэстетической теории, прежде всего о «подражании природе». В других частях «Поэтического искусства писатель следовал в основном Горацию, то здесь он опирается на Аристотеля.

Так как теории трагедии в «Поэтическом искусстве» уделяется совсем небольшой объем, то я хотел бы на страницах этой работы попытаться проанализировать видение трагедии Буало.

Буало начинает эту песнь с тезиса об облагораживающей силе искусства:

Песнь третья

Порою на холсте дракон иль мерзкий гад

Живыми красками приковывает взгляд,

И то, что в жизни нам казалось бы ужасным,

Под кистью мастера становится прекрасным.

Смысл этого эстетического преображения жизненного материала в том, чтобы вызвать у зрителя (или читателя) сочувствие к трагическому герою, даже виновному в тяжком преступлении:

Так, чтобы нас пленить, Трагедия в слезах

Ореста мрачного рисует скорбь и страх,

В пучину горестей Эдипа повергает

И, развлекая нас, рыданья исторгает.

Идея облагораживания природы у Буало совсем не означает ухода от темных и страшных сторон действительности в замкнутый мир красоты и гармонии. Но он решительно выступает против любования преступными страстями и злодействами, подчеркивая их «величия», как это нередко случалось в трагедиях Корнеля и обосновывалось в его теоретических сочинениях. Трагизм реальных жизненных конфликтов, какова бы ни была его природа и источник, должен всегда нести в себе нравственную идею способствующую «очищению страстей», в котором Аристотель видел цель и назначение трагедии. А это может быть достигнуто лишь путем этического оправдания героя, «преступного поневоле», раскрытия его душевной борьбы с помощью тончайшего психологического анализа. Только таким образом можно воплотить в отдельном драматическом характере общечеловеческое начало, приблизить его «исключительную судьбу», его страдания к строю мыслей и чувств зрителя, потрясти и взволновать его.

Писатель – властелин толпы, как говорит Буало в следующих строках. Однако «испытать над зрителями власть» он сможет, только если удовлетворит ее, толпы, желанья. А желанья эти таковы: «огнем страстей исписанные строки», которые «тревожат, радуют, рождают слез потоки».

Поэты, в чьей груди горит к театру страсть,

Хотите ль испытать над зрителями власть,

Хотите ли снискать Парижа одобренье

И сцене подарить высокое творенье,

Которое потом с подмостков не сойдет

И будет привлекать толпу из года в год?

Пускай огнем страстей исполненные строки

Тревожат, радуют, рождают слез потоки!

Хорошо «сделанные» или, как пишет Буало, «рассудочные» стихи никогда не будут иметь успеха у зрителя. Они должны вызывать искренние чувства, зритель должен сопереживать трагедии, иначе, зритель, не будучи захвачен действием, игрой страстей, будет «равнодушно дремать».

Но если доблестный и благородный пыл

Приятным ужасом сердца не захватил

И не посеял в них живого состраданья,

Напрасен был ваш труд и тщетны все старанья!

Не прозвучит хвала рассудочным стихам,

И аплодировать никто не станет вам;

Пустой риторики наш зритель не приемлет:

Он критикует вас иль равнодушно дремлет.

Найдите путь к сердцам: секрет успеха в том,

Чтоб зрителя увлечь взволнованным стихом.

Дальше Буало говорит о завязке в трагедии. По его мнению, она не должна быть длинной и нудной, так как это быстро утомит зрителя. Завязка должна быстро вводить в действие и не занимать много места в трагедии. Тут же он говорит, что тот, кто неоправданно затягивает свое повествование, лишь отталкивает зрителя.

Пусть вводит в действие легко, без напряженья

Завязки плавное, искусное движенье.

Как скучен тот актер, что тянет свой рассказ

И только путает и отвлекает нас!

Он словно ощупью вкруг темы главной бродит

И непробудный сон на зрителя наводит!

Уж лучше бы сказал он сразу, без затей:

— Меня зовут Орест иль, например,

Атрей, —

Чем нескончаемым бессмысленным

рассказом

Нам уши утомлять и возмущать наш разум.

Вы нас, не мешкая, должны в сюжет ввести.

Единство места в нем вам следует блюсти.

Дальше, в 77 строфе, Буало обосновывает главный принцип трагедии в классицизме – принцип трех единств: места, времени и действия. Как говорит критик, соблюдение драматургом трех единств помогает сохранить интерес зрителя на протяжении всей пьесы и увлечь его. Буало не разбирает подробно ни одно из «единств». Он дает кратко формулу, с которой должен сверяться каждый драматург, задумавший написать трагедию. Он противопоставляет настоящему писателю «рифмача», который, «не зная лени», «вгоняет тридцать лет в короткий день на сцене», то есть врессовывает в малый отрезок времени период гораздо больший, что, по мысли Буало, неестественно. «Единство действия» подразумевает, что, действие должно быть направлено на раскрытие одного конфликта: «одно событие, вместившееся в сутки».

За Пиренеями рифмач, не зная лени,

Вгоняет тридцать лет в короткий день на сцене,

В начале юношей выходит к нам герой,

А под конец, глядишь, — он старец с бородой.

Но забывать нельзя, поэты, о рассудке:

Одно событие, вместившееся в сутки,

В едином месте пусть на сцене протечет;

Лишь в этом случае оно нас увлечет.

Далее Буало подробнее говорит, что же именно должно изображаться в трагедиях. Нереальное, выдуманное воображением писателя должно казаться как можно более жизненным, настоящим. Чем изображаемое будет ближе к зрителю, «возможнее», тем лучше, ведь тогда оно сможет затронуть его чувства и мысли. Поэтому, говорит Буало, нельзя всякое событие ставить в центр произведения.

Невероятное растрогать неспособно.

Пусть правда выглядит всегда правдоподобно:

Мы холодны душой к нелепым чудесам,

И лишь возможное всегда по вкусу нам.

Не все события, да будет вам известно,

С подмостков зрителям показывать уместно:

Волнует зримое сильнее, чем рассказ,

Но то, что стерпит слух, порой не стерпит глаз.

Трагедия – высокий жанр. Как выше уже было сказано, ей, по теории, присущи следующие признаки: быстрая завязка, действие, построенное на принципе «трех единств», ясный язык.

Дальше Буало касается проблемы развязки. Она должна быть неожиданной и непредвиденной зрителем. Она должна разъяснять все тайны и давать ответ на все вопросы, поставленные в трагедии. У зрителя не должно оставаться никаких сомнений.

Пусть напряжение доходит до предела

И разрешается потом легко и смело.

Довольны зрители, когда нежданный свет

Развязка быстрая бросает, на сюжет,

Ошибки странные и тайны разъясняя

И непредвиденно события меняя

Для того, чтобы показать преемственность и развитие жанра трагедии Буало обращается к истории. И начинает с зарождения жанра трагедии у древних греков.

В далекой древности, груба и весела,

Народным празднеством Трагедия была:

В честь Вакха пели там, кружились и плясали,

Чтоб гроздья алые на лозах созревали,

И вместо пышного лаврового венца

Козел наградой был искусного певца.

После этого трагедия выросла в отдельный жанр, который в разные эпохи «реформировался» Эсхилом:

Двух действующих лиц Эсхил добавил

к хору,

Пристойной маскою прикрыл лицо актеру,

И на котурнах он велел ему ходить,

Чтобы за действием мог зритель уследить.

Софоклом:

Был жив еще Эсхил, когда Софокла гений

Еще усилил блеск и пышность

представлений

И властно в действие старинный хор вовлек.

Софокл отшлифовал неровный, грубый слог

И так вознес театр, что для дерзаний Рима

Такая высота была недостижима.

Затем Буало переходит к истории трагедии во Франции, где трагедия сначала не прижилась:

Театр французами был прежде осужден:

Казался в старину мирским соблазном он,

В Париже будто бы устроили впервые

Такое зрелище паломники простые,

Изображавшие, в наивности своей,

И бога, и святых, и скопище чертей.

Но разум, разорвав невежества покровы,

Сих проповедников изгнать велел сурово,

Кощунством объявив их богомольный бред.

Трагедия, пройдя через века, приняла тот вид, о котором писал Буало. В конце разговора о теории трагедии он сравнивает трагедию древнегреческую с современной ему.

На сцене ожили герои древних лет,

Но масок нет на них, и скрипкой мелодичной

Сменился мощный хор трагедии античной.

После разговора об истории жанр (можно сказать и о том, что это хороший пример «памяти жанра») Буало переходит к описанию любви как одной из главных тем трагедии. Опять же, критик предостерегает драматургов от неестественности изображения чувств героев. Во всем нужна мера и продуманность. А больше всего призывает он бояться «любви, томимой сознанием вины». Ведь чувство вины за любовь – слабость, а не сила человека.

Источник счастья, мук, сердечных

жгучих ран,

Любовь забрала в плен и сцену и роман.

Изобразив ее продуманно и здраво,

Пути ко всем сердцам найдете без труда вы.

Итак, пусть ваш герой горит любви огнем,

Но пусть не будет он жеманным пастушком!

Ахилл не мог любить как Тирсис

и Филена,

И вовсе не был Кир похож на Артамена!

Любовь, томимую сознанием вины,

Представить слабостью вы зрителям должны.

Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!

Буало призывает изображать действительно героев, в которых все достойно восхищения. Персонаж, «в котором мелко все», пишет критик, годится «лишь для романа». Однако без вообще без слабостей герой зрителю не понравится. Опять, видимо, потому, что чем «естественней», тем лучше. Даже герой должен быть «человеком», поэтому маленькие недостатки ему не только простит зритель, но и полюбит героя еще больше, так как он «поверил в его правдоподобность».

Герой, в ком мелко все, лишь для романа годен,

Пусть будет он у вас отважен, благороден,

Но все ж без слабостей он никому не мил:

Нам дорог вспыльчивый, стремительный Ахилл;

Он плачет от обид — нелишняя подробность,

Чтоб мы поверили в его правдоподобность;

Нрав Агамемнона высокомерен, горд;

Эней благочестив и в вере предков тверд.

Герою своему искусно сохраните

Черты характера среди любых событий.

Его страну и век должны вы изучать:

Они на каждого кладут свою печать.

Примеру «Клелии» вам следовать не гоже:

Париж и древний Рим между собой

не схожи.

Герои древности пусть облик свой хранят:

Не волокита Брут, Катон не мелкий фат.

Несообразности с романом неразлучны,

И мы приемлем их — лишь были бы

нескучны!

Трагедия подчинена «строгой логике», отсюда и все выше названные требования. И появление нового героя должно быть полностью оправданным.

Здесь показался, бы смешным суровый суд,

Но строгой логики от вас в театре ждут:

В нем властвует закон, взыскательный

и жесткий,

Вы новое лицо ведете на подмостки?

Пусть будет тщательно продуман ваш герой,

Даже не только появление должно быть оправданным, но так же и сам герой. Он должен быть «самим собой». Буало, таким образом, утверждает, что герой классицистической трагедии – герой-тип.

Пусть остается он всегда самим собой!

Рисуют иногда тщеславные поэты

Не действующих лиц, а лишь свои портреты.

Гасконцу кажется родной Гасконью свет,

И Юба говорит точь–в–точь как Кальпренед.

Язык так же подлежит четкому определению. Каждой страсти, пишет Буало, присущ свой язык. Это так же значит, что речевая характеристика героев должна соответствовать их роли в произведении и положению в обществе.

Но мудрой щедростью природы всемогущей

Был каждой страсти дан язык, лишь

ей присущий:

Высокомерен гнев, в словах несдержан он,

А речь уныния прерывиста, как стон.

Среди горящих стен и кровель Илиона

Мы от Гекубы ждем не пышных слов, а стона.

Зачем ей говорить о том, в какой стране

Суровый Танаис к эвксинской льнет волне?

Надутых, громких фраз? бессмысленным

набором

Кичится тот, кто сам пленен подобным

вздором.

Вы искренно должны печаль передавать;

Чтоб я растрогался, вам нужно зарыдать;

Заканчивает Буало разговор о трагедии словами о том, что сочинять для сцены – неблагодарный труд. Потому что зрителю угодить очень сложно. Каждый мнит себя «знатоком»: «Им трудно угодить: придирчивы, суровы,/Ошикать автора они всегда готовы». Поэтому:

Поэт обязан быть и гордым и смиренным,

Высоких помыслов показывать полет,

Изображать любовь, надежду, скорби гнет,

Писать отточенно, изящно, вдохновенно,

Порою глубоко, порою дерзновенно

И шлифовать стихи, чтобы в умах свой след

Они оставили на много дней и лет.

Вот в чем Трагедии высокая идея.

Вывод

Таким образом, Буало описал четкую и логичную структуру теории классицистической трагедии. Трагедия должна иметь лаконичное вступление, сюжет должен строиться на принципе «трех единств» (единство времени, места и действия) и должна иметь неожиданную развязку, снимающую все вопросы, появляющиеся во время трагедии. Это схема, которой должны придерживаться, по Буало, все драматурги, так как такое построение трагедии привлекает зрителя своей простотой и ясностью.

28. Теория комедии в ";Поэтическом искусстве";

В целом лирические жанры занимают в сознании критика явно подчиненное место по сравнению с крупными жанрами — трагедией, эпопеей, комедией, которым посвящена третья, наиболее важная песнь «Поэтического искусства». Здесь обсуждаются узловые, принципиальные проблемы поэтической и общеэстетической теории и прежде всего проблема «подражания природе».

Буало в своем трактате дает обоснование всем этим жанрам, однако комедия для него (и здесь мы непосредственно обращаемся к теме нашей работы) не является по своей природе низким жанром. Она выросла из трагедии: «Была Комедия с ее веселым смехом / В Афинах рождена Трагедии успехом». Выявляя и высмеивая человеческие пороки, комедия способствует избавлению от них. А это отнюдь не низкое стремление. Причем Буало призывает авторов тщательно изучать человеческую природу, не копируя буквально приметы окружающих, а рисуя обобщенный, типический характер. Древнегреческая комедия времен Аристофана (древнеаттическая комедия) для Буало в этом плане не является образцом для подражания, ведь в конкретном образе угадывался конкретный человек. Самого Аристофана он называет «греком язвительным, шутником и зубоскалом».

Прославленный поэт снискал себе почет,

Черня достоинства потоком злых острот;

Он в «Облаках» изобразил Сократа,

И гикала толпа, слепа и бесновата.

Таким образом, комедия в подобном проявлении — для дикой и необузданной толпы, которая не может приобщиться к смеху над обобщенным, — вполне оправдывает свое место в ранге «низких» жанров.

Но Буало считает, что удел комедии не в площадных фарсах, что близко к средневековой традиции. Он не принимает двусмысленные шутки, палочные удары, грубоватые остроты ярмарочных представлений. По мнению поэта, «нужно поучать без желчи и без яда». В качестве примера Буало приводит произведения Менандра (это уже новоаттическая комедия):

Менандр искусно мог нарисовать портрет,

Не даровав ему при том особенных примет.

Искать черты для воплощения в образе нужно в действительности, но образ этот должен быть лишен индивидуальности, по теории Буало.

Смеясь над фатовством и над его уродством,

Не оскорблялся фат живым с собою сходством;

Скупец, что послужил Менандру образцом,

До колик хохотал в театре над скупцом.

Поэт, как говорит Буало, заостряет внимание на одной преобладающей черте, которая и определяет характер персонажа целиком. Возникают определенные амплуа: «чудака, и мота, и ленивца, / И фата глупого, и старого ревнивца…». Тем не менее, если сама по себе борьба против портретности, борьба за обобщенное изображение является бесспорной заслугой эстетики Буало, то она же и таит в себе слабые, уязвимые стороны. В своем настойчивом требовании изображать человеческие пороки в наиболее общем, абстрактном выражении, Буало полностью отвлекается от социально-конкретной характерности персонажей». У него мы можем найти только одно указание на место, где нужно черпать материал:

Узнайте горожан, придворных изучите;

Меж них старательно характеры ищите.

И как образец для подражания для Буало – Мольер. Ему посвящена целая строфа в «Поэтическом искусстве». Однако и в его произведениях поэт находит отступления от теории:

Когда б, в стремлении к народу подольститься,

Порой гримасами не искажал он лица,

Постыдным шутовством веселья не губил.

И далее он восклицает:

С Теренцием — увы! — он Табарена слил!

Не узнаю в мешке, где скрыт Скапен лукавый,

Того, чей «Мизантроп» увенчан громкой славой.

Стоит отметить, что комедию «Мизантроп» Буало ценил выше всех пьес Мольера и считал ее образцом «серьезной», «высокой» комедии характеров.

Затем Буало выводит своеобразные постулаты, которым должен следовать истинный поэт классицизма («коль вы прославиться в Комедии хотите»). Здесь разделение жанров на низкие и высокие прослеживается особенно четко: в комедии смешное должно быть смешным и никак не трагичным. Необходимо ставить трагическое и веселое отдельно и не смешивать их. При этом сама по себе комедия может быть серьезной, пишет Буало, и ни в коем случае ей не надо «увеселять толпу остротою скабрезной». Здесь мы сталкиваемся с излюбленным приемом Буало — антитезой, когда противопоставляются крайности, которых должен избегать поэт. Антитеза помогает теоретику ярче и нагляднее показать положения своей теории. Между тем Буало ориентируется «на образованного читателя и зрителя, принадлежащего к высшим кругам общества или по крайней мере вхожего в эти круги». Отсюда и все требования к комедии, которые в стихах «Поэтического искусства» усиливаются анафорами и синтаксическим параллелизмом:

В Комедии нельзя разнузданно шутить,

Нельзя запутывать живой интриги нить,

Нельзя от замысла неловко отвлекаться

И мыслью в пустоте все время растекаться.

Пх’нглуи мглв’нафх Ктулху Р’льех вгах’нагл фхтагн!

Порой пусть будет прост, порой — высок язык,

Пусть шутками стихи сверкают каждый миг,

Пусть будут связаны между собой все части,

И пусть сплетаются в клубок искусный страсти.

Буало, как видим, предлагает плести виртуозные страсти, в то же время не очень сильно закручивая сюжетные перипетии, а это значит, что все в меру. Это соответствует концепции рационального мышления как одного из признаков классицизма. Вместе с тем не следует отступать и от теории единства места, времени и действия, о которой Буало пишет в начале третьей песни «Поэтического искусства». Говоря о комедии, он только намекает на это правило («Пусть будут связаны между собой все части»). Подводя черту размышлениям о комедии, Буало сравнивает «настоящего» комического поэта классицизма и автора, недостойного этого звания.

Комический поэт, что разумом ведом,

Хранит изящный вкус и здравый смысл в смешном.

Он уважения и похвалы достоин.

Но плоский острослов, который непристоен

И шутки пошлые твердить не устает,

К зевакам на Пон-Неф пускай себе идет.

Он будет награжден достойно за старанья

У слуг подвыпивших сорвав рукоплесканья.

29. Оппозиция ";средневековье-античность"; в ";Поэтическом искусстве";.

В учебниках почти ничего нет, но

в_целом: насколько я поняла, Буало импонировала античность, а Средневековье он не особо жаловал. Приведу несколько отрывков из разных источников, а потом цитаты, которые могут помочь в понимании.

Называя [во 2й песни] в кач-ве образцов древних авторов – Феокрита, Вергилия, Овидия, Тибулла, Буало высмеивает фальшивые чувства, надуманные выражения и банальные штампы соврем. пасторальной поэзии. Переходя к оде, подчеркивает её высокое общественно значимое содерж.: воинские подвиги, события госуд. важности. <...> Подробнее всего говорит о сатире, особенно близкой ему как поэту. Здесь Б. отступает от античной поэтики, относившей сатиру к «низким» жанрам. Он видит в ней наиболее действенный, общественно активный жанр, способствующий исправлению нравов.

Напоминая о смелости римских сатириков, обличавших пороки сильных мира сего, Б. особо выделяет Ювенала, к-рого берет себе на образец.

Здесь [в 3й песни] обсуждаются узловые, принципиальные проблемы поэтич. и общеэстетич. теории и прежде всего проблема «подражания природе». Если в других частях «Поэт. иск-ва» Б. следовал в основном Горацию, то здесь опирается на Аристотеля.

[По отношению к античной и христианской мифологии Б. занимает последовательно рационалистич. позицию: ант. миф-я привлекает его своей человечностью, прозрачностью аллегорич. иносказания, не противоречащего разуму; в христ. чудесах видит фантастику, несовместимую с доводами разума. Они должны слепо приниматься на веру и не могут быть предметом эстетич. воплощения. Более того, их использование в поэзии может лишь скомпрометировать религ. догмы.]

Неприемлема для Б. и псевдонацион. героика, прославляющая королей и военачальников раннего средневековья («Аларих» Жоржа Скюдери). Б. разделял общую для его времени неприязнь к средневековью как к эпохе «варварства».

(Преданья древности исполнены красот.

Сама поэзия там в именах живет

Энея, Гектора, Елены и Париса,

Ахилла, Нестора, Ореста и Улисса.

Нет, не допустит тот, в ком жив еще талант,

Чтобы в поэме стал героем — Хильдебрант!

Такого имени скрежещущие звуки

Не могут не нагнать недоуменной скуки.)

В целом ни одна из эпич. поэм 17в. не могла представить достойного образца этого жанра. Сформулированные Б. правила, ориентированные на эпос Гомера и Вергилия, так и не получили полноценного воплощения. По сути этот жанр уже изжил себя, и даже попытка Вольтера полвека спустя воскресить его в «Генриаде» не увенчалась успехом.

В драматургии – движение от средневек. драмы к антич. (а они называли это современным искусством). Б. вообще отвергал все средневек. искусство, трагикомедию. Трагедия жестока и страшна, но мир иск-ва прекрасен, потому что его позволяют сделать такими правила. Трагедия воздействует через ужас и сострадание. Если пьеса не вызывает сострадания, автор не состоялся. Ориентация на традиц. сюжет, где поэт соревнуется с предшественниками.

Кусочки:

1.Двух действующих лиц Эсхил добавил к хору,

Пристойной маскою прикрыл лицо актеру,

И на котурнах он велел ему ходить,

Чтобы за действием мог зритель уследить.

Был жив еще Эсхил, когда Софокла гений

Еще усилил блеск и пышность представлений

И властно в действие старинный хор вовлек.

Софокл отшлифовал неровный, грубый слог

И так вознес театр, что для дерзаний Рима

Такая высота была недостижима.

2.Театр французами был прежде осужден:

Казался в старину мирским соблазном он,

В Париже будто бы устроили впервые

Такое зрелище паломники простые,

Изображавшие, в наивности своей,

И бога, и святых, и скопище чертей.

Но разум, разорвав невежества покровы,

Сих проповедников изгнать велел сурово,

Кощунством объявив их богомольный бред.

На сцене ожили герои древних лет,

Но масок нет на них, и скрипкой мелодичной

Сменился мощный хор трагедии античной.

3.Герою своему искусно сохраните

Черты характера среди любых событий.

Его страну и век должны вы изучать:

Они на каждого кладут свою печать.

Примеру «Клелии» вам следовать не гоже:

Париж и древний Рим между собой не схожи.

Герои древности пусть облик свой хранят:

Не волокита Брут, Катон не мелкий фат.

Несообразности с романом неразлучны,

И мы приемлем их — лишь были бы

нескучны!

18 век.

1. Характеристика литературы эпохи Просвещения.

В XVIII веке западноевропейская литература вступает в Эпоху Просвещения. Эта эпоха – время наступления на феодально-абсолютистские порядки. В критике идеологии XVII века просветители опирались на культ разума (понятие, появившееся еще в эпоху Возрождения), которому они придали универсальный характер, и идею «естественного человека». Просвещение отразилось во всех сферах духовной жизни: в политике, социологии, философии, эстетике, литературе, искусстве и т.д.

Универсальный разум. Все существующие ценности подверглись критике с точки зрения разума. На суд разума просветители вызывали государство, взгляд на природу, общество, церковь - все отвергалось как неразумное. Требованиям разума и нравственности, по их мнению, отвечали понятия равенства и свободы, государственное устройство, основанное на принципах договора («Общественный договор» Руссо).

Принцип универсального разума определил и философию истории. Двигателем общественного прогресса стали считать разум, силу, которая должная обеспечить поступательное движение человеческой истории. История теперь понималась как способность человека порождать идеи: «Мнение правит миром». Эта мысль подтолкнула просветителей к выводу, что достаточно просветить людей о наилучшей форме государственного устройства, и можно будет достичь идеала. Нужно только найти эту наилучшую форму, чем и занимались ученые и философы Эпохи Просвещения. Средневековье рассматривалось как «перерыв в истории», будущее же общества они видели в «золотом веке», «веке разума». Просвещение рассматривалось как сила, способная рассеять мрак невежества. Однако уже к середине XVIII века просветители понимают, что на разум было возложено слишком много надежд, уже в произведениях Свифта есть скепсис относительно идеалов Просвещения. Великая французская революция нанесла окончательный удар по идеям просветителей.

Одним из факторов преобразований в сфере идеологии и культуры стала философия. Родоначальниками Просвещения считают Локка (материалистическая философия) и Лейбница (идеалистическая философия). Эти философы допускали существование особой «мыслящей» субстанции, но признавали Бога как «первопричину» мира и настаивали на согласовании веры с разумом, отвергая неразумные церковные догматы.

Культура Просвещения – культура диалогическая. Часто между писателями по отдельным вопросам возникали расхождения и разногласия. Например, Дефо и Свифт придерживались различных взглядов относительно прогресса и природы. Дефо был полон иллюзий относительно возвращения человека в лоно природы (В «Робинзоне Крузо» у человека на необитаемом острове проснулись творческие способности). Свифт скептически настроен к историческому прогрессу и человеческой природе. Во всех частях «Гулливера» Свифт проводит идею о том, что раньше было лучше, в последней части заявляет, что дальше будет хуже. Образ еху - выражение его скепсиса в возможностях человека. Не случайно в конце «Гулливера» «еху» уже означает и обычного человека.

Теория воспитания. На более позднем этапе развернулась полемика между Фильдингом и Ричардсоном. Спор идет уже о теории воспитания. Ричардсон придерживается идеала третьесословной пуританской морали и видит в нем воплощение понятия о естественном человеке. Фильдинг с помощью оппозиции образов Тома Джонса и Блайфила доказывает эгоистический, расчетливый характер пуританской морали. Добродетель в расчете за вознаграждение, по его мнению, мало чего стоит. Бескорыстие, самопожертвование очертя голову – вот идеал добродетели. Ктулху зохавает твой моск.

Теория естественного человека. Человек общества, исторический человек противопоставлялся человеку естественному, природному.

Человек общества заражен пороками современности. Законы, гражданство и религия находятся в полном противоречии с естественным законом.

Человек естественный – такой, каким его создала природа, с естественными нравственными чувствами и побуждениями. Просветители предлагали сохранить лучшее, что есть в естественном человеке – естественное состояние и врожденную природную добродетель.

Вольтер не призывал к возвращению в лоно природы. Он считал, что человеческому состоянию более соответствуют цивилизованные порядки. Состояние первобытной дикости пренебрежительно изображается им в «Кандиде». У дикарей, изображенных в этой повести, единственная положительная черта в том, что они терпеть не могут иезуитов. Тем не менее, Вольтер прибегает к понятию «естественного человека» как человека, не отягченного предрассудками.

Литература и искусство играли огромную роль в деятельности просветителей. Писатели, по мнению просветителей, воспитывали общество, пробуждали высокие гражданские чувства. Наивысшего подъема Просвещение достигло сначала в Англии, потом – в середине века – во Франции, и, наконец, в конце века – в Германии. В течение XVIII века появились такие литературные течения, как рококо, просветительский классицизм, просветительский реализм, сентиментализм.

Рококо (от фр. roca - раковина). Стиль рококо возник во Франции. Характерная особенность рококо – пристрастие к пасторальным и восточным травестиям, фривольность, скептицизм и ирония. Философская основа рококо – гедонизм. Жизнь - галантное празднество, беззаботность, наслаждение природой, музыкой, любовной игрой. Грусть о том, что счастье такого рода недолговечно. В литературе рококо самыми популярными жанрами были пастораль, комедия масок, бурлескная поэма. Яркий пример литературы рококо – философские повести Вольтера.

В первые десятилетия XVIII века ведущим течением в литературе был просветительский классицизм (драматургия и лирика Вольтера, драматургия Шиллера и Гете периода Веймарского классицизма, Александр Поп – поэзия). Поэзия Попа близка к XVII веку и «Поэтическому искусству» Буало. Сходство в преклонении перед античностью, принципах классицистической поэтики XVII века и обобщенности, типизации. Главная проблема, которой занимается просветительский классицизм – то, как среда и общественное положение влияют на человека.

Потом сформировался просветительский реализм. Продолжая традиции романа социально-психологического (Лесаж, Прево, Мариво), авантюрно-приключенческого (Дефо) и др., реалистическая литература зрелого Просвещения достигает новых вершин в творчестве Фильдинга, Дидро, Лессинга. В Германии подъем литературы связан с творчеством Гете и Шиллера. Просветительский реализм – явление сложное. В одних случаях для него характерны формы условно-философского, универсального обобщения, в других – тяготение к формам реально-бытовым, а иногда и к конкретно-историческому отображению действительности. Показывая человека как порождение определенной среды, писатели подчеркивали наличие в нем определенной «программности». Яркий пример просветительского реализма – романы Фильдинга. Реальный сюжет соприкасается с сюжетом просветительским. Реальность проявляется в обстоятельствах, а просветительский сюжет – это установки разума и природы.

Программный герой абстрагирован от условий быта. Простодушный у Вольтера воспитывается в дебрях, вдали от цивилизации. Робинзон Крузо проявляет творческие возможности только на необитаемом острове. Том Джонс, хотя и найденыш, не несет никаких черт реального социального состояния. Он связан с окружающим миром внешне и условно, воплощает человеческую природу, человека вообще. Зато отрицательный персонаж един и конкретен.

Термин «просветительский реализм» использовался не только для описания художественных произведений, но и для произведений теоретической эстетической мысли.

Сентименталисты скептически относились к разуму, превознося мир чувств. В противовес пуританской морали и концепции «здравого смысла» сентименталисты провозглашали культ чувства, объявляя его важнейшим условием раскрытия богатства духовного мира человека. Чувство - средоточие человечности. Зрелый сентиментализм представлен в творчестве Стерна, Руссо, писателей «Бури и натиска». В их произведениях органически сочетаются мысль и чувство. К работам в этом стиле относятся «Разбойники» Шиллера, «Вертер» и «Фауст» Гете. Сам Фауст в начале произведения придерживается тех же идей.

Главный теоретик сентиментализма – Гердер. Он отверг свойственную классицизму незыблемость эстетического идеала. Он утверждал, что каждая историческая культурная эпоха отличается неповторимостью и самобытностью. Гердер формировал новый подход к художественному произведению, исходя не из правил, а из творчества гения. Нет правил, понимать произведение гения нужно исходя из самого произведения.

В XVIII веке появились и были разработаны новые жанры. В драматургии – мещанская драма (теоретик - Дидро). Изменился трагический герой, действующий исходя из естественных побуждений, а не чувства долга (теоретик - Лессинг). Особое значение в XVIII веке играла сатира, которая проникла во все жанры и виды творчества. Все это не могло не оказать влияния на последующую литературу.

2. Характеристика просветительского классицизма.

В пределах литературы и искусства Просвещения активно взаимодействовали, оказывая влияние друг на друга и нередко борясь между собой, разные художественные направления, главными среди которых были просветительский классицизм, просветительский реализм и сентиментализм. Каждое из этих направлений обладало своей спецификой, но всем им свойственны общие идейно-художественные черты.

Ранее других формируется просветительский классицизм. В трудах, посвященных XVIII веку, это направление нередко оценивается как пришедший в упадок «высокий» классицизм XVII в. Это не совсем так. Конечно, между просветительским и «высоким» классицизмом существует преемственная связь, но просветительский классицизм — это цельное художественное направление, раскрывающее не использованные до того художественные потенции классицистского искусства и обладающее специфическими чертами.

Разрабатывая, как и в XVII в., преимущественно жанры трагедии, эпопеи, оды просветительский классицизм исходит из признания существования вечных и объективных законов искусства, опирающихся на законы разума, и потому отвергает стихийное вдохновение, поэтические «вольности». Сохраняются и такие важные принципы классицистской эстетики, как предпочтение разума чувству, рационального — эмоциональному, общего — частному; требование гармонии и соразмерности частей, лаконизма композиции и т. д.

