Главная > Сборник статей

1

Смотреть полностью

Наследие Л.H. Гумилёва и судьбы народов Евразии:

история, современность, перспективы

Сборник статей Международного научного конгресса, посвящённого 100-летию со дня рождения Л.H. Гумилёва

Санкт-Петербург, 1-3 октября 2012 года



НАСЛЕДИЕ Л. Н. ГУМИЛЕВА И СУДЬБЫ НАРОДОВ ЕВРАЗИИ: ИСТОРИЯ, СОВРЕМЕННОСТЬ, ПЕРСПЕКТИВЫ

Сборник статей Международного научного конгресса, посвященного 100-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева

Санкт-Петербург 1-3 октября 2012 г.

Санкт-Петербург Издательство РГПУ им. А. И. Г ерцена 2012


УДК 008: (075.5) ББК 71.0я43 Н31

Издание осуществлено при финансовой поддержке Министерства образования и науки РФ

Председатель редакционной коллегии д-р филол. наук, проф. С. А. Гончаров

Редакционная коллегия: акад., д-р физ.-мат. наук, проф. А. А. Акаев,

д-р филос. наук, проф. Д. К. Бурлака, канд. культурол., доц. А. В. Бондарев,

д-р ист. наук, проф. З. Е. Кабульдинов, д-р филос. наук, проф. И. Ф. Кефели,

канд. филол. наук, доц. Л. Н. Летягин, д-р иск., проф. Л. М. Мосолова,

канд. филос. наук, доц. К. В. Преображенская, канд. филос. наук, доц. О. В. Плебанек,

д-р ист. наук, проф. К. А. Пшенко, д-р соц. наук, проф. Н. Г. Скворцов,

канд. ист. наук, доц. М. Ю. Спирина, д-р геогр. наук, проф. К. В. Чистяков

Рецензенты: акад. РАО, д-р филос. наук, проф. А. А. Корольков (заведующий кафедрой

философской антропологии Российского государственного педагогического университета им. А. И. Герцена, заслуженный работник высшей школы РФ); д-р ист. наук, проф. Р. М. Валеев (проректор по научной работе Казанского государственного университета культуры и искусств);

д-р филос. наук, проф. В. В. Василькова (профессор кафедры социологии культуры и коммуникаций Санкт-Петербургского государственного университета)

Все авторские права защищены

Мнение авторов публикаций не обязательно должно совпадать с мнением редакционной коллегии

Н 31 Наследие Л. Н. Гумилева и судьбы народов Евразии: история, современность, перспективы: Сборник статей Международного научного конгресса, посвященного 100-летию со дня рождения JI. Н. Гумилева, Санкт-Петербург, 1—3 октября 2012 г. — СПб.: Изд-во РГПУ им. А. И. Герцена, 2012. — 571 с.

УДК 008: (075.5) ББК 71.0я43

ISBN 978-5-8064-1748-1

© Коллектив авторов, 2012
© О. В. Гирдова, оформление обложки, 2012
© Издательство РГПУ им. А. И. Г ерцена, 2012


СОДЕРЖАНИЕ

Великий евразиец — осмысление прошлого (С. А. Гончаров) 7

XXI век в свете идей Л. Н. Гумилева 9

Акаев А. А. Будущее Евразии — в единении 9

Стёпин В. С. Современные цивилизационные изменения и диалог культур 13

Малинецкий Г. Г. Междисциплинарность, теория этногенеза и вызовы

XXI века 27

Л. Н. Гумилев: человек, ученый, мыслитель 44

Бондарев А. В. Феномен Л. Н. Гумилева 44

Буровский А. М. Лев Николаевич Гумилев — место в жизни, в науке и философии . 70

Хренов Н. А. Идеи Л. Н. Гумилева на фоне ориенталистского дискурса.... 85

Панченко А. Б. Л. Н. Гумилев среди евразийцев: к вопросу о преемственности

взглядов 103

Ахмедов И. Д. Глобализация в осмыслении русских философов-евразийцев

Н. С. Трубецкого, П. Н. Савицкого, Л. Н. Гумилева 106

Беляков С. С. Лев Гумилев в зеркале исторической критики 110

Уваров М. С. Идеи Л. Н. Гумилева в свете концепций постколониализма 115

Бахур А. Б. О методическом и стилевом сходстве работ Л. Н. Гумилева

и А. Дюма-отца 117

Евразийский союз: стратегии политического и культурного взаимодействия 121

Кефели И. Ф. Истоки евразийской геополитики в отечественной науке 121

Круглова Л. К. Истоки идей Л. Н. Гумилева: Н. С. Трубецкой об общеевразийском национализме 137

Котина С .В. Византизм и евразийство: интерпретация понятий в современной российской культуре и философии 142

Попков Ю. В. Евразийский вектор ценностных доминант у народов Южной

Сибири, Восточного Казахстана и Монголии 149

Тхагапсоев X. Г. Евразийство России — идеологический конструкт или цивилизационный феномен? 159

Васильев А. Г. Евразийская идентичность и политика памяти 164

Назмутдинов Б. В. Тезисы к докладу «Понятие государства в трудах классиков евразийства» 170

Дергачев В. А. Евразийская доктрина на службе российской демократии 171

Астафьева О. Н. Интегративные основания культурной политики государств —

участников СНГ в контексте идей евразийства 177

Дадырова А. А. Евразийство — интегрирующая модель Казахстана 181

Яночкина Л., Кармазина //., Каменев В. Неоевразийцы как славянофилы

XXI века 184

Котов А. В. Восприятие идей Л. Н. Гумилева в современной региональной

экономике 188

3


Этногенез и этническая история народов Евразии 194

Коротаев А. В. Афроевразийская мир-система в мировой цивилизации 194

Гринин Л. Е. Афроевразийская мир-система и истоки глобализации 211

Буданов В. Г. Россия в глобальном антропологическом переходе и наследие

Л. Н. Гумилева: ритмокаскадно-синергетическая апология 224

Шалаев В. П. Синергетические мотивы теории этногенеза Л. Н. Гумилева: на

путях к гипернауке о сложном 237

Кулъпин-Губайдуллин Э. С. Семипоколенные циклы в российской истории 239

Зилъберт М. М. Л. Н. Гумилев и Ю. В. Бромлей: спор об этносе 245

Каменев В. И. Фазы этногенеза Л. Н. Гумилева 247

Шевченко Ю. Ю. Дополнительный аспект в теории этногенеза Л. Н. Гумилева 254

Сафонов А. А. Синергетическая этнология Л. Н. Гумилева в свете холистической феноменологии И. В. Гете 255

Читати Д. Similia cum similibus: наследие Гумилева как преодоление этноцентризма и мультикультурализма 269

Вдовченков Е. В. Этничность сарматов как исследовательская проблема 274

Пушкин С. Н. Л. Н. Гумилев о монголо-татарах и славяно-русах 281

Борисов А. А. Самоуправление «кочевых инородцев» Сибири в XIX в.: структура и функции 287

Мансуров Т. 3. Конфликты идентичностей и особенности их формирования в

регионе Южного Кавказа 290

Ахмедов И. Д. Позиционирование идей Л. Н. Гумилева в Республике Татарстан и за ее пределами: к вопросу о происхождении татарского народа 295

Кабульдинов 3. Е. Межэтнические отношения в Казахстане: евразийская модель 300

Барбашин М. Ю. Этноинтеграция в современном мире: институциональные

особенности 313

Петров А. А. Этнолингвистические исследования языков северных народностей Евразии (на материале языков тунгусо-маньчжурских народов России) 317

Пассионарность: современные подходы к изучению 331

Драч Г. В. Пассионарность и агонистика: культурологические размышления 331

Плебанек О. В. Концепт пассионарности в парадигмальном пространстве

науки 337

Малков С. Ю. Изменения климата и пассионарность 348

Устин А. К. Второй закон пассионарности 356

Бахур А. Б. Перспективы применения концепции пассионарности Л. Н. Гумилева в социальной инженерии 362

Беломестнова Н. В. Психологическое содержание категории «пассионарность» 368

Доливо-Доброволъский А. В. Зоны пассионарности и неотектоника 371

Зилъберт М. М. К вопросу о природе пассионарности и пассионарных

толчков 384

4


Кучеренко Я. А. Несостоятельность критики пассионарной теории этногенеза

Льва Гумилева 389

Цыремпилов С. В., Каурова Н. С., Тугутова С. З.. Цыденова А. В. Пассио-

нарность — фактор суицидального риска 394

Ландшафт и этнос в исторической географии Евразии 397

Амосов М. И. Значение идей Л. Н. Гумилева для исторической географии 397

Сараев А. С. Историко-географический синтез в кочевниковедческих работах

Л. Н. Гумилева 400

Малков С. Ю. Влияние природных факторов на формирование Российской

цивилизации 411

Белокуров А. А. Категория сакрального в исследовании культурного ландшафта Алтая 423

Вампшова Л. Б. Историко-географическое районирование для подготовки

серии монографий «Историческая география России» 426

Воронина Н. И. Этнос: «мы» и «не мы» 429

Окладникова Е. А. Классификация и качественные особенности сакральных

ландшафтов 432

Паранина Г. Н. Сакральная география: эволюция смыслов 436

Стрелецкий В. Н. Этнотерриториальные сдвиги в геокультурном пространстве России в конце XX — начале XXI в 439

Щербаков Н. Б., Шутелева И. А., Гольева А. А., Лунъков В. Ю. Казбурунов- ский I курганный могильник: курганный комплекс срубно-ала- кульского поселения археологического микрорайона Башкирского

Приуралья 443

Эйдемиллер К. Ю., Латинский Ю. Т. К проблеме арабской историографии

острова Русь на примере Ибн-Руста 447

Культура народов Евразии: единство и многообразие 452

Крадин Н. Н. Л. Н. Гумилев и современные проблемы изучения хунну 452

Плоских В. М. Культурные взаимодействия на Великом шелковом пути: затонувшие памятники Иссык-Куля 466

Хренов Н. А. Культурный синтез в истории: евразийские ценности российской культуры 467

Кондаков И. В. Лев Гумилев как культуролог 476

Иконникова С. Н. Этнические грани русской ментальности 486

Селиванов В. В. Исследование культуры в структуре самоопределения 488

Сараев А. С. Проблема этнокультурной преемственности кочевых народов

Евразии в работах Л. Н. Гумилева 495

Лобанкова И. П. Аркаим в контексте этногенеза Л. Н. Гумилева 507

Эльдаров Э. М. В поисках столицы Хазарии 514

Хаш-Эрдэнэ Самбулхундэвийн. Вклад монгольской кочевой цивилизации в

мировую цивилизацию 518

Гордин М. Р. Межкультурное взаимодействие народов современного Татарстана в контексте этногенетической концепции Л. Н. Гумилева 526

5


Покатшова И. В. Мир саха: проблемы этногенеза и культурогенеза 527

Кузьмина Л. А. Транскультуральный характер наскального искусства Евразии 528

Абубакирова А. К. Процессы обновления современной культуры Кыргызстана: тенденции и проблемы 532

Терещенко Е. Ю. Природа и человек: море в культурогенезе народов Кольского Севера 538

Единое образовательное пространство Евразии: истоки, современное состояние, перспективы 542

Панченко А. Б. Этнос, этничность и воспитание толерантности у будущих

учителей в Хмао-Югре 542

Колос Е. А. Инновационный университет в системе образования Республики

Казахстан 547

Сердечная Л. В. Об опыте и проблемах регулирования рекламной деятельности на Украине в современных условиях 554

Спирина М. Ю. Этнопедагогика и современное художественное образование 560

6


ВЕЛИКИЙ ЕВРАЗИЕЦ - ОСМЫСЛЕНИЕ ПРОШЛОГО

В данном сборнике публикуются статьи по материалам научных докладов ученых, педагогов и общественных деятелей, которые были представлены на Международный научный конгресс «Наследие Л. Н. Гумилева и судьбы народов Евразии: история, современность, перспективы». Проведение конгресса приурочено к 100-летию со дня рождения Льва Николаевича Гумилева — выдающегося отечественного ученого и мыслителя XX века — историка и географа, востоковеда, этнолога, создателя пассионарной теории, труды которого широко известны в мировой науке. Конгресс проводится в Санкт-Петербурге — городе, в котором прошла большая часть его жизни и научной деятельности. Сегодня Льва Николаевича Гумилева называют великим евразийцем. Его научные труды «стали ярким вкладом не только в развитие исторической мысли, но и в утверждение идей вековой общности, взаимосвязанности народов, населяющих огромные пространства Евразии от Балтики и Карпат до Тихого океана» (В. В. Путин)1.