Принципиально новые черты в искусстве просветительского классицизма возникают, во-первых, потому, что рационалистический подход к окружающему миру здесь сосуществует с сенсуализмом, во-вторых, потому, что в отличие от сторонников «высокого» классицизма Вольтер, Александр Поуп и другие представители просветительского классицизма откровенно подчиняют свое творчество задачам активной и непримиримой борьбы против «неразумного» строя.

Существенно меняется понимание смысла, задач и характера таких, например, жанров, как трагедия. В «высоком» классицизме фабулу трагедии обычно составляла любовная коллизия, у просветителей нередко тема любви вовсе исчезает, сменяется философской проблематикой. Источником трагедии здесь становится не внутренний психологический конфликт в сознании героя, а столкновение человека с враждебными ему силами общества. В результате ослабляется и отодвигается на задний план психологический анализ, а задачей трагедии объявляется не аристотелевский катарсис, т. е. очищение через страх и сострадание, а возмущение общественным злом, его активное неприятие. Авторы обычно обращаются не только к разуму зрителей и читателей, но и к их чувствам. Этому способствует усиление зрелищности произведений, сценические эффекты, динамичность интриги и т. д.

Сохранив присущую «высокому» классицизму иерархию жанров, художники просветительского классицизма отказываются от их разграничения по социальному, сословному признаку.

Еще более существенно то, что классицисты XVIII в. отказываются от принципа дистанцированности сценического действия. Дистанция между героями пьесы и зрителями систематически и сознательно преодолевается благодаря насыщению произведения прямыми аллюзиями на современность. Аристотелевское противопоставление истории (единичного) поэзии (всеобщему) снимается переосмыслением истории и наполнением ее актуальной проблематикой.

Эти черты просветительского классицизма еще более отчетливо проступают в так называемом «революционном классицизме», возникшем во Франции в годы буржуазной революции конца века. Философская трагедия здесь сменяется политической, аналогии с современностью еще более откровенны, а борьба против «старого режима» дополняется идеей «народного блага». Для «революционного классицизма» характерно и более органичное, чем прежде, освоение античной темы, причем писатели обращаются преимущественно к истории не императорского, а республиканского Рима.

Своеобразным эстетическим откликом на проблематику Французской революции и специфической разновидностью просветительского классицизма стал так называемый «веймарский классицизм».

Таким образом, вступив в полосу упадка в конце 17 в., Классицизм возрождается в эпоху Просвещения. Новый, просветительский Классицизм сосуществует на протяжении 18 в. с просветительским реализмом, а к концу века становится вновь господствующим художественным течением. Просветители во многом продолжают традиции Классицизм 17 в. Им оказались близкими выраженные в Классицизм позиция человека, сознательно относящегося к миру и к самому себе, способного подчинить общественному и нравственному долгу свои стремления и страсти; пафос цивилизации; рационалистическая концепция художественного творчества. Однако социально-политическая ориентация просветительского Классицизм меняется. В традициях классицизма Вольтер создает трагедии, проникнутые борьбой против религиозного фанатизма, абсолютистского гнета, пафосом свободы. Обращение к античности, как к миру идеальных первообразов, составлявшее суть Классицизм, в том числе и просветительского, имело глубокие корни в идеологии Просвещения. Там, где просветители стремились проникнуть за внешнюю эмпирию жизни, выйти за рамки частной жизни, они оказывались, как правило, в мире идеальных абстракций, т. к. во всех своих построениях исходили из изолированного индивида и сущность человека искали не в социальных условиях его бытия, не в истории, а в абстрактно понятой человеческой природе. С просветительским Классицизм тесно связана литература Великой французской революции, которая облекала героические устремления в античные мифы и предания (творчество М. Ж. Шенье и др.)

3. Характеристика роккоко.

Рококо – течение, формирующееся в литературе, архитектуре, живописи в конце 17в.-нач.18в. в рамках классицистического направления.

Особенности:

- сохраняется исходные рационалистические предпосылки классицизма и его социальную ориентацию на высшее общество (узкий круг читателей-посетителей аристократических салонов)

- существенно меняются видение и оценка окружающего мира: они становятся шутливыми, ироничными, «игровыми»

- тяготение к малым формам - миниатюрным павильонам и беседкам, интимным уголкам в садах, к небольшим интерьерам - будуарам и кабинетам, мелким безделушкам и т. п.

- типичные жанры в поэзии: эпиграммы, небольшие стихотворения галантного содержания, шуточные послания. Писатели рококо разрабатывают преимущественно жанры сонета, мадригала, рондо, баллады, эпиграммы

- более пространные произведения - поэмы - не ставят больших и серьезных проблем, не обращаются к героическим сюжетам; они охотно разрабатывают эротические, порою фривольные мотивы, нередко пользуясь этой развлекательной оболочкой для антиклерикальной сатиры (в этом смысле поэты XVIII в. следуют традиции Ренессанса. Вольнодумная, сначала антицерковная, а потом в полном смысле слова антирелигиозная поэзия проходит сквозь всю французскую литературу XVIII в. Она начинается с поверхностно-игривых стихотворений поэтов-эпикурейцев, собиравшихся в аристократических салонах и кружках, потом достигает высокого масштаба и убийственной сатирической силы в поэме Вольтера «Орлеанская девственница» и завершается в последние годы века в антирелигиозной поэме Эвариста Парни «Война богов» (1799).).

В драматургии рококо особенно явственно проявляется в комедиях Мариво (1688 — 1763). Они отмечены пристальным вниманием к тончайшим переливам любовных чувств. Действие, внешне скупое, развертывается в камерной атмосфере светского салона или будуара. Сужение сценического пространства отражает и сужение социального круга персонажей — светских кавалеров и дам; точно так же сужен и язык, на котором они изъясняются: он строится на изящных иносказаниях, недомолвках, полунамеках, оставляющих возможность двойного истолкования, а следовательно, и двойной реакции со стороны партнера. Здесь особенно проявляется «игровой» подход к любви, но порою он мстит за себя неожиданно прорвавшимся серьезным чувством и непредвиденной развязкой. Показательны уже сами названия комедий Мариво: «Неожиданности любви», «Непредвиденная развязка», «Двойное непостоянство» и т. п.

Ранние стихи написаны в традициях поэзии рококо (под влиянием господствовавшей в Лейпциге со времен Готшеда ориентации на французскую поэзию и театр). В шаловливо-кокетливом, шутливом тоне они воспевают радости чувственной любви, автор в них использует типичные для рококо малые формы и т. п. Но нередко сквозь устоявшиеся формулы и привычные штампы прорывается подлинное чувство и индивидуально-поэтическое видение мира. В дальнейшем этот личный элемент в творчестве Гете резко усилится и станет неотъемлемой частью его поэзии. Присутствует он и в раннем драматическом опыте — пасторали «Причуды влюбленного» (1768). Другая пьеса этого времени «Совиновники» написана в жанре комедии нравов (обе пьесы — в стихах).

Наиболее ярким примером течения рококо во Франции может служить повествовательная проза — волшебные сказки, стилизованные под арабские сказки «Тысяча и одной ночи» (их французский перевод появился в 1707 — 1714 гг.), небольшие повести и романы. Их тематический диапазон довольно разнообразен и охватывает философские, естественнонаучные, этнографические, религиозные и нравственные проблемы, которые преподносятся в иронически-шутливой, изящной форме. В целом расцвет рококо падает преимущественно на начало и середину века. После рококо приходит сентиментализм.

Кстати, высокие жанры – трагедия, эпическая, поэма – не были подвержены влиянию рококо, они сохранили принципы классицизма.

Верно, что для писателей рококо характерны гедонистические настроения, галантная игра, шутка. Действительно, они предпочитают воспевать дары Вакха и Венеры и весьма далеки от прославления гражданских идеалов. Но каков смысл их подчеркнутого, вызывающего пренебрежения к общественно значимым проблемам и темам? Думается, что в «легкой», «поверхностной» поэзии и прозе рококо отразился не только очевидный упадок культуры феодальных классов, но и глубоко скептическое неприятие безрадостной реальности, притом как «старого режима», так и формирующегося нового общества, неприятие любой абсолютизированной нормы — будь то разум или чувствительность. Выстраивая иллюзорный мир, они осознают эту иллюзорность ничуть не меньше, чем их критики. Они шутят, но на краю пропасти, и это ощущение хрупкости, эфемерности создаваемого ими мира приоткрывает затаенный трагизм их мировосприятия. Литература рококо — это сознательная эстетическая утопия, возникающая как результат скептической оценки некоторых существенных сторон просветительской мысли.

4. Характеристика сентиментализма.

Сентиментализм (фр. Sentiment) – направление в европейской литературе и искусстве второй половины 18 в., сформировавшееся в рамках позднего Просвещения и отразившее рост демократических настроений общества. Зародился в лирике и романе; позже, проникая в театральное искусство, дал толчок возникновению жанров «слезной комедии» и мещанской драмы.. Обращение к жанрам, с наибольшей полнотой позволяющих показать жизнь человеческого сердца, – элегия, роман в письмах, дневник путешествия, мемуары и пр., где рассказ ведется от первого лица. Структура сочинения во многом определяется волей писателя: он не столь строго следует установленным литературным канонам, сковывающим воображение, достаточно произвольно строит композицию, щедр на лирические отступления.

Доминантой «человеческой природы» сентиментализм объявил чувство, а не разум, что отличало его от классицизма. Не порывая с Просвещением, сентиментализм остался верен идеалу нормативной личности, однако условием её осуществления полагал не «разумное» переустройство мира, а высвобождение и совершенствование «естественных» чувств. Сентименталистский герой может совершать как дурные, так и добрые поступки,(доброе и злое начало) испытывать как благородные, так и низкие чувства; порой его действия и влечения не поддаются односложной оценке. Герой сентиментализма обогащается способностью сопереживать, чутко откликаться на происходящее вокруг. По происхождению (или по убеждениям) сентименталистский герой — демократ; богатый духовный мир простолюдина - одно из основных открытий и завоеваний сентиментализма.

Философские истоки сентиментализма восходят к сенсуализму, выдвинувшего идею «естественного», «чувствительного» (познающего мир чувствами) человека. К началу 18 в. идеи сенсуализма проникают в литературу и искусство.

«Естественный» человек становится главным героем сентиментализма. Будучи творением природы, человек, от рождения обладает задатками «естественной добродетели» и «чувствительности», что определяет достоинство человека и значимость всех его действий. Счастья - главная цель человеч. существования достигается при 2 условиях: развитие естественных начал человека («воспитание чувств») и слияние с естественной средой (природой) - обретение внутренней гармонии. Цивилизация (город) - враждебная ему среда: она искажает его естество. Чем более человек социален, тем более опустошен и одинок. Отсюда характерный для сентиментализма культ частной жизни, сельского существования и даже первобытности и дикарства. Сентименталисты, веруя в прогресс, пытаются выдвинуть в качестве заслона против растущего социального зла человеческое чувство – прежде всего, чувство сострадания и любви к людям. Демократизм сентименталистов, их интерес вообще к переживаниям человека, к его сложному душевному миру обусловили успех этого литер. направления. Сентименталистов не интересовало историческое, героическое прошлое: они вдохновлялись повседневными впечатлениями. Герой сентименталистской литературы – обычный человек. Преимущественно это выходец из третьего сословия, порой низкого положения (служанка) и даже изгой (разбойник), по богатству своего внутреннего мира и чистоте чувств не уступающий, а нередко и превосходящий представителей высшего сословия. Отрицание навязанных цивилизацией сословных и иных различий составляет демократический (эгалитаристский) пафос сентиментализма.

Сентиментализм в английской литературеРодина сентиментализма - Англия. В конце 20-х годов XVIII в. Раньше всего сентиментализм заявил о себе в лирике. Поэт пер. пол. 18 в. Джеймс Томсон своими поэмами «Зима» (1726), «Лето» (1727) и т. п., /(1730) «Времена года»/, содействовал развитию в английской читающей публике любви к природе, рисуя простые, непритязательные сельские ландшафты, иллюстрируя жизнь и работу земледельца. Стремился поставить мирную, идиллическую деревенскую обстановку выше суетной и испорченной городской. В 40-х годах Томас Грей, (элегии «Сельское кладбище») (одно из известнейших произведений кладбищенской поэзии) – пронизана идеей равенства всех перед смертью, оды «К весне» и др., подобно Томсону, старался заинтересовать читателей деревенскою жизнью и природою, пробудить в них сочувствие к простым, незаметным людям с их нуждами, горестями и верованиями, придавая вместе с тем своему творчеству задумчиво-меланхолический характер.

С наибольшей полнотой сентиментализм выразил себя в жанре романа. Другой характер носят знаменитые романыРичардсона — «Памела» (1740), «Кларисса Гарло» (1748), «Сэр Чарльз Грандисон» (1754) —яркие и типичные продукты английского сентиментализма. Ричардсон не любил описывать природу, — но он выдвинул на первое место психологический анализ и заставил английскую, а затем и всю европейскую публику живо интересоваться судьбою героев и особенно героинь его романов.

Лоренс Стерн, автор «Тристрама Шенди» (17591766) и «Сентиментального путешествия» (1768; по имени этого произведения и самое направление было названо «сентиментальным») соединял чувствительность Ричардсона с любовью к природе и своеобразным юмором. «Сентиментальное путешествие» сам Стерн называл «мирным странствием сердца в поисках за природою и за всеми душевными влечениями, способными внушить нам больше любви к ближним и ко всему миру, чем мы обыкновенно чувствуем».

Сентиментализм во французской литературе Совершенно независимо от английских представителей этого направления аббат Прево («Манон Леско», «Клевеланд») и Мариво («Жизнь Марианны») приучили французскую публику восторгаться всем трогательным, чувствительным, несколько меланхолическим.

Под тем же влиянием создалась и «Новая Элоиза» Руссо (1761), который всегда с уважением и сочувствием отзывался о Ричардсоне. Юлия многим напоминает Клариссу Гарло, Клара — её подругу, miss Howe. Mopaлизирующий характер сближает эти 2 произведения ; но в романе Руссо играет видную роль природа, с замечательным искусством описываются берега Женевского озера — Вевэ, Кларан, роща Юлии. Бернарден де Сен-Пьер, в своём знаменитом произведении «Поль и Виргиния» (1787) переносит место действия в Южную Африку, точно предвещая лучшие сочинения Шатобриана, делает своими героями прелестную чету влюбленных, живущих вдали от городской культуры, в тесном общении с природою, искренних, чувствительных и чистых душою.

Сентиментализм в Германии. В Германии сентиментализм родился как национально-культурная реакция на французский классицизм. Становление - творчество английских и французских сентименталистов. Существенная заслуга в формировании нового взгляда на литературу принадлежит Г.Э.Лессингу.

Истоки немецкого сентиментализма лежат в полемике начала 1740-х цюрихских профессоров И.Я.Бодмера (1698–1783) и И.Я.Брейтингера (1701–1776) с видным апологетом классицизма в Германии И.К.Готшедом (1700–1766); «швейцарцы» защищали право поэта на поэтическую фантазию. Первым крупным выразителем нового направления стал Фридрих Готлиб Клопшток, который нашел точки соприкосновения между сентиментализмом и германской средневековой традицией.

Расцвет сентиментализма в Германии приходится на 1770–1780-е и связан с движением «Бури и натиска», названного по одноименной драме Sturm und Drang Ф.М.Клингера (1752–1831). Его участники ставили своей задачей создание самобытной национальной немецкой литературы; от Ж.-Ж. Руссо они усвоили критическое отношение к цивилизации и культ естественного. Теоретик «Бури и натиска» философ Иоганн Готфрид Гердер критиковал «хвастливое и бесплодное образование» эпохи Просвещения, обрушивался на механическое использование классицистических правил, доказывая, что истинная поэзия – это язык чувств, первых сильных впечатлений, фантазии и страсти, такой язык универсален. «Бурные гении» обличали тиранию, протестовали против иерархичности современного общества и его морали (Гробница королей К.Ф.Шубарта, К свободе Ф.Л.Штольберга и др.); их главным героем была свободолюбивая сильная личность – Прометей или Фауст – движимая страстями и не знающая никаких преград.

В молодые годы к направлению «Бури и натиска» принадлежал Иоганн Вольфганг Гете. Его роман Страдания молодого Вертера (1774) стал знаковым произведением немецкого сентиментализма, определив окончание «провинциальной стадии» немецкой литературы и ее вхождение в общеевропейскую.

Короче: Родина сент. - Англия. Имя дал Лоренс Стерн, назвав свое путешествие по Франции и Италии сентиментальным, показав читателю своеобразное «странствие сердца». Однако культ чувства, аффектацию духовного страдания, поэзию слез узаконил до него в лит-ре, в искусстве и в жизни Ричардсон. Их творчество существенно отличалось от произведений классицизма, патетическая трагедия которых воспевала преимущественно героев и героическое. Сентименталисты же обратились к людям просты, голимым, угнетенным и слабым. В их героях нет ничего примечательного. Словом, на смену возвышенному и величественному, что было у классицистов, сентименталисты принесли в лит-ру трогательные розовые сопли. Они возвели чувство в культ, а чувствительность в нравственный и эстетический принцип. Просветители взяли простветительский принцип чувствительности на вооружение. Классицисты не замечали природы, сент. же отдали ей почетное место. Созерцание ее красот и мирное общение с ней простых людей - вот идеал сентименталистов.

Сент. нельзя отождествлять с просвещением в целом. В ряде случаев он являл собой кризис просветительской мысли (напр. в Англии) и содержал ущербные мотивы, чуждые историческому оптимизму просветителей. В разных странах был разным, так что все это весьма условно. В Англии произведения сент-тов сочетали в себе критику соц. несправедливостей с идеализмом, мистикой и пессимизмом. В Германии и Франции сент. в значительной степени слился с просветительской лит-рой, что изменило его облик по сравнению с английским. Здесь уже есть призыв к борьбе, к активным и волевым действиям личности, нет идеализации старины. В каждой стане лит-ра носила нац. характер, в зависимости от своеобразия исторического развития народа и его традиций. Но для всей лит-ры передовых стран 18 века характерно общее антифеодальное освободительное движение.

5. Характеристика движения ";Бури и натиска"; (";Штюрмерство";)

«Буря и натиск» - общественно-литературное движение, состоявшее из студентов Страсбургского, Геттигенского и других университетов. Из статьи «Театр Шиллера»: «Буря и натиск» - восстание от имени темпераментов, стихийный бунт, безоглядочный, сокрушительный в своей интенсивности». «Буря и натиск» показывали, что произошел кризис старой Германии, державшейся на унии феодальной власти, общинных отношений в городе и деревне и свободного бюргерства. Распадение общества нашло выражение у штюрмеров. Пафос героев-штюрмеров в том, чтобы вырваться на волю

Штюрмерство - это разновидность немецкого сентиментализма (главный теоретик - Гердер). Штюрмеров отличает:

  • Культ чувства;

  • Культ природы;

  • Образ «бурного гения». Это сближает штюрмеров с романтизмом.

  • Также следует отметить противостояние классицистической нормативности, которой штюрмеры противопоставляли Шекспира.

В штюрмерском движении обозначаются два этапа, связанные с началом литературной деятельности более старшего поколения поэтов во главе с Гердером и Гете (первая половина 70-х гг.) и младшего поколения, в среде которого ведущая роль принадлежала Шиллеру (конец 70-х – начало 80-х гг.).

Многие штюрмеры стремились углублять возможности просветительской литературы. В культе природы и чувства сказалось их противопоставление естественности и индивидуальности – логической обезличенности просветительского реализма. Штюрмерство дало толчок развитию различных видов поэзии и жанров – сантиментальной и романтической лирики, драмы и театра.

Интерес к пассионарной личности. В центре внимания штюрмеров стоит «бурный гений», образ исключительной личности, обуреваемой жаждой подвига (Карл Моор, Вертер, Фауст). Отсюда их внимание к национальной истории, поскольку именно прошлое, по их мнению, давало примеры героизма в отстаивании прав личности. Народ и его творчество – первооснова всего искусства. Поэзия – побег на древе нации. Переосмысление Средневековья и эпохи Реформации определило в связи с этим и тенденции штюрмерской драматургии, получившей развитие в двух основных жанрах – «рыцарской» трагедии и «народной драмы».

Развитие драматургии штюрмеров – в частности исторической – связано с освоением наследия Шекспира, который, по их представлениям, мог служить образцом в раскрытии динамики общественной жизни и развития человеческих характеров, страсти.

Всячески подчеркивая роль героического начала в искусстве, штюрмеры часто решали эту проблему в свете характерной для них концепции трагического. Ощутив раздвоенность человека в современном мире, Гете, Гердер, Шиллер и др. оказались перед необходимостью показать общественную дисгармонию и страдающую личность. Обнаружился разрыв между реальными условиями жизни и идеалом – философским духом эпохи.

Многими сторонами, порожденными концепцией свободного творчества, не ограниченного правилами, литература штюрмерства предвосхитила романтизм, с одной стороны, и дальнейшее развитие реализма – с другой.

Мало информации, из лекций:

1770-е - ";Буря и натиск"; (";Sturm und Drang";), они же штюрмеры. Немецкая версия сентиментализма. Выступали против мещанской ограниченности. Интерес к пассионарным личностям. Воплощения ";бурного гения"; - шиллеровские разбойники, Вертер и Фауст.

Главный теоретик штюрмерства - Гердер. История меняется, и вместе с ней меняются эстетические идеалы. Понять гения можно, смотря с точки зрения его концепции, которая теперь стоит выше жанрового канона. Народ и его творчество - первооснова всего искусства. Поэзия – побег на древе нации. Произведения похожи на притчи. Герой - рупор авторских идей. Это не баг, это фича (в смысле не от недостатка мастерства герой становится проповедником, а потому что так предписывают законы жанра).

6. ";Приключения Робинзона Крузо";

Краткий пересказ:

Я родился в 1632 году в Йорке в семье зажиточного иностранца, у меня были отец, мать, братья и всё такое. Родители хотели, чтобы я стал нормальным человеком типа адвоката, но я решил стать моряком и поплыл куда-то на корабле. В самом начале плавания, на Ярмутском рейде, наш корабль раздраконила буря, и я решил, что подохну, но не подох. Мало того, меня это ничему не научило, и я поплыл на другом корабле дальше. И нас захватили арабские пираты. Некоторое время я служил какому-тоарабу, а потом захватил кучу вина, лодку и араба помельче и сбежал со всем добром куда-то на юг вдоль западного побережья Африки. На берегу мы подстрелили льва, а дикари принесли нам за это еды. Вот такой я молодец. Потом нас подобрал корабль, и мы попали в Бразилию. Там я стал плантатором и начал рубить пиа$тры, но потом договорился с соседями об уходе за моим огородом, а сам взял пиа$тры и отправился сними в Лондон. По дороге мы попали в бурю, и я думал, что подохну, но оказался на необитаемом острове. Я собирал всё съедобное и тащил в рот. Ещё я плавал на плотике к тому, что осталось от корабля, и тащил оттуда всё на берег. Так у меня набралось порядочно бухла, куча цивильной одежды, плотницкие инструменты, несколько экземпляров Библии и огнестрельного оружия на целую банду. И ещё собака с парой кошек. И пиа$тры, причём не только мои. Днём я добывал себе еду, а вечером отмечал очередную палочку на столбе, читал Библию и смирялся. Ещё я иногда писал всякие лытдыбры и размышления, но потом у меня кончились чернила. Я заболел лихорадкой и думал, что подохну, но выпил рома, почитал Библию и выздоровел.Я начал охотиться на коз с помощью ружья и собаки. Потом собака подохла (а кошки одичали и размножились), и осталось ружьё. Тем временем на случай появления дикарей я построил дом по всем правилам маскировки и фортификации: с двойным периметром, обустроенными огневыми позициями и подземным бункером с выходом где-то в кустах. Вход через частокол по приставной лестнице. И всё это обсажено непроходимым кустарником. Там я хранил утащенное с корабля барахло, читал Библию и смирялся. Я решил, что если я вдруг не смогу охотиться на коз, то я подохну. И я построил загон, и загнал туда коз, и приручил их. И заодно построил себе ещё один дом и стал называть его дачей. Я построил по технологии дикарей лодку, на которую влез бы я, козы, еда, оружие и пиа$тры. И попытался допереть её от места постройки до воды, и ничего у меня не вышло. Я построил по технологии дикарей лодку, на которую влез только я, еда и оружие, и отправился кататься вдоль берега. Меня унесло течением в океан, я думал, что подохну, но потом как-то смог вернуться и больше никогда так не делал. Зато я впервые попал на другую сторону моего острова и нашёл, что там красивее. Я начал сеять зерно. Птиц отпугивал тушками убитых сородичей, пахал землю деревянной лопатой, а по вечерам читал Библию и смирялся. И делал я хлеб, и ел его, и было мне хорошо. Я давно сделал себе костюм из козьих шкур. И даже зонтик, покрытый мехом козы, ибо без зонтика гулять не круто. Гулял по острову с ружьём и зонтиком, опасался потомков собственных кошек и однажды нашёл пещеру, в которую спрятал на всякий случай некоторую часть пороха и пиа$тры. Однажды у моего острова разбился испанский корабль, и с него я утащил одежду, всякие полезные вещи и пиа$тры. Однажды я гулял по другой стороне острова и нашёл отпечаток босой ноги. И стало мне очень страшно, и я думал, что подохну. Я доказал себе, что это мои собственные следы, но мне всё равно было страшно. А потом я нашёл на берегу кучу обгорелых человеческих костей, и мне стало совсем страшно. Ибо понял я, что сюда иногда приплывают дикари и устраивают пикник. А я живу тут уже много лет и только что заметил. Я подготовил крестовый поход против дикарей, надеясь их пострелять, чтобы больше не ели людей. Но потом подумал, что это их дело, что они не догадываются, что это плохо, и решил не стрелять, а продолжил читать Библию, смиряться и бояться дикарей. Однажды еда у дикарей убежала, двое погнались за ней, и я их пристрелил, а еду приручил и назвал Пятницей. Я обучил Пятницу английскому языку, стрельбе из ружья и прочим ересям. Хотел обучить христианству и даже заставил читать Библию, но он своими тупыми вопросами завёл меня в тупик и доказал, что христианство - ересь. Я гулял с меховым зонтиком, Пятница пахал землю деревянной лопатой, и жили мы долго и счастливо. Так я из фермера стал белым колонизатором. На остров приплывают дикари. Результат пикника: дикари перебиты, к населению острова прибавился испанец с того самого корабля и ещё один дикарь, оказавшийся отцом Пятницы. Вся тусовка решает вытащить из страны дикарей ещё 17 испанцев, выживших после крушения, и всем вместе дальше как-то жить и выбираться из этой дыры. Робинзон называет себя губернатором острова: в его подчинении люди разных национальностей и вероисповеданий, и всё в духе ";Общественного договора"; Джона Локка. На остров приплывают пираты - точнее, взбунтовавшиеся матросы английского корабля. Они хотят казнить капитана. Результат: двое зачинщиков бунта казнены, команда утихомирена, и вся тусовка отправляется в Европу, оставив на острове нескольких бунтарей, которых в Англии ждала бы плаха. Итого Робинзон отсидел на острове 28 лет. Из Лиссабона Робинзон с Пятницей отправляется в Англию по суше. По дороге Пятница лихо убивает медведя, а потом они всем караваном отстреливаются от адского полчища волков в Альпах. Робинзон живёт в Англии, бразильская плантация сделала его богатым, и всё хорошо.

Билет: Романы о морских путешествиях были тогда в моде. Конкретно этот основан на реальных приключениях Александра Селькирка, которого высадили на острове у берегов Южной Америки. Приключения Селькирка были описаны в литературе (Роджерс, ";Плавание вокруг света";) и в СМИ (очерк Стила в ";Англичанине";, вспоминаем миржур). Описываемый остров срисован с острова Хуан Фернандес, где сидел Селькирк, хотя Дефо пишет, что он находится в дельте реки Ориноко (там есть только болотистые островки с крокодилами и малярией). Воплощается просветительская идея о естественном человеке: Робинзон, помещённый вне человеческого общества, проходит все стадии развития человека от собирательства и охоты через рабовладение до справедливого государственного устройства по общественному договору. При этом рабовладеет он гуманно, дикарей пытается просвещать и вообще весь из себя просветительский. Просветительская идея о пользе труда, который превращает человека в личность. В то же время Робинзон - это ещё и английский буржуй с повадками английского буржуя. Он знает, как обращаться с инструментами, но непрактические знания его ограничиваются Библией. Он тырит пиа$тры каждый раз, когда найдёт (хотя зачем они ему на необитаемом острове?). Он пересчитывает порох (240 фунтов), спасённое имущество, ведёт учёт зерна итд. На райский остров он смотрит исключительно как на место хозяйственной деятельности. Его дела до попадания на остров включают работорговлю, плантаторство и то, что он продал своего друга-араба, с которым бежал из плена, спасшему его капитану. После выхода книги её быстро раскупили, и издатели потребовали написать ещё про Робинзона. Сначала Дефо пишет ";Дальнейшие приключения...";, в которых герой плывёт на свой остров и находит там усердно пашущих людей, которых оставил в прошлой серии, теряет примерно в тех местах Пятницу в схватке с дикарями, и потом по маршруту Мыс Доброй Надежды - Мадагаскар - Индокитай - Филиппины попадает в Россию. В России он встречает самых варварских из всех виденных им варваров, которые живут в чумах и в землянках и поклоняются уродским идолам. Русская администрация не пытается их просвещать и крестить, а только держит в повиновении. Робинзон идёт на запад, проводит полгода с опальными князьями и увозит в Голландию сына одного из них. В Москву не заезжал, медведей с балалайками не видел. Издатели потребовали ещё, и Дефо написал ";Серьёзные размышления...";: состарившийся Робинзон сидит в кресле и выводит мораль. Эту муть читать никто не стал, и издатели отстали.

7. ";Путешествия Гулливера";

Джонатан Свифт (1667— 1745) родился и получил образование в Ирландии. Напряженная политическая обстановка в Дублине заставила Свифта уехать из Ирландии в Англию. Там Свифт принял сан англиканского священника и получил приход в Ирландии (прежде успев поработать секретарем). Сначала был поклонником вигов, но когда понял, что их политика не на благо Англиканской церкви (помним, Свифт был священником), и к власти пришли тори (1710), перемахнул на их сторону.

Первый период его творчества открывается произведением, ставшим шедевром английской литературы, — «Сказкой бочки» (1704 г.).

Публицистической деятельности Свифта в защиту Ирландии (вспоминаем памфлеты, которые читали в прошлом году под чутким руководством Мадам Шелястиной:«Письма суконщика»,«Скромное предложение») сопутствовал творческий подъем, результатом чего было создание «Путешествий Гулливера» (1721 —1725), опубликованных в Лондоне в 1726 г. «Путешествия Гулливера» — самое значительное произведение Свифта. Это одна из величайших сатирических книг в мировой литературе. Писатель изложил в ней горькие выводы своей деятельной жизни, на протяжении которой он отдал много сил тому, чтобы в его стране было больше человечности и справедливости.

Основная тема «Путешествий» - изменчивость внешнего облика мира природы и человека, представленная фантастической и сказочной средой, в которую попадает Гулливер во время своих странствий. Меняющийся облик фантастических стран подчеркивает неизменность внутренней сути нравов и обычаев, которая выражена одним и тем же кругом осмеиваемых пороков. Вводя сказочные и фантастические мотивы повествования, Свифт не ограничивается их собственной художественной функцией, но расширяет ее значимость за счет пародии, на основе которой строится сатирический гротеск. Текст «Путешествий» пронизан аллюзиями, реминисценциями, намеками, скрытыми и явными цитатами.

Двойная художественная функция фантастики — занимательность и гротескная пародия — разрабатывается Свифтом в русле античной и гуманистической традиции посредством сюжетных параллелей, которые составляют особый пласт источников «Путешествий». В соответствии с этой традицией мотивы группируются вокруг схемы вымышленного путешествия. Данная схема опирается на английскую прозу XVII в., в которой широко представлены повествования путешественников эпохи великих географических открытий. Из описаний морских путешествий XVII в. Свифт заимствовал приключенческий колорит, придавший фантастике иллюзию зримой реальности. Эта иллюзия увеличивается еще и благодаря тому, что во внешнем облике между лилипутами и великанами, с одной стороны, и самим Гулливером и его миром — с другой, существует точное соотношение величин. Количественные соотношения поддерживаются качественными различиями, которые устанавливает Свифт между умственным и нравственным уровнем Гулливера, его сознанием и, соответственно, сознанием лилипутов, бробдингнежцев, еху и гуигнгнмов. Угол зрения, под которым Гулливер видит очередную страну своих странствий, заранее точно установлен: он определяется тем, насколько ее обитатели выше или ниже Гулливера в умственном и нравственном отношении. Иллюзия правдоподобия, окутывающая гротескный мир «Путешествий», с одной стороны, приближает его к читателю, с другой — маскирует памфлетную основу произведения. Иллюзия правдоподобия служит камуфляжем иронии автора, незаметно надевающего на Гулливера маски, зависящие от задач сатиры. Однако правдоподобие всегда остается лишь иллюзией. Сказочная фабула в сочетании с правдоподобным приключенческим колоритом морского путешествия составляет конструктивную основу «Путешествий». Сюда включен и автобиографический элемент — семейные рассказы и собственные впечатления Свифта о необычном приключении его раннего детства (в годовалом возрасте он был тайком увезен своей няней из Ирландии в Англию и прожил там почти три года). Это — поверхностный пласт повествования, позволивший «Путешествиям» с самых первых публикаций стать настольной книгой для детского чтения. Однако сюжетные линии фабулы, являясь иносказанием обобщенной сатиры, объединяют множество смысловых элементов, рассчитанных исключительно на взрослого читателя, — намеков, каламбуров, пародий и т. п., — в единую композицию, представляющую смех Свифта в самом широком диапазоне — от шутки до «сурового негодования».

Предметом сатирического изображения в «Путешествиях» является история. Свифт приобщает к ней читателя на примере современной ему Англии. I и III части изобилуют намеками, и сатира в них носит более конкретный характер, чем в двух других частях. В «Путешествии в Лилипутию» намеки вплетены в развитие действия. Историческая аллюзия у Свифта не отличается хронологической последовательностью, она может относиться к отдельному лицу и указывать на мелкие биографические подробности, не исключая сатирического обобщения, может подразумевать точную дату или охватывать целый период, быть однозначной или многозначной (например, во II части описание прошлых смут в Бробдингнеге подразумевает социальные потрясения XVII в.; в III части, распадающейся на отдельные эпизоды, мишенью сатиры служат не только пороки английской политической жизни, но и непомерно честолюбивые (с т.з. Свифта) претензии экспериментально-математического естествознания). В канву фантастического повествования этой части вплетены и намеки на злобу дня, и многоплановая аллегория о летучем острове, парящем над разоренной страной с опустошенными фермерскими угодьями (иносказательное изображение английского колониального управления Ирландией и других аспектов соц. жизни Англии в эпоху Свифта).

В гротескно-сатирическом описании всех трех стран, которые посещает Гулливер перед своим заключительным путешествием, содержится контрастирующий момент — мотив утопии, идеального общественного устройства (является способом выражения положительных взглядов Свифта; как авторская идея в чистом виде, он с трудом поддается вычленению, ибо на него всегда падает отсвет гротеска). Мотив утопии выражен как идеализация предков. Он придает повествованию Гулливера особый ракурс, при котором история предстает перед читателем как смена деградирующих поколений, а время повернуто вспять. Этот ракурс снят в последнем путешествии, где мотив утопии выдвинут на передний план повествования, а развитие общества представлено идущим по восходящей линии. Его крайние точки воплощены в гуигнгнмах и еху. Гуигнгнмы вознесены на вершину интеллектуальной, нравственной и государственной культуры, еху низринуты в пропасть полной деградации. Но такое положение не представлено неизменным от природы. Общественное устройство гуигнгнмов покоится на принципах разума, и в своей сатире Свифт пользуется описанием этого устройства как противовесом картине европейского общества XVII в. -> расширяется диапазон его сатиры. Страна гуигнгнмов - идеал Гулливера, но не Свифта. Жестокостей гуигнгнмов по отношению к еху Гулливер не замечает, но это видит Свифт: гуигнгнмы хотели «стереть еху с лица земли» лишь за то что «не будь за еху постоянного надзора, они тайком сосали бы молоко у коров, принадлежащих гуигнгнмам, убивали бы и пожирали их кошек, вытаптывали их овес и траву». Ироническое отношение автора к Гулливеру, впавшему в экстатический энтузиазм под воздействием интеллекта гуигнгнмов, проявляется в комическом подражании Гулливера лошадям, его странном поведении во время обратного путешествия в Англию и тяге к конюшне при возвращении домой — подобного рода комические воздействия среды Гулливер испытывал и после возвращений из предыдущих своих путешествий, — и в том, что в идеальном для Гулливера мире гуигнгнмов Свифт наметил контуры самого тиранического рабства.

Протест против отсутствия свободы - сквозная и ведущая тема «Путешествий». Очарованный интеллектом гуигнгнмов, Гулливер чувствует лишь отвращение к существам, подобным себе, которых он видит «привязанными за шею к бревну», и преспокойно использует «силки, сделанные из волос еху». Так Свифт подвергает испытанию смехом рационализм просветителей (тори) и там, где они усматривали неограниченную перспективу для развития личности, видит возможности ее вырождения. Определению человека как «разумного существа» Свифт противопоставил свое собственное, утверждавшее, что человек – существо, способное мыслить, но не всегда пользующееся этой способностью.

За этим противопоставлением стояло другое: торийские оппоненты Свифта считали совершенство разума привилегией узкосословной культурной элиты и скептически относились к его попыткам «наставлять дублинских граждан», которых они рассматривали как «толпу», «уродливого зверя, движимого страстями, но не обладающего разумом»; Свифт же, настаивая на пропагандистской пользе своих ирландских памфлетов, полагал, что человеческий разум весьма слаб и несовершенен, но им обладают все люди, и каждому дано право выбирать между добром и злом.

Последнее десятилетие творческой деятельности Свифта, последовавшее за опубликованием «Путешествий» (1726—1737), отмечено чрезвычайной активностью.

Свифт умер 19 октября 1745 г. в Дублине.

Меннипея - свое название жанр получил от имени философа III века до н.э. Мениппа, придавшего ему классическую форму, но самый термин как обозначение определенного жанра был впервые введен римским ученым I века до н.э. Варроном, который назвал свои сатиры «saturae menippeae». Но самый жанр возник раньше: первый представитель - Антисфен, ученик Сократа и один из авторов «сократических диалогов».

Кратко 14 признаков мениппеи и примеры из текста:

  1. Увеличивается удельный вес смехового элемента. А еще – это самое главное – смех тут уничтожающий. Сравниваем преисподнюю у Рабле и Свифта (вызывание духов на острове колдунов) – у Р. это как бы мир наизнанку, карнавальный мир, а С. просто показывает людей, которые уничтожали тиранов и клеймит правящую элиту Англии.

  2. Исключительная свобода сюжетного и философского вымысла.

  3. Исключительные ситуации для провоцирования и испытания философской идеи (а не героя!). Содержание мениппеи - приключения идеи или правды в мире: и на земле, и в преисподней, и на Олимпе. Идея тут – просветительская концепция исторического прогресса и естественного человека. У него все не как у всех: если у всех история движется вперед, миф о золотом веке в прошлом – ложь (ко «всем», правда, не относится – Руссо), у С. наоборот. Лапута – вот что ждет человечество в будущем. Это технократическая антиутопия. Естественный человек – здесь полемика с Дефо. Если у Д. чел. вне общества проявляет все свои творческие способности, то у С. наоборот (см. еху). Вообще-то образ еху «мерцает» - это и дикие люди, и люди вообще.

  4. Крайне грубый натурализм. Вспомните, как тушили пожар в покоях королевы, нищие в стране великанов. Если Рабле опять-таки надо всем этим смеялся, то С. отнюдь. Он вообще ненавидит людей и их тела в частности, посему они вызывают у него только отвращение.

  5. Смелость вымысла и фантастичность сочетаются с исключительным философским универсализмом и предельной миросозерцательностью. У Свифта описан весь человек: от функционирования организма до описания социальных институтов.

  6. В связи с философским универсализмом в меннипеи появляется трехпланное построение действия и перенос с Земли на небо и в преисподнюю. У Свифта земля понятно где, небо – Лапута, преисподняя – на острове колдунов.

  7. Наблюдение с какой-н. необычной т.з., при которой меняются масштабы наблюдений явлений жизни. Особый тип экспериментирующей фантастики.

  8. Безумия всякого рода. Например, Гулливер после того, как возвращается из своих странствий и начинает о них рассказывать, всем кажется ненормальным.

  9. Сцены скандалов, эксцентричного поведения, неуместных речей и выступлений.

  10. Резкие контрасты и оксюморонные сочетания.

  11. Элементы социальной утопии. Страна гуингнмов вообще – утопия, а если ее рассматривать детально – пародия на утопию.

  12. Широкое использование вставных жанров. Обращение издателя к читателю, письмо к Ричарду Симпсону.

  13. Многостильность и многотонность мениппеи.

  14. Злободневная публицистичность. Но в общем это памфлет.

Пересказ Гулливера (надеюсь, что к коллоку все читали):

Путешествия в некоторые отдаленные страны света Лемюэля Гулливера, сначала хирурга, а потом капитана нескольких кораблей

В книге Свифта четыре части: его герой совершает четыре путешествия, общая длительность которых - 16 лет и 7 месяцев. Выезжая, точнее, отплывая, всякий раз из вполне конкретного, реально существующего портового города, он неожиданно попадает в какие-то диковинные страны, знакомясь с теми нравами, образом жизни, житейским укладом, законами и традициями, что в ходу там, и рассказывая о своей стране, об Англии. Сначала — два слова о самом герое. В Гулливере слились воедино некоторые черты его создателя, его мысли, его представления, некий «автопортрет», однако мудрость свифтовского героя (или, точнее, его здравомыслие в том фантастически абсурдном мире, что описывает он всякий раз с неподражаемо серьезно-невозмутимой миной) сочетается с «простодушием» вольтеровского Гурона. Именно это простодушие, эта странная наивность и позволяет Гулливеру столь обостренно (то есть столь пытливо, столь точно) схватывать всякий раз, оказываясь в дикой и чужой стране, самое главное. В то же время и некоторая отстраненность всегда ощущается в самой интонации его повествования, спокойная, неспешная, несуетная ироничность. Словно он не о собственных «хождениях по мукам» рассказывает, а взирает на все происходящее как бы с временной дистанции, причем достаточно немалой. Возникает такое чувство, будто это наш современник, некий неведомый нам гениальный писатель ведет свой рассказ. Смеясь над нами, над собой, над человеческой природой и человеческими нравами, каковые видятся ему неизменными.

Итак, первой «остановкой» оказывается для свифтовского героя страна Лилипутия, где живут очень маленькие люди. Уже в этой, первой части романа, равно как и во всех последующих, поражает умение автора передать, с психологической точки зрения абсолютно точно и достоверно, ощущение человека, находящегося среди людей (или существ), не похожих на него, передать его ощущение одиночества, заброшенности и внутренней несвободы, скованность именно тем, что вокруг — все другие и все другое.

Поначалу эти странные, невероятно маленькие по размеру люди (соответственно столь же миниатюрно и все, что их окружает) встречают Человека Гору (так называют они Гулливера) достаточно приветливо: ему предоставляют жилье, принимаются специальные законы, которые как-то упорядочивают его общение с местными жителями, с тем чтобы оно протекало равно гармонично и безопасно для обеих сторон, обеспечивают его питанием, что непросто, ибо рацион незваного гостя в сравнении с их собственным грандиозен (равен рациону 1728 лилипутов!). С ним приветливо беседует сам император, после оказанной Гулливером ему и всему его государству помощи (тот пешком выходит в пролив, отделяющий Лилипутию от соседнего и враждебного государства Блефуску, и приволакивает на веревке весь блефусканский флот), ему жалуют титул нардака, самый высокий титул в государстве. Гулливера знакомят с обычаями страны: чего, к примеру, стоят упражнения канатных плясунов, служащие способом получить освободившуюся должность при дворе. Описание «церемониального марша»… между ног Гулливера (еще одно «развлечение»), обряд присяги, которую он приносит на верность государству Лилипутия; её текст, в котором особое внимание обращает на себя первая часть, где перечисляются титулы «могущественнейшего императора, отрады и ужаса вселенной», — все это неподражаемо! Особенно если учесть несоразмерность этого лилипута — и всех тех эпитетов, которые сопровождают его имя. Далее Гулливера посвящают в политическую систему страны: оказывается, в Лилипутии существуют две «враждующие партии, известные под названием Тремексенов и Слемексенов, отличающиеся друг от друга лишь тем, что сторонники одной являются приверженцами низких каблуков, а другой — высоких, причем между ними происходят на этой почве «жесточайшие раздоры»: «утверждают, что высокие каблуки всего более согласуются с древним государственным укладом» Лилипутии, однако император «постановил, чтобы в правительственных учреждениях… употреблялись только низкие каблуки…». Еще более существенные обстоятельства вызвали к жизни «ожесточеннейшую войну», которую ведут между собой «две великие империи» — Лилипутия и Блефуску: с какой стороны разбивать яйца — с тупого конца или же совсем наоборот, с острого. Ну, разумеется, Свифт ведет речь о современной ему Англии, разделенной на сторонников тори и вигов — но их противостояние кануло в Лету, став принадлежностью истории, а вот замечательная аллегория-иносказание, придуманная Свифтом, жива. Ибо дело не в вигах и тори: как бы ни назывались конкретные партии в конкретной стране в конкретную историческую эпоху — свифтовская аллегория оказывается «на все времена». И дело не в аллюзиях — писателем угадан принцип, на котором все строилось, строится и строиться будет.

Хотя, впрочем, свифтовские аллегории конечно же относились к той стране и той эпохе, в какие он жил и политическую изнанку которых имел возможность познать на собственном опыте «из первых рук». И потому за Лилипутией и Блефуску, которую император Лилипутии после совершенного Гулливером увода кораблей блефусканцев «задумал… обратить в собственную провинцию и управлять ею через своего наместника», без большого труда прочитываются отношения Англии и Ирландии.

Там, где Гулливер переходит к изложению основ законодательства Лилипутии, мы слышим голос Свифта — утописта и идеалиста; эти лилипутские законы, ставящие нравственность превыше умственных достоинств; законы, полагающие доносительство и мошенничество преступлениями много более тяжелыми, нежели воровство, и многие иные явно милы автору романа. Равно как и закон, полагающий неблагодарность уголовным преступлением.

Однако не все советники императора разделяют его восторги относительно Человека Горы, многим возвышение совсем не по нраву. Обвинительный акт, который эти люди организуют, обращает все оказанные Гулливером благодеяния в преступления. «Враги» требуют смерти, причем способы предлагаются один страшнее другого. И лишь главный секретарь по тайным делам Рельдресель, известный как «истинный друг» Гулливера, оказывается истинно гуманным: его предложение сводится к тому, что достаточно Гулливеру выколоть оба глаза; «такая мера, удовлетворив в некоторой степени правосудие, в то же время приведет в восхищение весь мир, который будет приветствовать столько же кротость монарха, сколько благородство и великодушие лиц, имеющих честь быть его советниками». В действительности же (государственные интересы как-никак превыше всего!) «потеря глаз не нанесет никакого ущерба физической силе [Гулливера], благодаря которой [он] еще сможет быть полезен его величеству».

«У лилипутов существует обычай, заведенный нынешним императором и его министрами (очень непохожий… на то, что практиковалось в прежние времена): если в угоду мстительности монарха или злобе фаворита суд приговаривает кого-либо к жестокому наказанию, то император произносит в заседании государственного совета речь, изображающую его великое милосердие и доброту как качества всем известные и всеми признанные. Речь немедленно оглашается по всей империи; и ничто так не устрашает народ, как эти панегирики императорскому милосердию; ибо установлено, что чем они пространнее и велеречивее, тем бесчеловечнее было наказание и невиннее жертва».

После бегства в Блефуску (где история повторяется с удручающей одинаковостью, то есть все рады Человеку Горе, но и не менее рады от него поскорее избавиться) Гулливер на выстроенной им лодке отплывает и случайно встретив английское купеческое судно, благополучно возвращается в родные пенаты. С собой он привозит миниатюрных овечек, каковые через несколько лет расплодились настолько, что, как говорит Гулливер, «я надеюсь, что они принесут значительную пользу суконной промышленности» (несомненная «отсылка» Свифта к собственным «Письмам суконщика» — его памфлету, вышедшему в свет в 1724 г.).

Вторым странным государством, куда попадает неугомонный Гулливер, оказывается Бробдингнег — государство великанов, где уже Гулливер оказывается своеобразным лилипутом. Всякий раз свифтовский герой словно попадает в иную реальность, словно в некое «зазеркалье», причем переход этот происходит в считанные дни и часы.

Гулливер и местное население, в сравнении с предыдущим сюжетом, словно меняются ролями, и обращение местных жителей с Гулливером на этот раз в точности соответствует тому, как вел себя сам Гулливер с лилипутами. На примере своего героя Свифт демонстрирует потрясающее свойство человеческой натуры: умение приспособиться (в лучшем, «робинзоновском» смысле слова) к любым обстоятельствам, к любой жизненной ситуации, самой фантастической, самой невероятной — свойство, какового лишены все те мифологические, выдуманные существа, гостем которых оказывается Гулливер.

Для свифтовского героя характерно умение принимать «предлагаемые обстоятельства», та самая «терпимость», за которую ратовал несколькими десятилетиями раньше другой великий просветитель — Вольтер.

В этой стране, где Гулливер оказывается даже больше (или, точнее, меньше) чем просто карлик, он претерпевает множество приключений, попадая в итоге снова к королевскому двору, становясь любимым собеседником самого короля. В одной из бесед с его величеством Гулливер рассказывает ему о своей стране — эти рассказы будут повторяться не раз на страницах романа, и всякий раз собеседники Гулливера снова и снова будут поражаться тому, о чем он будет им повествовать, представляя законы и нравы собственной страны как нечто вполне привычное и нормальное. А для неискушенных его собеседников (Свифт изображает их «простодушную наивность непонимания») все рассказы Гулливера покажутся беспредельным абсурдом, бредом, подчас — просто выдумкой, враньем. В конце разговора Гулливер (или Свифт) подвел некоторую черту: «Мой краткий исторический очерк нашей страны за последнее столетие поверг короля в крайнее изумление. Он объявил, что, по его мнению, эта история есть не что иное, как куча заговоров, смут, убийств, избиений, революций и высылок, являющихся худшим результатом жадности, партийности, лицемерия, вероломства, жестокости, бешенства, безумия, ненависти, зависти, сластолюбия, злобы и честолюбия».

Еще больший сарказм звучит в словах самого Гулливера: «…мне пришлось спокойно и терпеливо выслушивать это оскорбительное третирование моего благородного и горячо любимого отечества… Но нельзя быть слишком требовательным к королю, который совершенно отрезан от остального мира и вследствие этого находится в полном неведении нравов и обычаев других народов. Такое неведение всегда порождает известную узость мысли и множество предрассудков, которых мы, подобно другим просвещенным европейцам, совершенно чужды».

Столь же замечательно «наивное» суждение короля по поводу политики: бедный король, оказывается, не знал её основного и основополагающего принципа: «все дозволено» — вследствие своей «чрезмерной ненужной щепетильности».

И все же Гулливер, находясь в обществе столь просвещенного монарха, не мог не ощущать всей унизительности своего положения — лилипута среди великанов — и своей, в конечном итоге, несвободы. И он вновь рвется домой, к своим родным, в свою, столь несправедливо и несовершенно устроенную страну. А попав домой, долго не может адаптироваться: свое кажется… слишком маленьким.

В части III книги Гулливер попадает сначала на летающий остров Лапуту. И вновь все, что наблюдает и описывает он, — верх абсурда. И вновь все узнаваемо: как мелочи чисто житейского свойства, типа присущего лапутянам «пристрастия к новостям и политике», так и вечно живущий в их умах страх, вследствие которого «лапутяне постоянно находятся в такой тревоге, что не могут ни спокойно спать в своих кроватях, ни наслаждаться обыкновенными удовольствиями и радостями жизни». Зримое воплощение абсурда как основы жизни на острове — хлопальщики, назначение которых — заставить слушателей (собеседников) сосредоточить свое внимание на том, о чем им в данный момент повествуют. Но и иносказания более масштабного свойства присутствуют в этой части книги Свифта: касающиеся правителей и власти, и того, как воздействовать на «непокорных подданных», и многого другого. А когда Гулливер с острова спустится на «континент» и попадет в его столицу город Лагадо, он будет потрясен сочетанием беспредельного разорения и нищеты, которые бросятся в глаза повсюду, и своеобразных оазисов порядка и процветания: оказывается, оазисы эти — все, что осталось от прошлой, нормальной жизни. А потом появились некие «прожектеры», которые, побывав на острове и «возвратившись на землю… прониклись презрением ко всем… учреждениям и начали составлять проекты пересоздания науки, искусства, законов, языка и техники на новый лад». Сначала Академия прожектеров возникла в столице, а затем и во всех сколько-нибудь значительных городах страны. Описание визита Гулливера в Академию, его бесед с учеными мужами не знает себе равных по степени сарказма, сочетающегося с презрением, — презрением в первую очередь в отношении тех, кто так позволяет себя дурачить и водить за нос.

Утомившись от всех этих чудес, Гулливер решил отплыть в Англию, однако на его пути домой оказался почему-то сначала остров Глаббдобдриб, а затем королевство Лаггнегг.

А в IV, заключительной части романа Гулливер попадает в страну гуигнгнмов. Гуигнгнмы — это кони, но именно в них находит Гулливер вполне человеческие черты — то есть те черты, каковые хотелось бы, наверное, Свифту наблюдать у людей. А в услужении у гуигнгнмов живут злобные и мерзкие существа — еху, как две капли воды похожие на человека, только лишенные покрова цивильности, а потому представляющиеся отвратительными созданиями, настоящими дикарями рядом с благовоспитанными, высоконравственными, добропорядочными конями-гуигнгнмами, где живы и честь, и благородство, и достоинство, и скромность, и привычка к воздержанию…

В очередной раз рассказывает Гулливер о своей стране, об её обычаях, нравах, политическом устройстве, традициях — и в очередной раз рассказ его встречает со стороны его слушателя-собеседника сначала недоверие, потом — недоумение, потом — возмущение: как можно жить столь несообразно законам природы? Столь противоестественно человеческой природе. Устройство их сообщества — это тот вариант утопии, какой позволил себе в финале своего романа-памфлета Свифт: писатель с неожиданной наивностью чуть ли не воспевает примитивные радости, возврат к природе — что-то весьма напоминающее вольтеровского «Простодушного». Но Свифт не был «простодушным», и оттого его утопия выглядит утопично даже и для него самого. И это проявляется в том, что именно эти симпатичные и добропорядочные гуигнгнмы изгоняют из своего «стада» затесавшегося в него «чужака» — Гулливера. Ибо он слишком похож на еху, и им дела нет до того, что сходство у Гулливера с этими существами только в строении тела и ни в чем более. Нет, решают они, коль скоро он — еху, то и жить ему должно рядом с еху, а не среди «приличных людей», то бишь коней. Утопия не получилась, и Гулливер напрасно мечтал остаток дней своих провести среди этих симпатичных ему добрых зверей. Идея терпимости оказывается чуждой даже и им. И потому генеральное собрание гуигнгнмов, в описании Свифта напоминающее ученостью своей ну чуть ли ни платоновскую Академию, принимает «увещание» — изгнать Гулливера, как принадлежащего к породе еху. И герой наш завершает свои странствия, в очередной раз возвратясь домой, «удаляясь в свой садик в Редрифе наслаждаться размышлениями, осуществлять на практике превосходные уроки добродетели…».

8. Поэтика классических эпопей Филдинга

Ответ: Филдинг не любил называть свои произведения романами. Вообще, просветительский роман принято называть классической эпопеей, или классический эпос в прозе. Филдинг ориентируется на формулировку эпоса в ";Поэтике"; Аристотеля. Филдинг следует архетипу ";Одиссея";. Свой роман ";История Тома Джонса, найдёныша"; он строит по принципу комической стилизации, по принципу травестирования. Изображение жизни в романе подчиняется проблемам свойств человеческой природы. Полемика Филдинга с Ричардсоном, который проповедовал пуританский образ жизни. Эта оппозиция выливается в антитезу ";Том Джонсон - Блайфил";. Блайфил - пуританский ханжа, лицемер, способный отправить на виселицу своего сына. Он накидывает на себя маску пуританского приличия и строгости, чтобы скрыть свои пороки. Том Джонсон лишён всех тех качеств, которая предполагала пуританская, фальшивая мораль. Филдинг полемизирует со Свифтом: свифтовские взгляды в романе высказывает горный отшельник-мизантроп. ";История Тома Джонсона"; - едва ли не первый подобный роман, написанный от третьего лица. Сервантес и Хогарт (художник) повлияли на Филдинга. Эпос большой дороги - от Сервантеса. У Хогарта Филдинг заимствует комические ситуации, упоминает не раз его гравюры в тексте ";Тома Джонса";.

Про Филдинга: Филдинг принадлежал к старинному аристократическому роду, но с отроческих лет познал тяготы семейных неурядиц и бедности. Закончив школу для детей знати, он смог лишь два года проучиться в университете, а затем в настойчивых поисках заработков обратился к драматургии. Молодой автор создал около 25 комедий, и большая часть их имела шумный успех. По словам Теккерея, Филдинг, как и его друг художник Хогарт, дает потомкам более ясное представление о нравах своего века, чем все историки, вместе взятые. В его пьесах мы читаем о наглом произволе правящих лиц, о взяточничестве и лихоимстве, проникших в политический аппарат страны, о повсеместном бездушии и умственной скудости.

Благодаря Филдингу роман стал законченным и полноценным жанром. Фабула имеет единую композиционную линию, каждый персонаж проработан логически и все они взаимосвязаны. Однако сам он свои произведения романами не считал. Романом тогда романами считались героические произведения. Он их называл комическим эпосом в прозе, потому что в нем широко и многогранно изображалась действительность. Таким образом, Филдинг ориентируется на древний эпос, на поэтику Аристотеля. В своих эпосах он использует архетип Одиссея, ";Человека Странствия"; и Героя. Для английской культуры характерно представление о герое как об образце самоконтроля, совершенном «рыцаре без страха и упрека». Именно таких героев рисует Филя в своих произведениях.

Романы Филдинга уже не плутовские , они не приключениях а о человеке. Писатель создает новый характер: он не смешивает в одном лице добрые и злые черты, а показывает, почему один и тот же человек может быть и хорошим и злым. В его эпопеях изображен комизм характера а не комизм ситуации. Его юмор этоглавное средство борьбы с лицемерием и ложью.

Был такой Сэмюэль Ричардсон. Был он самым популярным романистом, создал семейный роман. Первое его произведение было «Памела, или Вознагражденная добродетель». Суть там в том, что служанка Памела, такая вся из себя добродетельная, к ней домогается богатый дядя, а она его с патетичными монологами отвергает. Покоренной ее моральной стойкостью на ней женится аристократ мистер Б. Мораль: будь добродетелен и тебя наградят. Филдинг все переиначил и написал пародию. Он не принимал благочестивого морализма Ричардсона , а в его героях видел не живых людей, а ходячие воплощения добродетели и порока. Пародия стала вторым его произведением в прозе и называлась длинно: «История приключений Джозефа Эндруса и его друга мистера Абрама Адамса». Этот самый Дожзеф по сюжету вроде как брат той самой Памелы. До него точно также домогается старая развратница леди Буби («олух» в переводе, стеб над ричардсоновским мистером Б.), но он – он добродетелен, он не поддастся на такое «искушение», он любит служанку Фани. Фани противопоставляется Памеле. В отличии от изнеженной и утонченной П, Ф неграмотна и не умеет писать утонченные письма, зато работает хорошо. Сама Памела там тоже появляется. Когда узнала, что ее брат собирается жениться на простой служанке (которой сама недавно была) закатывает скандал. Зазналась. Уже усвоила кастовую замкнутость и призрение к «низшим». Значит изначально была чванливой дурой, у которой за личиной добродетели скрывалась расчетливая алчная тварь.

На вот этом противопоставлении и строятся эпопеи Филдинга. Естественная мораль отличается от морали общественной. В основном общество требует внешних приличий, но особенно задумываясь о внутреннем содержании. Филдинг же захотел освободить личность от внешнего авторитета и вернуть ее в лоно «естественной доброты», потому что считает, что доброта – почти инстинкт. Моральная ценность человека связана не с внешним, а с внутренним: морален тот, кто сумел сохранить это дарованную природой доброту. В романе противопоставляются добрые порывы простых, искренних людей и лицемерие и черствость буржуа и дворян. В своих эпопеях Филдинг призывает судить не по внешним проявлениям, а по глубоко запрятанным мотивам поступков.

Шедевром Филдинга стал роман «История Тома Джонса, найденыша». Эта эпопея также построения на масштабной антитезе. В «Томе Джонсе» полемика становится более масштабной. Система контрастных образов в «Т.Дж.» складывается в цепь бинарных оппозиций. Кто-то кому-то постоянно противостоит. Центральная позиция: Том Джонс - Блайфилд. Том – подкидыш (только в конце выясняется, что он аристократ, только незаконнорожденный), его не держат никакие традиции условности. Социальные связи. Он естественно добр. В детстве был гадким мальчишкой: то утащит фрукты из чужого сада, то мячик из кармана Блайфила, то убьет чужую утку, в общем, все думали, что парень рожден для виселицы (и как по мне так правильно думали, урод, уток убивать за просто так). Но потом стал добрым малым, искренне влюбился в Софью, всем помогал. А Блайфил, законный наследник своего отца, был полной ему противоположностью, с детства был ангелочкам, подлизывался ко всем кому не лень, прикидывался овцой, а потом все каааак узнали какой он трус и мерзавец! Он настолько низкий, что умолял о прощении, и Том с пренебрежением его прости, потому что даже ему стало противно смотреть, как такой важный дядька так унижается. Кстати, воспитание они получили одинаковое. Под этой оппозицией подразумевается оппозиция Филдинга и Ричардсона. Блайфил - идеал человека у Ричардсон (о, кстати, опять инициал Б. как в Памеле!).Он осторожен, набожен, целомудренен, но он становится мерзавцем и подлецом. Том Джонс напротив - пьет и трахается, но при этом - центральный положительный персонаж. Зато его условности никакие не связывают. Филдинг считает, что все добродетели соседствуют с го*ном. Но в жизни тайное го*но всегда станет явным. Вне полемики оппозиция может быть непонятной. Даже в выборе эпиграфа он выпендрился. У Ричардсона был эпиграф из Ювенала: «Чтобы познать нравы достаточно одного дома», а у него было наоборот, из Горация: «Видел нравы многих людей».

Полемика с Ричардсоном - центральная, но он и с другими горазд. Вставная новелла о горном отшельнике - полемика со Свифтом (про Йеху). Отшельник испытывает многие невзгоды и считает, что люди – уроды, поэтому он от них и убежал. Филдинг считает, что люди не все уроды, да и уроды могут быть разными. Романы Фила перенаселены полемикой не только про природу человека. Филдинг порывает с традициями, у него нетрадиционные образы и отношения. Образ автора - вольный, насмешливый. И вообще, это один из первых романов, где повествование идет от третьего лица.

9. Роман Филдинга ";История Тома Джонсона, найдёныша";

Краткое содержание. Действие происходит в Сомерсетшире. В дом сквайра Олверти, где он живет с сестрой Бриджет, подкидывают младенца. Сквайр решил воспитать ребенка как родного и назвал его Томом. Вскоре ему дается найти мать подкидыша, деревенскую женщину Дженни Джонс. Олверти не удается узнать от нее имя отца, но поскольку Дженни раскаивается в своем поступке, сквайр не передает дело в суд, а лишь высылает Дженни из родных мест. Олверти продолжает поиски отца ребенка. Подозрение падает на деревенского учителя Партриджа, у которого Дженни брала уроки латыни. Жена учителя обвиняет мужа во всех смертных грехах, ни у кого не остается сомнений в том, что учитель — отец мальчика. Партриджа признают виновным, и Олверти высылает его из деревни.