Как ученый Л. Н. Гумилев значительно продвинул представление о евразийстве как учении на стыке истории, философии, географии, геополитики, геоэкономики, эт- нокультурологии, а также как о реальном социокультурном феномене, характеризующем взаимное тяготение народов, населяющих евразийские просторы. Это создает фундаментальную основу для понимания современных интеграционных процессов на всем евразийском пространстве, закономерным развитием которых стали стратегические по своей значимости соглашения о создании Евразийского экономического сообщества, Таможенного союза и ряд других соглашений России и СНГ. Его идеи диалога цивилизаций и культур сегодня актуальны как никогда и поэтому активно продвигаются в рамках ОБСЕ, ООН и ЮНЕСКО.

Научное и публицистическое наследие Л. Н. Гумилева всегда вызывало к себе неоднозначное отношение и прямо противоположные оценки. Вместе с тем он признан одним из наиболее глубоких исследователей Евразии, труды которого обладают несомненным позитивным консолидирующим потенциалом, в основе которого находится идея взаимной комплиментарности народов России. Идейное наследие Л. Н. Гумилева, посвященное осмыслению исторических судеб многих народов Европы и Азии, несет в себе дух толерантности и наполнено гуманистическим содержанием. В настоящее время тексты Л. Н. Гумилева вызывают все возрастающий интерес, что актуализировало задачу всестороннего и взвешенного осмысления на форуме его обширного интеллектуального наследия.

Структура сборника организована в соответствии с ключевыми темами научного наследия Л. Н. Гумилева и актуальными проблемами современного развития народов Евразии. В сборнике содержатся разнообразные статьи и доклады, подготовленные

1 Из речи в Евразийском национальном университете им. Л. Н. Гумилева 10 октября 2000 г. (г. Астана, Казахстан).

7


учеными России, СНГ, Европы и Азии, многие из которых представляют собой весомый вклад в изучение и развитие творческого наследия Л. Н. Гумилева. Материалы данной публикации выявляют новую тенденцию — заметно усилившийся интерес представителей естественнонаучного знания к исследованию феномена пассионарно- сти, открытого Л. Н. Гумилевым.

Мы надеемся, что публикуемые материалы Международного конгресса будут способствовать более глубокому познанию прошлого народов Евразии, а также самоопределению их социокультурного движения в настоящем и будущем.

Международный конгресс, посвященный 100-летию со дня рождения Л. Н. Гуми- лева, был включен в план мероприятий Межпарламентской ассамблеи стран — участниц СНГ на 2012 год. Ему предшествовала серия конференций, семинаров, коллоквиумов, фестивалей и конгрессов, которые были проведены в России и других странах (Казань, Астана, Санкт-Петербург, Якутск, Павлодар, София, Анкара, Улан-Батор, Бежецк, Москва и т. д.). Был проведен Международный конкурс творческих и научных проектов для молодых исследователей, посвященный 100-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева. В организации этих мероприятий принимали участие Российское научно-образовательное культурологическое общество, Евразийский национальный университет им. Л. Н. Гумилева (Астана, Казахстан), Санкт-Петербургский государственный университет, Российский государственный педагогический университет им.

А. И. Герцена, Русское географическое общество, Казанский государственный университет культуры и искусств, Павлодарский государственный педагогический институт, Межрегиональный институт экономики и права, а также Московский государственный университет им. М. В. Ломоносова, Северо-Восточный федеральный университет им. М. К. Аммосова, Государственный институт искусствознания, Российский институт культурологии, Научный совет РАН «История мировой культуры», Мемориальный музей-квартира Л. Н. Гумилева (филиал Музея Анны Ахматовой в Фонтанном доме), Русская христианская гуманитарная академия, Академия геополитических проблем и многие другие научные, общественные и образовательные учреждения на всем евразийском пространстве. Большой вклад в разработку концепции и подготовку юбилейных мероприятий к 100-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева внес иностранный член Российской академии наук, доктор физико-математических наук, профессор Аскар Акаевич Акаев.

Мероприятия, посвященные изучению творческого наследия Л. Н. Гумилева, призваны стать важными научными и культурными событиями, которые будут сплачивать все многообразие народов, населяющих огромные пространства Евразии от Балтики и Карпат до Тихого океана.

Оргкомитет Международного конгресса выражает глубокую признательность Министерству образования и науки Российской Федерации за поддержку данного издания.

С. А. Гончаров


XXI ВЕК В СВЕТЕ ИДЕЙ Л. Н. ГУМИЛЕВА

А. А. Акаев

БУДУЩЕЕ ЕВРАЗИИ — В ЕДИНЕНИИ

Искренне признателен руководству Межпарламентской ассамблеи СНГ за приглашение на данный конгресс и предоставленную возможность выступить на нем с докладом. Глубоко символично, что этот конгресс, посвященный творческому наследию великого сына России Льва Гумилева, открывается в день 100-летию со времени его рождения. Гумилевские идеи, как показала жизнь, не стареют, они в современных условиях обретают новое живительное дыхание. Поражает их тесное сопряжение с реалиями, которыми ныне живет Евразия. История этого континента навсегда и без остатка вошла в творческое наследие Льва Гумилева. Закономерности, которые ученый увидел в евразийской истории, порождают и укрепляют веру в светлое будущее наших народов.

Я издавна, со студенческих лет привержен идеям и личности Льва Гумилева, был не раз свидетелем восторженного отношения к нему со стороны ленинградского студенчества. Потом глубоко окунулся в его исследования по теории пассионарности, по российской и евразийской истории. На меня как выходца из среды тюркского народа глубокое влияние оказали гумилевские труды по древней тюркской истории. С такой симпатией о тюркских народах никто из историков и раньше не писал, и ныне не пишет. Лев Гумилев был истинно русским патриотом, но он никогда не отделял русский народ от других народов, извечно живших и ныне живущих на одной земле, связанных общей исторической судьбой, едиными чаяниями, братскими чувствами, совместно пролитой кровью в войне с фашизмом. Те, кто пытаются рассечь и разделить нас, бросают вызов неподвластным человеку объективно-историческим закономерностям, наносят прямой вред интересам евразийских народов.

В настоящее время в государственной и общественно-политической жизни России и других стран СНГ нет иной более важной заботы, чем способствовать движению к евразийккому единению, в частности, в форме Евразийского союза. Речь идет о такой форме единения, которая качественно стоит выше той, которая ныне превалирует в Содружестве Независимых Государств. Речь идет о более высокой степени политической и экономической интеграции, по крайней мере, близкой к тому, что делается в Европейском союзе. Дискуссии на эту тему ныне приобрели ожесточенный характер. Возникает поистине гамлетовский вопрос: быть или не быть? В этой связи провокаторски подбрасываются мысли о замыслах возрождения Советского Союза, возвращения к былому авторитаризму, нагнетается множество иных страхов, лишь бы не допустить реализации идеи, отвечающей чаяниям многих миллионов людей на постсоветском

9


пространстве. Нынешние разделительные линии рассматриваются народами на этом пространстве нетерпимыми.

Сделало ли постсоветское двадцатилетие необратимыми происходившие в этот период в Евразии процессы дезинтеграции? В самом начале своего выступления решительно заявляю: нет! И убеждает меня в этом наряду с другими факторами обращение к трудам Льва Гумилева. Стоит только вдуматься в его книгу «От Руси к России». Ученый в ней ярко показал, как в условиях разобщенности на древней русской земле шаг за шагом стал нарастать процесс сплочения разрозненных княжеств и уделов, имевших за своими плечами длительную историю взаимной вражды и раздоров. На этой основе родилась и стала крепнуть русская государственность, оказавшаяся вскоре способной не только противостоять чужеземным нашествиям, исходящим преимущественно с западного направления, но и защищать другие народы от агрессивных внешних посягательств. В 1785 г. к императрице Екатерине Великой с просьбой о принятии кыргызов в русское подданство обратились кыргызские кочевые племена, страдавшие от разрушительных набегов джунгар. Направленная в Санкт-Петербург моим далеким предком Атаке-бием дипломатическая миссия была принята императрицей с почетом, просьба кыргызов встречена с пониманием. Известие об этом надолго отбило охоту у наших противников покушаться на кыргызскую землю. Из истории Украины, Грузии, Армении, Азербайджана и др. не вычеркнуть память о временах, когда дружба и сотрудничество с Россией обеспечили национальное выживание их народов.

Возникает законный вопрос, почему в рамках Евросоюза смогли объединиться европейские народы, веками воевавшие друг с другом, втянувшие человечество в две кровавые мировые войны. И почему все еще не могут повернуться лицом к лицу с дружелюбием евразийские народы, никогда не поднимавшие оружие друг против друга? Разве можно забыть, что они вместе не один век на пространстве от Тихого океана до Балтийского моря строили великую державу, не только спасшую в XX в. мир от угрозы фашизма, но и добившуюся гигантских высот в созидательных дерзаниях, которыми мы все законно гордились и гордимся до сих пор. Россия вывела Центральную Азию из времен ханского средневековья в современный мир. Наши народы об этом не забывают.

Мне выпала доля в 80-90-х гг. истекшего столетия быть в эпицентре политических процессов, связанных как с судьбой Советского Союза, так и дальнейшим развитием пространства, которое после Беловежской пущи в одночасье превратилось в постсоветское. Я до сих пор придерживаюсь мнения, что ситуация тогда не была фатальной. В ходе ново-огаревского процесса вырисовывались, например, варианты, которые могли сохранить целостность этого пространства, хотя и в иных формах, чем это было в Советском Союзе. Большие надежды возлагались затем на Содружество Независимых Государств, под договором о создании которого стоит и моя подпись. Во всяком случае у меня и большинства моих коллег-президентов союзных республик оставалась надежда, что основополагающие ново-огаревские идеи будут перенесены на деятельность Содружества. К сожалению, происшедший тогда катаклизм был столь разрушителен, что возобладал принцип: «спасайся кто как может». СНГ не сразу нашло свое место в том хаосе, который возник в постсоветском мире. Весьма плохую услугу попавшим в беду странам оказала разновекторность политических устремлений ряда постсоветских лидеров, попавших под влияние центробежных сил. Настроение безысходности нагнеталось и извне. Достаточно вспомнить злобные прорицания весьма популярного в те времена Збигнева Бжезинского о возникшей на месте СССР «черной дыре». Появились и «сладкоголосые сирены», расписывавшие сказочные перспективы, которые откроются перед молодыми республиками в случае, если они сделают выбор

10


в пользу западных ценностей. В политический обиход вошел термин «европейский выбор». Общество, в своей немалой части продолжавшее тяготеть по инерции к советским ценностям, было дезориентировано, не получая четких ориентиров на будущее от своих лидеров.

Мне как президенту Кыргызстана пришлось до весны 2005 г. участвовать во всех крупных мероприятиях, проводившихся в рамках Содружества Независимых Государств. Первоначальные надежды на то, что постсоветское пространство удастся на основе СНГ прочно склеить, оказались иллюзией. Затуманенный призрак Европы раздваивал сознание президентов стран СНГ и создавал препятствия на пути полнокровной постсоветской интеграции. Наиболее дальновидная группа лидеров стран СНГ в этих условиях была вынуждена пойти на локальные интеграционные меры в рамках ЕврАзЭС и Таможенного союза, а в сфере безопасности — в рамках ОДКБ. Возвращаясь мыслью в прошлое, не могу не выразить сожаления, что Россия и близкие ей по духу страны в то трудное время не проявили должной дальновидности, а главное — сильной политической воли, с тем чтобы не допустить расползания единого пространства, разрастания центробежных тенденций. Поучительные уроки строительства объединенной Европы, создания Евросоюза как бы обошли нас стороной. Говорю об этом не в упрек, помня известную поговорку: «кто старое помянет, тому глаз вон».

Не скрою, что 4 октября 2011 г. я испытал чувство воодушевления. В этот день, как известно, в газете «Известия» появилась статья Владимира Путина «Новый интеграционный проект для Евразии — будущее, которое закладывается сегодня». Она дала гигантский импульс для активизации дискуссии о перспективах интеграции в Евразии. В моем отклике на выступление В. Путина, опубликованном в той же газете через неделю, 11 октября, я высказал полную поддержку инициативе российского лидера. Взволновало меня и то, что мысли В. Путина оказались удивительно созвучными тем идеям, которые всю жизнь вынашивал в своем творчестве Лев Гумилев. В новой России, преодолевшей невзгоды переходного этапа, вставшей ныне на путь национального возрождения, гумилевское научное наследие стало в высшей степени актуальным. Не пропали втуне и мои многолетние усилия по популяризации трудов Льва Гумилева. В частности, в известном журнале «Мир перемен» еще в начале 2011 г. была опубликована моя статья «Единение евразийских народов вокруг России — ключевой завет Л. Гумилева».