Сестра сквайра, Бриджет, вышла замуж за капитана Блайфила (брата одного доктора, который жил в доме Олверти и присоветовал капитану жениться на деньгах сквайра), и у них рождается сын. Капитан умирает. С раннего возраста Том не отличался примерным поведением. Не в пример Блайфилу — не по летам набожному и прилежному — Том не проявлял рвения к учебе и хулиганил. Воспитывают детей философ Сквейр и священник Тваком, оба приспособленцы, использующие религию и философию для оправдания подлостей. Они предъявляют к ученикам требование: они должны бездумно зубрить их уроки. Блайфил завоевывает их симпатию обоих. Но Тому неинтересно повторять за заносчивыми наставниками прописные истины, и он находит себе другие занятия. Слуги в доме любят найденыша за его благородство. Блайфил-младший осуждает его проделки и не упускает случая «заложить» его. Но Том долгое время не знает об этом.

С самого детства Том дружит с Софьей, дочерью соседа Олверти — богатого сквайра Вестерна. Они много времени проводят вместе и становятся неразлучными друзьями.

Том проводит все свое свободное время в доме нищего сторожа, семья которого погибает от голода. Узнав о том, что Том продал Библию и лошадь, подаренную ему Олверти, и деньги отдал семье сторожа, Блайфил и оба учителя в гневе обрушиваются на юношу, считая поступок достойным порицания, а Олверти тронут его добротой. Есть и еще причина, которая заставляет Тома проводить столько времени в семье сторожа: он влюблен в Молли, одну из его дочерей. Беззаботная и легкомысленная девушка сразу же принимает его ухаживания, и вскоре выясняется, что она беременна. Эта весть мгновенно разносится по всей округе.

Софья Вестерн, которая давно уже любит Тома, приходит в отчаяние. Он  лишь теперь замечает, как она расцвела. Незаметно для себя самого Том влюбляется в Софью. Том несчастен, поскольку обязан жениться на Молли. Однако дело принимает неожиданный оборот: Том застает Молли в объятиях своего учителя, философа Сквейра. Через некоторое время Том узнает, что Молли беременна не от него, поэтому он свободен от обязательств.

Тем временем сквайр Олверти заболевает. Он отдает последние распоряжения по поводу наследства. Том, горячо любящий Олверти, безутешен, а все остальные, в том числе и Блайфил, обеспокоены лишь своей долей. В дом прибывает посыльный и приносит сообщение о том, что Бриджет Олверти, которая отлучилась из имения, умерла. К вечеру того же дня сквайру становится легче и он идет на поправку. Том так счастлив, что даже смерть Бриджет не может омрачить его радость. От радости он напивается допьяна, что вызывает осуждение окружающих.

К сквайру Вестерну приехала сестра. Она заметила, что Софья влюблена, но не поняла в кого. Она подумала, что Софья влюблена в Блайфила и высказала свою догадку отцу Софьи. Вестерн мечтает выдать свою дочь замуж за Блайфила. Это представляется ему крайне выгодным делом, так как Блайфил — наследник большей части состояния Олверти. Даже не интересуясь мнением дочери, Вестерн спешит получить согласие на брак у Олверти. Уже назначен день свадьбы, но Софья объявляет отцу, что никогда не станет женой Блайфила. Разгневанный отец запирает её в комнате.

В это время у Блайфила, который с самого детства втайне ненавидел Тома, созревает коварный план. Сгущая краски, он рассказывает сквайру о недостойном поведении Тома в тот самый день, когда Олверти был на волосок от смерти. Все слуги были свидетелями буйного веселья Тома, Блайфилу удается убедить сквайра в том, что Том радовался его близкой кончине. Разгневанный сквайр выгоняет Тома из дома.

Том пишет Софье прощальное письмо, понимая, что, несмотря на его пылкую любовь к ней, он не имеет права просить её руки. Том покидает поместье, намереваясь податься в матросы. Софья, отчаявшись умолить отца не выдавать её замуж за ненавистного Блайфила, убегает из дому.

В провинциальной гостинице Том случайно встречает Партриджа, того самого учителя, которого Олверти когда-то выслал из его деревни, считая его отцом найденыша. Партридж убеждает молодого человека в том, что пострадал безвинно, и просит разрешения сопровождать Тома в его странствиях.

По пути к городу Эптону Том спасает от рук насильника женщину, некую миссис Вотерс. В городской гостинице миссис Вотерс, которой сразу приглянулся красавец Том, с легкостью соблазняет его.

В это время Софья, которая направляется в Лондон, также останавливается в эптонской гостинице и узнает, что Том находится в числе постояльцев. Однако, узнав о том, что он изменил ей, разгневанная девушка в знак того, что ей все известно о поведении возлюбленного, оставляет в его комнате свою муфту и в слезах покидает Эптон. Случайно в той же гостинице останавливается и кузина Софьи, миссис Фитцпатрик, убежавшая от своего мужа, негодяя и развратника. Она предлагает Софье вместе скрываться от преследователей. В самом деле, сразу после отъезда беглянок в гостиницу прибывают разъяренный отец Софьи и мистер Фитцпатрик.

Утром Том догадывается, почему Софья не захотела его видеть, и в отчаянии покидает гостиницу, надеясь догнать свою возлюбленную и получить её прощение.

В Лондоне Софья находит знакомую, леди Белластон. Та радушно принимает девушку и, услышав её печальную историю, обещает ей свою помощь. Том с Партриджем также прибывают в Лондон. Тому удается напасть на след возлюбленной, но её кузина и леди Белластон препятствуют тому, чтобы он встретился с Софьей. У леди Белластон есть свои причины: несмотря на то что она годится в матери Тому, она влюбляется в него и пытается соблазнить молодого человека. Том не отказывается от встреч с ней и  принимает от нее деньги и подарки, ибо у него нет выбора: во-первых, он надеется узнать, где Софья, а во-вторых, у него нет денег. Наконец Том случайно встречает возлюбленную, но та, выслушав уверения в вечной любви и верности, отвергает Тома, ибо не может простить ему измену.

В доме, где Том с Партриджем снимают комнату, проживает мистер Найтингейл, с которым Том подружился. Найтингейл и Нанси — дочь их хозяйки, миссис Миллер, любят друг друга. Том узнает от приятеля, что Нанси беременна от него. Но Найтингейл не может жениться на ней, ибо боится своего отца, который нашел для него богатую невесту. Найтингейл покоряется судьбе и тайком съезжает от миссис Миллер, оставив Нанси письмо, в котором объясняет причины своего исчезновения. Том узнает от миссис Миллер, что Нанси, получив его прощальное письмо, уже пыталась наложить на себя руки. Том отправляется к отцу своего приятеля и объявляет ему, что тот уже обвенчан с Нанси. Найтингейл-старший смиряется перед неизбежностью, а миссис Миллер и её дочь готовятся к свадьбе. Отныне Нанси и её мать считают Тома своим спасителем.

Леди Белластон постоянно требует от Тома свиданий. Понимая, насколько он ей обязан, Том не в силах отказать ей. Но её домогательства становятся невыносимы. Найтингейл предлагает приятелю план: он должен написать ей письмо с предложением руки и сердца. Поскольку леди Белластон считается с мнением света и не решится выйти замуж за человека без денег, она будет вынуждена отказать Тому, а он будет вправе прекратить с ней отношения. План удается, но разгневанная леди решает отомстить Тому.

За Софьей, которая по-прежнему живет в её доме, ухаживает богатый лорд Фелламар. Он делает ей предложение, но получает отказ. Коварная леди Белластон объясняет лорду, что девушка влюблена в нищего проходимца; если лорду удастся избавиться от соперника, сердце Софьи будет свободно.

Том навещает миссис Фитцпатрик, чтобы поговорить с ней о Софье. Выходя из её дома, он сталкивается с её мужем. Взбешенный ревнивец, который наконец напал на след беглянки и узнал, где она живет, принимает молодого человека за её любовника и оскорбляет его. Том вынужден обнажить шпагу и принять вызов. Когда Фитцпатрик падает, пронзенный шпагой, Том попадает в тюрьму. Фелламар подослал матросов и приказал им завербовать Тома на корабль, чтобы избавиться от него, а они, застигнув Тома во время поединка, просто сдали Тома полиции.

В Лондон приезжает мистер Вестерн. Он находит дочь и объявляет ей, что, до тех пор пока не приедут Олверти и Блайфил, девушка будет сидеть под домашним арестом и ждать свадьбы. Леди Белластон, решив отомстить Тому, показывает Софье его письмо с предложением руки и сердца.

Приезжает Олверти с Блайфилом и останавливается у миссис Миллер. Олверти — её давний благодетель. Узнав о том, что Том — приемный сын сквайра, миссис Миллер рассказывает ему о благородстве Тома. Но Олверти по-прежнему верит клевете, и похвалы Тому, не трогают его.

Найтингейл, миссис Миллер и Партридж навещают Тома в тюрьме. Вскоре к нему приходит та самая миссис Вотерс, случайная связь с которой привела к размолвке с Софьей. После того как Том покинул Эптон, миссис Вотерс познакомилась там с Фитцпатриком, стала его любовницей и уехала вместе с ним. Узнав от Фитцпатрика о столкновении с Томом, она поспешила навестить его. Фитцпатрик цел и невредим. Партридж, который также пришел навестить Тома, сообщает ему, что женщина, которая называет себя миссис Вотерс, на самом деле — Дженни Джонс, родная мать Тома. Том в ужасе: он спал с собственной матерью. Партридж рассказывает об этом Олверти, и тот немедля вызывает миссис Вотерс к себе. Представ перед своим бывшим хозяином и узнав от него, что Том — тот самый младенец, которого она подкинула в дом сквайра, Дженни наконец решается рассказать Олверти обо всем, что ей известно. Ни она, ни Партридж не причастны к рождению ребенка. Отец Тома — сын друга Олверти, который когда-то прожил в доме сквайра год и умер от оспы, а мать — не кто иная, как родная сестра сквайра, Бриджет. Боясь осуждения брата, Бриджет скрыла от него, что родила ребенка, и за крупное вознаграждение уговорила Дженни выдать себя за мать. Старый слуга Олверти, услышав, что сквайр узнал всю правду, признается хозяину, что Бриджет на смертном одре открыла ему свою тайну и написала брату письмо, которое он вручил мистеру Блайфилу, ибо Олверти в тот момент был без сознания. Только теперь Олверти догадывается о коварстве Блайфила, который, желая прибрать к рукам состояние, скрыл от сквайра, что Том его сводный брат. Олверти получает письмо от бывшего учителя мальчика, философа Сквейра. В нем он сообщает сквайру о том, что лежит при смерти и считает своим долгом сказать ему правду. Сквейр знал, что Блайфил оклеветал Тома, но предпочел промолчать. Олверти узнает, что один Том был безутешен, когда сквайр был между жизнью и смертью, а причиной неумеренной радости юноши было как раз выздоровление его названого отца.

Олверти, узнав всю правду о своем племяннике, раскаивается и выгоняет Блайфила. Фитцпатрик не предъявил Тому обвинений, его освобождают из тюрьмы. Олверти просит прощения у Тома.

Найтингейл рассказывает Софье о том, что Том и не собирался жениться на леди Белластон, поскольку это он подговорил Тома написать ей то письмо. Том является к Софье и вновь просит её руки. Сквайр Вестерн, узнав о намерении Олверти сделать Тома своим наследником, дает свое согласие на их брак. Влюбленные после свадьбы уезжают в деревню и счастливо живут вдали от городской суеты.

«История» была опубликована в 1749 г. Фильдинг не успел исправить вкравшиеся в работу ошибки, поскольку роман появился всего за пять лет до смерти писателя. Сразу после выхода романа Фильдинг получил крупную судейскую должность и целиком занялся получением взяток .

Просветительские романы принято называть классической эпопеей, классическим эпосом в прозе. Фильдинг ориентировался на формулировку эпоса в «Поэтике» Аристотеля. Следуя архетипу «Одиссеи», Фильдинг строит «Историю» по принципу комической стилизации, травестирования.

Изображение природы человека. Фильдинг написал роман «о человеческой природе». Все выдающиеся люди спорили о том, добродетелен ли человек в основе своей. Представитель этической философии А. Шефтсбери утверждал, что основой человеческого поведения является врожденное нравственное чувство, Б. Мандевиль видел эту основу в эгоистическом интересе.

Фильдинг принял участие в этических спорах о разуме и нравственных особенностях человеческой природы. Мысли Фильдинга предстают не в виде цитат и ученых рассуждений, а в развитии жизненных ситуаций, в столкновении характеров. Возвышаясь над персонажами, автор мог свободно судить об их поступках и характерах, соотнося их личный опыт и судьбу с образом жизни их соотечественников и судьбой всей страны.

Просветители критиковали существовавшую до этого идеологию, опираясь на идеи культа разума, которому придали универсальный характер, и идею «естественного человека». Относясь к этим идеям с уважением и признавая их отчасти справедливыми, Фильдинг в своем романе подверг их испытанию, показав, как действуют эти принципы в жизни.

Полемика со Свифтом. Свифтовские взгляды в романе выражает Горный Отшельник-мизантроп. Этот человек прошел все ступени жизни, из богатого сделавшись бедным и пережив предательство любимой и друга. Его ошибка в том, что он по тем людям, которые его окружают, стал судить обо всем человечестве. Том Джонс не меньше, чем он, сталкивался с предательством и злобой, но не потерял веры в жизнь и в людей, он полон оптимизма. В ответ на добро Джонс часто получает неблагодарность, но в решительную минуту его спасли именно те, кому он помогал в романе. Они встали на его защиту и помогли оправдать его как перед Олверти, так и перед Софьей.

Полемика с Ричардсоном. Культура Просвещения – культура диалогическая, она предполагала плюрализм мнений. Фильдинг в романе вступил в полемику с Ричардсоном относительно нравственных идеалов. Ричардсон идеализировал пуританскую мораль и видел в ней воплощение понятия о «естественном человеке». Он считал основной задачей просветительского искусства осуждение порока и поощрение добродетели. В осуждении порока он доходил до крайности, отрицая право человека на наслаждение земными радостями. Пуританская мораль предполагала обуздание плоти, имела во многом эгоистический, расчетливый характер. Фильдинг считает такую рассудочную добродетель ненастоящей и недостойной.

Фильдинг разоблачал лицемерие, притворство и тщеславие, которые часто скрывались под маской добродетели. Под видом такого «достойного» человека, по мнению Фильдинга, всегда мог скрываться плут и обманщик, действующий исключительно исходя из собственных интересов (так и происходит в «Томе Джонсе»). Кроме того, отличие Фильдинга от Ричардсона в том, что он поощрял спасение не собственной души, а помощь ближнему, даже в ущерб собственным интересам.

Оппозиция Джонс – Блайфил. Свои идеи автор отстаивает, противопоставляя Джонса и Блайфила. По мнению Фильдинга, добродетель в расчете на вознаграждение мало чего стоит. За этой добродетелью скрываются ханжество, подлость, зависть, злоба, нравственное уродство – те черты, которые есть в Блайфиле. Казалось бы, он только и делает, что заботится о собственной душе, а в то же время очень быстро мы убеждаемся, что его в этой жизни интересуют только деньги. Гораздо достойнее бескорыстная помощь, самопожертвование, нравственные подвиги, совершаемые необдуманно, «очертя голову». При этом герой имеет право на недостатки, но они, как правило, проистекают от молодости. Эти недостатки, к тому же, искупаются благородной и отзывчивой душой. Только таким и может быть идеал добродетели, воплощенный в образе главного героя – Тома Джонса.

Просветительский финал. Фильдинг понимал, что в жизни такой герой никогда не сможет добиться успеха. Автор почти привел героя к виселице, которую ему прочили окружающие с самого рождения. Фильдинг «выпутывал» героя из всех козней, которые на него обрушились. И тут проявляется двойственность сюжета просветительского романа – сюжет реалистический и просветительский. Конец явно просветительский – зло наказано, главный герой счастлив.

Герои. Безусловно, герой Фильдинга – рациональный герой. Он абстрагирован от условий быта. Том Джонс не несет никаких черт реального социального состояния, не случайно он незаконный сын, найденыш. Безродность Тома Джонса выключала его из прочно сложившейся системы общественных отношений и заранее обрекала его на всевозможные испытания и превратности судьбы. Он связан с окружающим миром внешне и условно, то есть воплощает идеальную «человеческую природу», человека вообще. Он такой, каким его создала природа, с естественными нравственными чувствами и побуждениями. Ему свойственны лишь «естественные» пороки (у Джонса это похоть). В то же время он не способен ко лжи, всегда откровенно выражает свои чувства, что часто мешает ему и заставляет его попадать в неприятности.

В этом ему противоположен отрицательный герой, который един и конкретен, заражен пороками современного общества. Не случайно Блайфил по-своему осмысляет как гражданские, так и религиозные законы, применяя их по своему усмотрению. Законы эти часто находятся в полном противоречии с естественными законами.

10. Стерн. ";Сентиментальное путешествие";

Краткий пересказ:

Книга начинается с обрывка разговора: главный герой, пастор Йорик, говорит о каком-то предмете, что во Франции это устроено лучше. На вопрос, бывал ли он во Франции, Йорик в тот же день решает поехать туда. Он собирает свои вещи, и через некоторое время уже обедает во французском трактире, и он уже находится под властью закона, по которому в случае его смерти всё его имущество, имущество «туриста», перешло бы французскому королю. Йорик рассуждает о щедрости и радости подаяния, однако вошедшему монаху Францисканского ордена, смиренному и скромному человеку, он не подаёт, вместо того читая ему лекцию о том, что лучше добиваться своим трудом пропитания, чем ходить и выпрашивать крохи у людей, едва сводящих концы с концами, но живущих своим трудом. Едва монах выходит, смущённый, как Йорик и сам начинает винить себя в резкости и чтении нотаций. Он выходит из дома, видит, что тот же самый монах беседует с одной дамой во дворе и, чтобы избежать ещё одной встречи с тем, садится в стоящие неподалёку дезоближан, одноместную карету, где пишет предисловие. В предисловии он выводит, что странствуют люди либо из-за немощей тела или души или по необходимости. Соответственно, он выводит и типы путешественников – пытливые путешественники, тщеславные, несчастливые, простодушные и проч., себя же он называет чувствительным путешественником. Те же, кто отправляется в другие страны, чтобы нажить опыта и знаний – глуп, т.к. знания во всём мире едины, и получить их можно не выезжая за границу, – и особенно хорошо это возможно в Англии. Предисловие прерывают два англичанина, обращающиеся к Йорику, и тот покидает карету. Йорик беседует с мсье Дессеном, владельцем гостиницы, они обмениваются любезностями. Они идут к сараю, чтобы выбрать другие кареты – дезоближан разонравился Йорику, да и он ненадёжно выглядит. По дороге Йорик замечает, что как только он стал готовитсья отдать свои деньги за карету Дессену, как стал чувствовать антипатию к этому человеку – и в этом особенность людей. У сарая они встречают даму, которой Йорик подаёт руку, но Десен не может найти ключ от сарая и идёт в дом. За краткий промежуток времени до возвращения Дессена Йорик уже представляет себе историю этой дамы – она наверняка вдовица уже некоторое время, замечает её приятную внешность, чувствует смущение и, наконец, пытается завязать разговор, но дама его прерывает острым замечанием, и вновь они стоят, а Йорик наслаждается тем, что держит её руку в своей. К паре подходит монах-францисканец, и Йорик, считая, что обидел того, дарит ему извинения за грубость и свою черепаховую табакерку, получая взамен роговую монаха, а также множество благодарностей. Они расстаются, но эту табакерку Йорик всегда теперь возит с собой, а недавно он побывал на могиле этого монаха, где он разрыдался. Монах скрывается, дама отходит в сторону. Йорик решает пригласить её в свою карету, но внутри него происходит диалог между Скупостью (дескать, придётся нанять дополнительную лошадь к карете), Трусостью (а неизвестно, кто эта дама?), Лицемерием (что же потом скажут о почтенном пасторе?) и др., которые убеждают его, что не стоит приглашать её. Но дама отходит в сторону, видимо, советуясь со своими вторыми «я», и лишь пробегающий мимо французский офицер вежливо вызнаёт, откуда она, куда направляется, и скрывается. Дессен появляется и вводит в сарай Йорика и даму, они садятся в карету «визави», в которой попутчики сидят друг напротив друга. Йорик объясняет даме, что признаваться в любви в первые же часы знакомства пошло, что даже произносить это слово в таких условиях некрасиво, следует лишь подавать тайные знаки. Дама замечает, что в таком случае Йорик всё это время признавался ей в любви. Йорик делает ей предложение поехать в карете, а дама отвечает, что ожидала этого, однако за ней приехал брат. Они расходятся в разные стороны, и Йорик замечает, что с момента его пребывания прошло совсем мало времени – а он уже столько перечувствовал и столько сказал. Он говорит, что бесконечно много может написать тот, кто следит за своим сердцем и тем, как в нём отражаются внешние события, кто ищет в мире повода, чтобы всколыхнуть свою чувствительность. Другое дело – путешественники, которые едут с плохим настроением или скупостью и пишут свои мемуары не о проделанном пути и встреченном, а о своей постоянной грусти, окрашивая её тонами всё видимое. Мсье Дессен рекомендует Йорику слугу, Ла Флёра, молодого человека, который по душе своим открытым и весёлым нравом пастору, хотя он и обладает лишь талантом, отслужив в армии, бить в барабан и играть на флейте. Однако прельщённый слухом о щедрости англичан – хотя Йорик очень небогат – он рад служить «туристу». В Йорике снова происходит внутренняя беседа Мудрости и Слабости его; Мудрость упрекает последнюю в выборе такого малоквалифицированного слуги, но Йорик забывает об этом. В отдельной главе (несколько глав подряд называются «Монтрей», по месту нахождения героя, никуда не двинающегося) Йорик описывает нрав и жизнерадостную философию Ла Флёра, его глаза, простую любящую душу. Дессен говорит Ла Флёру, что тот пользовалась большой популярностью у местных девиц, и Йорик замечает про себя, что он становится отчаянно щедр и добр в моменты, когда горит в его сердце любовь то к одной, то к другой даме, а в «междуцартвие» он становится весьма скупым. Следует Отрывок – в котором говорится о том, как после постановки «Андромеды» Еврипида в городе Абдера, славившемся своими пороками и распутством, все начали говорить красивыми фразами из драмы и в результате нравы в городе возвысились, начался золотой век в Абдере. Перед отъездом из Монтрея Йорик выходит с малым количеством монет и раздаёт милостыню нищим, которых больше, чем монет – он подаёт нищему, уступившего место дамам, подаёт карлику, угощающему всех табаком, однорукому солдату, травмированной даме, нищему, обратившегося к Йорику «My Lord». Но не заметив в стороне одного нищего, не просящего милостыни, а скромно стоящего неподалёку, Йорик, раздав всю мелочь, вдруг подаёт большие – для его скромных средств - деньги скромняге. Йорик и Ла Флёр едут в Париж, но по дороге лошадь Ла Флёра, на которой он едет верхом, натыкается на труп осла, пугается, а после вырывается и бежит прочь (при этом Ла Флёр каждый раз ругается, а Йорик замечает, что у французов есть три степени выражения неприятности тремя ругательствами, самое страшное из которых Йорик стесняется назвать). Ла Флёр едет в карете со своим господином, и вскоре в соседнем селении они встречаются с паломником, который сожалеет о своём издохшем осле, с которым он всё это время делил свой хлеб и которого он очень любил. Расстроенный Йорик желает ехать медленно, однако кучер не слышит его и несётся во весь дух, и когда пастор уже желает нестись, чтобы расплескать ярость, кучер останавливается – карета у подножия горы. Почтовая карета графа де Л*** и его сестры, которая была той дамой у сарая с каретами, проезжает мимо, и скоро Йорик получает через посыльного предложение заехать в Брюссель, к даме, дабы продолжить знакомство, а также письмо для мадам Р***. Йорик принимает решение – во имя верности своей любимой, оставленной в Англии – не ехать в Брюссель, кроме как в сопровождении своей Элизы. Ла Флёр, оказавшись принятым у мадам де Л***, заявляет, дабы не уронить честь господина, что забыл ответное письмо к ней от своего господина, и спешит домой. Йорик не может начать письмо, и тогда Ла Флёр достаёт любовное письмо от одного капрала к жене барабанщика, и незначительно изменив его – по случаю - Йорик пишет послание.

Приехав в Париж, герой посещает цирюльника, беседа с которым наводит его на мысли об отличительных признаках национальных характеров: французы всегда для сравнения используют гигантские величины и гиперболы. Выйдя от цирюльника, он заходит в лавочку, чтобы узнать дорогу к Комической Опере, и знакомится с очаровательной гризеткой, но, почувствовав, что её красота произвела на него слишком сильное впечатление, поспешно уходит. В театре, глядя на стоящих в партере людей, Йорик размышляет о том, почему во Франции так много карликов. Из разговора с пожилым офицером, сидящим в этой же ложе, он узнает о некоторых французских обычаях, которые его несколько шокируют. Выйдя из театра, в книжной лавке он случайно знакомится с молодой девушкой, она оказывается горничной мадам Р***, к которой он собирался с визитом, чтобы передать письмо.

Вернувшись в гостиницу, герой узнает, что им интересуется полиция. Во Францию он приехал без паспорта, а, поскольку Англия и Франция находились в это время в состоянии войны, такой документ был необходим. Хозяин гостиницы предупреждает Йорика, что его ожидает Бастилия. Мысль о Бастилии навевает ему воспоминания о скворце, некогда выпущенном им из клетки. Нарисовав себе мрачную картину заточения, Йорик решает просить покровительства герцога де Шуазедя, для чего отправляется в Версаль. У ворот дома герцога Ла Флёр, а следом Йорик встречают старого офицера, имеющего высокую награду (орден св. Люовика), но занимающегося продажей пирожков. Как поясняет Йорик, вскоре король прослышал об офицере и назначил ему пенсию. В дополнение к этой истории герой решает рассказать другую историю – об английском дворянине, который, обнищав, сдал на хранение свою шпагу, символ знатности, а сам отправился с семьёй в другие края, где он нажил состояние торговлей, что считалось позорящим честь дворянина (для этого и была сдана шпага). Вернувшись, дворянин увидел на шпаге образовавшуюся за это время ржавчину, и заявил, уронив слезу, что найдёт другой способ её уничтожить, и ушёл.

Не дождавшись приема у герцога, он идет к графу Б***, о котором ему рассказали в книжной лавке как о большом поклоннике Шекспира. После недолгой беседы, проникшись симпатией к герою и несказанно пораженный его именем, граф сам едет к герцогу и через два часа возвращается с паспортом. Продолжая разговор, граф спрашивает Йорика, что он думает о французах. В пространном монологе герой высоко отзывается о представителях этой нации, но тем не менее утверждает, что если бы англичане приобрели даже лучшие черты французского характера, то утратили бы свою самобытность, которая возникла из островного положения страны. Ведь в процессе постоянного общения и столкновения как бы стираются индивидуальные черты, и таковы – «слишком вежливы» - французы. Беседа завершается приглашением графа пообедать у него перед отъездом в Италию.

У дверей своей комнаты в гостинице Йорик застает хорошенькую горничную мадам Р***. Хозяйка прислала её узнать, не уехал ли он из Парижа, а если уехал, то не оставил ли письма для нее. Девушка заходит в комнату и ведет себя так мило и непосредственно, что героя начинает одолевать искушение. Но ему удается преодолеть его, и, только провожая девушку до ворот гостиницы, он скромно целует её в щеку. На улице внимание Йорика привлек странный человек, просящий милостыню. При этом он протягивал шляпу лишь тогда, когда мимо проходила женщина, и не обращался за подаянием к мужчинам. Вернувшись к себе, герой надолго задумывается над двумя вопросами: почему ни одна женщина не отказывает просящему и что за трогательную историю о себе он рассказывает каждой на ухо. Но размышлять над этим помешал хозяин гостиницы, предложивший ему съехать, так как он в течение двух часов принимал у себя женщину. В результате выясняется, что хозяин просто хочет навязать ему услуги знакомых лавочниц, у которых отбирает часть своих денег за проданный в его гостинице товар. Конфликт с хозяином улажен при посредничестве Ла Флера. Йорик вновь возвращается к загадке необычайного попрошайки; его волнует тот же вопрос: какими словами можно тронуть сердце любой женщины.

Ла Флер на данные ему хозяином четыре луидора покупает новый костюм и просит отпустить его на все воскресенье, «чтобы поухаживать за своей возлюбленной». Йорик удивлен, что слуга за такой короткий срок успел обзавестись в Париже пассией. Оказалось, что Ла Флер познакомился с горничной графа Б***, пока хозяин занимался своим паспортом. Это опять повод для размышлений о национальном французском характере. «Счастливый народ может танцевать, петь и веселиться, скинув бремя горестей, которое так угнетает дух других наций».

Йорику случайно попадается лист бумаги с текстом на старофранцузском языке времен Рабле и, возможно, написанный его рукой. Йорик целый день разбирает трудночитаемый текст и переводит его на английский язык. В нем рассказывается о некоем нотариусе, который, поссорившись с женой, пошел гулять на Новый мост, где ветром у него сдуло шляпу. Когда он, жалуясь на свою судьбу, шел по темному переулку, то услышал, как чей-то голос позвал девушку и велел ей бежать за ближайшим нотариусом. Войдя в этот дом, он увидел старого дворянина, который сказал, что он беден и не может заплатить за работу, но платой станет само завещание — в нем будет описана вся история его жизни. Это такая необыкновенная история, что с ней должно ознакомиться все человечество, и издание её принесет нотариусу большие доходы. У Йорика был только один лист, и он не мог узнать, что же следует дальше. Когда вернулся Ла Флер, выяснилось, что всего было три листа, но в два из них слуга завернул букет, который преподнес горничной. Хозяин посылает его в дом графа Б***, но так случилось, что девушка подарила букет одному из лакеев, лакей — молоденькой швее, а швея — скрипачу. И хозяин, и слуга расстроены. Один — потерей рукописи, другой — легкомыслием возлюбленной.

Йорик вечером прогуливается по улицам, полагая, что из человека, боящегося темных переулков, «никогда не получится хорошего чувствительного путешественника». По дороге в гостиницу он видит двух дам, стоящих в ожидании кареты. Тихий голос в изящных выражениях обращался к ним с просьбой подать двенадцать су. Йорика удивило, что нищий назначает размер милостыни, равно как и требуемая сумма: подавали обычно одно-два су. Женщины отказываются, говоря, что у них нет с собой денег, а когда старшая дама соглашается посмотреть, не завалялось ли у нее случайно одно су, нищий настаивает на прежней сумме, рассыпая одновременно комплименты дамам. Кончается это тем, что обе вынимают по двенадцать су и нищий удаляется. Йорик идет вслед за ним: он узнал того самого человека, загадку которого он безуспешно пытался разрешить. Теперь он знает ответ: кошельки женщин развязывала удачно поданная лесть.

Раскрыв секрет, Йорик умело им пользуется. Граф Б*** оказывает ему еще одну услугу, познакомив с несколькими знатными особами, которые в свою очередь представили его своим знакомым. С каждым из них Йорику удавалось найти общий язык, так как говорил он о том, что занимало их, стараясь вовремя ввернуть подходящий случаю комплимент. «Три недели я разделял мнение каждого, с кем встречался», — говорит Йорик и в конце концов начинает стыдиться своего поведения, понимая, что оно унизительно. Он велит Ла Флеру заказывать лошадей, чтобы ехать в Италию. Проезжая через Бурбонне, «прелестнейшую часть Франции», он любуется сбором винограда, Это зрелище вызывает у него восторженные чувства. Но одновременно он вспоминает печальную историю, рассказанную ему другом мистером Шенди, который два года назад познакомился в этих краях с помешанной девушкой Марией и её семьей. Йорик решает навестить родителей Марии, чтобы расспросить о ней. Оказалось, что отец Марии умер месяц назад, и девушка очень тоскует о нем. Ее мать, рассказывая об этом, вызывает слезы даже на глазах неунывающего Ла Флера. Недалеко от Мулена Йорик встречает бедную девушку. Отослав кучера и Ла флера в Мулен, он присаживается рядом с ней и старается, как может, утешить больную, попеременно утирая своим платком слезы то ей, то себе. Йорик спрашивает, помнит ли она его друга Шенди, и та вспоминает, как её козлик утащил его носовой платок, который она теперь всегда носит с собой, чтобы вернуть при встрече. Девушка рассказывает, что совершила паломничество в Рим, пройдя в одиночку и без денег Аппенины, Ломбардию и Савойю. Йорик говорит ей, что, если бы она жила в Англии, он бы приютил её и заботился о ней. Его мокрый от слез платок Мария стирает в ручье и прячет у себя на груди. Они вместе идут в Мулен и прощаются там. Продолжая свой путь по провинции Бурбонне, герой размышляет о «милой чувствительности», благодаря которой он «чувствует благородные радости и благородные тревоги за пределами своей личности».

Из-за того что при подъеме на гору Тарар коренник упряжки потерял две подковы, карета была вынуждена остановиться. Йорик видит небольшую ферму. Семья, состоящая из старого фермера, его жены, детей и множества внуков, сидела за ужином. Йорика сердечно пригласили присоединиться к трапезе. Он чувствовал себя как дома и долго вспоминал потом вкус пшеничного каравая и молодого вина. Но еще больше по душе ему пришлась «благодарственная молитва» — каждый день после ужина старик призывал свое семейство к танцам и веселью, полагая, что «радостная и довольная душа есть лучший вид благодарности, который может принести небу неграмотный крестьянин».

Миновав гору Тарар, дорога спускается к Лиону. Это трудный участок пути с крутыми поворотами, скалами и водопадами, низвергающими с вершины огромные камни. Путешественники два часа наблюдали, как крестьяне убирали каменную глыбу между Сен-Мишелем и Моданой. Из-за непредвиденной задержки и непогоды Йорику пришлось остановиться на маленьком постоялом дворе. Вскоре подъехала еще одна коляска, в которой путешествовала дама со своей горничной. Спальня, однако, здесь была только одна, но наличие трех кроватей давало возможность разместиться всем. Тем не менее оба чувствуют неудобство, и только поужинав и выпив бургундского, решаются заговорить о том, как лучше выйти из этого положения. В результате двухчасовых дебатов составляется некий договор, по которому Йорик обязуется спать одетым и не произнести за всю ночь ни одного слова. К несчастью, последнее условие было нарушено, и текст романа (смерть автора помешала закончить произведение) завершается пикантной ситуацией, когда Йорик, желая успокоить даму, протягивает к ней руку, но случайно хватает неожиданно подошедшую горничную.

Книга обрывается.

Кризис первого периода сентиментализма завершается переходом этого течения на новый уровень, в котором чувства лирического героя уже не просто воспринимаются, а рассматриваются под некоторым углом, с иронией, когда среди литературных инструментов сентименталистов появляется занимательная игра с формой и композицией произведения. Выдающимся автором этого направления был Лоренс Стерн (1713-1768), работавший долгое время викарием (священнослужителем), после сотрудничавший в газете, прославившийся двумя своими романами – «Жизнь и мнения Тристрама Шенди» и «Сентиментальное путешествие», пропутешествовавший по Европе и, наконец, благополучно погибший от туберкулёза. Книги эти, особенно последняя, стали основами для множества подражаний – существовавший уже типа романа-путешествия, путевых записок полностью преображается, и главный герой «Сентиментально путешествия», пастор Йорик (который появляется в виде эпизодического персонажа ещё в более ранних «Жизни и мнениях») отражает в своих записках не увиденные им достопримечательности, а маленькие происшествия, встречи, которые вызывают в нём бурю мыслей, чувств, являются решающими в его судьбе. Йорик постоянно занимается самоанализом, отмечая свою чувствительность и восприятие малейших движений и свою реакцию на них; но порой Йорик просто не желает продолжать анализ, прерывая себя. Само повествование нелинейно, автор то перемещается вперёд во времени, дабы рассказать о том, что слуга, только что принятый им на работу, в будущем ни разу не разочаровывал его, то о том, как через годы он пришёл и пролил слёзы на могиле монаха, ещё стоящего, живого и здорового, по основному повествовании рядом с главным героем. В произведении отражает именно процесс мышления – автор перескакивает с одного на другое, его мысли резко прерываются речью какого-нибудь персонажа, путевые заметки вдруг прерываются внешними отрывками (например, говоря о своём великодушии во время влюблённости, Стерн вставляет отрывок о том, как красивые фразы об Эроте из постановки Еврипида изменили характер жителей славившегося своими пороками города Абдера), а рассказ б офицере, продающем пирожки, гордящегося своими заслугами перед отечеством и орденом, прерывается другим грустным рассказом о дворянине, решившем, что он опозорил честь дворянина, отправившись торговать.

Повествование от первого лица позволяет Стерну отобразить досконально анализ чувств и переживаний главного героя – чувствительного с нотками скепсиса пастора Йорика, отразить и его внутреннюю борьбу с самим собой (эпизод «Искушение», которым гордится Йорик, т.к. он не соблазнил прелестную горничную, хотя имел на то все возможности, да и она давала недвусмысленные намёки на благоволение ему), и разговор его с самим собой при принятии решений («Мудрость» упрекающая «Слабость» за принятие на службу Ла Флёра), и перемену в желании и чувствах (прочитав нотации монаху-францисканцу, Йорик боится, что тот наговорит на него одной даме, и приносит монаху извинения; решив не давать первоначально монаху ни монетки, он дарит тому (в порядке обмена подарками) свою дорогую табакерку) и проч.

«Сентиментальное путешествие» стало кульминацией в развитии английского сентиментализма, а Йорика можно назвать провозвестником героя нового типа, который будет разработан позднее в реалистической прозе XIX столетия.

11. Прево. ";Манон Леско";.

Краткий подробный пересказ, ибо вряд ли кто-то еще кроме меня прочтет эту увлекательное повествование о Маноне-Даноне, любовнике ее деБиле и самом наивном кретине де Грие, преданном дружке его Тиберже и прочих тупостях человеческой природы.

В начале - ПРЕДУВЕДОМЛЕНИЕ АВТОРА ";ЗАПИСОК ЗНАТНОГО ЧЕЛОВЕКА";(пр-е Прево)

От автора. Гов-т, что не включил историю Грие в «Записки», ибо не стоит повествование осложнять лишними эпизодами *лучше бы сказал это себе, когда роман писал* В поведении г-на де Грие читатель увидит злосчастный пример власти страстей над человеком. Грие – хар-р двойственный, смешение добродетелей и пороков, противоборство добрых суждений и плохих поступков. Развлекая, наставлять читателей – оказывать им важную услугу. Нравственные вопросы – темы почти всех бесед. Как же так получается, что говорим мы хорошо, а поступаем плохо? Души благородные чувствуют, что кротость и человечность – добродетели привлекательные, но когда стоит добродетели осуществить, намерения тут же пропадают. Короче, только опыт и пример могут направить поступки людей к добру. Поскольку опыт – по воле судьбы дается людям, то остается только пример. Поэтому каждый эпизод здесь – пример нравственного поведения, луч света. Ну а если, кто вдруг спросит, какого черта автор вдруг в свои года взялся трактовать такие трудные проблемы, то пусть идет лесом

То если рассуждения автора основательно, то оно его оправдывает, а если нет – «ошибка моя послужит моим изменением»

Часть первая. Повествование от автора. Встретил кавалера де Грие во время своей поездки. При въезде в деревню Пасси, где он хотел отобедать, встретил столпотворение у гостиницы. Перед ней стояли 2 крытые телеги. Полицейский сказал ему, что там дюжина веселых девиц, которых везут в Америку. Среди них А.замечает одну, кот.явно благородного происхождения. Спрашивает про нее у нач-ка полиции, кот-й гов-т, что за ней всегда следует один молодой человек. А.подходит к молчелу (собственно, Грие), кот.говорит, что не может своего имени открыть, что он последует за девушкой хоть до Америки, что он всеми силами пытался ее спасти, но сейчас у него закончилось бабло, и полицейские даже не разрешают ему говорить с ним. А.дает ему 4 золотых+2 полицейскому, чтобы Грие разрешили говорить с девушкой.

Историю Грие он узнает лишь 2 года спустя, когда встречает его на улице и тут же признает, т.к. такое красивое лицо не забывается. Грие наконец рассказывает ему свою историю, «поведаю беды и несчастья, и постыднейшие мои слабости». А.естественно все тут же записал.

Собственно, история Грие:

В семнадцать лет юноша заканчивает курс философских наук в Амьене. Благодаря своему происхождению (родители принадлежат к одной из самых знатных фамилий П.), блестящим способностям и привлекательной внешности он располагает к себе людей(он уже кавалер Мальтийского ордена) и приобретает в семинарии настоящего преданного друга — Тибержа, который на несколько лет старше нашего героя. Происходя из бедной семьи, Тиберж вынужден принять духовный сан и остаться в Амьене для изучения богословских наук. Ах,если бы только он слушал Тибержа, он был бы мудр и счастлив. Де Грие же, с отличием сдав экзамены, собирался возвратиться к отцу, чтобы продолжить обучение в Академии. Но судьба распорядилась иначе. Накануне расставания с городом и прощания с другом юноша встречает на улице прекрасную незнакомку и заводит с ней разговор. Оказывается, родители девушки решили отдать её в монастырь, чтобы обуздать её склонность к удовольствиям, поэтому она ищет способ вернуть себе свободу и будет признательна тому, кто поможет ей в этом. Де Грие побежден прелестью незнакомки и с готовностью предлагает свои услуги. Девушка говорит, что вступит в монастырь завтра, т.к. сегодня она встретила здесь двоюродного брата (Грие). Грие понимает ее уловку и зовет ее отужинать в гостинице. Таким образом они обманывают провожатого. Тибержа Грие отсылает. За ужином незнакомка признается, что находит его милым и хочет быть с ним. После недолгих размышлений молодые люди не находят иного пути, кроме бегства.

План прост: им предстоит обмануть бдительность провожатого, приставленного наблюдать за Манон Леско (так зовут незнакомку), и направиться прямо в Париж, где, по желанию обоих влюбленных, тотчас же состоится венчание. Тиберж, посвященный в тайну друга, не одобряет его намерений и пытается остановить де Грие, говоря, что ежели он не убедит Грие своими доводами, то он на него доложит. Грие просит его прийти завтра, клятвенно заверяя, что не собирается бежать так быстро и вначале представит Тибержу свою возлюбленную. Ранним утром он подает карету к гостинице, где остановилась Манон, и беглецы покидают город. Желание обвенчаться было забыто в Сен-Дени, где влюбленные преступили законы церкви и стали супругами, ничуть не колеблясь.

В Париже наши герои снимают меблированные комнаты, де Грие, преисполненный страсти, и думать позабыл о том, как огорчен отец его отсутствием. Он хочет все-таки примириться с отцом и убеждает Манон, что она ему понравится и отец простит Грие. Но Манон холодно отказывает, Грие думает, что это она боится, что если отец не простит его, то им придется расстаться. Деньги у Грие заканчиваются, но Манон говорит, что им помогут ее родственники. Грие замечает, что у девушки появилось несколько новых нарядов, она купила стол, хотя денег у них вообще почти нет. Манон обещает, что ей помогут родственники. Грие наивно в это верит.

Но однажды, вернувшись домой раньше обычного, де Грие узнает об измене Манон(об этом ему говорит служанка, которая медлила с открытием двери,как ей приказала Манон) Известный откупщик, господин де Б.., живший по соседству, вероятно, уже не впервые наносит девушке визит в его отсутствие. Грие бежит в кофейню, где плачет. Но о боги! Решает, что возможно де Б… просто приходил передать Манон деньги от родителей, а он вот так сразу ее обвинил в измене. Возвращается, ведет себя как обычно, за ужином Манон вдруг начинает плакать. Грие слышит стук в дверь, открывает и попадает в объятия лакеев своего отца, которым велено доставить блудного сына домой. В карете бедняга теряется в догадках: кто предал его, откуда отцу стало известно место его пребывания? Подозревает Тибержа, но тот не знал, где они прятались. Его брат гов-т, что Грие не стоит бояться суровости отца. Дома Грие ведет себя смиренно, надеясь, что тогда ему с утра удастся сбежать. Но за ужином отец рассказывает ему, что г-н де Б.., завязав близкое знакомство с Манон и узнав, кто её любовник, решает отделаться от соперника и в письме к отцу доносит о распутном образе жизни юноши, давая понять, что необходимы крутые меры. Таким образом г-н Б… оказывает отцу де Грие вероломную и небескорыстную услугу. По вычислениям отца, Манон любила его всего 12 дней какая жалость 

Кавалер де Грие теряет сознание от услышанного, а очнувшись, умоляет отца отпустить его в Париж к возлюбленной, так как не может быть, чтобы Манон изменила ему и отдала свое сердце другому. Отказывается от пищи и хочет умереть. То хочет сжечь дом Б…вместе с коварной Манон, то не верит, что она могла ему изменить. Уверят отца, что теперь одинаково презирает всех женщин. След.полгода проводит в заточении, читая книги, которые его несколько образумили. Даже составил любовный комментарий к 4й книге «Энеиды». Дидоне не хватало такого сердца, как у нее.

Однажды Тиберж навещает друга, Грие удивляется, как тот возмужал за эти 5-6 месяцев. Оказывается, что Тиберж поехал в Сен-Дени(где жили Манон и Грие), чтобы найти его, встретил там в театре Манон с де Б…, но она сбежала от него, Т.пришлось возвратиться в провинцию, где он и узнал про Грие. Грие думает, что ему стоит также постричься в монахи, как Тиберж. Он уже представляет себе уединенную хижину, где он читает книги и молиться. Думает, что у него лишь будет друг в Париже, кот.будет сообщать ему светские новости просто, чтобы развлечь его. Короче, они приезжают в Париж, где духовное одеяние заменило ему

мальтийский крест, а имя аббата де Грие - рыцарское звание. Он проявляет необычайное усердие, и вскоре его уже поздравляют с будущим саном.

В Париже наш герой провел около года, не стараясь ничего разузнать о Манон; это трудно давалось в первое время, но постоянная поддержка Тибержа и собственные размышления способствовали победе над собой. Последние месяцы учебы протекали столь спокойно, что казалось, еще немного — и это пленительное и коварное создание будет навеки забыто. Но после экзамена в Сорбонне «покрытого славою и осыпанного поздравлениями» де Грие неожиданно посещает Манон. Девушке шел восемнадцатый год, она стала еще ослепительнее в своей красоте. Она умоляет простить её и вернуть ей любовь, без которой жизнь лишена смысла. Трогательное раскаяние и клятвы в верности смягчили сердце де Грие, тут же позабывшего о своих жизненных планах, о желании славы, богатства — словом, опять он облажался. Манон гов-т, что в начале с деБилом она встречалась, чтобы обеспечить их существование, потом пала ниже, но все деньги деБила не заменили ей трепетных ласок Грие…..

Грие вновь следует за Манон, и теперь пристанищем влюбленных становится Шайо, деревушка под Парижем, т.к. Манон не хочет уезжать из Парижа. За два года связи с Б… Манон удалось вытянуть из него около шестидесяти тысяч франков, на которые молодые люди намереваются безбедно прожить несколько лет. А потом, надеется Грие, умрет его отец и ему достанется наследство.

Зимой Манон хочет в Париж, но тогда Грие все узнают. Тогда они снимают меблирован.комнаты в Париже, чтобы оставаться там на ночь. Однажды в Шайо их посещает брат Манон, грубый и бесчестный, ругается на Манон. Манон жалуется Грие. Но внезапно обидчик приходит снова и извиняется, говоря, что разузнал у лакеев, что у Грие с Манон вполне добрые отношения, без всякого распутства. Они приглашают его отужинать, потом он часто их навещает, а потом и вовсе покупает на их средства одежду, приводит в дом дружков и т.д. Грие помалкивает, т.к. это же брат МАНОН.

Беда приходит внезапно: сгорел дом в Шайо, и во время пожара исчез сундучок с деньгами. Нищета — меньшее из испытаний, ожидающих де Грие. На Манон нельзя рассчитывать в беде: она слишком любит роскошь и удовольствия, чтобы жертвовать ими. Поэтому, чтобы не потерять любимую, он решает скрыть от нее пропажу денег и думает, что с его мозгами легко добыть деньги. Обращается к брату Леско, кот-й предлагает либо Манон переспать с богатеньким, либо ему-красавчику связаться с щедрой старухой. Грие же думает про игру. Леско уверяет, что вот так ввязываться в игру без умения жульничать и без компании игроков– лишь дальше разоряться.

Грие решает занять деньги на у Тибержа. Преданный друг встречает его со слезами счастья о господи ободряет и утешает нашего героя, настаивает на разрыве с Манон и без колебаний, хотя сам небогат, дает де Грие необходимую сумму денег. Только с условием, что Грие скажет, где он живет, дабы наставить его на путь добродетели.

Леско уговаривает компанию де Грие принять его и все думают, что никто не заподозрит, что такой благородный юноша может жульничатьИсключительная ловкость столь быстро, увеличила его состояние, что месяца через два в Париже снят меблированный дом и начинается беспечная, пышная жизнь. Тиберж, постоянно навещающий друга, пытается образумить его и предостеречь от новых напастей, так как уверен в том, что нечестно нажитое богатство вскоре бесследно исчезнет. Мало того, беседуют они при Манон, и Грие посмеивается над Тибержем. Тиберж понимает, что все это напрасно и говорит, что Грие к нему еще придет, когда его настигнут несчастья.

Опасения Тибержа были не напрасны. Прислуга, от которой не скрывались доходы, воспользовалась доверчивостью хозяев и ограбила их. Разорение приводит любовников в отчаяние. Но брат рассказывает Манон о г-не де Г… М.., старом сластолюбце, который платит за свои удовольствия, не жалея денег, и Леско советует сестре поступить к нему на содержание. Манон соглашается и оставляет Грие трогательное послание, где говорится, что она позаботится об их благосостоянии, а Леско расскажет, где она. Леско же приезжает к Грие, который вначале хочет его убить за такое. Леско гов-т, что наврал старику про брата-сиротку Манон, с которым она не хочет расставаться. Старика тронула история и он предложил Манон дом и содержание, где брат (Грие) может жить. Грие приезжает, не может терпеть, как Манон ласкает другого. Тогда Манон придумывает более интересный вариант обогащения. Старый волокита приглашает девушку на ужин, на котором обещает ей вручить половину годового содержания. На ужине Грие изображает брата, который собирается стать святошей и травит всякие байки. Как только в конце вечера, уже передав деньги, старик заговорил о своем любовном нетерпении, девушку с «братом» как ветром сдуло.

Г-н де Г… М… понял, что его одурачили, и добился ареста обоих мошенников. Де Грие очутился в тюрьме Сен-Лазар, где ужасно страдает от унижения; юноша целую неделю не в состоянии думать ни о чем, кроме своего бесчестья и позора, который он навлек на всю семью. Настоятеля и всех окружающих он так поражает своим смирением, что они уже хотят его отпустить. И даже де Г….М…. хочет его посетить. Понятное дело, что Грие на самом деле притворяется и все мечтает о своей Манон, несчастный тупица! Поэтому когда, Г…М… говорит, что Манон находится в Исправительном Приюте (месте заключения публичных женщин), он приходит в ярость и почти его душит. Все поражаются этому, а Г…М… идет к начальнику полиции и ужесточает приговор. Но Грие, обманывая настоятеля трогательной историей его любви к Манон, просит его пригласить к нему Тибержа. Через Тибержа он хочет передать письмо Леско, кот-й может его спасти. Грие гов-т Тибержу, что он не изменился и до сих пор любит Манон, что страдания религиозные и его страдания – есть суть одно и то же, все – стремление к блаженству. Добродетель может и выше любви, но сколь много отступников от добродетели и сколь мало отступников от любви. Любовь хотя бы сулит радости, а религия лишь страдания и печаль. Добродетель сурова и трудна, а из человека сердце не выкинешь. Тиберж признает, что Грие не совсем уж тупица и лишь спрашивает, почему тот не тянется к высшему. Грие признается, что он слабый тупица. Тиберж соглашается передать письмо (он не знает, кому оно).

Леско является к Грие как старший брат и гов-т, что выбраться оч.трудно. Грие просит его только принести пистолет (незаряженный) и ждать его у ворот с друзьями. Грие разрешили выходить из камеры и ночью он идет к настоятелю, у которого ключи. Он гов-т настоятелю, что свобода дороже всего и просит его содействовать, показывая оружие. Настоятель все «о сын мой, да как же?», но идет открывать ворота. Пока он открывает, просыпается один из охранников и бросается на Грие. Грие стреляет в него и убивает: «Вот чему вы виной, отец мой». Скрывается у Леско на квартире, думая как же освободить Манон.

Прикинувшись иностранцем, он расспрашивает у привратника Приюта о тамошних порядках, а также просит охарактеризовать начальство. Узнав, что у начальника есть взрослый сын, де Грие встречается с ним и, надеясь на его поддержку, рассказывает напрямик всю историю своих отношений с Манон. Г-н де Т… растроган откровенностью и искренностью незнакомца, но единственное, что он пока может сделать для него, — это доставить удовольствие увидеться с девушкой; все остальное не в его власти. Радость свидания любовников, испытавших трехмесячную разлуку, их бесконечная нежность и золотой от Грие умилили служителя Приюта, и тот пожелал помочь несчастным. Привести Манон к воротам, а там их будет ждать Грие. Посоветовавшись с де Т. о деталях побега, де Грие на следующий же день освобождает Манон, переодевшуюся в мужчину (кстати, Грие в прямом смысле остался без панталон – отдал их Манон), а приютский стражник остается у него в слугах. Кучер замечает, что Манон-дама, сбежавшая из приюта и сомневается, стоит ли их везти. Грие обещает ему золотой, но когда он приезжает к Леско понимает, что таких денег у него нет и просит у Леско. Леско же лезет за тростью избить кучера, кучер трогает, говоря, что они еще поплатятся за это. Грие понимает, что у Леско небезопасно и идут оттуда. Но вот незадача – кто-то стреляет в Леско и убивает его. Грие убеждает Манон, что трупу не помочь и в отчаянии требует, чтобы кучер (уже другой) вез их в Шайо.

Молодые прибывают в Шайо. Де Грие озабочен поиском выхода из безденежья, причем перед Манон он делает вид, будто не стеснен в средствах. Юноша прибывает в Париж и в очередной раз просит денег у Тибержа, И, конечно, получает их. Тиберж рассказывает ему, что настоятель скрыл смерть привратника и побег Грие. Грие радуется, что ему можно не бояться ходить по улицам. Тиберж просит его написать отцу и помириться с ним, он не знает, что Грие спас Манон. Грие думает, что это и правда хороша идея, идет на почту и пишет трогательное послание отцу, чтобы попросить денег на «обучение в Академии» От преданного друга де Грие направился к г-ну Т., который очень обрадовался гостю и рассказал ему продолжение истории похищения Манон. Все были поражены, узнав, что такая красавица решила бежать с приютским служителем. Но чего не сделаешь ради свободы! Так что де Грие вне подозрений и ему нечего опасаться. Г-н де Т… рассказывает и о смерти Леско. Он обобрал одного чела за карточным столом, и тот попросил одолжить ему половину проигранной суммы. Леско отказался, тот его вызвал на поединок, Леско крикнул, чтобы он убирался вон. Молчел ушел, пообещав убить Леско, что и сделал. Г-н де Т., узнав место пребывания влюбленных, покупает всяких шмоток им и навещает.

На этом месте Грие ужинает с автором, после чего – 2я часть удивительных приключений.

Часть вторая

Все в Шайо замечательно, Грие потихоньку играет в Париже, Манон нашла себе подруг, с кот-ми играет в Булонском лесу по-маленькому. Но вот незадача – слуга докладывает Грие, что в Манон втюрился какой-то итальянский князь и пялится на нее в лесу. Грие начинает бояться повторения его 1й истории, особенно когда слуга гов-т, что Манон передала князю ответное письмо. Но Манон необыкновенно нежна с Грие и жалуется, что его нет дома, просит завтра остаться с утра до вечера. Грие остается и Манон делает ему прическу, т.к. у него шикарные волосы. Приходит князь, Манон тащит Грие за волосы, дает князю зеркало и говорит: «Вот, сравните, вы не стоите ни одного из этих волос!» Грие в шоке.Нежные ласки.

Однажды в Шайо приезжает молодой Г. М., сын злейшего врага, того старого развратника, который заточил наших героев в тюрьму. Г-н де Т. заверил де Грие, уже было схватившегося за шпагу, что это очень милый, благородный юноша. Г. М.-младший влюбляется в Манон и хочет с ней быть. Об этом Грие сообщает де Т…. Грие думает, что если он скажет об этом Манон заранее, то у нее хватит силы воли отказаться, ведь он достаточно обеспечивает ее. Манон клятвенно уверяет, что она лишь дождется первых денег и они вместе сбегут. Грие напоимнает, что этот путь ее привел в Приют. Но «нежные ласки» и Грие соглашается, чтобы она встретилась с де Г…М… в театре, взяла сколько может бабла, а он будет ждать ее в карете. Ждет ее оч.долго, вместо нее – миловидная девушка с письмом от Манон, которая говорит, что Г.М. так щедр, что она не смогла уговорить его сегодня пойти в театр. Поэтому утешься мой милый, вот этой красоткой.Грие в бешенстве.

Де Т., потрясенный коварством своего приятеля, советует де Грие отомстить ему. Но Грие лишь просит отвлечь Г.М. на 2 часа, чтобы поговорить с Манон. Де Т соглашается, пишет ГМ записку о том, что проигрался. Грие идет к Манон, кот-ю сначала проклинает, но она ему вешает очередную лапшу на уши – мол, все делала, потому что ГМ постоянно был рядом и хотела, чтобы они были вместе. Нежные ласки, Грие снова с Манон. Де Т присылает записку, где пишет, что прикольно было бы отомстить ГМ – съесть его ужин и спать с Манон в его постели. Грие и Манон веселятся над шуткой и Манон убеждает его сделать так. Грие ищет гвардейцев, кот-е обещают ГМ продержать всю ночь.Наш герой просит гвардейцев арестовать вечером на улице Г. М. и продержать его до утра, сам же тем временем предается утехам с Манон в освободившейся постели.

Но лакей, сопровождавший Г. М., сообщает старику Г. М. о происшедшем. Тот тут же обращается в полицию, и любовники вновь оказываются в тюрьме. Приезжает отец, кот-го сын трогает рассказом о роковой любви и тем, что весь высший свет имеет любовниц, а то и двух, жульничает в картах и т.д. Отец де Грие добивается освобождения сына, поговорив с обоими ГМ, а Манон ожидает или пожизненное заключение, или ссылка в Америку. Де Грие узнает об участи Манон от привратника тюрьмы и горит желанием убить не только Гмов, но и отцу отомстить. Однако остывает и думает, че делать. Идет к Тибержу за деньгами, врет, что хочет с долгами расплатиться, чтобы отец не узнал. Потом к де Т. Де Т к Манон не пускают, сон советует Грие напасть на стражу, когда ее повезут и дает ему 100 пистолей. Де Т гов-т, что попробует убедить нач-ка полиции, а Грие стоит попросить у отца помощи. Грие унижается перед отцом, говорит, что он умрет, лишь бы с Манон было все хорошо. Но отцу уж лучше видеть его мертвым, чем безумным и бесчестным. У де Т тоже ничего не выходит.

Нападение на стражу не удается, т.к. трое солдат бегут, и Грие решает проситься в отряд и уехать с Манон в Америку.Стражники требуют у него денег за беседы с Манон. Манон так ему рада, что Грие опасается за ее жизнь. Грие пишет Тибержу, прося денег, но почта не успевает. Манон гов-т, что им стоит умереть в Гавре или ему стоит найти другую и жить счастливо. Грие поражен этим.

На корабле Грие просит каюту, говоря, что они с Манон обвенчаны. Через 2 месяца они прибывают в Америку. Юноше безразлично, где жить, лишь бы с Манон, и он отправляется вместе со ссыльными в Новый Орлеан. Манон признается, что изменилась и что плачет теперь только при мысли о нищете и ужасах, кот-е она преподнесла Грие. Жизнь в колонии убога, но наши герои лишь здесь обретают душевный покой и обращают свои помыслы к религии. Решив обвенчаться, они признаются губернатору в том, что раньше обманывали всех, представляясь супругами. На это губернатор отвечает, что девушка должна выйти замуж за его племянника Синелле, который давно в нее влюблен и мирился со страстью только потому, что думал, что они женаты.

Грие унижается перед губернатором, но тот непоколебим. Синелле вызывает его на поединок. Де Грие думает, что убил *впоследствии он жив* соперника на дуэли и, опасаясь мести губернатора, Манон убеждает его бежать. В пути девушка заболевает. Учащенное дыхание, судороги, бледность — все свидетельствовало о том, что близится конец её страданиям. Грие снимает с себя одежду, чтобы ей было тепло, молится и т.д. В минуту смерти она говорит о своей любви к де Грие. Грие сутки у ее трупа, потом, когда мухи уже начинают роиться вокруг слишком кучно, вырывает уютный окопчик, где и хоронит Манон.

В городе оказывается, что даже рана Синелле несерьезна. Синелле объявляет всем о благородстве Грие, их поединке. Его находят почти мертвым. Считают, что он заколол Манон, но Синелле за него заступается.

Три месяца юноша был прикован к постели тяжелой болезнью, его отвращение к жизни не ослабевало, он постоянно призывал смерть. Но все же исцеление наступило. В Новом Орлеане появляется Тиберж. Преданный друг увозит де Грие во Францию, где тот узнает о смерти отца. Ожидаемая встреча с братом завершает повествование.

Совмещение двух противоположных традиций: плутовской роман и любовно-психологический.

Франсуа-Антуан Прево- создатель реально-психологического романа «Истории кавалера де Гриё и Манон Леско» (1731), который отличался совершенством стиля и глубиной идейного содержания.

Роман посвящен любви как силе непреодолимой, стихийной, до конца овладевающей человеком и таящей в себе страдания и несчастья. При этом важную роль играет социальный фон, реальная бытовая обстановка. Поклонники Манон — влиятельные и богатые, пошлые и распутные, не случайно их имена обозначены лишь инициалами: они были типичны для эпохи Регентства, времени действия романа, которое отличалось полным равнодушием к вопросам морали. Полиция, которая, якобы, следит за добродетельным поведением подданных, отличается лицемерием и совершает антигуманные акты. Общество и семья де Гриё не могут принять любви молодых людей, поскольку она противоречит сословным предрассудкам (Манон низкого происхождения). В этом заключались внешние социальные причины несчастья влюбленных, которые были преодолены естественным чувством, сметающим общественные преграды — аристократические предрассудки и феодальные привилегии.

Причины внутренние - характер Манон:

  1. отражение двойственности человеческого бытия, слияние добра и зла, а не их борьба, как обычно это показывалось ранее.

Хар-р противоречит обычным представлениям, его невозможно объяснить и постичь рационалистически: она постоянна и ветрена, целомудренна и продажна, преданна и вероломна, искренна и лжива, простодушна и лукава. Манон думает только о сегодняшнем дне, она не может жить идеалами и не желает преодолевать материальные затруднения. Ее низменное поведение продиктовано реальными обстоятельствами: в затруднительных положениях, если де Гриё не может обеспечить их существование, она берет это на себя и поступает как продажная женщина(М.отравлена жаждой роскоши). При этом она беззаветно любит де Гриё.

Назидательная цель книги аббата Прево - пример его героев должен уберечь др.людей от ошибок (об этом в предисловии). Поэтому Манон аморальна, ее не представишь женой с детишками. По Прево, природа вкладывает в человека и дурные и хорошие инстинкты и дает человеку возможность следовать хорошим побуждениям. Прево всегда сурово наказывает тех своих героев, которые проявляют эгоизм и жажду власти, унижают других. Чувствительное сердце, по мнению Прево, может привести к добродетели, но не является залогом ее. Человек должен подчиняться законам нравственным, религиозным, государственным, если они соответствуют естественным нормам.

Пример - участь де Гриё. Для него любовь к Манон — это познание сути жизни. Поначалу у него, аристократа по рождению, чисто рационалистическое представление о мире ( только благоразумие может принести счастье и благополучие). Но после встречи с Манон жизнь его меняется, страсть перерождает его. Благородный и честный, он обманывает, крадет, даже убивает. Он в отчаянии, советы верного друга Тибержа не помогают ему. Но постепенно он начинает понимать, что «счастье неотделимо от тысячи мук», что радость и страдание — это одна стихия жизни. Он не может разлюбить Манон, как не может разлюбить жизнь. Де Гриё сопровождает Манон на каторгу, в Новый Свет, где царят те же жестокие законы, мешающие их счастью и приводящие к гибели Манон.

«М. Л.» - синтез плутовского романа (например, как Манон со своим кавалером ее же любовников дурят) с галантно-ироническим и психологическим романом.