В данном выступлении мне представляется важным пояснить суть гумилевских заветов о будущем Евразии. В лексиконе ученого, разумеется, не было терминов типа Евразийский союз, евразийское единение и т. п. Действительно, евразийство, единение, дружба народов, другие подобные дефиниции относятся к миру метафизики. Для перевода их в земную систему координат, насыщения конкретным содержанием необходима опора на адекватную систему политических (геополитических), экономических, социальных и культурных институций. В ходе многовековой исторической практики государство в деле единения народов (этносов) оказалось, пожалуй, наиболее оптимальной институцией. В рамках Российской империи и ее исторического преемника Советского Союза смог сложиться евразийский суперэтнос, скрепленный не только и не столько государственными границами и принуждением со стороны властей к межэтническому сожительству, сколько коллективными заботами народов по обустройству Общего дома, его защите от внешних посягательств. Многовековая жизнь на единой для суперэтноса земле, общие заботы, кровно-родственные связи, совместно пролитая кровь в борьбе с иноземными нашествиями и поныне служат скрепами евразийского единения.

Следуя гумилевским идеям, развал Советского Союза не привел к распаду евразийского суперэтноса. Великие державы (империи) могут возникать и исчезать.

11


Это не означает, что вместе с ними растворяются и уходят в небытие входящие в их состав этносы. Во многих случаях в историческом плане этносы, как считал-Л. Гумилев, оказываются более жизнеспособными, чем государства. Институции, в рамках которых этносы способны существовать и развиваться, могут носить не только форму государства в традиционном понимании. Л. Гумилев не абсолютизировал роль государства в этногенезе. Историческая практика знает и другие институции, способные служить межэтнической комплиментарности — союзы, сообщества, содружества, ассоциации и т. п. В изменившихся после распада СССР условиях охранительную миссию для евразийского суперэтноса взяло на себя, например, Содружество Независимых Государств. Несмотря на выпавшие на его долю испытания оно выстояло и продолжает играть в высшей степени позитивную роль. Сегодня на конгрессе в Межпарламентской ассамблее Содружества мы можем вести важнейшую для судеб Евразии дискуссию.

Кардинальные исторические перемены, как известно, не происходят самотеком. Объективно-исторические закономерности реализуются только в процессе сознательной активной деятельности народных масс под влиянием авторитетных лидеров (пассионариев — в гумилевском понимании). На сегодня в этой области ключевую роль играет ясно выраженная политическая воля тех евразийских лидеров, которые инициировали и возглавили движение к созданию Евразийского союза. Заслуживают наивысшего одобрения заявления президентов России, Казахстана и Белоруссии об их решимости сформировать Евразийский союз в 2013 г. Трехсторонняя интеграция этих стран в рамках Таможенного союза дала впечатляющие результаты в их социально- экономическом развитии, повышении благосостояния народов. Формат Евразийского союза придаст новый мощный импульс в их поступательном развитии в русле, которым идет весь развитый мир. Евразийский союз, в чем я уверен, станет магнитом для других стран континента, возможно, не только с советскими корнями. В конечном счете, как не раз говорил российский лидер В. Путин, Евразийский союз, обретя свои окончательные черты, может в обозримом будущем стать в международных делах практически вровень с Европейским союзом.

Задумываясь о судьбах континента, евразийские народы всегда пристально смотрят в сторону Киева, пытаясь понять, какой будет его реакция на новый интеграционный проект. Вряд ли украинские политики не видят тщетности их мечты присоединиться в обозримом будущем к Евросоюзу, куда, с одной стороны, Украину заманивают, а с другой — тщательно закрывают дверь. В силу происходящих в Европе кризисных процессов вряд ли она в предстоящие пару десятилетий будет в состоянии совершить рывок вперед. Главные перемены в наши дни все чаще совершаются на Востоке, и эта тенденция необратима. С очевидностью видна тенденция, что Россия в своем развитии год за годом будет опережать Европу, что в недалекой перспективе приведет к существенным переменам в соотношении их сил. Если Украина оторвется от своих многовековых исторических корней, она столкнется с необратимыми переменами к худшему. В России и в других евразийских республиках извечно живут симпатии к Украине и ее яркому талантливому народу. Уверен, что призыв «Добро пожаловать в Евразийский союз» не останется в Киеве незамеченным и станет определяющим в украинском выборе.

Со времени распада СССР прошло более двадцати лет. Настала в конце концов пора определяться. Проект создания Евразийского союза является оптимальным при разработке Евразией «дорожной карты» в будущее. Сохранение состояния разрозненности неизбежно привело бы к стагнации континента, потере перспективы. Как никогда в этих условиях призывно звучит завет Льва Гумилева: «Объединиться, чтобы не исчезнуть». Дополню этот завет: «Объединиться, чтобы вместе идти вперед».

12


В. С. Стёпин

СОВРЕМЕННЫЕ ЦИВИЛИЗАЦИОННЫЕ ИЗМЕНЕНИЯ И ДИАЛОГ КУЛЬТУР

В многообразном творческом наследии Л. Н. Гумилева особую значимость сегодня обретает последовательно примененная им методология анализа этнических и социальных объектов. Они рассматриваются как сложные системы, объединяющие в целостность главные аспекты человеческой жизнедеятельности: бытие человека как части биосферы Земли, его производственную и коммуникативную деятельность и его культуру. В развитой Гумилевым концепции этноса особенности природной среды человеческого обитания, характер экономической, социально-политической сферы и культуры представлены как компоненты сложной системы, между которыми действуют многообразные прямые и обратные связи. Причем культура в его анализе выступает системообразующим фактором. Она рассматривается как своего рода концентрированное выражение страстей, мыслей и побуждений людей, определяющих формы его совместной деятельности и поведения в каждую конкретно-историческую эпоху1.

С этих методологических позиций целесообразно рассматривать особенности и перспективы современного этапа цивилизационного развития, который выступает как эпоха резких качественных изменений социальной жизни человечества.

Многие философы, социологи, историки, оценивая современную эпоху, сравнивают ее с такими эпохами человеческой истории, как переход от каменного века к железному и зарождению первых цивилизаций, как последующие переходы от античности к Средневековью и от Средневековья к Новому времени.

Но даже эти сравнения недостаточны, чтобы выразить беспрецедентные особенности грядущего «макросдвига» в развитии цивилизации2.

Если в предшествующие исторические периоды радикальные изменения образа жизни людей, их фундаментальных мировоззренческих ориентаций, формирование нового типа социальных отношений часто растягивались на столетия, то в современную эпоху эти изменения спрессованы в десятилетия, протекают в ускоренном темпе.

И еще одно принципиально важное различие. Никогда в истории не было, чтобы кризисы, которыми всегда сопровождается смена типа социального развития, носили глобальный, планетарный характер, угрожали разрушением самих основ человеческой цивилизации и даже гибелью человечества. Поэтому современные социальные перемены должны, прежде всего, оцениваться с точки зрения того, насколько они способны обеспечить выход из глобальных кризисов.

Эти кризисы порождены особым типом цивилизационного развития, который определял, по крайней мере в последние два столетия, характер человеческой истории в глобальных масштабах.

Типы цивилизационного развития и их базисные ценности

В истории человечества, после того как оно перешло от эпохи варварства к цивилизации, можно выделить два типа цивилизационного развития. Исторически первый — традиционалистский тип и второй, который часто называют западным, по региону возникновения. Сейчас он уже представлен не только странами Запада. Я называю эту

1 См .-.Гумилев Л. Этногенез и биосфера Земли. — М.: Рольф, 2001. С. 29.

2 Известный футуролог Э. Ласло обозначает этим термином тенденции и проблемы современных глобальных социальных перемен (см.: Ласло Э. Макросдвиг. — М., 2004).

13


цивилизацию техногенной, поскольку в ее развитии решающую роль играют постоянный поиск и применение новых технологий, причем не только производственных технологий, обеспечивающих экономический рост, но и технологий социального управления и социальных коммуникаций. Из тех цивилизаций, которые выделил и описал в свое время А. Тойнби, большинство принадлежало к традиционалистскому типу.

В последние годы я подробно анализировал и писал о различии этих двух типов цивилизационного развития. Поэтому ограничусь лишь тезисным изложением своей концепции. Еще раз подчеркну, что в стандартном «цивилизационном подходе» акцент сделан на различии цивилизаций. Конечно, традиционные культуры Китая, Индии, античности, европейского Средневековья имеют свою ярко выраженную специфику. И все же в них можно выделить инвариантные черты, характеризующие традиционалистский тип развития. Точно так же можно выделить общие признаки различных цивилизаций техногенного типа.

Техногенная цивилизация начала формироваться в европейском регионе примерно в XIV-XVI столетиях. В эпоху Ренессанса, Реформации и Просвещения сложилось ядро ее системы ценностей. Оно включало особое понимание человека и его места в мире. Это, прежде всего, представление о человеке как деятельностном существе, которое противостоит природе и предназначение которого состоит в преобразовании природы и подчинении ее своей власти. С этим пониманием человека органично связано понимание деятельности как процесса, направленного на преобразование объектов и их подчинение человеку.

Можно констатировать, что ценность преобразующей, креативной деятельности характерна только для техногенной цивилизации, но ее не было в традиционных культурах. Им было присуще иное понимание, выраженное в знаменитом принципе древнекитайской культуры «у-вэй», который провозглашал идеал минимального действия, основанного на чувстве резонанса ритмов мира. Этот принцип был альтернативен идеалу преобразующего действия, основанному на активном вмешательстве в протекание природных и социальных процессов. Он ориентировал не на преобразование внешней среды, а на адаптацию к ней. Традиционные культуры никогда не ставили своей целью преобразование мира, обеспечение власти человека над природой. В техногенных же культурах такое понимание доминирует. Оно распространяется не только на природные, но и на социальные объекты, которые становятся предметами социальных технологий.

Далее, при характеристике базисных ценностей техногенных культур следует выделить понимание природы как неорганического мира, который представляет особое, закономерно упорядоченное поле объектов, выступающих материалом и ресурсами для человеческой деятельности. Предполагалось, что эти ресурсы безграничны и человек имеет возможность черпать их из природы неограниченно. Противоположностью этим установкам было традиционалистское понимание природы как живого организма, малой частичкой которого является человек.

В системе доминирующих жизненных смыслов техногенной цивилизации особое место занимает ценность инноваций и прогресса, чего тоже нет в традиционных обществах. Уместно напомнить древнее китайское изречение, которое в современном прочтении звучит примерно так: «Самая тяжелая участь — это жить в эпоху перемен». А для нашей цивилизации изменение и прогресс становятся самоценностью. Она вроде двухколесного велосипеда, который тогда устойчив, когда движется, а как только остановится — упадет. Инновации здесь — главная ценность, чего не было в традиционных культурах, где инновации всегда ограничивались традицией и маскировались под традицию.

Идея прогресса тесно связана с особым представлением о времени и переживанием времени. В традиционных культурах доминирует представление о циклическом

14


времени («все возвращается на круги своя»), «Золотой век» там всегда в прошлом, где жили герои, спасители, мудрецы, оставившие священные книги и заповеди, по которым должна строиться справедливая жизнь. В техногенной же культуре доминирует иное понимание: время необратимо и стрела времени направлена из прошлого к будущему. Причем в соответствии с идеей прогресса будущее представляется как лучшая жизнь, чем в настоящем. «Золотой век» — в будущем (кстати, в русле именно этого понимания формировалась идея коммунизма как подлинно гуманистического этапа человеческой истории).

Успех преобразующей деятельности, приводящий к позитивным для человека результатам и социальному прогрессу, рассматривается в техногенной культуре как обусловленный знанием законов изменения объектов. Такое понимание органично увязывается с приоритетной ценностью науки, которая дает знание об этих законах. Научная рациональность в этом типе культуры выступает в системе человеческого знания доминантой, оказывает активное воздействие на все другие его формы.

Затем необходимо сказать о ценности активной, суверенной личности. В традиционалистских культурах личность определена, прежде всего, через ее включенность в строго определенные (и часто от рождения заданные) семейно-клановые, кастовые и сословные отношения. Здесь быть личностью — это быть частью клана, касты, сословия. В техногенной же цивилизации доминирует иное понимание: в качестве ценностного приоритета утверждается идеал свободной индивидуальности, автономной личности, которая может включаться в различные социальные общности и обладает равными правами с другими. Только в контексте этого понимания формируется идея прав человека.

Наконец, среди ценностных приоритетов техногенной культуры можно выделить особое понимание власти и силы. Власть здесь рассматривается не только как власть человека над человеком (это есть и в традиционных обществах), но прежде всего как власть над объектами. Причем объектами, на которые направлены силовые воздействия с целью господства над ними, выступают как природные, так и социальные объекты. Они становятся объектами властного манипулирования.

Из этой системы ценностей вырастают многие другие особенности культуры техногенной цивилизации. Эти ценности выступают своеобразным геномом техногенной цивилизации, ее культурно-генетическим кодом, в соответствии с которым она воспроизводится и развивается.

Техногенные общества сразу же после своего возникновения начинают воздействовать на традиционные цивилизации, заставляя их видоизменяться. Иногда эти изменения становились результатом военного захвата, колонизации, но чаще — итогом процессов догоняющей модернизации, которую были вынуждены осуществлять традиционные общества под давлением техногенной цивилизации. Так, например, Япония после реформ Мэйдзи встала на путь техногенного развития. Таков был и путь России, которая испытала несколько модернизационных эпох, основанных на трансплантации западного опыта. Наиболее крупные из них — реформы Петра I и Александра II. Преобразования в нашей стране после Октябрьской революции также можно рассматривать как особый вид догоняющей модернизации. Она была ответом на исторический вызов — провести ускоренную индустриализацию страны.

Советский социализм и западный капитализм более полувека конкурировали как два различных варианта, две стратегии развития техногенной цивилизации. Их противостояние не исключало взаимного влияния. Изменения капитализма во второй половине XX в. и создание в Европе и в Северной Америке социальных государств было в определенной мере связано с влиянием советского опыта повышения уровня жизни за счет роста общественных фондов потребления (бесплатного образования, бесплатной

15


медицины, предоставления общественного жилья и т. п.). Соединив высокий уровень индивидуальной оплаты труда с увеличением потребления из общественных фондов, Запад получил, наряду с другими выгодами, также преимущества в идеологическом соперничестве.

Техногенная цивилизация прошла несколько этапов своей эволюции — доинду- стриальный, индустриальный, и в конце XX в. она вышла на этап постиндустриального развития.

На этом этапе техногенная цивилизация начала новый цикл своей экспансии в различные страны и регионы планеты. Техногенный тип развития в значительно большей степени, чем традиционалистский, унифицирует общественную жизнь. И то, что мы называем сегодня процессом глобализации, является продуктом экспансии именно техногенной цивилизации. Она внедряется в различные регионы мира, прежде всего через технико-технологическую экспансию, вызывая целые эпохи модернизации традиционных обществ, переводя их на рельсы техногенного развития. Модернизация перерастает в современные процессы глобализации.

Локальные модернизации начались еще в преддверии индустриальной эпохи, а затем протекали все более интенсивно на этапе индустриализации. Они всегда начинались с заимствования технологических достижений (промышленных и военных технологий). В свою очередь, это сопровождалось трансплантацией ряда других ценностей техногенной культуры, прежде всего науки и новой системы образования. Под их влиянием происходило изменение традиционной культуры, возникали новые образцы городской жизни и новые стереотипы поведения. Все эти перемены не сразу меняли традиционные общества. В них длительное время сохранялись пласты традиционной культуры и архетипы традиционалистского сознания, регулирующие социальную жизнь. Так развертывались процессы модернизации Японии, Индии, Китая, стран Латинской Америки. Эти процессы отчетливо прослеживались и в истории России.

Столкновение двух типов культур (западных трансплантаций и традиционных образцов) сопровождалось их взаимной адаптацией, которая определяла развитие российской культуры. Я напомню высказывание А. Герцена, что на реформы Петра I Россия ответила более чем через столетие и ответила гением А. Пушкина. Н. Бердяев отмечал, что золотой век русской культуры, да и ее Серебряный век, были ответом России на реформы Петра I.

Техногенная цивилизация дала человечеству множество достижений. Научнотехнологический прогресс и экономический рост привели к новому качеству жизни, обеспечили возрастающий уровень потребления, медицинского обслуживания, увеличили среднюю продолжительность жизни. Большинство людей связывало с прогрессом этой цивилизации надежды на лучшее будущее. Еще полвека назад мало кто полагал, что именно техногенная цивилизация приведет человечество к глобальным кризисам, когда оно окажется буквально на пороге своего самоуничтожения.

Экологический кризис, антропологический кризис, все ускоряющиеся процессы отчуждения, изобретение все новых средств массового уничтожения, грозящих гибелью всему человечеству, — все это побочные продукты техногенного развития.

О глобальных кризисах сказано и написано немало. Опасности ядерной катастрофы и разрушения основ цивилизации уже достаточно проанализированы. С развитием технологий они обострились, а рост терроризма намного усиливает эти опасности

Истоки и последствия экологического кризиса и его последствия также многократно обсуждались. Биосфера планеты уже не справляется с загрязнениями. При нынешнем антропогенном давлении и уровне природоохранных мер биосфера могла бы самовосстанавливаться только при населении планеты не более 500 миллионов человек. Это столько, сколько жило на Земле в эпоху Возрождения. А сейчас нас уже боль

16


ше 7 миллиардов. Причем к середине века демографы прогнозируют дальнейший рост населения Земли.

Экологический кризис протекает в режиме с обострением. На уровне обыденного сознания нет понимания опасности таких режимов. Есть следующая популярная задачка. Пруд зарастает ряской каждый день вдвое быстрее, чем в предыдущий. За два месяца пруд зарос наполовину. За сколько он зарастет полностью. Правильный ответ — за один день! В этот последний день существования наполовину заросшего пруда его чистая поверхность исчезнет. Это пример режима с обострением.

Но человечество не особенно заботится о завтрашнем дне. Все хотят улучшения уровня потребления сегодня. А среди немногих, кто задумывается над последствиями, немало тех, кто надеется, что дети и внуки что-нибудь придумают, получив в наследие деградирующую биосферу планеты.

И наконец, еще об одном кризисе, который пока не на слуху у всех, но тем не менее для судеб человечества он, возможно, самый опасный. Я имею в виду антропологический кризис.

Происходят негативные изменения в биологической природе человека. Ухудшается его генный аппарат. Количество наследственных заболеваний в мире резко растет. Многие биологи высказывают опасение, что происходит разрушение генома человека, созданного в ходе более чем двух миллионов лет эволюции. Надежды возлагают на генетическую инженерию. Но там тоже существуют огромные зоны риска.

Цивилизация заставила современного человека участвовать в таких гонках, на которые часто просто не хватает возможностей его нервной системы. Отсюда — беспрерывные стрессы. Депрессия в настоящее время по количеству заболеваний соперничает с онкологическими и сердечно-сосудистыми болезнями. Перенапряжения стимулируют массовое применение антидепрессантов. Ф. Фукуяма в книге «Наше постчеловеческое будущее» приводит такие факты: 10% всего населения США применяют антидепрессант прозак или его аналоги (если же взять только взрослое, работоспособное население, то процент людей, принимающих этот антидепрессант, удваивается). Прозак придает уверенность, повышает самооценку, снимает чувство сомнения и тревоги. Но он имеет в качестве побочного действия ослабление и потерю памяти, повреждение мозга. Тем не менее люди его принимают, как и допинги, для того чтобы достичь успеха в жизни.

Особой группой факторов, обостряющих антропологический кризис, выступают современные тенденции к переконструированию биологической основы человека. Они обозначились в русле достижений генетики и разработки новых биотехнологий. Расшифровка генома человека в принципе открывает возможности не только лечить наследственные заболевания, но и усилить те или иные его способности (умственные и физические). Уже сегодня ведутся исследования, ставящие целью добиться, например, повышения уровня гемоглобина в крови как наследуемого признака. То, что сейчас карается у спортсменов как кровяной допинг, может превратиться в генетически сконструированное свойство организма (изготовление будущих олимпийских чемпионов). Одновременно ведутся разработки по внедрению микрочипов, обеспечивающих лучшее функционирование нервной системы человека. Уже осуществляются операции по трансплантации в мозг силиконовых чипов, обеспечивающих восстановление функций, утраченных в связи с болезнью Паркинсона.

Все эти начавшиеся эксперименты над биологической составляющей человеческой жизни имеют далеко идущие последствия. Уже введены в обиход понятия «постчеловек» и «трансгуманизм», хотя и не всегда четко определяемые, но включающие в качестве составных смыслов идею изменения биологической основы человека. Техногенная цивилизация открывает новую зону риска. Системная целостность генети

17


ческих факторов человеческого бытия вовсе не гарантирует, что при перестройке како- го-то одного гена, программирующего определенные свойства будущего организма, не произойдет искажение других свойств. Но есть еще и социальная составляющая человеческой жизнедеятельности. Нельзя упускать из виду, что культура глубинно связана с человеческой телесностью и первичным эмоциональным строем, который ею продиктован. Предположим, что известному персонажу из антиутопии Оруэлла «1984» удалось бы реализовать мрачный план генетического изменения чувства половой любви. Для людей, у которых исчезла бы эта сфера эмоций, уже не имеет смысла ни Байрон, ни Шекспир, ни Пушкин, для них выпадут целые пласты человеческой культуры. Биологические предпосылки — это не просто нейтральный фон социального бытия, это почва, на которой вырастала человеческая культура и вне которой невозможны были бы состояния человеческой духовности.

Глобальные кризисы являются продуктом ускоренного развития техногенной цивилизации, своего рода обратной стороной ее технологических и экономических достижений.

Проблема новых ценностей и современный диалог культур

Современные глобальные кризисы ставят все более остро вопрос о стратегиях цивилизационного развития. Множество сценариев будущего человеческой цивилизации можно распределить между двумя полярными стратегиями. Первая из них основана на пролонгации техногенного типа развития без кардинального изменения его базисных ценностей. Вторая предполагает радикальную трансформацию этих ценностей. Здесь речь идет уже о переходе к новому типу цивилизационного развития, третьему по отношению к традиционалистскому и техногенному.

Соответственно по-разному интерпретируются постиндустриальная эпоха и современные процессы глобализации.

В рамках первого подхода постиндустриальное общество рассматривается как очередная ступень техногенной цивилизации. В рамках второго — как переходный период к новому типу цивилизационного развития.

Глобализация с позиций первого подхода выступает как процесс трансплантации ценностей техногенной культуры на все страны и регионы планеты. С позиций второго подхода сегодняшний тип глобальных процессов, связанных с формированием планетарной системы экономических, социально-политических и культурных взаимодействий разных стран, должен измениться, поскольку будут проблематизироваться ценности техногенной цивилизации. Диалог культур, о котором сегодня все говорят, приобретает особый смысл — поиска новых ценностей.

Когда мы говорим о современной глобализации, то речь идет о взаимодействии стран разного цивилизационного типа. Еще сохранились страны, где доминируют черты традиционалистского типа, есть общества, породившие техногенный тип развития (Запад) и далеко продвинувшиеся на этом пути, и есть страны, перешедшие на этот путь благодаря процессам модернизации (Россия, Япония, Китай, Индия, ряд стран Латинской Америки) и сохранившие в трансформированном виде некоторые традиционалистские ценности.

В процессах модернизации, которые осуществлялись в индустриальную эпоху, культура техногенных обществ позиционировала себя в соответствии с идеалом прогресса как символ более высокой ступени развития по сравнению с традиционными культурами. Эта же позиция пока доминирует и в современных процессах глобализации.

На этот сценарий работают: а) современная организация мирового рынка; б) политические и военно-политические факторы, связанные с доминирующей ролью США;

18


в) агрессивная трансплантация массовой культуры в различные страны и регионы планеты.

Массовая культура укоренялась в техногенных обществах в связи с преобразованиями повседневной жизни, вызванными урбанизацией, разрушением традиционалистских общинных отношений, распространением массовых форм образования. Стандартизация производства и потребления, возникновение индустрии детского воспитания, медицинского обслуживания, досуга и развлечений превратили массовую культуру в реальный регулятор повседневной жизни масс населения. Массовая культура вытесняет и трансформирует народную культуру, которая была основой социальной жизни в традиционных обществах.

Во второй половине XX в. массовая культура стала не только выразителем, но и своего рода пропагандистом идеалов потребительского общества. Ее внедрение в культуру обществ, сохранявших самобытные традиции, создает угрозу утраты этой самобытности. Глобальная трансляция массовой культуры сегодня выступает особым средством утверждения ценностей «проекта Модерн», видоизмененных в эпоху общества потребления.

В принципе эффективность модернизации, основанной на копировании западных образцов, сегодня подвергается серьезным сомнениям. Тезис западных идеологов глобализации: «Делайте, как мы, и вы будете жить как мы», содержит большую долю лукавства. Рост благосостояния людей в экономически развитых обществах потребления связан с постоянным повышением уровня энергопотребления. Энергетические затраты растут даже с учетом внедрения все более эффективных энергосберегающих технологий. Подсчитано, что если бы в наше время все человечество перешло на тот уровень энергопотребления на душу населения, который реализован в США, то уже освоенные и разведанные на сегодня энергоресурсы были бы исчерпаны буквально на протяжении жизни одного поколения.

К этому следует добавить, что прямо пропорционально росту энергопотребления возрастает и загрязнение природной среды. Если мысленно предположить, что все человечество реализовало бы стандарты потребления развитых стран Запада, то экологическая катастрофа произошла бы за считанные годы (а может быть, даже и месяцы).

В 90-х гг. XX столетия была сформулирована концепция, согласно которой поддержание современного уровня потребления, характерного для экономически развитых стран возможно только для «золотого миллиарда» жителей планеты. Из пропагандистских целей эта концепция сегодня практически не упоминается в западных СМИ. Но реальные стратегии современной глобализации пока развертываются в соответствии с этой концепцией.