2 плана: нижний – брат Манон кавалер Леско, любовники Манон и т.д. Это мир богачей, но вместе с тем картежников и мошенников. Отношения там строятся на обмане и насилии. 2-й план – мир человеческих страстей. Именно любовь определяет поведение кавалера де Грие (возлюбленного Манон), который готов пожертвовать дворянской честью, богатством, карьерой. Такова по сути и М., которая не раз бросает ради любви к де Грие обеспеченную и богатую жизнь.

Кавалер де Грие сосредоточен не на окружающем его мире, а на своих переживаниях à психологический роман. диалектика души, переплетение добра и зла: М. любит Гр., но хочет богато жить à столкновение сферы любви и сферы богатства.

Гр. тоже «двойственный, сочетающий пороки и добродетели» (Прево): во всех проделках М. он участвует только из любви к ней.

12. Драматургия Вольтера: ";Заира"; или ";Магомет";. Трагедии просветительского классицизма.

Вольтер ориентировался на Шекспира, но называл его ";гениальным варваром";, так как тот не мог внести ";порядок"; в свои трагедии. Вольтер скрестил традиции романтизма и классицизма.

Заметное место в художественном творчестве Вольтера занимают драматические жанры, в особенности трагедии, которых он за шестьдесят лет написал около тридцати. Вольтер прекрасно понимал действенность театрального искусства в пропаганде передовых просветительских идей. Он сам был превосходным декламатором, постоянно участвовал в домашних представлениях своих пьес. Его часто навещали актеры из Парижа, он разучивал с ними роли, составлял план постановки, которой придавал большое значение в достижении зрелищного эффекта. Много внимания он уделял теории драматического искусства.

В трагедиях Вольтера еще яснее, чем в поэзии, выступает трансформация принципов классицизма в духе новых просветительских задач. По своим эстетическим взглядам Вольтер был классицистом. Он принимал в целом систему классицистской трагедии — высокий стиль, компактность композиции, соблюдение единств. Но вместе с тем его не удовлетворяло состояние современного трагедийного репертуара — вялость действия, статичность мизансцен, отсутствие всяких зрелищных эффектов. Сенсуалист по своим философским убеждениям, Вольтер стремился воздействовать не только на разум, на сознание зрителей, но и на их чувства — об этом он не раз говорил в предисловиях, письмах, теоретических сочинениях. Этим и привлек его на первых порах Шекспир. Упрекая английского драматурга за «невежественность» (т.е. незнание правил, почерпнутых у древних), за грубость и непристойности, недопустимые «в порядочном обществе», за совмещение высокого и низкого стиля, сочетание трагического и комического в одной пьесе, Вольтер отдавал должное выразительности, напряженности и динамизму его драм. В ряде трагедий 1730 — 1740-х годов чувствуются следы внешнего влияния Шекспира (сюжетная линия «Отелло» в «Заире», «Гамлета» в «Семирамиде»). Он создает перевод-переделку шекспировского «Юлия Цезаря», рискнув обойтись в этой трагедии без женских ролей (вещь неслыханная на французских подмостках!). Но в последние десятилетия жизни, став свидетелем растущей популярности Шекспира во Франции, Вольтер всерьез встревожился за судьбу французского классического театра, явно отступавшего под натиском пьес английского «варвара», «ярмарочного шута», как он теперь называет Шекспира.

Трагедии Вольтера посвящены актуальным общественным проблемам, волновавшим писателя на протяжении всего его творчества: прежде всего это борьба с религиозной нетерпимостью и фанатизмом, политический произвол, деспотизм и тирания, которым противостоят республиканская добродетель и гражданский долг. Уже в первой трагедии «Эдип» (1718) в рамках традиционного мифологического сюжета звучит мысль о беспощадности богов и коварстве жрецов, толкающих слабых смертных на преступления. В одной из самых известных трагедий — «Заире» (1732) действие происходит в эпоху крестовых походов на Ближнем Востоке. Противопоставление христиан и мусульман проведено явно не в пользу первых. Веротерпимому и великодушному султану Оросману противостоят нетерпимые рыцари-крестоносцы, требующие от Заиры — христианки, воспитанной в гареме, чтобы она отказалась от брака с любимым ею Оросманом и тайком бежала во Францию с отцом и братом. Тайные переговоры Заиры с братом, неверно истолкованные Оросманом как любовное свидание, приводят к трагической развязке — Оросман подстерегает Заиру, убивает ее и, узнав о своей ошибке, кончает с собой. Это внешнее сходство фабульной линии «Заиры» с «Отелло» впоследствии послужило поводом для резкой критики со стороны Лессинга. Однако Вольтер совсем не стремился соперничать с Шекспиром в раскрытии душевного мира героя. Его задачей было показать трагические последствия религиозной нетерпимости, препятствующей свободному человеческому чувству.

В гораздо более острой форме проблема религии ставится в трагедии «Магомет» (1742). Основатель ислама предстает в ней сознательным обманщиком, искусственно разжигающим фанатизм народных масс в угоду своим честолюбивым замыслам. По словам самого Вольтера, его Магомет — «это Тартюф с оружием в руках». Магомет с пренебрежением говорит о слепоте «непросвещенной черни», которую заставит служить своим интересам. С изощренной жестокостью он толкает на отцеубийство воспитанного им и слепо преданного ему юношу Сеида, а потом хладнокровно расправляется с ним. В этой трагедии особенно отчетливо выступает принцип использования драматургом исторического материала: историческое событие интересует Вольтера не в своей конкретности, а как универсальный, обобщенный пример определенной идеи, как модель поведения — в данном случае основателя любой новой религии. Это сразу же поняли французские духовные власти, запретившие постановку «Магомета»; они увидели в ней обличение не одной лишь мусульманской религии, но и христианства.

В «Магомете» анализу и осуждению подвергается не философская или моральная основа мусульманства, не какая-либо религия вообще, а слепое следование ее предписаниям и ее использование в корыстных личных целях. Вольтер осуждает любой фанатизм, религиозный или политический, любую демагогию и любое стремление к деспотической власти. Механизм подобного захвата власти, опирающийся на демагогическую проповедь «истинной» религии, вскрыт в пьесе глубоко и всесторонне. Магомет играет на чувствах масс, недовольных прежними властителями. Кроме того, массам не может не нравиться, что новый пророк по происхождению не принадлежит к верхам. Освобождая народ от ложных богов, Магомет надевает на него новые оковы, еще более тяжелые, чем прежние. Но он убеждает своих сторонников, что новые цепи необходимы. Проповедь Магомета адресована прежде всего людям неразмышляющим, охваченным слепой верой; те же, кто стремится выработать собственное мнение, — лишь помеха на его пути («тех смертных от себя велел я отдалить,/ Что сами пробуют взирать, вещать, судить»). Религия и мораль, которые проповедует герой трагедии, антигуманны («Сильна религия, что истребляет жалость...») и основаны на страхе («Пусть бога чтит народ, и главное боится!»). Магомет использует людские слабости и ошибочные суждения, столь типичные для простого народа. Не останавливается Магомет и перед обманом, разыгрывая эффектнейшие сцены, как, например, в финале пьесы, когда предусмотрительно отравленный Сеид не находит сил нанести удар Магомету и падает бездыханный у его ног. В достижении власти все средства оказываются хороши — обман, ложные клятвы, временный союз с прежними врагами и, конечно, целая серия политических убийств, продуманных и жестоких. Во-первых, Магомет старательно убирает свидетелей; во-вторых, он творит зло чужими руками. Есть в нем и утонченная жестокость, не оправдываемая соображениями «необходимости и выгоды». Так, решая устранить мешающего ему шейха Зопира, он посылает на убийство именно детей последнего, что усугубляет трагизм ситуации.

Вольтеровский персонаж, конечно, злодей, он обрисован лишь отрицательными красками (писатель сообщал одному из друзей: «Я изображаю Магомета фанатика, насильника, обманщика, позор человеческого рода...»). Но он личность незаурядная, личность сильная, прекрасно разбирающаяся в настроениях масс и умеющая их направлять. Он презирает массы, противопоставляет им свою мнимую боговдохновенность и, естественно, стремится к насаждению собственного культа.

Его окружение столь же преступно и беспринципно, как и сам Магомет; Омар и другие, как это свойственно сатрапам, еще более жестоки, чем их глава. Их преданность — это своеобразная круговая порука, кроме того, они прекрасно знают, что в случае измены Магомет безжалостно и жестоко рассчитается с ними.

Если в «Альзире» зло не казалось Вольтеру неодолимым, и справедливость в какой-то мере торжествовала, то здесь, в «Магомете», финал безысходен. Положительные герои, Сеид и Пальмира, гибнут, ибо они на какое-то время дали себя увлечь религиозному фанатизму. По-своему характер Сеида прямолинеен и прост; его резкий поворот, заставивший перейти от слепого повиновения Магомету к бунту против него, не сопровождается глубокими внутренними переживаниями. Пальмира — образ более лирический, хрупкий. С ней связана тема попранной неоправданной жестокостью и преступлением любви, тема горького и слишком позднего прозрения и бессилия исправить совершенное зло.

«Магомет» стал вершиной вольтеровского просветительского классицизма. В пьесе нельзя не заметить сосредоточенности действия вокруг основной темы (линия кровосмесительной любви Пальмиры и Сеида лишь подчеркивает отрицательные черты деспотизма). При этом пьеса очень динамична, для нее типичны стремительные диалоги, быстрая смена напряженных сцен. Занимала Вольтера и проблема зрелищности и живописности. Вводит он и прием изображения двух параллельных сцен, когда в глубине сценической площадки действует одна группа персонажей, а на просцениуме — другая. Разные эпизоды трагедии окрашены разной тональностью; отметим в этой связи трагически сентиментальную сцену, в которой смертельно раненный Зопир узнает в своих убийцах родных детей.

С постановкой «Магомета» (которая смогла быть осуществлена лишь благодаря заступничеству «либерального» папы Бенедикта XIV) утвердился на сцене жанр философской трагедии, который получил свое дальнейшее развитие в поздних пьесах писателя, созданных уже на новом этапе его творческой эволюции, принадлежащем новому периоду в развитии французского Просвещения в целом.

В трагедии «Альзира» (1736) Вольтер показывает жестокость и фанатизм испанских завоевателей Перу. В более поздних трагедиях 1760-х годов ставятся проблемы насильственно навязанного монашеского обета («Олимпия», 1764), ограничения власти церкви со стороны государства («Гебры», 1767). Республиканская тема развивается в трагедиях «Брут» (1730), «Смерть Цезаря» (1735), «Агафокл» (1778). Весь этот круг проблем требовал более широкого диапазона сюжетов, чем тот, который утвердился в классицистской трагедии XVII в. Вольтер обращался к европейскому средневековью («Танкред»), к истории Востока («Китайский сирота», 1755, с главным героем Чингисханом), к завоеванию Нового Света («Альзира»), не отказываясь, однако, и от традиционных античных сюжетов («Орест», «Меропа»). Тем самым, сохраняя принципы классицистской поэтики, Вольтер изнутри раздвигал ее рамки, стремился приспособить старую, освященную временем форму к новым просветительским задачам.

В драматургии Вольтера нашлось место и для других жанров: он писал тексты опер, веселые комедии, комедии-памфлеты, отдал дань и серьезной нравоучительной комедии — «Блудный сын» (1736). Именно в предисловии к этой пьесе он произнес свое ставшее крылатым изречение: «Все жанры хороши, кроме скучного». Однако в этих пьесах в гораздо меньшей степени проявились сильные стороны его драматического мастерства, тогда как трагедии Вольтера на протяжении всего XVIII в. занимали прочное место в европейском театральном репертуаре.

Краткое содержание:

Народ, пока я не смогла достать текст ни ";Магомета, ни ";Заиры";, хотя готова была даже купить книжку, если б она была. Поэтому сейчас – только краткие содержания, найденные в интернете – верные, но без особых подробностей. Да, и конкретно надо рассказать только об одно произведении – они на выбор. Выбираем ";Магомета";, ибо о нем известно больше, но, думаю, надо рассказать об обеих трагедиях вкратце.

";Магомет";

Совсем кратко: канву сюжета составляют обстоятельства захвата пророком Магометом Мекки, однако основные события, воссозданные в трагедии, являются вымышленными. Магомет похищает детей правителя Мекки в раннем детстве и делает из них фанатичных последователей ислама. Свыкшиеся с мыслью о том, что Магомет - наместник Аллаха на земле, Пальмира и Сеид, не зная своих родителей и того, что они брат и сестра, охвачены любовной страстью друг к другу. Дружескую привязанность они превратно понимают - Магомет всячески способствует инцестуальной любви и хранит в тайне их родственные отношения. Сеиду Магомет предназначает совершить убийство отца, единственного, кто знает его истинные цели. Основатель ислама, Магомет показан как изувер, который навязывает мечом, кровью целым племенам свою волю и свои законы. Желая покорить себе Мекку, Магомет обещает Сафиру вернуть похищенных детей. Старик Сафир, которому взамен счастья видеть детей, считавшихся погибшими, необходимо пойти на предательство, не считает себя способным к этому. Магомет, предвидевший такой поворот событий, приводит в исполнение свой план и приказывает Сеиду убить Сафира. Старик понравился Сеиду, и Магомет вынужден воздействовать и косвенно: во имя любви Сеид решается на убийство. Пальмира и Сеид все выясняют, и окровавленный старик отец обнимает детей. Сеид отравлен Магометом, который вдобавок пытается сделать Пальмиру своей наложницей. Проклиная пророка, Пальмира закалывается мечом. Магомет не достиг удовлетворения своих желаний.

Подлиннее: Сенатор Фанор докладывает Зопиру о появлении в городе Омара, военачальника Магомета, со свитой. Омар за шесть лет до этого «ушел в поход, чтоб Мекку защитить, и, оттеснив войска изменника и вора, вдруг перешел к нему, не убоясь позора». Теперь от имени Магомета он предлагает мир, клянется, что это не лукавство и в доказательство согласен дать в заложники молодого Сеида. Омар приходит на переговоры с Зопиром, и шейх напоминает посланцу, кем был десять лет назад его прославленный владыка: «простой погонщик, плут, бродяга, муж неверный, ничтожнейший болтун, обманщик беспримерный». Приговоренный судом к изгнанию за бунт, он ушел жить в пещеры и, краснобайствуя, стал совращать народ. Не отрицая таланта и ума Магомета, Зопир отмечает его злопамятность и жестокость: «тиранов мстительнее еще не знал Восток». Военачальник же, терпеливо выслушав шейха, предлагает ему назвать цену за Пальмиру и мир. Зопир с гневом отвергает это предложение, и Омар заявляет, что он в таком случае попытается склонить на сторону Пророка сенат.

Влюбленные Сеид и Пальмира безмерно счастливы, встретившись вновь. Когда шейх похитил Пальмиру, Сеид не находил себе места от горя, но теперь его любимая рядом и он надеется её освободить. Молодые люди верят, что Магомет соединит их две судьбы в одну. А Пророк меж тем приближался к воротам древней Мекки. Омар смог убедить сенат впустить в город того, кто был неправедным судом изгнан из него. Он для одних — тиран, а для других — герой… Открывая Омару свою тайну, Магомет признается, что его призывы к миру — миф, он хочет лишь извлечь выгоду из веры людей в посланца Бога, способного остановить пламя войны. Его цель — покорить Мекку и уничтожить Зопира. Кроме того, Пальмира и Сеид, несмотря на их преданность Магомету, являются его врагами — так он заявляет Омару. Пророк любит Пальмиру а, узнав, что она предпочла ему раба, он приходит в ярость и помышляет о мести.

Встреча Зопира и Магомета состоялась. Шейх открыто обвиняет Магомета: «внедрившись подкупом, и лестью, и обманом, несчастья ты принес всем покоренным странам, и, в град святой вступив, дерзаешь ты, злодей, навязывать нам ложь религии своей!» Магомет ничуть не смущен этими речами и объясняет Зопиру, что народ готов поклоняться теперь любому, лишь бы новому идолу, поэтому настал его час, Зопир же должен не сопротивляться, а добровольно отдать власть. Лишь одно обстоятельство поколебало уверенность шейха. Магомет сообщает, что похищенные дети Зопира не погибли, они воспитывались меж слуг Пророка. Теперь их участь зависит от благоразумия отца. Если Зопир без боя сдаст город и объявит народу, что лишь Коран — единственный закон, а Магомет — пророк Бога, то он обретет и детей, и зятя. Но Зопир отвергает это предложение, не желая отдавать страну в рабство. Беспощадный Магомет тут же решает убить непокорного шейха. Из всех слуг Омар советует ему выбрать для этого Сеида, так как он «фанатик истовый, безумный и слепой, благоговеющий в восторге пред тобой». Кроме того, Омару известна страшная тайна Магомета: Пальмира и Сеид — дети Зопира, поэтому сын отправляется злодеями на отцеубийство. Магомет вызывает к себе Сеида и внушает ему повеление, якобы исходящее от Аллаха: «Приказано свершить святую месть и нанести удар, чтоб враг был уничтожен клинком, который вам в десницу Богом вложен». Сеид приходит в ужас, но Магомет подкупает его обещанием: «Любовь Пальмиры вам наградою была б». И юноша сдается. Но уже держа в руке меч, юноша все равно не понимает, почему он должен убить беспомощного и безоружного старика. Он видит шейха, который начинает с ним проникновенную беседу, и Сеид не в силах занести над ним свое оружие. Омар, тайно наблюдавший за этой сценой, требует Сеида немедленно к Магомету. Пальмира, застав Сеида в страшном смятении, просит открыть ей всю правду, и юноша рассказывает, умоляя помочь ему разобраться в своих терзаниях: «Скажи мне слово, ты мой друг, мой добрый гений! Направь мой дух! И меч мне помоги поднять!.. Объясни, зачем кровавое закланье Пророку доброму, отцу для всех людей?» Сеид говорит, что, по решению Пророка, их с Пальмирой счастье — награда за кровь несчастного Зопира. Девушка уклоняется от совета, тем самым толкая юношу на роковой шаг.

Меж тем Герсид, один из слуг Магомета, в прошлом похитивший детей Зопира и знающий об их судьбе, назначает шейху свидание; но оно не состоялось, так как Омар, разгадав намерение Герсида открыть тайну, убивает его. Но Герсид все же успевает оставить предсмертную записку и передать её Фанору. В это время Зопир идет молиться к алтарю и не скупится на проклятия в адрес Магомета. Сеид спешит прервать кощунственную речь, обнажает оружие и наносит удар. Появляется Фанор. Он в ужасе, что не успел предотвратить убийство, и сообщает всем роковую тайну. Сеид падает на колени с возгласом: «Верните мне мой меч! И я, себя кляня…» Пальмира удерживает руку Сеида: «Пусть не в Сеида он вонзится, а в меня! К отцеубийству я подталкивала брата!» Зопир же, смертельно раненный, обнимает детей: «В час смерти мне судьба послала дочь и сына! Сошлись вершины бед и радостей вершины». Отец с надеждой смотрит на сына: «Предатель не уйдет от казни и позора. Я буду отомщен».

Омар, увидев Сеида, приказывает слугам схватить его как убийцу Зопира. Только теперь юноша узнает о коварстве Пророка. Военачальник спешит к Магомету и докладывает об обстановке в городе. Зопир умирает, разгневанный народ, прежде во всем послушный, ропщет. Омар предлагает успокоить толпу заверениями в том, что Зопир принял смерть за отвержение ислама, а его жестокий убийца Сеид не избежит кары за содеянное. Войска Магомета скоро будут в городе — Пророк может не сомневаться в победе. Магомет интересуется, не мог ли кто-нибудь выдать Сеиду тайну его происхождения, и военачальник напоминает ему, что Герсид, единственный посвященный, мертв. Омар признается, что в вино Сеиду он влил яд, поэтому близок час и его смерти.

Магомет велит позвать к нему Пальмиру. Он советует девушке забыть о брате и сулит ей богатство и роскошь. Все её несчастья уже позади, она свободна, и он готов сделать для нее все, если она будет ему покорна. Девушка с презрением и возмущением бросает: «Убийца, лицемер бесчестный и кровавый, ты смеешь соблазнять меня нечистой славой?» Она уверена, что лжепророк будет разоблачен и возмездие недалеко. Народ, узнав об убийстве Зопира, выходит на улицы, берет в осаду тюрьму, на борьбу поднимаются все горожане. Бунт возглавляет Сеид. Он кричит в исступлении, что в смерти его отца повинен Магомет, и стихийная ярость масс готова обрушиться на злодея. Внезапно обессилевший от действия яда Сеид на глазах толпы шатается и падает. Воспользовавшись этим, Магомет заявляет, что это Бог карает неверного, и так будет со всеми, кто посягнет на него, великого Пророка: «Любой, кто возразить осмелится приказу, — пусть даже в помыслах, — покаран будет сразу. И если день для вас сияет до сих пор, то потому, что я смягчил свой приговор». Но Пальмира разоблачает Магомета, говоря, что её брат гибнет от яда, и проклинает негодяя. Она называет Магомета кровавым зверем, лишившим её и отца, и матери, и брата. Нет больше ничего, что привязывало бы её к жизни, поэтому она уходит вслед за своими близкими. Сказав это, девушка бросается на меч Сеида и погибает.

При виде умирающей Пальмиры Магомет на мгновение поддается чувству любви, но тут же подавляет в себе этот порыв человечности со словами: «Я должен Богом быть — иль власть земная рухнет». И ему удается овладеть толпой, избежать грозившего было разоблачения при помощи нового циничного обмана, лжечуда, которое опять бросает невежественную массу жителей Мекки к его ногам.

";Заира";

Тагедия, входящая и поныне в репертуар французских театров. В ней Вольтер обращается к эпохе крестовых походов. Героиня трагедии – Заира, рабыня иерусалимского султана Оросмана, — француженка, воспитанная как мусульманка. Султан горячо любит Заиру и хочет жениться на ней. Прибывший из Франции рыцарь Нерестан выкупает пленников-крестоносцев и в их числе христианского короля Сирии Люзиньяна, неожиданно оказавшегося его отцом и отцом Заиры. Оросман, не зная о том, что Нерестан родной брат Заиры, подозревает ее в измене. Из ревности он убивает Заиру, но, убедившись в том, что она невинна, кончает жизнь самоубийством. Подлинной причиной катастрофы является фанатизм христиан, стремящихся всячески помешать браку Заиры с Оросманом. Мусульманин Оросман нарисован Вольтером с большой симпатией, он гораздо человечнее фанатиков-христиан. Трагедия проникнута духом веротерпимости и ненависти к религиозному фанатизму.

13. Поэтика философских повестей Вольтера (";Задиг, или Судьба";, ";Кандид, или оптимизм";, ";Простодушный"; )

Это все общие понятия, основное содержится в содержаниях этих повестей. Так что читайте след. билеты. Удачи.

Из того, что я нашла в интернете, Пахсарьян:

Особенно важно уяснить своеобразие жанра философской повести Вольтера - рационалистическую заданность сюжета, своеобразную тезисность основного конфликта, развертывание которого полемически направлено против определенного философского положения, представления (против теории предустановленной гармонии Лейбница - Поупа в «Кандиде» или против концепции неизвращенного цивилизацией «естественного» дикаря в «Простодушном»), иллюстративность сюжетных ситуаций и образов, сатирический пафос, классицистическую обобщенность характеров, орнаментальную прихотливость фабулы, скептико - ироническую тональность и т.д.

Особое внимание необходимо уделить повести «Кандид», по мнению многих - лучшему образцу философско-художественной прозы Вольтера. Анализируя произведение, можно увидеть, что подчеркнута условная, сгущенно-«романическая» (т.е. полная невероятных, «книжных», «романных» приключений) фабула повести содержит в себе одновременно довольно много параллелей-аллюзий на те или иные современные читателям XVIII столетия и вполне реальные обстоятельства, вводит в повествование наряду с вымышленными и реальные лица. Художественная задача Вольтера - двойная; он не только смеется над экстравагантностями жанра романа, но отвергает логикой развертывания судьбы персонажей определенный философский тезис. Исследователи обычно подчеркивают критический характер стремительно-орнаментального обозрения действительности, которое составляет основное содержание «Кандида», и уделяют особое внимание описанию Эльдорадо, понимая его как образ идеальной утопической страны. Подумайте, не создает ли здесь Вольтер скорее пародию на подобные утопии, в чем функция не просто сказочного, но некоего призрачного колорита Эльдорадо, отчего государственное устройство этой страны описано туманно и кратко и т.д. Важно осознать глубину и сложность конечного вывода, сделанного главным героем повести. «Необходимость возделывать наш сад» - не только скептико-ироническое житейское суждение, а философское умозаключение, предполагающее умение человека «не уклоняться от наших проблем, а делать все возможное для их решения»

Из учебника Неустроева:

Философские повести чрезвычайно оригинальны в жанровом отношении. Вольтер не ограничивает простым иллюстрированием морально-политических истин. В философских повестях В. прежде всего подвергает критике учение Лейбница – Попа о предустановленной гармонии, согласно которому мир, несмотря на существующее в нем зло, в целом гармоничен и развивается в направлении добра и справедливости. В. не мог принять эту теорию, обрекавшую человека на страдания и пассивность.

Философские повести неравноценны в художеств. отношении. Не следует в них искать полного идейного единства. В. с годами все более непримиримо относится к «философии оптимизма», все меньше тешит себя иллюзиями о безболезненном разрешении социальных противоречий. Уже в первых повестях он подвергает сомнению положение о разумности существующих общественных отношений. Гармония царящая в природе не распространяется на общество (так он считает). Оно изобилует конфликтами, несет людям страдания. В. в период 40 – начала 50-х г. оценивает жизнь с точки зрения интересов личности. Человек для него – мера всего сущего. В. сомневается можно ли считать разумным мир, где человек страдает, где он беззащитен от ударов зла («Задиг»).

14. Кандид, или оптимизм

«Кандид» (1759) – лучшая философская повесть Вольтера. Она построена по обычному для Вольтера принципу. Морально неиспорченный, с доверием относящийся к людям человек сталкивается со страшным миром, полным зла и коварства. Кандид входит в жизнь, ничего не зная о ее бесчеловечных законах. Все несчастья Кандида предопределены отнюдь не его характером – он жертва обстоятельств и ложного воспитания. Учитель Панглосс учил его оптимистически воспринимать любые удары судьбы. Кандид отнюдь не баловень жизни – в отличие от Задига, он лишь незаконный отпрыск дворянской фамилии, у него нет никакого богатства. При малейшем нарушении сословной иерархии, вызванном внезапно проснувшимся чувством к Кунигунде, его без всяких средств к существованию изгоняют из замка. Кандид странствует по свету, не имея другой защиты от несправедливости, кроме отменного здоровья и философии оптимизма.

Герой Вольтера никак не может привыкнуть к мысли, что человек не властен распоряжаться своей судьбой. Насильно завербованный в болгарскую (прусскую) армию, Кандид позволил себе однажды роскошь прогуляться за пределами казармы. В наказание за такое своеволие ему пришлось, ядовито замечает Вольтер, «сделать выбор во имя божьего дара, называемого свободой» или пройтись тридцать шесть раз под палками или разом получить двенадцать пуль в лоб.

«Кандид», как и другие произведения Вольтера, проникнут чувством горячего протеста против насилия над личностью. В повести осмеян «просвещенный» монархический режим прусского короля Фридриха II, где человек может свободно или умереть, или быть замученным. Другого пути у него нет. Изображая мытарства Кандида у болгар, Вольтер не измышлял факты. Многое им было попросту списано с натуры, в частности экзекуция над Кандидом.

Вольтер решительно осуждает войны, ведущиеся в интересах правящих кругов и абсолютно чуждые и непонятные народу. Кандид невольно оказывается свидетелем и участником кровавой бойни. Особенно Вольтера возмущают зверства над мирным населением. Рисуя страшную картину мира, Вольтер разрушает философию оптимизма. Проводник ее, Панглосс, полагает, что «чем более несчастий, тем выше общее благоденствие». Следствием любого зла, по его мнению, является добро и поэтому надо с надеждой смотреть в будущее. Собственная же жизнь Панглосса красноречиво опровергает его оптимистические убеждения. При встрече с ним в Голландии Кандид видит перед собой покрытого нарывами бродягу, выплевывающего при кашле при каждом усилии по зубу.

Вольтер остроумно высмеивает церковь, которая ищет причины несовершенства мира в греховности людей. Даже возникновение лиссабонского землетрясения, свидетелями которого оказались Панглосс и Кандид, она объясняла широким распространением еретичества.

Изведав всю горечь унижения, Кандид постепенно прозревает. В него закрадывается сомнение в благости провидения. «Ну, если это лучший из миров, то каковы же остальные? …О дорогой Панглосс, мой величайший философ в свете! Каково мне было видеть тебя повешенным неведомо за что! О, Кунигунда, перл девиц, неужели нужно было, чтобы тебе распороли живот!» Вольтер подходит к оценке тех или иных философских концепций с точки зрения жизни, интересов человеческой личности. По его убеждению, не может быть признано разумным общество, где узаконены убийства и войны.

Жизнь Кунигунды – страшное обвинение господствующему общественному строю. Через всю повесть красной нитью проходит тема абсолютной незащищенности человека, его бесправия в условиях феодальной государственности. Какие только испытания не проходит Кунигунда! Её насилуют, принуждают стать любовницей капитана, который продает ее еврею Иссахару. Затем она – предмет сексуальных вожделений инквизитора и т.д. История жизни старухи, в прошлом красавицы, дочери римского папы и принцессы Палестринской, также трагична. Она подтверждает мысль Вольтера, что жизнь Кунигунды не исключение, а вполне типическое явление. Во всех уголках земного шара люди страдают, они не защищены от беззакония.

Писатель стремиться раскрыть всю глубину безумия современной ему жизни, в которой возможны самые невероятные, фантастические случаи. Именно сюда уходит своими корнями условность, занимающая большое место в «Кандиде» и в других философских повестях. Условные формы художественного изображения в творчестве Вольтера возникли на основе действительной жизни. В них нет той нездоровой, религиозной фантастики, которая была распространена в литературе 17-18 веков. Условное у Вольтера – форма заострения необычных, но вполне возможных жизненных ситуаций. Кажутся невероятными приключения Кунигунды и старухи, но они в то же время типичны. Вольтер, в отличие от Рабле и Свифта, не прибегает к деформации действительности. У него по существу нет великанов, лилипутов и говорящих, разумных лошадей. В его повестях действуют обычные люди. А условность Вольтера связана прежде всего с гиперболизацией неразумных сторон общественных отношений. Чтобы как можно резче и рельефнее подчеркнуть неразумие жизни, он заставляет своих героев пережить сказочные приключения. Причем удары судьбы в повестях Вольтера в равной мере испытывают представители всех социальных слоев – и венценосцы, и разночинная голь, как, например, Панглосс или бедный ученый Мартэн.

Вольтер рассматривает жизнь не столько с позиций закрепощенного, обездоленного народа, сколько с общечеловеческой точки зрения. В 26-й главе «Кандида» Вольтер собрал под крышей одной гостиницы в Венеции шесть бывших или несостоявшихся европейских монархов. Ситуация, в начале воспринимаемая как карнавальный маскарад, постепенно обнаруживает свои реальные очертания. При всей своей сказочности она вполне жизненна. Изображенные Вольтером короли реально существовали и по ряду обстоятельств были вынуждены оставить трон. Условность, допущенная писателем, состояла лишь в том, что он всех незадачливых правителей свел в одно место, чтобы крупным планом, с предельной концентрацией мысли подчеркнуть свой тезис о незащищенности личности даже высокого общественного ранга в современном мире. Правда, Вольтер устами Мартэна заявляет о том, что «на свете миллионы людей гораздо более достойны сожаления, чем король Карл-Эдуард, император Иван и султан Ахмет».

Критицизм повести получает наиболее полное выражение в безысходном пессимизме Мартэна, хотя Вольтер и не полностью разделяет убеждения своего героя. Мартэн видит в действительности только мрачную сторону. Особенно он критичен по отношению к людям. Человеческое общество ему представляется скопищем индивидуалистов, полных ненависти и вражды друг к другу. «Я не видел города, который не желал бы гибели соседнему городу, не видел семьи, которая бы не желала беды другой семье. Всюду слабые ненавидят сильных и в то же время пресмыкаются пред ними; сильные же обращаются со слабыми как со стадом, с которого дерут три шкуры».

Выхода Мартэн не видит: ястребы будут всегда терзать голубей – таков закон природы. Кандид возражает ему, указывая на то, что человек в отличие от животного наделен свободной волей и, следовательно, может устроить жизнь по своему идеалу. Однако своей логикой повествования Вольтер опровергает наивный оптимизм Кандида.