Вместе с тем большинство развивающихся стран вряд ли удовлетворятся положением, когда их население заранее обречено быть за пределами «золотого миллиарда». Сегодня Китай вышел на второе место в мире по валовому продукту производства, но по уровню доходов на душу населения он многократно уступает развитым странам Запада. Большинство интенсивно развивающихся стран ставят своей целью повысить уровень потребления на душу населения, а в идеале сравняться по этому показателю со странами Запада. Но поскольку существуют объективные энергетические и экологические ограничения этого процесса, то эти цели вряд ли могут быть реализованы без дальнейшего обострения глобальных кризисов. Это означает, что необходима альтернативная стратегия глобализации, которая должна быть связана с поиском новых ценностных ориентиров и соответственно новых путей цивилизационного развития.

Взаимодействие культур в двух упомянутых стратегиях (уже реализуемой и возможной альтернативной) имеет разную направленность. В первом случае взаимодействие культур ориентировано на тот тип модернизации, в котором страны, достигшие

19


лучших успехов в техногенном развитии, предлагают свою версию техногенных ценностей и свой образ жизни как идеалы и образцы, которые должны быть восприняты менее развитыми странами. Во втором случае на смену односторонней трансплантации ценностей приходит диалог культур, предполагающий равноправное партнерство и уважение к культурным традициям. Диалог культур в этом случае обретает своего рода сверхзадачу — отыскать ценности, обеспечивающие выход из глобальных кризисов.

Чтобы продвинуться в этом направлении, нужно первоначально определить то общее, что может стать основой взаимопонимания культур. Здесь возможны два взаимодействующих подхода. Первый из них акцентирован на выявлении общечеловеческого в различных культурных традициях. Предполагается, что наличие общечеловеческой компоненты обеспечит диалог культур. Но все дело в том, что общечеловеческое в разных культурах имеет свои особые интерпретации. Оно сплавлено с теми пластами смыслов, которые характеризуют историческую специфику той или иной культурной традиции. И сама попытка отделить общее от особенного в культуре наталкивается на сопротивление, поскольку люди идентифицируют себя как народ, этнос, социальную группу именно в связи с особенностями, отличающими их от людей другой культурной традиции.

Об этом свидетельствует обширный исторический материал. Опираясь на него, Л. Н. Гумилев отмечал в этой связи, что инкорпорация иноплеменников в чужой этнос всегда сопряжена с трудностями, продиктованными различиями культурных традиций. Многочисленные привычки, обычаи, неосознаваемые формы поведения, сформировавшиеся в иной культуре, часто мешают иноплеменнику стать своим даже при его желании интегрироваться в другой этнос и при согласии на это принимающего его коллектива1.

Несколько в ином ракурсе (в ином масштабе) эта же проблема возникает при формировании суперэтносов. Различие культур входящих в него этнических групп может сохраняться, если длительное сосуществование в рамках единого государства и общая историческая судьба приучает людей к уважительному отношению к другой культуре. Показательным примером здесь является российский суперэтнос, объединивший многочисленные народы при сохранении их культур. Для современной глобализации это хороший образец достижения единства без уничтожения или сокращения многообразия культурных традиций.

Диалог культур предполагает определенные границы их взаимовлияния, где особенности каждой культуры должны быть признаны, и к ним необходимо уважительно относиться. Это необходимая предпосылка взаимопонимания и продуктивного диалога культур. Но это только первый шаг. Здесь еще не просматриваются возможности изменения базисных ценностей, разделяющих культуры.

Последующие шаги возможны во втором подходе к диалогу культур, когда границы особенностей, определяющие самобытность культур, предстают как исторически изменяющиеся, а традиции как переосмысливаемые. Сегодня к такому переосмыслению приводит необходимость преодоления глобальных кризисов.

Но тогда возникает вопрос: как это возможно? Каковы предпосылки формирования точек роста новых ценностей, связанных с переосмыслением традиций?

Точки роста новых ценностей — это такие состояния культуры, в которых зарождаются новые мировоззренческие смыслы, могущие быть воспринятыми различными культурами, в том числе и сохранившими стереотипы традиционалистских ментальностей.

Принципиально важно обнаружить эти точки роста в различных сферах техногенной культуры — в политическом и правовом сознании, искусстве, религии, нравствен

1 См.: Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. С. 122-123.

20


ности и, главное, в характере научной и технологической рациональности. Главное потому, что научно-технологическое развитие выступает сердцевиной техногенной цивилизации, основой ее изменения и формирования новых состояний социальной жизни. Именно в научно-технологическом развитии переплетены связи фундаментальных ценностей техногенной культуры — креативной деятельности, научной рациональности, отношения к природе как ресурсу для преобразующей деятельности, понимания власти как контроля над природными и социальными объектами.

Эти же мировоззренческие установки определяют приоритетную значимость в жизни общества, его экономической сферы. Экономическое развитие и научно- технический прогресс рассматривались как два теснейшим образом взаимосвязанных фактора, которые определяют социальный прогресс. В техногенной культуре он интерпретируется, прежде всего, как рост общественного богатства и повышение уровня потребления. Доминирующие этические и социально-политические идеи были направлены на обоснование этих ценностей как приоритетов человеческой жизнедеятельности. Возникновение глобальных кризисов и осознание их опасности приводит к проблема- тизации этих установок.

В современных философских и социальных исследованиях уже не раз высказывалась мысль о необходимости изменить стратегию того отношения к природе, которое лежит в основе современного экономического развития. Эти идеи разрабатывались еще в исследованиях Римского клуба. Известны также разработки экологической этики, в рамках которой наиболее радикальные направления провозглашают отказ от идеала господства человека над природой. Выдвигается альтернативный идеал, согласно которому мы не должны относиться с чувством превосходства к животным и растениям, видеть в них только средство нашего жизнеобеспечения. Эти мысли о новой этике имеют немало сторонников. Из западных авторов я выделил бы работы Б. Калликота, JI. Уайт, Р. Атфильда. И конечно же, в качестве первоисточника справедливо упомянуть идеи А. Швейцера о благоговении перед жизнью. Сегодня предпринимаются попытки расширить понимание категорического императива, применяя его не только в сфере нравственных отношений людей, но и в отношении человека к живой природе. Рассуждения о новом отношении к природе сопровождаются у большинства исследователей и интеллектуалов, отстаивающих идеи новой этики, ссылками на опыт традиционных восточных культур, на бережное отношение к природе, свойственное традиционным обществам.

Но каковы возможности укоренения этой системы новых мировоззренческих образов и этических регулятивов в массовом сознании? Ведь они во многом ориентируют скорее на созерцательное отношение к природе, более свойственное традиционным, чем техногенным, культурам. Однако возврат к традиционалистскому типу развития невозможен. Он смог обеспечить жизненными благами лишь небольшую часть населения Земли. В эпоху Ренессанса, когда готовился старт техногенной цивилизации, на всей Земле жили примерно 500 миллионов человек. А сейчас — более 7 миллиардов, и без современных технологий невозможно даже минимальное жизнеобеспечение населения планеты. Кроме того, не следует забывать, что бережное отношение к природе, благоговение перед ней в традиционных культурах сопрягались с определенным пренебрежением к человеку, жизнедеятельность которого в шкале ценностных приоритетов была на вторых ролях. Поэтому, когда мы говорим о возможностях восточных культур, отношение к ним должно быть избирательным, а свойственная западной цивилизации приоритетная ценность человека, его духа и его деятельности, судя по тенденциям постиндустриального развития, должна сохраниться, обретая новые измерения.

В системе ценностей и мировоззренческих образов техногенной (западной) культуры вектор человеческой активности направлен вовне, на преобразование мира. Вос

21


точная традиционалистская система ценностей полагает человека включенным в организм природы, как бы растворенным в ней; вектор человеческой активности ориентирован не столько вовне, сколько вовнутрь, на самовоспитание, самоограничение, включение в традицию.

Я думаю, что синтез этих двух противоположных представлений будет связан с корреляцией, взаимной зависимостью этих двух векторов. Это будет не западная и не восточная система ценностей, а нечто третье, синтезирующее достижения современной техногенной культуры и некоторых идей традиционных культур, обретающих сегодня новое звучание.

Предпосылки такого синтеза возникают не только благодаря осознанию опасности экологической и антропологической катастрофы, угрозе грядущего апокалипсиса, стимулирующей поиск новых ценностей и этических регулятивов. Эти предпосылки порождаются также и современными тенденциями научно-технического развития.

Сегодня на переднем крае науки и технологической деятельности формируется новый тип рациональности. Он связан с интенсивным научным и технологическим освоением принципиально новых типов объектов, представляющих собой сложные само- развивающиеся системы.

Постепенно они стали доминировать на переднем крае науки. Примерами таких систем являются все биологические объекты, рассматриваемые с учетом их эволюции, все социальные объекты (общество и его подсистемы, в том числе и культура), взятые в их развитии, объекты современных нано- и биотехнологий, компьютерные сети и глобальная сеть — Интернет и т. п.

Саморазвивающиеся системы характеризуются открытостью по отношению к внешней среде. Они постоянно обмениваются со средой веществом, энергией и информацией.

В устойчивом состоянии они предстают в качестве саморегулирующихся систем. Их развитие предполагает фазовые переходы, когда один тип саморегуляции сменяется другим, качественно новым типом. На этапе фазовых переходов система входит в состояние динамического хаоса, которое в современной науке описывается нелинейной динамикой и синергетикой. На этом этапе возможно упрощение и распад системы, но возможно и ее усложнение. В этом случае возникают новые уровни организации, которые затем оказывают воздействие на ранее сложившиеся уровни системы и видоизменяют их.

Деятельность со сложными развивающимися системами имеет свои особенности. Она не является чисто внешним фактором по отношению к системе, а включается в нее в качестве компонента, актуализируя одни сценарии развития и понижая вероятность других. Но тогда развивающиеся системы становятся человекоразмерными. При их изучении важно выявить те сценарии, которые могут иметь негативные последствия для человека, чтобы в эти ловушки не попадать. Такая оценка сценариев означает, что только внутреннего этоса науки уже недостаточно1. Необходимо каждый раз соотносить требования поиска истины с гуманистическими идеалами, корректируя внутренний этос науки дополнительными этическими регулятивами. Такого рода корректировка сегодня осуществляется в форме социально-этической экспертизы научных и технологических программ и проектов.

1 Напомним, что два системообразующих признака науки — 1 )установка на получение объективно истинного знания и 2) установка на постоянный рост этого знания — выражены в ее внутренних этических регулятивах — запрета на умышленное искажение истины и запрета на плагиат. Оба запрета выступают идеальными нормативами, обеспечивающими открытие все новых законов функционирования и развития объектов природы и социальной жизни.

22


Наука остается наукой. Ее фундаментальные установки поиска истины и роста истинного знания остаются. И социально-этическая экспертиза вовсе их не отменяет. Наоборот, она предстает как условие реализации этих установок. Это — точка роста новых ценностей, возникающих в науке в рамках современной культуры. Не отказ от науки, а ее новое гуманистическое измерение предстает одним из важных аспектов поиска новых стратегий цивилизационного развития.

Стратегия деятельности с саморазвивающимися системами неожиданным образом порождает перекличку между культурой западной цивилизации и традиционными восточными культурами. Было время, когда новоевропейская наука отторгала картины мира традиционалистских культур как противоречащие научному взгляду на мир. Но сегодня ситуация изменилась, и многие мировоззренческие идеи традиционных восточных культур начинают коррелировать с современными научными взглядами.

Здесь я хотел бы выделить три основных момента1.

Во-первых, восточные культуры (как и большинство традиционалистских культур) всегда исходили из того, что природный мир, в котором живет человек, это — живой организм, а не обезличенное неорганическое поле, которое можно перепахивать и переделывать. Долгое время новоевропейская наука относилась к этим идеям как к пережиткам мифа и мистики. Но после развития современных представлений о биосфере как глобальной экосистеме выяснилось, что непосредственно окружающая нас среда действительно представляет собой целостный организм, в который включен человек. Эти представления уже начинают в определенном смысле резонировать с организмиче- скими образами природы, свойственными и древним культурам.

Во-вторых, объекты, которые представляют собой развивающиеся человекоразмерные системы, требуют особых стратегий деятельности. Эти системы наделены синергетическими характеристиками, в них существенную роль начинают играть несиловые взаимодействия, основанные на кооперативных эффектах. В точках бифуркации незначительное воздействие может радикально изменить состояние системы, порождая новые возможные траектории ее развития.

Установка на активное силовое преобразование объектов при действии с такими системами не всегда является эффективной. При простом увеличении внешнего силового давления система может воспроизводить один и тот же набор структур и не порождает новых структур и уровней организации. Но в состоянии неустойчивости, в точках бифуркации часто небольшое воздействие — укол в определенном пространственно-временном локусе — способно порождать (в силу кооперативных эффектов) новые структуры и уровни организации2. Этот способ воздействия напоминает стратегии ненасилия, которые были развиты в индийской культурной традиции, а также действия в соответствии с древнекитайским принципом «у-вэй»3.

В-третьих, в стратегиях деятельности со сложными, человекоразмерными системами возникает новый тип интеграции истины и, нравственности, целе-рационального и ценностно-рационального действия. В западной культурной традиции рациональное обоснование полагалось основой этики. Когда Сократа спрашивали, как жить добродетельно, он отвечал, что сначала надо понять, что такое добродетель. Иначе говоря, истинное знание о добродетели задает ориентиры нравственного поведения.

1 Подробнее см.: Stepin V. Theoretical Knowledge. Synthese Library. Vol. 326. Verl. Springer. 2005. Dordrecht, The Netherlands. P. 357-369.

2 Курдюмов С. П. Законы эволюции и самоорганизации сложных систем. — М., 1990. С. 6-7.

3 Древнекитайская притча о «мудреце», который, пытаясь ускорить рост-злаков, стал тянуть их за верхушки и вытянул их из земли, наглядно иллюстрировала, к чему может привести нарушение принципа «у-вэй».

23


Иной подход характерен для восточной культурной традиции. Там истина не отделялась от нравственности, и нравственное совершенствование полагалось условием и основанием для постижения истины. Истина открывается только нравственным людям. Напомню, что один и тот же иероглиф «дао» обозначал в древнекитайской культуре закон, истину и нравственный жизненный путь. Когда ученики Конфуция спрашивали у него, как понимать «дао», то он каждому давал разные ответы, поскольку каждый из его учеников прошел разный путь нравственного совершенствования.

Одной из древнейших и фундаментальных в китайской философии была идея космического значения моральных качеств человека. Размышляя о резонансе всех частей Космоса, китайские мудрецы считали, что путь в образе дао или неба регулирует поступки людей, но небо «может и повернуться лицом к человеку и отвернуться от него». Не случайно китайцы говорят, что «небо действует в зависимости от поступков людей»1. Стихийные бедствия в древнем Китае воспринимались как свидетельства неправильного правления, как показатель безнравственного поведения властителей, за что небо и отворачивается от человека .

Конечно, если эти идеи понимать буквально, то они выглядят мистически. Но в них скрыт и более глубокий смысл, связанный с требованием этического регулирования познавательной и технологической деятельности людей (включая технологии социального управления). И в этом, более глубоком смысле они вполне созвучны современным поискам новых мировоззренческих ориентиров цивилизационного развития.

Новый тип рациональности, который в настоящее время утверждается в науке и технологической деятельности и который имманентно включает рефлексию над ценностями в научный поиск, резонирует с представлениями о связи истинности и нравственности, свойственными традиционным восточным культурам.

Сказанное, конечно, не означает, что тем самым принижается ценность рациональности, которая всегда имела приоритетный статус в западной культуре. Тип научной рациональности сегодня изменяется, но сама рациональность остается необходимой для понимания и диалога различных культур, который невозможен вне рефлексивного отношения к их базисным ценностям. Рациональное понимание делает возможной позиции равноправия все «систем отсчета» (базовых ценностей) и открытости различных культурных миров для диалога. В этом смысле можно сказать, что развитые в лоне западной культурной традиции представления об особой ценности научной рациональности остаются важнейшей опорой в поиске новых мировоззренческих ориентиров, хотя сама рациональность обретает новые модификации в современном развитии. Сегодня во многом теряет смысл ее жесткое противопоставление многим идеям традиционных культур.

Таким образом, на переднем крае научно-технологического развития в связи с освоением сложных саморазвивающихся систем возникают точки роста новых ценностей, что открывает новые перспективы для диалога культур.

Проблемные ситуации, затрагивающие базисные ценности техногенной культуры, возникают сегодня и в сфере мировой экономики.

Во второй половине XX в. в экономически развитых странах Запада возник особый вариант капитализма — общество потребления. Основной принцип экономики этого общества гласит: «Чем больше мы потребляем, тем это лучше для экономики». Потребление порождает спрос, спрос стимулирует новый виток экономического развития. Возникает система с обратной связью. Удовлетворение спроса порождает новый спрос, что обеспечивает рост экономики.

1 Го Юй. Речи царств. — М., 1987. С 298.

2 См.: Григорьева Т. П. Японская литература XX века. — М., 1983. С. 128.

24


В середине XX в. западные теоретики рынка, социологи и философы обосновывали этот принцип как выражение справедливости. Известная концепция Д. Роулза соотносила идею регуляции социально-экономического неравенства с повышением уровня потребления «низших страт» общества и возможностью подтягивать их до уровня среднего класса благодаря новому циклу наращивания общественного богатства.

Идеологами рынка были предложены механизмы повышения потребительского спроса. Виктор Лебов, один из исследователей и пропагандистов свободного рынка, еще в середине XX в. писал, что необходима особая система человеческого сознания, направленная на повышение потребительского спроса. Наряду с расширением рекламы и в ее рамках нужно постоянно менять моду на вещи. В. Лебов полагал так изменить пропаганду рынка в СМИ, чтобы приучать людей потреблять, изнашивать и заменять вещи со все возрастающей быстротой. Это выгодно для экономики. Кстати, сегодня эта установка практически реализовалась. Многие производители товаров намеренно так упрощают технологии, чтобы товары быстрее изнашивались и у потребителей был стимул покупать новые. Как отмечает Э. Ласло, современная цивилизация за пятьдесят последних лет потребила столько же товаров и услуг (по стоимости в неизменных ценах), сколько все предыдущие поколения вместе взятые1.

Понятно, что такая система экономики может развиваться, только поглощая все большее и большее количество природных ресурсов и увеличивая масштабы загрязнения окружающей среды.

Второй механизм повышения спроса связан с расширением практики дешевого кредитования. Это — жизнь в рассрочку, в долг.

Во второй половине XX в. широкие масштабы приобрело кредитование не отдельных лиц, а кредитование корпораций и стран. Расширяющийся обмен валют и биржевые спекуляции превратили деньги в особый товар. Возник посредник обмена этого нового товара — мировая валюта. Им стал доллар США. И тогда изготовление этого нового товара стало источником прибыли. На рынке появилась огромная денежная масса, не обеспеченная товарами и услугами. США, увеличивая эмиссию доллара и выпуск государственных бумаг, получили возможность кредитовать сами себя, постоянно наращивая уровень потребления. Возник феномен супердержавы, обладающей огромной военной мощью, которая живет в рассрочку. Долг США сегодня составляет больше 16 триллионов долларов. Тем не менее это государство продолжает политику увеличивающегося бюджетного дефицита, наращивая расходы и обеспечивая рост потребления.

Но жить в долг — это значит жить за счет будущих поколений. В результате принцип «Чем больше мы потребляем, тем это лучше для экономики» перестает быть справедливым. Как регулятор экономического развития он был санкционирован логикой техногенной культуры. Однако сегодня этот принцип проблематизируется.

По существу, он лежит в основе превращения финансовой сферы в особую экономику, жестко не связанную с производством товаров и услуг. Современный финансовый кризис порожден разделением этих двух сфер экономической жизни. И пока оно существует и углубляется, подобные кризисы будут повторяться.

Известный футуролог Э. Ласло в своей книге «Макросдвиг» (русское издание: М., 2004) рассматривает принцип «Чем больше мы потребляем, тем это лучше для экономики» как путь к экологической катастрофе. Он отмечает, что новые стратегии развития цивилизации должны быть связаны с отказом от этого принципа. Но тогда возникает новая проблема: каковы возможности столь радикальных перемен? Здесь нужен специальный анализ тех изменений в структуре современной экономики, которые вно

1 Ласло Э. Макросдвиг. С. 70.

25


сят экономика знаний, рост информационного потребления и возможности новых энергосберегающих технологий. Важно отметить перспективы внедрения в производство нового дизайна. Согласно этому подходу, вещь-товар проектируется как система, где есть долговременное качественное ядро и его оболочка из обновляющихся аксессуаров, которая изменяется в соответствии с изменяющейся модой. Такой подход открывает путь не только к экономии ресурсов, но и к преодолению провозглашенной В. Лебовым стратегии взаимодействия производства и потребления.

Важно также проанализировать возможности изменения структуры финансового рынка на путях межнационального контроля за мировой валютой, перехода к такому виду мировой валюты, которая, будучи наднациональной, одновременно не является валютой одной отдельно взятой страны.

Конечно, все эти процессы, затрагивающие фундаментальные принципы организации современной экономики, будут воздействовать на культуру. И нужен специальный анализ того, какие перспективы открывает этот сценарий для интенсификации диалога культур.

Точки роста новых ценностей могут возникать и в других областях техногенной культуры, в частности, в религиозном и политико-правовом сознании. Примером таких точек роста в сфере религиозного сознания могут служить новые идеи протестантской теологии. Например, X. Ролстон и А. Пиккок отстаивают идею, согласно которой Бог еще не закончил процесс творения мира, а творит его непрерывно: эволюция продолжается. Получается, мир не просто создан Богом, который смотрит на него как бы со стороны и наблюдает за ним. Бог — соучастник этого процесса, и сумма зла, творимого людьми на Земле, тоже оказывает влияние на этот процесс. Возникает представление о том, что человек ответственен за космическую эволюцию, влияет на нее добром или злом, которое сам творит. Эти идеи могут по-новому осветить принципы человеческой ответственности перед природой, перед собой и будущими поколениями. В ряде аспектов они перекликаются с идеями философии русского космизма.

Важно также внимательно присмотреться к тому, как меняется политическое сознание, какие проблемные ситуации там возникают. В свое время Уинстон Черчилль сказал, что демократия имеет множество недостатков, но ничего лучшего человечество пока не придумало. Демократия действительно обеспечивает эффективное управление сложными социальными системами, поскольку предполагает многообразные обратные связи, корректирующие управленческие решения. При монархическом и автократическом способе правления эти связи резко ослабевают. Но в условиях быстрых-перемен социальной жизни начинают обостряться и изъяны демократии. В современных условиях она ориентирует власть больше на тактические программы, чем на стратегические. Глава государства избирается на четыре-шесть лет, и он, естественно, думает о том, что сделает за этот короткий срок, какие реальные результаты может получить, чтобы быть избранным повторно. Он тактически ориентирован, а нужна иная стратегия, потому что речь идет о планетарных переменах, меняющих состояние современного мира. Должна быть ответственность человека перед будущими поколениями, а не просто сиюминутная борьба за голоса избирателей.

Развитие новых технологий породило разнообразные практики программирования массового сознания. Особенно активно они применяются в период избирательных компаний. Действия людей в этих ситуациях внешне выглядят как добровольный выбор личности в демократическом обществе, но в реальности мы имеем дело с проявлением информационного насилия.

Вместе с тем новые технологии коммуникаций (Интернет, мобильные телефоны и т. д.) могут быть использованы и для совершенствования демократических институ

26


тов. Они создают новые возможности гласности, активного участия людей в политической жизни и т. д.

Сегодня ускоренные темпы социального развития многое меняют в культуре и жизнедеятельности людей. Ряд базисных ценностей техногенной цивилизации пробле- матизируется, возникают точки роста новых ценностей. Их надо проанализировать, установить, насколько они жизнеспособны, какие последствия могут вызвать. Сегодня это уже не чисто абстрактные занятия, а практическая потребность определить возможные стратегии развития цивилизации.

Разумеется, точки роста новых ценностей — это пока лишь потенциальные возможности кардинальных перемен в цивилизационном развитии. Реализация этих возможностей зависит от многих факторов, в том числе и от действия тех социальных сил, которые заинтересованы в сохранении современных стратегий глобализации и будут блокировать альтернативные ей стратегии. Но если наберет силу сценарий трансформации ценностей техногенной культуры, то системообразующим фактором социального развития уже не будет выступать самоценность технологических инноваций и экономической выгоды. Характер самих инноваций и экономического успеха будут зависеть от этических регулятивов и новых гуманистических ценностей, ориентированных на сохранение биосферы и духовное развитие человека. Многие мыслители говорят о будущей цивилизации как об антропоцентрической в противовес современной экономико-техноцентрической.

Г. Г. Малинецкий МЕЖДИСЦИПЛИНАРНОСТЬ, ТЕОРИЯ ЭТНОГЕНЕЗА И ВЫЗОВЫ XXI ВЕКА*

Интерес к идеям, научному творчеству, личности выдающегося исследователя, глубокого мыслителя Льва Николаевича Гумилева растет. Его книги, изданные стотысячными тиражами, стали частью многих домашних библиотек, любимым чтением миллионов людей, стремящихся осмыслить историю нашего Отечества. И несмотря на это теория этногенеза, концепция пассионарности, евразийская трактовка прошлого и будущего России по-прежнему являются предметом острых научных и общественно- политических дискуссий. Почему?

На этот вопрос обычно дают несколько ответов. Одни видят причину этого в удивительной судьбе Л. Н. Гумилева, соединившей Серебряный век нашей культуры с современностью, с огромным обаянием его личности. Такой взгляд ярко и талантливо представлен в книге [1].