Кандид с необычайным упорством разыскивает Кунигунду. Его настойчивость как будто вознаграждается. В Турции он встречает Кунигунду, которая из пышной красавицы превратилась в морщинистую старуху с карсными слезящимися глазами. Кандид женится на ней только из желания досадить ее брату барону, упорно противящемуся этому браку. Панглосс в финале повести также лишь некоторое подобие человека. Он «сознавался, что всегда страшно страдал» и только из упрямства не расставался с теорией о лучшем из миров.

Вольтер в «Кандиде» не ограничивается изображением одной европейской жизни. Судьба заносит главного героя в Америку. Положение здесь не лучше, чем в Старом Свете: беззакония колонизаторов, черная работа миссионеров, проникших в джунгли Парагвая. Вольтер отнюдь не идеализирует также жизнь индейских племен. Напротив, он специально ведет Кандида и его слугу Какамбо к индейцам-орельонам, чтобы высмеять Руссо, опоэтизировавшего бытие первобытных народов. Орельоны – людоеды. Правда, их людоедские страсти разыгрались прежде всего потому, что они приняли Кандида и его спутников за иезуитов.

Критикуя общественные порядки Европы и Америки, Вольтер в «Кандиде» рисует утопическую страну Эльдорадо. Здесь все фантастически прекрасно: изобилие золота и драгоценных камней, фонтаны розовой воды, отсутствие тюрем и т.д. Даже камни мостовой тут пахнут гвоздикой и корицей. Вольтер относится к Эльдорадо с легкой иронией. Он сам не верит в существование такого идеального края. Недаром Кандид и Какамбо оказались там совершенно случайно. Путей к нему никто не знает и, следовательно, достичь его совершенно невозможно. Таким образом общий пессимистический взгляд на мир остается. Мартэн с успехом доказывает, что «на земле очень мало добродетели и очень мало счастья, исключая, быть может, Эльдорадо, куда никто не может попасть».

Непрочны и несметные богатства, вывезенные героем из Америки. Они буквально «тают» с каждым днем. Доверчивого Кандида обманывают на каждом шагу, рушатся его иллюзии. Вместо предмета юношеской любви он получает в результате всех своих скитаний сварливую старуху, вместо сокровищ Эльдорадо – у него лишь небольшая ферма. Что же делать? Логически рассуждая, из мрачной картины, нарисованной Вольтером, возможен вывод: если мир так плох, то необходимо его изменить. Но писатель не делает такого радикального заключения. Очевидно, причина в неясности его общественного идеала. Язвительно высмеивая современное общество, Вольтер ничего не может ему противопоставить, окромя утопии. Он не предлагает никаких реальных путей преобразования действительности. В повести «Принцесса Вавилонская», написанной после «Кандида», дается новый вариант Эльдорадо – страна гангаридов, где все равны, богаты, миролюбивы. Но сюда опять-таки нет дороги: героиня прибывает в это сказочное царство на грифах.

Противоречивость мировоззрения Вольтера, несомненно, дает о себе знать в финале «Кандида». Писатель приводит два ответа на вопрос «Что делать?»1, и оба не содержат ясного призыва к изменению действительности. Турецкий дервиш, к которому пришли за советом друзья Кандида, считает, что судить о том, плох или хорош мир, исходя из характера жизни такой ничтожной песчинки в системе мироздания, как человек, нельзя: «Когда султан посылает корабль в Египет, он не заботится о том, хорошо будет или плохо корабельным крысам». Разумеется, Вольтер не может принять такой философии. Для него критерием оценки существующего была как раз человеческая личность, ее счастье. Старик-турок полагает, что не следует ломать голову над общественно-политическими вопросами. Лучше жить, не размышляя, трудясь. Образ жизни этого человека становится жизненным кредо всей маленькой общины людей-неудачников. «Будем работать, не рассуждая, - сказал Мартэн, - это единственное средство сделать жизнь сносною. Все маленькое общество приняло это благое намерение, и каждый стал делать, что умел».

Краткое содержание:

Кандид, чистый и искренний юноша, воспитывается в нищем замке нищего, но тщеславного вестфальского барона вместе с его сыном и дочерью. Их домашний учитель, доктор Панглосс, доморощенный философ-метафизик, учил детей, что они живут в лучшем из миров, где все имеет причину и следствие, а события стремятся к счастливому концу.

Несчастья Кандида и его невероятные путешествия начинаются, когда его изгоняют из замка за увлечение прекрасной дочерью барона Кунигундой.

Чтобы не умереть с голоду, Кандид вербуется в болгарскую армию, где его секут до полусмерти. Он едва избегает гибели в ужасном сражении и спасается бегством в Голландию. Там он встречает своего учителя философии, умирающего от сифилиса. Его лечат из милосердия, и он передает Кандиду страшную новость об истреблении семьи барона болгарами. Кандид впервые подвергает сомнению оптимистическую философию своего учителя, настолько потрясают его пережитое и ужасное известие. Друзья плывут в Португалию, и, едва они ступают на берег, начинается страшное землетрясение. Израненные, они попадают в руки инквизиции за проповедь о необходимости свободной воли для человека, и философа должны сжечь на костре, дабы это помогло усмирить землетрясение. Кандида хлещут розгами и бросают умирать на улице. Незнакомая старуха подбирает его, выхаживает и приглашает в роскошный дворец, где его встречает возлюбленная Кунигунда. Оказалось, что она чудом выжила и была перепродана болгарами богатому португальскому еврею, который был вынужден делить её с самим Великим Инквизитором. Вдруг в дверях показывается еврей, хозяин Кунигунды. Кандид убивает сначала его, а затем и Великого Инквизитора. Все трое решают бежать, но по дороге какой-то монах крадет у Кунигунды драгоценности, подаренные ей Великим Инквизитором. Они с трудом добираются до порта и там садятся на корабль, плывущий в Буэнос-Айрес. Там они первым делом ищут губернатора, чтобы обвенчаться, но губернатор решает, что такая красивая девушка должна принадлежать ему самому, и делает ей предложение, которое она не прочь принять. В ту же минуту старуха видит в окно, как с подошедшего в гавань корабля сходит обокравший их монах и пытается продать украшения ювелиру, но тот узнает в них собственность Великого Инквизитора. Уже на виселице вор признается в краже и подробно описывает наших героев. Слуга Кандида Какамбо уговаривает его немедленно бежать, не без основания полагая, что женщины как-нибудь выкрутятся. Они направляются во владения иезуитов в Парагвае, которые в Европе исповедуют христианских королей, а здесь отвоевывают у них землю. В так называемом отце полковнике Кандид узнает барона, брата Кунигунды. Он также чудом остался жив после побоища в замке и капризом судьбы оказался среди иезуитов. Узнав о желании Кандида жениться на его сестре, барон пытается убить низкородного наглеца, но сам падает раненый. Кандид и Какамбо бегут и оказываются в плену у диких орейлонов, которые, думая, что друзья — слуги иезуитов, собираются их съесть. Кандид доказывает, что только что он убил отца полковника, и вновь избегает смерти. Так жизнь вновь подтвердила правоту Какамбо, считавшего, что преступление в одном мире может пойти на пользу в другом.

На пути от орейлонов Кандид и Какамбо, сбившись с дороги, попадают в легендарную землю Эльдорадо, о которой в Европе ходили чудесные небылицы, что золото там ценится не дороже песка. Эльдорадо была окружена неприступными скалами, поэтому никто не мог проникнуть туда, а сами жители никогда не покидали своей страны. Так они сохранили изначальную нравственную чистоту и блаженство. Все жили, казалось, в довольстве и веселости; люди мирно трудились, в стране не было ни тюрем, ни преступлений. В молитвах никто не выпрашивал благ у Всевышнего, но лишь благодарил Его за то, что уже имел. Никто не действовал по принуждению: склонность к тирании отсутствовала и в государстве, и в характерах людей. При встрече с монархом страны гости обычно целовали его в обе щеки. Король уговаривает Кандида остаться в его стране, поскольку лучше жить там, где тебе по душе. Но друзьям очень хотелось показаться на родине богатыми людьми, а также соединиться с Кунегондой. Король по их просьбе дарит друзьям сто овец, груженных золотом и самоцветами. Удивительная машина переносит их через горы, и они покидают благословенный край, где на самом деле все происходит к лучшему, и о котором они всегда будут сожалеть.

Пока они движутся от границ Эльдорадо к городу Суринаму, все овцы, кроме двух, гибнут. В Суринаме они узнают, что в Буэнос-Айресе их по-прежнему разыскивают за убийство Великого Инквизитора, а Кунигунда стала любимой наложницей губернатора Решено, что выкупать красавицу туда отправится один Какамбо, а Кандид поедет в свободную республику Венецию и там будет их ждать. Почти все его сокровища крадет мошенник купец, а судья еще наказывает его штрафом. После этих происшествий низость человеческой души в очередной раз повергает в ужас Кандида. Поэтому в попутчики юноша решает выбрать самого несчастного, обиженного судьбой человека. Таковым он счел Мартина, который после пережитых бед стал глубоким пессимистом. Они вместе плывут во Францию, и по дороге Мартин убеждает Кандида, что в природе человека лгать, убивать и предавать своего ближнего, и везде люди одинаково несчастны и страдают от несправедливостей.

В Париже Кандид знакомится с местными нравами и обычаями. И то и другое весьма его разочаровывает, а Мартин только больше укрепляется в философии пессимизма. Кандида сразу окружают мошенники, лестью и обманом они вытягивают из него деньги. Все при этом пользуются невероятной доверчивостью юноши, которую он сохранил, несмотря на все несчастья. Одному проходимцу он рассказывает о любви к прекрасной Кунигунде и своем плане встретить её в Венеции. В ответ на его милую откровенность Кандиду подстраивают ловушку, ему грозит тюрьма, но, подкупив стражей, друзья спасаются на корабле, плывущем в Англию. На английском берегу они наблюдают совершенно бессмысленную казнь ни в чем не повинного адмирала. Из Англии Кандид попадает наконец в Венецию, помышляя лишь о встрече с ненаглядной Кунигундой. Но там он находит не её, а новый образец человеческих горестей — служанку из его родного замка. Ее жизнь доводит до проституции, и Кандид желает помочь ей деньгами, хотя философ Мартин предсказывает, что ничего из этого не получится. В итоге они встречают её в еще более бедственном состоянии. Сознание того, что страдания для всех неизбежны, заставляет Кандида искать человека, чуждого печали. Таковым считался один знатный венецианец. Но, посетив этого человека, Кандид убеждается, что счастье для него в критике и недовольстве окружающим, а также в отрицании любой красоты. Наконец он обнаруживает своего Какамбо в самом жалком положении. Тот рассказывает, что, заплатив огромный выкуп за Кунигунду, они подверглись нападению пиратов, и те продали Кунигунду в услужение в Константинополь. Что еще хуже, она лишилась всей своей красоты. Кандид решает, что, как человек чести, он все равно должен обрести возлюбленную, и едет в Константинополь. Но на корабле он среди рабов узнает доктора Панглосса и собственноручно заколотого барона. Они чудесным образом избегли смерти, и судьба сложными путями свела их рабами на корабле. Кандид немедленно их выкупает и отдает оставшиеся деньги за Кунигунду, старуху и маленькую ферму.

Хотя Кунигунда стала очень уродливой, она настояла на браке с Кандидом. Маленькому обществу ничего не оставалось как жить и работать на ферме. Жизнь была поистине мучительной. Работать никто не хотел, скука была ужасна, и только оставалось, что без конца философствовать. Они спорили, что предпочтительнее: подвергнуть себя стольким страшным испытаниям и превратностям судьбы, как те, что они пережили, или обречь себя на ужасную скуку бездеятельной жизни. Достойного ответа никто не знал. Панглосс потерял веру в оптимизм, Мартин же, напротив, убедился, что людям повсюду одинаково плохо, и переносил трудности со смирением. Но вот они встречают человека, живущего замкнутой жизнью на своей ферме и вполне довольного своей участью. Он говорит, что любое честолюбие и гордыня гибельны и греховны, и что только труд, для которого были созданы все люди, может спасти от величайшего зла: скуки, порока и нужды. Работать в своем саду, не пустословя, так Кандид принимает спасительное решение. Община упорно трудится, и земля вознаграждает их сторицей. «Нужно возделывать свои сад», — не устает напоминать им Кандид.

15. Задиг, или Судьба

В ранних повестях 1740-ых годов Вольтер широко пользуется привычной для фрэнч литры восточной стилизацией.

Краткое содержание:

«Задик» представлен как перевод с арабской рукописи . Действие развертывается на условном востоке (Вавилон) в столь же условно обозначенную эпоху. Главы повести пердставляют собой совершенно самостоятельные новеллы и анекдоты, основанные на подлинном восточном материале и лишь условно свящвны историей злоключений героя. Они подтверждают тезис, высказанный в одной из последних глав: «Нет такого зла, которое не порождало бы добро». Испытания и удачи, ниспосланные судьбой Задигу, каждый раз оборачиваются непредвиденными и прямо противопололжными ожидаемому смыслом. То, что люди считают случайностью на самом деле обусловлено причинноследственной связью. В этой повести Вольтер еще прочно стоит на позициях оптимизма и детерминизма, хотя это не мешает ему изображать сатирически развращенные нравы двора, произвол фаворитов, невежественность ученых и врычей, корысть и лживость жрецов. Прозрачная восточная декорация позволяет разглядеть Париж и Версаль .

Пересказ.

Посвящая свою повесть маркизе де Помпадур, которую Вольтер называет султаншей Шераа, сам писатель выступает под именем поэта Саади, классика восточной литературы. В произведении автор использует элементы столь популярного в XVIII в. жанра путешествий, а также фантастику персидских и арабских сказок.

Во временя царя Моабдара жил в Вавилоне молодой человек по имени Задиг. Он был благороден, мудр, богат, обладал приятной наружностью и надеялся на благосклонность судьбы. Уже был назначен день его женитьбы на Земире, считавшейся первой невестой во всем Вавилоне. Но Оркан, племянник одного из министров, влюбленный в Земиру, приказывает слугам похитить её. Задиг спасает девушку, сам же при этом получает тяжелое ранение и, по мнению доктора, ему предстоит ослепнуть. Узнав, что Земира обвенчалась с Орканом, презрительно заявив, что она не выносит слепых, бедный юноша упал без чувств. Он долго болел, но предсказание доктора, к счастью, не сбылось. Убедившись в непостоянстве девушки, воспитанной при дворе, Задиг решает жениться на «простой гражданке». Азора — его новая избранница, которой уготовано забавное испытание. Кадор, друг Задига, сообщает Азоре, отсутствовавшей в доме несколько дней, что её муж внезапно умер и завещал ему большую часть своих богатств. Но Кадора мучают сильные боли, и существует единственное лекарство — приложить к больному месту нос покойного. Азора, не задумываясь, берет бритву, отправляется к гробнице своего супруга и находит его там в добром здравии. Задиг вынужден развестись с неверной.

Утешение от посланных ему судьбой несчастий Задиг ищет в философии и дружбе. Утром его библиотека открыта для всех ученых, а вечером в доме собирается избранное общество. Напротив дома юноши живет некто Аримаз, желчный и напыщенный завистник. Ему досаждал стук колесниц гостей, съезжавшихся к Задигу, а похвалы последнему раздражали еще больше. Однажды он находит в саду отрывок сочиненного Задигом стихотворения, в котором оскорбляется царь. Аримаз бежит во дворец и доносит на юношу. Царь разгневан и намерен казнить наглеца, но юноша говорит так изящно, умно и здраво, что владыка меняет гнев на милость, постепенно начинает советоваться с ним во всех своих делах, а потеряв своего первого министра, назначает на его место Задига. Его имя гремит по всему государству, граждане воспевают его справедливость и восторгаются его талантами. Незаметно молодость и изящество первого министра произвели сильное впечатление на царицу Астарту. Она красива, умна, и её дружеское расположение, нежные речи и взоры, против воли устремлявшиеся на Задига, зажгли в его сердце пламя. Все царские рабы шпионят за своими господами и вскоре они догадались, что Астарта влюблена, а Моабдар ревнует. Завистник Аримаз заставил свою жену послать царю её подвязку, похожую на подвязку царицы. Негодующий монарх решил ночью отравить Астарту, а на рассвете задушить Задига. Приказ об этом он отдает евнуху. В это время в комнате царя находится немой, но не лишенный слуха карлик, который очень привязан к царице. Он с ужасом услышал о задуманном убийстве и изобразил коварный план на бумаге. Рисунок попадает к царице, та предупреждает Задига и велит ему бежать. Молодой человек отправляется в Египет. Уже приближаясь к границам Египта, он видит человека, яростно избивающего какую-то женщину. Задиг заступается за беззащитную и спасает её, раня при этом обидчика. Но неожиданно появившиеся гонцы из Вавилона увозят египтянку с собой. Наш герой теряется в догадках. Меж тем по египетским законам человек, проливший кровь ближнего, становится рабом. И Задига на публичном торге покупает арабский купец Сеток. Убедившись в недюжинных способностях своего нового раба, купец вскоре приобретает в его лице близкого друга. Как и царь вавилонский, он не может без него обходиться. А юноша счастлив, что у Сетока нет жены.

Однажды Задиг узнает об ужасном обычае, принятом в Аравии, где он оказывается вместе со своим новым хозяином. Когда умирал женатый человек, а его супруга желала стать святой, она прилюдно сжигала себя на трупе своего мужа. День этот был торжественным праздником и носил название «костер вдовства». Задиг отправился к вождям племени и уговорил их издать закон, разрешающий вдовам сжигать себя только после того, как они поговорят наедине с каким-нибудь молодым человеком. С тех пор ни одна женщина не сжигала себя. Жрецы ополчились на юношу: отменив этот закон, он лишил их прибыли, поскольку после смерти вдов все их драгоценности доставались жрецам.

Все это время Задига не покидают тревожные мысли об Астарте. От арабского разбойника Арбогада он узнает, что в Вавилоне царит смута, Моабдар убит, Астарта если жива, то, скорее всего, попала в наложницы к гирканскому князю. Юноша продолжает путешествие и встречает группу рабынь, в числе которых обнаруживает вавилонскую царицу. Радости влюбленных нет предела. Астарта рассказывает, что ей пришлось пережить. Верный Кадор в ту же ночь, когда исчез Задиг, спрятал её в храме внутри колоссальной статуи. Царь, неожиданно услышав голос Астарты из статуи, лишился рассудка. Его безумие послужило началом смуты. Астарту разбойник Арбогад захватил в плен и продал купцам, так она оказалась в рабынях. Задиг, благодаря своей находчивости, увозит Астарту.

Царицу встретили в Вавилоне с восторгом, в стране стало спокойнее и вавилоняне объявили, что Астарта выйдет замуж за того, кого они выберут в цари, причем это будет самый храбрый и самый мудрый из кандидатов. Каждый из притязающих на престол должен будет выдержать четыре боя на копьях, а потом разгадать предложенные магами загадки. Доспехи Задига — белые, и белый царь с блеском выигрывает первый турник. Противник Задига, Итобад, ночью обманным путем завладевает его доспехами, оставляя Задигу свои, зеленые. Утром на арене облаченного в зеленые доспехи Задига осыпают оскорбительными насмешками. Юноша в смятении, он готов поверить, что миром управляет жестокий рок. Блуждая по берегу Евфрата, полный отчаяния, он встречает ангела, который вселяет в него надежду, настаивает на его возвращении в Вавилон и продолжении состязаний. Задиг легко разгадывает все загадки мудрецов и под радостный гул толпы сообщает, что Итобад похитил его доспехи. Юноша готов сейчас же продемонстрировать всем свою храбрость. И на этот раз он оказывается победителем. Задиг становится царем, супругом Астарты, и он бесконечно счастлив.

Сеток вызван из Аравии и поставлен во главе торгового ведомства Вавилона. Верный друг Кадор награжден по заслугам. Маленький немой карлик также не забыт. Земира не могла себе простить, что поверила в будущую слепоту Задига, а Азора не переставала раскаиваться в своем намерении отрезать ему нос. Государство наслаждалось миром, славой и изобилием, ибо в нем царили справедливость и любовь.

16. Простодушный

Краткое содержание.

Под вечер, аббат де Керкабон, приор храма Горной богоматери, решив подышать

свежим воздухом, прогуливался с сестрой своей по берегу моря. Сестра его была не замужем, и к тому же мечтательная. Идут они по берегу и обсуждают ужасную гибель их брата и его чудесной невестки, которых съели ирокезы. Тут видят, что к берегу пристает корабль и оттуда выходит молодой человек, а в руках держит водку. Потом сами понимаете, водка коннектинг пипл, они проникаются к нему с симпатией зовут к себе домой. Выясняется, что он – гурон *(это по национальности), приехал из Англии, куда его занесла нелегкая. И зовут его – Простодушный, так его назвали в Англии за его, угадайте что? Ну этот гурон сам из страны Гуронии, где живут люди природы, привыкшие совершать подвиги. Простодушный в частности говорит про свою возлюбленную Абакабу, которую съел медведь. Чтобы ее завоевать он почти пришиб одного чувака. То, что его возлюбленная мертва очень порадовало прекрасную м-ль Сент-Ив, которая тоже была на обеде вместе со своим братом и судьей, который прочил Сент-Ив в женихи своего тупого сына. За этим обедом они обсуждают всякую пургу, всячески показывается, какие все там мужчины глупые, а женщины развратные. Их вопросы переплетаются с репликами «проклятые англичане», в основном Вольтер надсмехается над людьми церкви и над самой церковью и т.д. На следующий день Простодушный в знак благодарности дарит свой талисман Керкабону, чтобы он приносил ему счастье. Керкабон смотрит на медальон и видит, что там портреты его погибшего брата и его жены. Тут он приходит к выводу, что Простодушный его – племянник, которого из жалости взяла к себе няня из Гуронии. С логикой у этих людей не очень, но так или иначе они принимают Простодушного в свою французскую семью. Но его же нужно крестить! Он сначала сопротивлялся, но потом ему дали почитать святое писание и он проникся. Вообще он был умным и очень честным, иногда слишком прямодушным и легко приходил в ярость. Но вы итоге креститься согласился (здесь опять Вольтер высмеивает обряды церковные). Простодушный отказывается креститься где-либо, кроме реки, но Сент-Ив просит его, он слушает и она становится его крестной матерью. Очень скоро он объясняется ей в любви. И когда говорит дядюшке, на ком он хочет жениться, тот отвечает, что это невозможно, тк она его крестная мать. Простодушный очень гневается, что ему нельзя жениться на крестной матери и не понимает, почему ему надо просить разрешения у папы, который находится черти где. Поэтому он идет в дом к Сен-Ив и хочет осуществить супружеские права, но она все-таки отбивается от него – «только после свадьбы». Сен-Ив отправляют в монастырь, тк она не хочет выходить замуж за сына судьи, но за Простодушного. Тогда Простодушный решает спалить монастырь к чертям. Идет он по берегу и тут высаживаются англичане, которые решили напасть на Францию. Простодушный их дубасит, они бегут. Потом с дружиной они отправляются освобождать Сен-Ив, но их останавливают. Тогда Простодушный решает ехать в Париж и перетереть с шефом, так сказать королем. Он едет, дорогой встречает гугенотов, которые жалуются на папу. Простодушный обещает заступиться за них перед королем, но в группе гугенотов есть один конспиратор-иезуит, который написал обо всем г-ну Лувуа, который дурачил обманывал короля и т.д.

Приехал П. в Версаль, а там его все посылают. Но долго он там не пробыл – его посадили в Бастилию в одни камеру с янсенистом Гордоном. Они подружились. И сидели там год.

В это время Сен-Ив притворилась, что согласна на брак с сыном судьи, а сама сбежала в Версаль. Там она поселилась у некой женщины, которая пожалела ее и посоветовала пойти к г-ну Сен-Пуанжу.

Он согласился помочь ей, но потребовал от нее неких услуг. Она сначала категорично сказала нет, но потом пришлось согласиться. Но она, тк была очень добродетельна. Не могла себе этого простить. Все были счастливы, что П. вышел из тюрьмы, но он потребовал, чтобы и Гордона выпустили, разумеется, не догадываясь, какую цену заплатила Сен-Ив за его освобождение. Итак, все на свободе, вся семейка подтянулась в Версаль. Но тут к Сен-Ив приходит ее подружка с алмазными серьгами для нее от г-на Сен-Пуанжа. Сен-Ив кричит, что она ее погубила и свалилась с ужасной болезнью. Потом она признается в содеянном, П. в отчаянии, она умирает, хотя он ей и простил. П. хотел покончить с собой, потом убить Пуанжа, который заявился к ним в дом и покаялся, но потом смирился. Заканчивается словами: ";Нет худа без добра";, - такова была его (Гордона) любимая поговорка. А сколько на свете честных людей, которые могли бы сказать: ";Из худа не бывает добра!";

З.Ы. не стоит думать, что описание трагичное, наоборот, Вольтер ко всему подходит со здоровой иронией и сарказмом.

Ответ:

Самым ярким и живым в художественном наследии Вольтера остаются по сей день его философские повести. Этот жанр сформировался в эпоху Просвещения и впитал основные ее проблемы и художественные открытия. В основе каждой такой повести лежит некий философский тезис, который доказывается или опровергается всем ходом повествования.

В философских повестях Вольтера мы тщетно стали бы искать психологизм, погружение в душевный мир персонажей, достоверную обрисовку человеческих характеров или правдоподобный сюжет. Главное в них — предельно заостренное сатирическое изображение социального зла, жестокости и бессмысленности существующих общественных институтов и отношений. Этой суровой реальностью и проверяется истинная ценность философских истолкований мира.

Вольтер применяет здесь прием «остранения», использованный еще Монтескьё в «Персидских письмах» и Свифтом в «Путешествиях Гулливера». Франция, ее общественные институты, деспотизм и произвол королевской власти, всесилие министров и фавориток, нелепые церковные запреты и установления, предрассудки показаны свежим взглядом человека, выросшего в другом мире, других условиях жизни. Простодушное недоумение героя по поводу всего, что он видит и что становится на пути его соединения с любимой девушкой, оборачивается для него цепочкой злоключений и преследований. Условно-благополучной концовке «Кандида» и «Задига» противостоит здесь печальная развязка — гибель добродетельной девушки, жертвующей своей честью, чтобы вызволить из тюрьмы своего возлюбленного. Конечный вывод автора на этот раз гораздо более однозначен: лейбницианской формуле, низведенной до уровня бытовой мудрости «Нет худа без добра», он противопоставляет суждение «честных людей»: «Из худа не бывает добра!» Пародийный гротеск, стилистика диссонансов и нарочитых преувеличений, господствующая в «Кандиде», сменяется в «Простодушном» сдержанной и простой композицией. Охват явлений действительности более ограничен и отчетливо приближен к условиям французской жизни. Сатирический эффект достигается здесь на протяжении повествования посредством «иного видения» глазами гурона и кульминируется в безрадостной концовке: жертвы и испытания были впустую; каждый получил свою толику жалких подачек и мизерных благ — от лимонных леденцов до алмазных серег и небольшого церковного прихода; гнев, возмущение и негодование тонут в трясине сиюминутного благополучия.

Факты о Вольтере, которые надо знать для билета:

  1. Знакомство с политической, общественной и духовной жизнью Англии имело огромное значение для мировоззрения и творчества Вольтера. Свои впечатления он отразил в компактной, публицистически заостренной форме в «Философских (или Английских) письмах» (запрещена и сожжена рукой палача как богохульная и крамольная). В ней Вольтер, сохраняя критическое отношение к английской действительности, подчеркивал ее преимущества перед французской. Это касалось прежде всего религиозной терпимости по отношению к сектам и вероисповеданиям, не принадлежавшим к официальной англиканской церкви, конституционных прав, охраняющих неприкосновенность личности, уважения к людям духовной культуры — ученым, писателям, артистам.

  2. Отношения Вольтера с французским двором носили напряженный характер. Его попытки сделать дипломатическую карьеру потерпели неудачу. Королевская фаворитка маркиза де Помпадур препятствовала как его придворной, так и литературной карьере, ее интриги и происки иезуитов тормозили его избрание во Французскую академию (оно состоялось только в 1746 г. после трех неудачных попыток). Вольтеру приходилось бороться за постановку своих трагедий, которые подвергались запретам цензуры.

  3. Острокритическая позиция Вольтера по отношению к церкви и двору навлекла на него преследования. По своим философским взглядам Вольтер был деистом. Он отрицал бессмертие и нематериальность души, решительно отвергал учение Декарта о «врожденных идеях». В вопросе о Боге и об акте творения Вольтер занимал позиции сдержанного агностика. В «Трактате о метафизике» (1734) он привел ряд доводов «за» и «против» существования Бога, пришел к выводу о несостоятельности тех и других, но уклонился от окончательного решения этого вопроса. К любым официальным вероучениям он относился резко отрицательно, религиозные догмы и обряды высмеивал как несовместимые с разумом и здравым смыслом, однако считал, что критику религии может позволить себе только просвещенная элита, между тем как простой народ нуждается в религиозном учении как сдерживающем нравственном начале («Если бы Бога не было, его надо было бы выдумать»). Разумеется, такую религию он мыслил себе свободной от принуждения, нетерпимости и фанатизма.

  4. Вольтер отходит от этой концепции и предпринимает решительную критику оптимистической философии Лейбница (признание причинно-следственной связи, господствующей в мире и создающей относительный баланс добра и зла, ПРОМЫСЕЛ Божий).

17. Драматургическая традиция Дидро.

Во 2й половине 50х годов Дидро создал новую целостную концепцию драматич. иск-ва (ряд специальных теорет. работ, посвящ-х вопросам драматургии и театра: «О драматич. поэзии» 1758, «Беседы о „Побочном сыне”» 1758, позднее - «Парадокс об актере» 1773-78). Признавая огромную воспитательную роль театра, Д. разрушал многие принципы класс-зма, к-рые, став условностями, мешали развитию лит-ры и препятствовали проникновению в театр нового содержания. Д. требовал от пр-ний для театра реалистич. правдивости и идейности. Сюжет должен основываться на событии жизненно подлинном, душой нового театра должен стать «частный» человек в «частных обстоятельствах», следовательно, задача драматурга — воспроизведение прозы жизни. По теории класс-ма обыденная жизнь изображалась в низших жанрах и подвергалась осмеянию. Д. настаивал на высокой обществ. значимости «частного существования» и, отвергая нормативную эстетику Буало, для доказательства этого предложил новую схему деления на жанры: веселая комедия, к-рая изображает смешное и порочное; серьезная комедия, повествующая о добродетели и долге человека, и трагедия, воспроизв-щая семейные несчастья и народные катастрофы. Однако главным жанром Д. признавал «средний» жанр - мещанскую драму, в к-рой сочетаются признаки серьезной комедии и трагедии (по ФЭБ: серьезная драма, изображающая конфликты, происходящие в рамках семьи в отношениях между людьми 3го сословия).

Тематика мещанской драмы - это изображение буржуазной семьи, в к-рой просветители видели прототип об-ва: в ней наиболее полно проявлялись принципы естеств. политики. В структуре этой драмы определяющее - не хар-ры, а «положения». Героев надо показывать в их соц. функциях, к-рые опред. поступки, психологию, хар-р персонажей, зависящих от реального положения человека в действ-сти (в противоп-сть класс-му). Конфликты необходимо черпать из реально-бытовой проблематики.

[Принципы драматургии, сформулированные в теоретических работах Дидро, знаменовали собой подлинную революцию в театре, а обоснованный им «серьезный жанр» призван был противостоять на сцене трагедии классицизма.

Сохраняют ценность и остроту размышления Дидро об искусстве актера. В «Парадоксе об актере» подчеркнут объективный характер этого искусства. Дидро выступает за актера, размышляющего, управляющего своими эмоциями, опирающегося на большой жизненный опыт, хорошо образованного, с глубоким пониманием воспринимающего драматургический текст.]

Одна из проблем мещанской драмы - проблема семейной добродетели, к-рая заключается в выполнении долга, в умении сдерживать страсти разумом, раскаяться в дурном поступке, простить виноватого. Этому и посвящены драмы Дидро «Побочный сын» (1757) и «Отец семейства» (1758).