Другое объяснение феномена Гумилева апеллирует к идеям культурологии [2]. И для этого есть все основания. Можно сказать, что Л. Н. Гумилев является одним из основоположников жанра «научно-просветительской литературы», которая адресована профессиональным ученым (с их скрупулезностью, вниманием к деталям, конкретно

* Считаю приятным долгом поблагодарить А. А. Акаева, обратившего мое внимание на форум, посвященный столетию со дня рождения Л. Н. Гумилева, А. В. Бондарева за очень интересное и содержательное обсуждение проблем этногенеза, а также В. Г. Комарову, А. В. Подлазова и Д. С. Фаллера за помощь в оформлении текста.

Работа была выполнена при финансовой поддержке РГНФ (проект 08-03-00203) и РФФИ (проект 12-06-00402).

27


стью и точностью), однако вовлекает и простых смертных в «театр идей». Во многих случаях можно говорить не о научной теории, а об учении, о «жизненной философии»: «Нельзя стремиться сделать всех людей подобными себе, нужно учиться жить с ними в согласии... Дружба народов — лучшее, что придумано в этом вопросе за тысячелетия».

Однако думаю, что это не главное. Полагаю, что Л.H. Гумилев — ученый не прожитого нами драматического XX в., а исследователь следующего — XXI столетия, на десятки лет опередивший свое время. И смысл, значение, доминанты его научного творчества следует оценивать не сейчас, а, скажем, через полвека после «редакторской работы» Истории. И смысл этот определится не в последнюю очередь стратегией научного познания, которую удастся реализовать в XXI в., динамикой мир-системы и траекторией, которая будет пройдена нашей цивилизацией — миром России. В последующих заметках я постараюсь кратко аргументировать этот взгляд.

На пороге века геокультуры. Внешнее оправдание

Мы не можем, изучая этногенез, оперировать прогнозами и утверждать, что выполнение определенных стандартов поведения приведет к определенным результатам. В лучшем случае мы можем говорить о том, что соблюдение определенных ограничений в этническом поведении повышает вероятность продления жизни этноса.

Л. Н. Гумилев, В. Ю. Ермолаев

Таким образом, исторический процесс представляется мне не в виде прямой линии, а в виде пучка разноцветных нитей, переплетенных между собой. Они взаимодействуют друг с другом разным способом.

Л. Н. Гумилев

Ушедшее XIX столетие можно назвать веком геополитики. В эпоху колониальных войн и передела мира важнейшими ресурсами были территории, численность собственного населения и людей, которых удается эксплуатировать, природные богатства. Время великих полководцев, невиданных войн, стремительного развития промышленности и государственных структур. «Бог на стороне больших батальонов», — считал Наполеон. Чтобы начать войну, по его мысли, надо было убедить всех маршалов, % генералов, половину офицеров, а солдат и так погонят.

В прошедшем XX в. царствовала геоэкономика. Две огромные разрушительные мировые войны сейчас многие историки рассматривают как «войны нефти против угля». Во главу угла ставится соперничество экономических систем, способных производить большее число более совершенных танков, самолетов, кораблей. Время массовых армий и массового производства и, добавим, массового уничтожения. Важнейшими ресурсами становятся образованность, трудовые навыки, моральный дух населения. Время стремительной модернизации огромных стран. Появление оружия массового уничтожения, позволившего обойтись в течение 60 лет без крупных военных конфликтов между ведущими геополитическими игроками и закончившего историю в ее прежнем понимании.

Расчеты, проведенные в 1980-х гг. в вычислительном центре АН СССР под руководством выдающегося математика, мыслителя, философа, академика Н. Н. Моисеева, показали неприемлемость большой «горячей войны» с применением ядерного оружия. Проведенные компьютерные расчеты показали, что масштабный обмен ядерными ударами, мощность которых превысит 1000 Мт в тротиловом эквиваленте, может «закон

28


чить» историю человечества. При этом даже не важно, где будут взорваны ядерные бомбы. Пыль и пепел, выброшенные на высоты в десятки километров, на много месяцев заслонят солнце. Наступит ядерная ночь. Потом на несколько месяцев наступит ядерная зима с очень низкими температурами в большинстве регионов (в базовом варианте расчет дает - 35 градусов в районе Сахары на 30-й день после обмена ядерными ударами).

Расчеты показали, что при этом станет иной глобальная циркуляция атмосферы, она изменится, сильно и необратимо. Все это погубит большую часть биосферы. К похожим выводам пришла группа американских ученых под руководством профессора Карла Сагана. Масштабное, открытое соперничество, войны с применением оружия массового уничтожения стали слишком опасными для стран, регионов, цивилизаций, мира в целом.

Начавшемуся XXI в., по-видимому, предстоит стать веком геокультуры, столетием глобальных исторических перемен, эпохой нового этногенеза.

В самом деле, если масштабное военное столкновение между крупными государствами, цивилизациями, этническими структурами невозможно, если экономические потрясения по своим масштабам приближаются к крупным вооруженным конфликтам, то где же та сфера, в которой будет происходить противостояние, «проба сил», будут проверяться на прочность социально-экономические конструкции?

  • Это сфера смыслов, ценностей, поведенческих стратегий, образов будущего, желаемого типа жизнеустройства, того, что отличает «нас» от «них». Иными словами, именно те сущности, которые рассматриваются в гумилевской теории этногенеза!

Судьба больших научных идей — к которым, безусловно, относится теория этногенеза — переоткрываться, переосмысливаться, по-новому интерпретироваться вновь и вновь. Л.H. Гумилев, характеризуя место этнологии и своего научного творчества в своде наук о человеке и обществе, подчеркивал, что они не претендуют на предметы и методы других гуманитарных дисциплин, а открывают еще одно, новое измерение. И это измерение на рубеже XXI в. оказалось чрезвычайно важным!

Своеобразным последователем, «учеником» Л.H. Гумилева стал американский политолог и социолог, имеющий большое влияние на американский истэблишмент, Самюэль Хантингтон [5]. Он развивает идею выдающегося французского историка Фернана Броделя о том, что цивилизация определяется «собранием культурных характеристик и феноменов».

В своей теории столкновения цивилизаций он выделяет 9 таких социальных структур — главных геополитических и геокультурных игроков XXI в. (западная, латиноамериканская, африканская, исламская, синская, индуистская, православная, буддийская, японская). По его мысли, центральным и наиболее опасным аспектом зарождающейся глобальной политики станет конфликт между группами различных цивилизаций. Мир начавшегося столетия представляется ему беспощадной схваткой цивилизаций, смыслы и ценности которых нельзя примирить, за тающие природные ресурсы. И главные линии разлома будут лежать не в военном, экономическом или технологическом пространствах, а в том «этнологическом измерении», которое было введено в рассмотрение на основе анализа огромного исторического материала Л. Н. Гумилевым.

«Против лома нет приема, если нет другого лома», — гласит пословица. Оружием против одной технологии может быть только другая технология. Апокалиптическая, безнадежная стратегическая фантастика С. Хантингтона может быть опровергнута более глубокой, обоснованной и содержательной теорией взаимодействия, диалога цивилизаций. Контуры этой новой теории пунктиром прочерчены в книгах Л. Н. Гумилева. Однако само здание теории еще и не начало возводиться. Значение этой задачи, оставшейся на долю обществоведов XXI в., трудно переоценить. Большой проект гармонич

29


ного, справедливого, оптимального во многих отношениях мироустройства — альтернативу «столкновению цивилизаций», «многоэтажному миру», «глобализации по- американски» — было бы важно создать и представить как можно быстрее. Ответ на важнейшие вызовы XXI в. удивительным образом оказался связан с развитием гумилевской концепции.

Впрочем, есть и еще одна причина — «внешнее оправдание» — для самых активных научных поисков в этом направлении. Условно ее можно назвать «высокими гуманитарными технологиями» или «алгоритмами создания и разрушения социальных субъектов». Следуя марксистской традиции, Л. Н. Гумилев рассматривал возникновение этносов, народов, наций — больших социальных субъектов — как процесс естественный, длительный и во многом стихийный. Это медленные процессы, развивающиеся в «долгом времени». Характерное время между фазой подъема и фазой обскурации он определяет в 1200 лет [6]. Обширный исторический материал, проанализированный Л. Н. Гумилевым, А. Тойнби, О. Шпенглером для традиционных обществ, подтверждает этот взгляд.

Однако форсированное технологическое развитие последних веков, переход ряда обществ в индустриальную и постиндустриальную фазы развития, проекты модернизации, проводимые в очень короткие по историческим меркам сроки, многое кардинально изменили и в сфере этногенеза.

Теория и практика «оранжевых революций», развернувшийся процесс «переформатирования Большого Ближнего Востока», стремительное создание и разрушение социальных общностей («демонтаж народов») показывают, что многие процессы в этнической сфере, связанные с «накачкой» и уменьшением пассионарности, могут идти «в быстром времени» — в течение десятилетий и даже лет. Более того, эти процессы весьма эффективно управляются и направляются. Практика в этой важной сфере, непосредственно связанной с проблемами национальной безопасности, значительно опережает теорию. В теоретическом осмыслении подобных высоких гуманитарных технологий сейчас делаются первые шаги [7]. На новом уровне ставятся те же вопросы, которые задавал Л. Н. Гумилев, но уже в контексте российского кризиса.

«Надо преодолеть ограничения подходов, загоняющих всю жизнь общества за узкие рамки интересов социальных групп, и посмотреть, что происходит со всей системой связей, объединяющих людей в общности, а их — в общество. Тогда мы сразу увидим, что гораздо более фундаментальными, нежели классовые отношения, являются связи, соединяющие людей в народ. И фундаментальная причина нашего нынешнего состояния заключается в том, что за двадцать лет демонтирован, «разобран» главный субъект нашей истории, создатель и хозяин страны — народ», — пишет известный российский социолог С. Г. Кара-Мурза [7].

Есть еще одно веское основание для развития гумилевских подходов. Один из любимых сюжетов теории этногенеза — переселение народов. Они подробно рассматривались и самим Львом Николаевичем [6], и его учениками [8]. Для современного мира эти проблемы становятся более чем актуальны. Аргументы здесь достаточно очевидны. Разные этносы находятся в разном возрасте, имеют различные уровни пассионарности и, соответственно, отличающиеся друг от друга репродуктивные стратегии. Глобальный демографический прогноз показывает подавляющее преимущество прироста населения развивающихся стран по отношению к развитым (и прежде всего западноевропейским государствам) [9].

Мировая система становится неустойчивой. Промышленность и коммунальные хозяйства многих развитых, благополучных стран уже не могут обойтись без мигрантов. Попытки силового или прямолинейного движения (апартеид, стратегии «плавильного котла», политика мультикультурности, гигантские сооружения, подобные Мекси

30


канской стене на южной границе США с целью предотвратить миграцию) показали всю сложность проблемы взаимодействия этносов или цивилизаций. Вопросы, поставленные Л. Н. Гумилевым, становятся острыми проблемами сегодняшнего дня.

Иными словами, актуальность развития теории этногенеза, основы которой были заложены Л. Н. Гумилевым, быстро растет.

Внутреннее совершенство — эпоха синтеза

...Для меня не только различные науки о человеке «расшатывают» историю, но и она, в свою очередь, в силу достаточно логичной ответной реакции «расшатывает» их. В самом деле, лишь история способна объединить все науки о человеке, помочь им связать воедино их объяснения, наметить некую междисциплинарную общественную науку. Я много потрудился ради такой науки, разумеется не добившись полного успеха и чаще всего не сумев убедить своих современников. Но я хочу сказать, что общественные науки, по-моему мнению, не могут дать плодотворных результатов, если исходят только из настоящего, которого недостаточно для их построения. Они должны вновь обрести и использовать историческое измерение.

Ф. Бродель

Оглядываясь на развитие исторической науки в XX в., понимаешь, что именно в этом столетии была пройдена важная точка бифуркации, сделан выбор.

В самом деле, вспоминая, к примеру, фундаментальные курсы истории России, написанные выдающимися историками — Н. М. Карамзиным, С. М. Соловьевым,

В. О. Ключевским, понимаешь, что этот жанр «описательной», «повествовательной», «просветительской» истории как результат научной деятельности в большей степени исчерпал себя. Его продолжение вело к «истории клея и ножниц», как охарактеризовал подобную редакторско-писательскую деятельность в XX в. Дж. Коллингвуд.

На этом рубеже открывались разные пути. Первый связан со сверхспециализацией, с уточнением деталей и частностей. Можно изучать отдельные эпохи, государства, заниматься военной, политической и экономической историями, историями права, культуры, науки, техники, искусства, архитектуры и т. д.

По этому пути и двигалось большинство историков. Его опасность понятна. Это «эффект Вавилонской башни» — утрата общего языка, аппарата, критериев научности. Отсюда непонимание даже между специалистами, работающими в смежных областях. Падение интереса к предмету, уровня научных исследований и быстрое уменьшение числа «читателей» у исторических «писателей».