В последней драме идеальным проводником естественной политики становится г-н д’Орбессон, «отец семейства». Его отношение к домочадцам и слугам разумно и служит интересам общ-ва; он строго судит сына, который, как ему кажется, проматывает состояние, губит здоровье, дискредитирует свое имя; он отговаривает дочь идти в монастырь, он сочувствует бедному арендатору и берет с него мало денег; он дает отсрочку должнику и т. д. Исходя из убеждения, что «надо обвинять несчастные условия, к-рые портят человека, а не его природу», Д. показывает, как тягостная для всех членов семьи власть честолюбивого злодея, богатого родственника командора д’Овиле разрознила всю семью. Конфликт в драме держится на том, что сам отец семейства становится жертвой, по его собственным словам, «светских нравов, жестоких предрассудков, которые подчиняют природу жалким условностям». Следуя благор. идейн. замыслу, Д. наделяет высокими гражданскими добродетелями своих героев-буржуа, что открыто противоречило эгоистич. и стяжательской природе их реальных прототипов [тэк, тут помягшше, а то идеология прёт:/]; это ограничивало сценич. возможности его драмы, герои к-рой были нетипичными, а сюжеты - бесконфликтными; драмы Д. - это скорее не драмы, а проповеди в лицах.

Отсутствие большого социально значимого конфликта сущ-но снижает значение драматургии Д. Сама идея создания серьезного жанра, его теор. обосн. оказали гораздо большее влияние на судьбы драматургии и театра 18 в., чем собственно драмат. пр-ния Д.

По билету 206: краткое содержание не нашла, вот оглавление с пояснениями

I. О драматических жанрах. — О привычке народов. О границах искусства. О людской несправедливости. Нужно находить удовлетворение в работе. Стремиться получить признание друзей. Ждать общего признания от будущих времен. Разрыв между жанрами. Драматическая система. II. О серьезной комедии. — Качества, необходимые поэту этого жанра. Возражение. Ответ. Судить о произведениях духа по ним самим. Важность серьезного и нравственного комизма, особенно для народов развращенных. О некоторых сценах из «Мнимого благодетеля». О нравственности. Второе возражение. Ответ. «Судья», комедия, примерный сюжет. Как судить о драматическом произведении. О человеческой природе. О спектакле. О вымысле. О поэте, о романисте, об актере. Об общей цели всех подражательных искусств. Пример нравственной и трогательной картины. III. О типе моральной драмы. — Ее правила и преимущества. О впечатлениях. О рукоплесканиях. IV. О типе философской драмы. — Смерть Сократа, примерный набросок этой драмы. Об античной драме и ее простоте. V. О драмах простых и сложных. — Предпочтительна драма простая, и вот почему. Трудность одновременного ведения двух интриг. Примеры, взятые из «Девушки с Андроса» и «Самоистязателя». Замечания о построении «Отца семейства». Неудобство введения многочисленных событий. VI. О бурлескной драме. — О ее действии и движении. Она требует своеобразной веселости. Не всякий может добиться в ней успеха. Об Аристофане. Как правительство должно использовать хорошего автора фарсов. О действии и движении вообще. О его нарастании. VII. О плане и диалоге. — Что труднее. О качествах, нужных поэту для составления плана. О качествах, нужных для диалога. План и диалог должны быть написаны одной рукой. Один сюжет может породить много планов; но если даны характеры, речь должна им соответствовать. Есть больше пьес с хорошим диалогом, чем пьес, хорошо построенных. Каждый поэт составляет план и задумывает сцены сообразно своему таланту и характеру. О разговоре с самим собой и его выгодах. Недостаток молодых поэтов. VIII. Об эскизе. — Мысль Аристотеля. Поэтики Аристотеля, Горация и Буало. Пример эскиза трагедии. Пример эскиза комедии. Преимущества эскиза. Средство обогатить его и развить события. IX. О событиях. — О выборе событий. Мольер и Расин, цитаты. О событиях случайных. О роке. Возражение. Ответ. Теренций и Мольер, цитаты. О нитях. О нитях, протянутых впустую. Мольер, цитаты. X. О плане трагедии и плане комедии. — Какой план труднее? Три положения. Автор комедии — создатель своего жанра. Что служит ему образцом? Поэзию полезнее сравнивать с историей, чем с живописью. О чудесном. Подражание природе в сочетании необычайных событий. Об одновременных событиях. О романических прикрасах. Об иллюзии. Иллюзия — величина постоянная. О драме и романе. «Телемак», цитаты. Трагедии, целиком основанные на вымысле. О семейной трагедии. Нужно ли писать ее в стихах. Заключение. О поэте и версификаторе. О воображении. О действительности и выдумке. О философе и поэте. Они последовательны и непоследовательны в одном и том же смысле. Похвальное слово воображению. Воображение упорядоченное. Искупать чудесное обыденным. О композиции драмы. Писать первую сцену первой и последнюю последней. О взаимном влиянии сцен. Возражение. Ответ. Об «Отце семейства». Об «Истинном друге» Гольдони. О «Побочном сыне». Ответ критикам «Побочного сына». О простоте. О чтении древних авторов. О чтении Гомера. Польза его для драматического поэта, подтвержденная приведенными отрывками. XI. Об интересе. — Не думать о зрителе. Нужно ли его посвящать в события или держать в неведении? Нелепость общих правил. Примеры из «Заиры», «Ифигении в Тавриде» и «Британника». Сюжет, требующий умолчаний, неблагодарен. Доказательства, приведенные из «Отца семейства» и «Свекрови» Теренция. Об эффекте монологов. О природе интереса и его нарастании. О поэтическом искусстве и о тех, кто про него писали. Если когда—нибудь гениальный человек напишет свою поэтику, то встретится ли там слово зритель. Другие образцы, другие законы. Сравнение живописца с драматическим поэтом. Внимание поэта к зрителю стесняет поэта и прерывает действие. Мольер, цитаты. XII. Об экспозиции. — Что это такое? В комедии. В трагедии. Всегда ли имеется экспозиция? О прологе или о моменте начала действия. Важно хорошо его выбрать. Нужно иметь цензора, который был бы талантлив. Объяснять лишь то, что нуждается в объяснении. Пренебрегать мелочами. Начинать с силой. Однако сильное начало имеет свои неудобства. XIII. О характерах. — Характеры должны контрастировать с положениями и интересами, а не друг с другом. О контрасте характеров. Изучение этого контраста. Контраст в общем явление отрицательное. Контраст характеров, повторяющийся в драме неоднократно, сделал бы ее несносной. Предположение, подтверждающее эту мысль. Контраст выдает искусственность. Приводит к новым романическим прикрасам. Стесняет построение. Делает диалог монотонным. Если контраст выполнен хорошо, сюжет драмы станет двусмысленным. Доказательства, заимствованные из «Мизантропа» Мольера и «Братьев» Теренция. Драмы без контраста — самые правдивые, самые простые, самые трудные и самые прекрасные. В трагедии нет контрастов. Корнель, Плавт, Мольер, Теренций, цитаты. Контраст чувств или образов — единственное, что я принимаю. Как я его толкую. Примеры из Гомера, Лукреция, Горация, Анакреона, Катулла, «Естественной истории», «Об уме». О картине Пуссена. О контрасте добродетели. О контрасте порока. Подлинный контраст. Мнимый контраст. Древние не знали контрастов. XIV. О разделении действия и об актах. — О некоторых произвольных правилах появления актера и первого о нем упоминания; возвращения актера на сцену; разбивки на акты почти равной длительности. Пример обратного. XV. Об антрактах. — Что это такое? Каков их закон? Действие не прерывается даже в антрактах. В хорошо скомпонованной пьесе каждый акт мог бы иметь название. XVI. О сценах. — Видеть свой персонаж, когда он выходит на сцену. Вкладывать ему в уста речи согласно происходящим на сцене событиям. Забывать о таланте актера. Ошибка современных авторов, в которую впадали и древние. О сценах мимических. О сценах разговорных. О сценах, построенных на пантомиме и речи. Одновременные сцены. Эпизодические сцены. Преимущества и редкие примеры этих сцен. XVII. О тоне. — Каждому характеру присущ свой тон. О шутке. О правдивости речи в философии и в поэзии. Живописать в согласии со страстью и интересом. Насколько несправедливо смешивать поэта с персонажем. О человеке и о гениальном человеке. Разница между диалогом и сценой. Сравнение диалогов Корнеля и Расина. О связи диалога посредством чувств. Примеры. Диалог Мольера. «Ученые женщины» и «Тартюф», цитаты. О диалоге Теренция. «Евнух», цитаты. Об отдельных сценах. Сцены писать труднее, когда сюжет прост. Ошибочное мнение зрителя. О сценах «Побочного сына» и «Отца семейства». О монологе. Общее и, быть может, единственное правило драматического искусства. О карикатурах. О слабом и преувеличенном. Теренций, цитаты. О давах. О любовниках античной и современной сцены. XVIII. О нравах. — О пользе спектаклей. О нравах актеров. О мнимом преувеличении в спектаклях. О нравах народа. Народ не может равно отличаться во всех драматических жанрах. О драме при различных правительствах. О комедии в монархическом государстве. Недостатки. О поэзии и поэтах народа порабощенного и униженного. О поэтических нравах. Об античных нравах. О природе, которая близка поэзии. О времени, предвещающем рождение поэтов. О гении. Об искусстве приукрашивать нравы. Причуды просвещенных народов. Теренций, цитаты. Причины непостоянства вкусов. XIX. О декорациях. — Показать место действия таким, как оно есть. О театральной живописи. Два поэта не могут одновременно проявить себя с равным блеском. О музыкальной драме. XX. О костюмах. — О дурном вкусе. О роскоши. О представлении «Сироты из Китая». О персонажах «Отца семейства» и их одежде. Речь, обращенная к знаменитой актрисе наших дней. XXI. О пантомиме. — Об игре итальянских актеров. Возражение. Ответ. Об игре главных персонажей. Об игре второстепенных персонажей. Педантство в театре. Пантомима, важная часть драмы. Правдивость мимических сцен. Примеры. Необходимо описывать игру. Когда и где сказывается ее эффект. Теренций и Мольер, цитаты. Всегда видно, внимателен или небрежен поэт к пантомиме. Если небрежен, ее нельзя ввести в его драму. Мольер писал ее. Покорнейшие представления нашим критикам. Места непонятные у древних авторов и почему? Пантомима, важная часть романа. Ричардсон, цитаты. Сцена Ореста и Пилада и пантомима. Смерть Сократа и пантомима. Законы композиции, общие для живописи и для драматического действия. Трудность театрального действия с этой точки зрения. Возражение. Ответ. Польза написанной пантомимы. Что такое пантомима? Что говорит народу поэт, который ее пишет? Что говорит он актеру? Ее трудно писать, но легко критиковать. XXII. Об авторах и критиках. — Сравнение критика с некими дикарями и с тупоумным отшельником. Бесполезность роли автора. Бесполезность роли критика. Жалобы одних и других. Справедливость публики. Критика живых. Критика умерших. Колеблющийся успех «Мизантропа» — утешение неудачливых авторов. Автор — лучший критик своего произведения. Авторы и критики — ни достаточно честные люди, ни достаточно образованные. Связь вкуса с моралью. Советы автору. Пример, предложенный авторам и критикам в лице Ариста. Разговор Ариста с самим собой об истине, добре и красоте. Конец рассуждения о драматической поэзии.

18. ";Монахиня"; Дидро.

Д. создает полную иллюзию реальности, точно изображая жесты и движения персонажей, динамику их поведения, изменяет, по мере значительности и эмоциональной насыщенности эпизодов, ритм повествования, искусно монтирует роман из отдельных картин.

Характер С.С. представляет собой не олицетворение «вечных» нравственных качеств или идей, как, напр., у Вольтера. С. – живая женщина со слабыми и сильными сторонами своей натуры, и показана она объективно, как бы со стороны. Д. не приписывает ей собственных мыслей просветителя о религии и свободе, обществе и церкви. Вывод о неразумии и бесчеловечности мира приходит сам собой. Короче, тут Дидро выступает против церковного фанатизма и абсолютизма, который обрекает человека на духовное рабство.

«Энциклопедия» – это была программа нового, буржуазного общества, стержнем которой стало иное, чем прежде, понимание человека, его прав и обязанностей. Энциклопедисты спрашивали: чем оправданы привилегии дворянства? Они переосмысляют понятие «человек». Против религии и церкви. Отрицали божественное вмешательство в истолкование человеческой сущности. Человек признавался природным существом, а значит, люди равны. Хотели донести эту мысль до монарха и распространить ее среди населения. Просвещенный монарх – это государь, с помощью философа осознавший природную сущность человека, помогающий своим подданным установить разумные законы и обрести спокойную, наполненную трудом и науками жизнь. Человек должен опираться на природу, в том числе и на «естественный свет разума», а не на веру. Призыв Вольтера против церкви – «Раздавите гадину!» - прогремел на всю Францию. Внес свой вклад в борьбу с религией и Дени Дидро. Хочет показать несостоятельность религии. Просветительские идеи развивал и в романе «Монахиня», который был опубликован уже после смерти писателя, в 1796 г. Выведя под вымышленным именем Сюзанны Симонен реальную жертву социальной несправедливости и религиозного фанатизма, девушку, насильно заключенную в монастырь, (реальный прототип – Маргарита Деламар, которая по воле матери, желавшей получить состояние мужа, провела в монастырских стенах более полувека).

Роман представляет собой острую антиклерикальную сатиру и направлен прежде всего против монастырей.

Враждебная человеческой природе монастырская среда вызывает у нее не просто страх, а физическое неприятие ее. Свою непримиримую вражду к монастырю Сюзанна выражает в словах: «Я с этим родилась». Это звучит голос самой природы, законы которой не могут сосуществовать с насилием, ибо каждый имеет право на свободу и счастье. Дидро наделяет Сюзанну умом, способностью к пониманию мотивов поведения других и к самоанализу. Сюзанна трогательна, но не беспомощна. При видимой мягкости это сильный , несгибаемый характер. Осознав ничтожество той школы лицемерия и искусного обольщения, где монахини «поносят мир, который они любят, но которого не знают», она упорно ищет выход. Стремление и любовь к свободе – вот основа и разгадка всех действий и поступков Сюзанны. Она проявляет нерасчетливость и небрежение к собственности, материальные мотивы, которые заставили пойти на предательство ее мать, ей совершенно неведомы. Не «бес в нее вселился», как думают окружающие монахини, в ней выросла высшая потребность к свободе.

По форме роман представляет собой письмо Сюзанны маркизу де Круамара. Сюзанна была внебрачной дочерью. Ей отказано в родительской любви. Когда 3 сестры выросли, за старшей стал ухаживать молодой человек, но ему нравилась Сюзанна. Она рассказала об этом матери. Через 4 дня Сюзанну отвезли в монастырь. Когда Сюзане было 16 с половиной, она рассчитывала выйти из монастыря, получить порядочное приданое и выйти замуж. Но в приемной монастыря ее ждал духовник матери, который пришел, чтобы убедить Сюзанну принять монашеский обет: «Я громко вскрикнула…и твердо заявила, что не чувствую никакой склонности к монашеству». Духовник аргументировал тем, что родители С-ны разорились, выдав замуж сестер. Настоятельница монастыря была обо всем предупреждена. Она ее притворно жалела. В конце концов наступил день, когда Сюзанна должна была объявить о своем решении. Настоятельница «с отлично разыгранной грустью» встретила девушку и предложила ей стать послушницей, т. е. пробыть в монастыре еще 2 года, а там, ну мало ли что может случиться. Обряд совершался, в то время как Сюзанна «ничего не слышала, ничего не видела». Почти бессознательно С. стала послушницей. Ей давали читать «ворох дребедени, где монахи восхваляют свое звание, которое они хорошо знают и ненавидят, поносят мир, который они знают, но не любят». О послушничестве С. пишет, что его никто не смог выдержать, если бы строго соблюдались все правила. Наставница послушниц – сама снисходительность. Ее задача – скрыть все тяготы монашества. Поворотным моментом стала встреча с помешавшейся монахиней. В ее судьбе молодая девушка увидела свою и поклялась не произносить обета. Но день пострига был назначен. Ее заперли в келье, но С. не собиралась сдаваться. План предать огласке насилие. Для этого она дала свое согласие на постриг. Монастырь возликовал. Через привратницу С. пригласила друзей. Толпа неожиданно для остальных заявилась на обряд. На вопросы священника о том, по доброй ли воле она находится в монастыре и дает ли обет целомудрия и безбрачия, Сюзанна отвечала «нет». Через месяц госпожа Симонен приехала забрать дочь. Теперь Сюзанну ждал домашний арест. Однажды вечером ее отвезли на беседу с духовником (одновременно духовником госпожи Симонен). Он подтвердил догадки Сюзанны о тайне своего рождения, указал на то, что сделаны все, чтобы свести к нулю причитающееся ей наследство. Разговор с матерью. Она говорит, что С. – напоминание о ее гнусной измене. Считает, что дочь должна искупить материнский грех. С. принимает решение: если ей суждено быть несчастной, то не все ли равно, где? И Сюзанну отвезли в Лоншанский монастырь. Должность настоятельницы там занимала госпожа Мони, «умная женщина, хорошо знавшая человеческое сердце». С. стала одной из ее любимиц. И снова с приближением пострига Сюзанну стала охватывать тоска. В день пострига Сюзанна говорит, что она всего лишь отдается течению. Она «сделалась монахиней также бессознательно, как сделалась когда-то христианкой». Меньше чем через год Мони умерла. Умерли и родители С. Мать передала ей скопленные 50 луидоров, чудом не найденные сестрами под матрасом умирающей матери. Место матушки Мони в монастыре заняла сестра Христина, «мелочна, ограниченна, суеверна». Она возненавидела любимиц прежней настоятельницы. Монастырь наполнился раздорами, ненавистью, злословием, доносами и клеветой. «Нас заставили заниматься вопросами богословия, в которых мы ровно ничего не смыслили, признавать религиозные формулы, участвовать в нелепых обрядах. С. не замедлила ухудшить свою участь.

1) открыто предалась скорби, вызвано смертью Мони. 2) сожгла власяницу и выбросила плеть, которые раздали сестрам. 3) раздобыла Ветхий и Новый завет, которые у сестер отобрали. 4) отвергла всякое сектантство. 5) выучила монастырский указ и не соглашалась принимать доп. обязанностей. Старшие уже не могли помыкать ими. С-ну вызывали на суд, где она успешно защищала себя и подруг. Монахиням запретили с ней общаться, но они приходили во внеурочное время. Их выследили. «Меня заставили в течение нескольких недель простаивать церковную службу на коленях, отдельно ото всех; питаться хлебом и водой; сидеть взаперти в келье; выполнять самую грязную работу». Давали несовместиме задания. Передвигали часы церковной службы. Несмотря на все старания, С. все время оказывалась виноватой, начала задумываться о самоубийстве. Но вскоре поняла, что монахини словно хотят вытолкнуть ее из этого мира. Тогда С. начала жить только потому, что остальные желали ее смерти. Новый план. Под предлогом того, что ей надо написать исповедь, С. взяла у настоятельницы побольше бумаги, чтобы написать записку и передать за пределы монастыря. Во время молитвы она предала свое письмо подруге. Ей приказали отдать бумаги или дать клятву, что на них не было написано ничего, кроме исповеди. Она не сделала ни того, ни другого. И снова С. отдалась на волю жестоких людей. Монахини сорвали с нее покрывало и одежду и повели по коридорам. Затем окровавленную и всю в ушибах бросили в подземелье. Через несколько дней выпустили на свободу, взяв клятву молчания о произошедшем. С. обладала прекрасными музыкальными способностями. Приближалось время, когда в монастырь съезжаются жители Парижа, в том числе и послушать пение хора. С. получила больше свободы, она обучала сестер пению и даже могла поговорить с сестрой Урсулой, которой некогда передала свои записки. Наконец, записи были отправлены и ответ получен. Возбуждено дело. Сюзанна хотела отречься от обета.

Сюзанну положили в гроб и прочли заупокойную молитву, затем монахини по очереди кропили ее святой водой. Платье промокло, но ее так и оставили сохнуть. Запрет монахиням общаться и прикасаться к ней. С. вспоминает слова Мони: «Среди всех этих девушек не ни одной, из которой я не могла бы сделать дикого зверя… хорошая монахиня – лишь та, которая пришла в монастырь искупить какой-нибудь тяжкий грех». Одна глупая монахиня от страха умерла, встретив С-нну в коридоре. Ей не давали нового белья, к пище примешивали золу, она с трудом добывала себе воду, пить ей приходилось около колодца, потому что посуда ее была перебита. Ее пытались свести с ума. Настоятельница вызвала в монастырь старшего викария, и ей было выгодно представить С-ну одержимой. Викарий был опытным, резким, но справедливым и просвещенным. Когда к нему подвели связанную С-ну, он приказал развязать ее. В то время, как викарий спросил: «Отрекаетесь ли вы от сатаны и дел его», кто-то из монахинь уколол Сюзанну чем-то острым. Настоятельница делала вид, что не знала, каким лишениям подвергалась сестра Сюзанна. Направляясь к выходу, викарий произнес: «Это чудовищно. Христианки! Монахини! Человеческие существа!»

Тем временем процесс по делу монахини Симонен продвигался очень медленно. С. объясняет это тем, что ее успех мог привести к лавине несчастных, желающих расторгнуть свой обет. «Мне кажется, что в хорошо управляемом государстве следовало бы, напротив, затруднить вступление в монастырь и облегчить выход оттуда. Разве монастыри так необходимы для государственного устройства? Может ли бог, сотворивший человека существом общественным, допустить, чтобы его запирали в келье?» Жестокие обеты могут соблюдаться только бессильными созданиями, у которых зародыши страстей уже зачахли. В монастырях пробуждаются животные инстинкты, потому что природа возмущена чинимыми ей преградами. Защитник Сюзанны Симонен в суде назвал жизнь в монастыре жизнью фанатика и лицемера. Девушка также обвиняет монастыри в жадности и рассказывает историю про дочь обеспеченных родителей, у которой к приезду матери вынесли из кельи всею мебель. И та обставила комнату заново. И все-таки дело С-нны было проиграно. С этих пор она решает подчиняться всему, что от нее требуют. Она думает, что без моральной опоры, без надежды на свободу она скоро умрет, а до этого – будь, что будет. Во время свидания с защитником, господином Манури, С. не смогла сдержать рыданий, и тот удивляется, нет ли у нее какай тайной причины, помимо ненависти к монашескому званию. Но причина только одна. Любовной линии в романе нет! Свободной личности не место за высокими стенами, в толпе недалеких товарок. Господин Манури обещал сделать все возможное, чтобы С-ну перевели в другой монастырь. На следующий день всею общину пригласили на суд. С. лишена часов отдыха, в течение месяца должна была слушать богослужения из-за двери, а есть – сидя на полу посредине трапезной, повторить обряд принятия послушничества и вторично произнести монашеский обет, носить власяницу, поститься через день и подвергать себя бичеванию после вечерни. После исполнения епитимьи положение Сюзанны стало почти равным с остальными. Но здоровье снова пошатнулось. Она была чуть ли не при смерти, но, даже вопреки нежеланию жить, выздоровела.

Господин Манури сдержал свое слово, и вскорости за Сюзанной приехали две женщины из Арпажонского монастыря. Настоятельница была маленькой, полной. «Порядок и беспорядок постоянно чередуются в монастыре». Еще настоят-ца очень странно относится к молодым девушкам, правда, С. не принимает этого близко к сердцу. О фамильярностях настоятельницы С. рассказала своему духовнику, тот отнесся к этому с серьезностью. Однажды настоятельница попросила Сюзанну сыграть на клавесине. Восхищенная ее игрой, она сжала ее пальцы и сказала, что они самые прелестные на свете. Сестра Тереза, которая была рядом, опустила глаза, покраснела. Сюзанна думала, что Тереза ревнует настоятельницу к ней, но не в любовном, а человеческом смысле: Тереза просто боится, что новая молодая монахиня вытеснит ее из сердца настоятельницы. Настоятельница осыпала Сюзанну всевозможными комплиментами. Сюзанна чувствует, что что-то здесь не так, но не может сказать, что, настолько она невинна душой. Она решила, что настоятельница подвержена какой-то болезни.

Когда настоятельница выяснила, что Сюзанне незнаком язык страстей, она пытается склонить девушку овладеть им. Но С. резко осаждает ее.

Настоятельница хочет отсудить у Лоншанского монастыря вклад Сюзанны. В ответ Лоншанские сестры присылали бумаги, свидетельствовавшие против Сюзанны, и ее новые товарки ехидно расспрашивали ее о событиях тех дней. Наступало время исповеди, вся община ждала отца Лемуана, который исповедовал всю общину. Но матушка решила не пускать ее на исповедь, но потом все же отпустила, взяв обещание умолчать о поступках, «в которых нет ничего дурного». Отец Лемуан приказал Сюзанне прекратить всяческие сношения с настоятельницей. Тем временем процесс был выигран, а духовник сменен на молодого (около сорока лет) бенедиктинца отца Мореля. Настоятельница перестала домогаться Сюзанны, теперь она истязала себя телесными наказаниями и смирением. Отец Морель: монахи словно меняют несчастье сейчас на счастье в будущем. Сюзанна подслушала беседу Мореля и настоят-цы. Наконец-то у нее раскрылись глаза. Потом наст-ца окончательно сходит с ума и умирает. В монастыре новая настоятельница, но старые беды. Молодой бенедиктинец уговаривает Сюзанну бежать. Дидро скомкано заканчивает свой роман: Сюзанна пишет, что после различных перипетий (у монаха самые мирские притязания на молодую девушку) она стала работать прачкой. Но ноги у нее чудовищно распухли. Все, о чем она мечтает, сносное место кастелянши или горничной.

Д. пришел к выводу, что в абсолютистской Франции неосуществим просветительский идеал свободы. С. вырвалась из монастырских стен, но нашла в обществе лишь свободу быть прачкой.

В отчаянии она пишет вельможному покровителю, что у нее осталась еще свобода броситься в колодец. Эта тема «утраченных иллюзий», которая получит развитие у Бальзака, Стендаля и Флобера, открыта во франц. прозе Дидро.

19. «Племянник Рамо»

Произведение написано в форме диалога. Герои его — рассказчик (подразумевается сам Дидро) и племянник Жана-Филиппа Рамо — крупнейшего представителя классицизма во французской музыке времен Дидро. Рассказчик вначале дает характеристику племяннику Рамо: аттестует его как одного «из самых причудливых и странных существ в здешних краях»; он не кичится своими хорошими качествами и не стыдится дурных; он ведет беспорядочную жизнь: сегодня в лохмотьях, завтра — в роскоши. Но, по словам рассказчика, когда такой человек появляется в обществе, он заставляет людей сбросить светскую маску и обнаружить свою истинную сущность.

Племянник Рамо и рассказчик случайно встречаются в кафе и заводят беседу. Возникает тема гения; племянник Рамо считает, что гении не нужны, так как зло появляется в мире всегда через какого-нибудь гения; кроме того, гении разоблачают заблуждения, а для народов нет ничего вреднее правды. Рассказчик возражает, что если ложь и полезна на краткий срок, то с течением времени оказывается вредна, а правда — полезна, и есть два рода законов: одни — вечные, другие — преходящие, появляющиеся лишь благодаря слепоте людей; гений может стать жертвой этого закона, но бесчестие со временем падет на его судей (пример Сократа). Племянник Рамо рассуждает, что лучше быть честным торговцем и славным малым, чем гением с дурным характером, таким образом в первом случае человек может накопить большое состояние и тратить его на удовольствия свои и ближних. Рассказчик возражает, что от дурного характера гения страдают лишь люди, живущие возле него, зато в веках его произведения заставляют людей быть лучше, воспитывать в себе высокие добродетели: конечно, лучше было бы, если бы гений был столь же добродетелен, сколь и велик, но согласимся принять вещи такими, какие они есть. Племянник Рамо говорит, что хотел бы быть великим человеком, известным композитором; тогда у него были бы все жизненные блага и он наслаждался бы своей славой. Потом он рассказывает, как его покровители прогнали его, потому что он один раз в жизни попробовал говорить как здравомыслящий человек, а не как шут и сумасброд. Рассказчик советует ему вернуться к своим благодетелям и попросить прощения, но в племяннике Рамо взыгрывает гордость, и он говорит, что не может этого сделать. Рассказчик предлагает ему тогда вести жизнь нищего; племянник Рамо отвечает, что он презирает сам себя, так как мог бы жить роскошно, будучи прихлебателем у богачей, выполняя их щекотливые поручения, а он не использует свои таланты. При этом он с большим искусством разыгрывает перед своим собеседником целую сценку, самому себе отводя роль сводника.

Рассказчик, возмущенный циничностью своего собеседника, предлагает сменить тему. Но, прежде чем сделать это, Рамо успевает разыграть еще две сценки: сначала он изображает скрипача, а затем, с неменьшим успехом, — пианиста; ведь он не только племянник композитора Рамо, но еще и его ученик и неплохой музыкант. Они заговаривают о воспитании дочери рассказчика: рассказчик говорит, что танцам, пению и музыке будет учить её по минимуму, а основное место отведет грамматике, мифологии, истории, географии, морали; будет также немного рисования. Племянник Рамо считает, что невозможно будет найти хороших учителей, ведь изучению этих предметов им пришлось бы посвятить всю свою жизнь; по его мнению, самый искусный из нынешних учителей тот, у кого больше практика; поэтому он, Рамо, приходя на урок, делает вид, что у него уроков больше, чем часов в сутках. Но сейчас, по его словам, он дает уроки неплохо, а раньше ему платили ни за что, но он не чувствовал угрызений совести, так как брал деньги не честно заработанные, а награбленные; ведь в обществе все сословия пожирают друг друга (танцовщица выманивает деньги у того, кто её содержит, а у нее выманивают деньги модистки, булочник и пр.). И здесь не подходят общие правила морали, ведь всеобщая совесть, как и всеобщая грамматика, допускает исключения из правил, так называемые «моральные идиотизмы». Племянник Рамо говорит, что если бы разбогател, то вел бы жизнь, полную чувственных удовольствий, и заботился бы лишь о себе; при этом он замечает, что его точку зрения разделяют все состоятельные люди. Рассказчик возражает, что гораздо приятнее помочь несчастному, прочесть хорошую книгу и тому подобное; чтобы быть счастливым, нужно быть честным. Рамо отвечает, что, на его взгляд, все так называемые добродетели не более чем суета. К чему защищать отечество — его нет больше, а есть только тираны и рабы; помогать друзьям — значит делать из них неблагодарных людей; а занимать положение в обществе стоит только для того, чтобы обогащаться. Добродетель скучна, она леденит, это очень неудобная вещь; а добродетельные люди на поверку оказываются ханжами, лелеющими тайные пороки. Лучше пусть он составит свое счастье свойственными ему пороками, чем будет коверкать себя и лицемерить, чтобы казаться добродетельным, когда это отвратит от него его покровителей. Рассказывает, как он унижался перед ними, как в угоду своим «хозяевам» он и компания других прихлебателей поносили замечательных ученых, философов, писателей, в том числе и Дидро. Он демонстрирует свое умение принимать нужные позы и говорить нужные слова. Говорит, что читает Теофраста, Лабрюйера и Мольера, и делает такой вывод: «Сохраняй свои пороки, которые тебе полезны, но избегай свойственного им тона и внешнего вида, которые могут сделать тебя смешным». Чтобы избежать такого поведения, надо его знать, а эти авторы очень хорошо описали его. Он бывает смешным лишь когда хочет; нет лучшей роли при сильных мира сего, чем роль шута. Следует быть таким, каким выгодно; если бы добродетель могла привести к богатству, он был бы добродетельным или притворялся им. Племянник Рамо злословит о своих благодетелях и говорит при этом: «Когда решаешься жить с людьми вроде нас […], надо ждать бесчисленных пакостей». Однако люди, берущие к себе в дом корыстных, низких и вероломных шутов, прекрасно знают, на что идут; все это предусмотрено молчаливым соглашением. Бесполезно пытаться исправить врожденную порочность; наказывать такого рода заблуждения должен не человеческий закон, а сама природа; в доказательство Рамо рассказывает скабрезную историю. Собеседник Рамо недоумевает, почему племянник Рамо так откровенно, не стесняясь, обнаруживает свою низость. Рамо отвечает, что лучше быть большим преступником, чем мелким мерзавцем, так как первый вызывает известное уважение масштабами своего злодейства. Рассказывает историю про человека, который донес инквизиции на своего благодетеля, еврея, бесконечно доверявшего ему, и к тому же обокрал этого еврея. Рассказчик, удрученный таким разговором, снова меняет тему. Речь заходит о музыке; Рамо высказывает верные суждения о превосходстве итальянской музыки (Дуни, Перголезе) и