Однако гиганты исторической науки, на плечах которых, вероятно, будут стоять историки XXI в. — А. Тойнби, О. Шпенглер, Ф. Бродель, Л.Н. Гумилев, — пошли иным путем. Это путь синтеза, обобщений, расширения во времени и пространстве поля исторического исследования, отказ от «европоцентризма», использование междисциплинарных идей.

«Мысль не может не развиваться, ибо таково свойство человеческого разума. Конечно, поиском факта ради самих фактов можно заниматься сколь угодно долго. Однако рано или поздно ум человека, вооруженный обилием данных, неизбежно придет к замечанию, что все это множество фактов необходимо некоторым образом упорядочить. Приходит черед синтеза и интерпретации накопленного», — пишет Арнольд Тойнби в своем основополагающем труде [10]. Этих выдающихся историков объединя

31


ло стремление осмыслить современность в широком историческом контексте и дать исторический прогноз, вернуть актуальность исторической науке.

При этом каждый из гигантов пошел своим путем. О. Шпенглер опирался на классическую немецкую философию истории и традицию. «У Гете я заимствовал метод, у Ницше — постановку вопросов, и если бы мне пришлось выразить в одной формуле мое отношение к последнему, я был бы вправе сказать: я сделал из его прозрения своего рода обозрение. Что до Гете, то он, сам того не ведая, был во всем своем образе мыслей учеником Лейбница» [11]. Он предпринял попытку выявления морфологии всемирной истории, осмысления мира как истории и построения философии будущего, глядя на исторические процессы сквозь призму культуры.

А. Тойнби рассматривает историю как своеобразный экзамен, который различные цивилизации сдают Богу. При этом ключевой становится «школьная схема» — «Вызов — Ответ»: «Следует сказать, что общество в своей жизни сталкивается с серией задач, которые оно и решает наиболее приемлемым для себя образом. Каждая такая проблема — это вызов истории. Посредством этих испытаний члены общества все больше и больше дифференцируются. Каждый раз одни проигрывают, другие успешно находят решение, но вскоре некоторые из решений оказываются несовершенными в новых условиях, тогда как другие успешно находят решение, но вскоре некоторые из решений оказываются несовершенными в новых условиях, тогда как другие проявляют жизнеспособность даже в изменившихся обстоятельствах. Испытание следует за испытанием. Одни утрачивают свою оригинальность и полностью сливаются с общей массой, другие продолжают борьбу в сверхъестественном напряжении и тщетных ухищрениях, третьи, достаточно умудренные, достигают высот совершенства, строя свою жизнь на новых путях» [И].

Фернан Бродель пошел по пути привлечения количественных данных, характеризующих общества разных эпох, их технологии, экономику, демографию, вооружение, состояние окружающей среды и многое другое. Это дало новое измерение исторической науке, определило ее магистральное направление на рубеже XXI в., привело к рождению «количественной истории» — клиометрии (Клио в древнегреческой мифологии — муза истории, «метр» — измерение).

Лев Николаевич Гумилев в своих построениях также опирался на междисциплинарные подходы. Исторические процессы он рассматривал в тесной связи с данными археологии и палеогеографии (климатические изменения прошлых эпох, подъем уровня Каспия, пути циклонов и т. д.). И все это в полной мере соответствует междисциплинарным тенденциям исторической науки XX в.

Мост между культурами

Измерить все, что измеримо, и сделать измеримым все, что таковым еще не является.

Г. Галилей

Предлагаемый здесь подход — не что иное, как анализ, т. е. «расчленение», необходимое для того, чтобы «распутать» неясные места в истории и потом перейти к синтезу, когда учитываются результаты разных методик исследования.

Л. Н. Гумилев

В 1950-х гг. известный британский писатель и физик Чарльз Сноу обратил внимание на рост пропасти между двумя культурами — естественнонаучной и гуманитарной. Первая опирается на эксперимент, наблюдение, широко использует формализованные

32


теории и математический аппарат. Она отвечает на вопрос «Как?» и устремлена в будущее. В ее распоряжении множество простых моделей, позволяющих «понять» изучаемые процессы и явления (вспомним школьную физику с ее наклонными плоскостями, маятниками, линзами, реостатами).

Вторая во многом опирается на традицию, авторитет, письменные источники, использует аналогии, метафоры, концептуальные модели. Она должна отвечать на вопрос «Что?» и, как правило, обращена в прошлое. В силу сложности исследуемых объектов обычно достаточно трудно в этой сфере выделить общие, простые и понятные «модельные ситуации».

Три века стремительного развития физики, математики, химии, биологии создали пропасть между двумя культурами, между пониманием целей и имеющимися средствами для их достижения. По мысли Ч. Сноу, эта пропасть быстро растет, что представляет угрозу для самой науки как важного социального института, и для человечества, опирающегося на науку в создании технологий, в решении задач прогноза, в выработке мировоззрения. В качестве одной из принципиальных задач, стоящих перед человечеством, он видел построение моста над пропастью этих культур.

Каждый из упоминавшихся выдающихся историков XX в. был по-своему «междисциплинарен». Л. Н. Гумилев стремился трактовать и рассматривать историю как естественную науку. Например, взлеты и падения прикаспийских государств он связывал с климатическими циклами, с подъемами или понижением уровня моря, с изменениями «кормящего ландшафта».

Он внимательно всматривался в достижения естественных наук. В своей последней работе [3], написанной совместно с В. Ю. Ермолаевым, он непосредственно связывал процесс этногенеза с динамикой лазера, находя убедительные аналогии и оригинальные интерпретации.

Естественнонаучный стиль характерен и для теории этногенеза. Идея рассматривать одни и те же исторические процессы и «в телескоп» и «в микроскоп», четкая фиксация «взгляда с птичьего полета», «взгляда с кургана» и «взгляда из мышиной норы» непосредственно коррелирует с идеей асимптотического анализа, широко применяемого в математике.

Понятия из «толкового словаря» теории этногенеза [6] «аберрация близости», «аберрация дальности», «аберрация состояния», «пассионарное поле», «принцип неопределенности в этнологии», «разность потенциалов контактная» имеют прямые аналогии среди физических понятий. Термины «генетический дрейф», «геобиоценоз», «инкубационный период», «комплиментарность», «таксон этнической иерархии» — в биологии.

По-видимому, развитие истории и многих других дисциплин, которые сегодня относят к гуманитарным, будет и далее связано с использованием междисциплинарных подходов. Судя по последним работам, Лев Николаевич также относился к ним с большим интересом [3].

Эти подходы сейчас развиваются очень активно. Одним из наиболее успешных является теория самоорганизации, или синергетика (от греческого «совместное действие»).

Возникновение этого подхода на рубеже 1970-х гг. представляется естественным. Если в XIX и в начале XX в. в центре многих научных исследований (в химии, физике, биологии, экономике) были отдельные элементы, то уже в середине века ученых все чаще начинают интересовать системы. При этом у множества взаимосвязанных элементов •— целого — часто возникают свойства, которыми не обладают части. Известен парадокс греческих философов — одна песчинка — еще не куча, две песчинка — еще не куча, а миллион — куча. Где та грань, когда набор песчинок становится кучей?

33


Другой предпосылкой становления синергетики стали проблемы управления и осознания весьма серьезных ограничений в этой области. Экспериментальная психология показала, что мы в состоянии следить не более чем за 5-7 медленно меняющимися переменными, либо за 1-2, которые меняются быстро. Мы можем, принимая решение, учесть не более 5-7 факторов. В команде у нас есть возможность активно, творчески взаимодействовать только с 5-7 людьми (примерно такова обычно численность «ближнего круга»), с остальными приходится взаимодействовать стандартно или опосредованно. Стало понятно, ЧТо многое «складывается» и «формируется» не в соответствии с придуманным планом и отданными указаниями, а спонтанно, «естественно».

Именно с пониманием и использованием самоорганизации сегодня связано решение многих фундаментальных научных проблем и важнейших технологических задач. Это касается и биотехнологий, и нанотехнологий, информационных и когнитивных технологий, на которые на рубеже XXI в. возлагаются большие надежды.

В свое время Леонардо да Винчи говорил, что оптика — рай для математиков. И действительно, те оптические системы, которые создавали в те времена, идеально соответствовали классическим инструментам евклидовой геометрии. По аналогии с этим утверждением можно сказать, что исследование социальных процессов — рай для синергетики.

И объектов — от этносов и цивилизаций до организаций и малых групп — и механизмов самоорганизации здесь гораздо больше, чем в традиционных естественных науках — физике, химии и биологии.

Поэтому не удивительно, что в Саратовском государственном университете им.

Н. Г. Чернышевского [12] и во множестве других вузов России курсы синергетики читают гуманитариям. Да и курс «Концепции современного естествознания», который до недавнего времени был обязательным, по его замыслу, должен был строиться на синергетической основе. Поэтому все больше книг в серии «Синергетика: от прошлого к будущему» оказываются посвящены проблемам самоорганизации в гуманитарном контексте [13].

Сегодня синергетика представляется междисциплинарным подходом, лежащим на пересечении сфер предметного знания, математического моделирования и философской рефлексии. При этом каждая из сфер является одинаково важной.

В прошлое уходят «идеологические» дискуссии о том, применима ли математика к проблемам истории и вообще к гуманитарным наукам, обвинения в «физикализме». Примерно так же дискуссии в XIX в. вели химики. Часть их доказывала, что «органические» и «неорганические» вещества совершенно различны, и что изучать их надо совсем по-разному. Однако дальнейшие исследования все расставили по своим местам.

В рамках синергетики возникают и успешно развиваются многие научные направления. Одним из них, появившимся в 1990-х гг., является математическая история.

Смысл термина можно пояснить, обратившись к физике. Вначале и эксперименты, и концепции, и гипотезы, и применяемые математические модели изучались одними и теми же людьми в рамках одной научной дисциплины. Дальнейшее развитие привело к разделению на теоретическую и экспериментальную физики (по-видимому, первым физиком-теоретиком можно считать И. Ньютона). Однако со временем оказалось, что создаваемые модели слишком сложны, для того чтобы анализировать их с помощью карандаша и бумаги, пользуясь элементарными математическими средствами. Появились математическая физика (наука о математических моделях физики) и вычислительная физика (рассматривающая методы анализа этих моделей с помощью компьютеров). Схожий путь проходят химия, экономика, социология.

34


В 1996 г. известный физик и популяризатор науки, профессор С. П. Капица, директор Института прикладной математики им. М. В. Келдыша РАН (ИПМ), член-корр. РАН С. П. Курдюмов и Г. Г. Малинецкий выдвинули исследовательскую программу, связанную с построением математической истории [9].

Можно обратить внимание на три принципиальных момента этой программы.

  • Полномасштабное математическое моделирование исторических процессов. Любая модель, в том числе и математическая, упрощает реальность и описывает только наиболее важные причинно-следственные связи. Однако если предсказания модели хорошо согласуются с данными экспериментов или наблюдений, то это означает, что мы верно выделили ключевые факторы и взаимосвязи и что, возможно, изучение модели позволит получить новое знание о моделируемой системе.

  • Исследование исторических альтернатив на основе математического моделирования. Известна классическая фраза о том, что «история не имеет сослагательного наклонения». Вероятно, во многих случаях это связано не со сложностью исследуемого объекта, а с тем, что мы недостаточно глубоко понимаем динамику исторических процессов. Вспомним школьную физику — множество моделей и инструментов их анализа позволяет предвидеть, как будут идти процессы при различных значениях параметров системы. При наличии глубоких содержательных математических моделей это может стать реальностью и для истории.

  • Постановка и решение задачи исторического прогноза на основе моделирования и использования такого прогноза для стратегического планирования. Каждая наука начинает с описания объектов своего анализа, переходит к их классификации. Затем наступает черед теорий, позволяющих из немногих основополагающих посылок выводить множество содержательных следствий, согласующихся с результатами экспериментов или наблюдений. На следующем уровне появляется возможность прогноза свойств или динамики изучаемых объектов. Этот путь от описания до прогноза был в разные временные сроки успешно пройден во многих научных дисциплинах.

Настал черед истории. «Управлять — значит предвидеть» — писал Блез Паскаль. Управленческие решения, которые сейчас принимаются на государственном или международном уровне, часто затрагивают интересы нескольких поколений. Чтобы принимать многие эффективные решения сегодня, требуется заглядывать, по крайней мере, на 30 лет вперед. Характерный пример, поясняющий это, — оборонный заказ. Между началом финансирования создания нового оружия до того времени, как оно поступит в войска, проходит в среднем 10 лет. Еще, по крайней мере 20 лет оно должно стоять на вооружении, успешно соперничая с системами возможных противников. Поэтому надо ясно представлять оппонентов и союзников, какие задачи и на каких театрах военных действий должна решать армия и, наконец, какой будет картина боя через 30 лет. Нужен исторический прогноз.

Разумеется, реализация программы построения математической истории совсем не будет означать, что математички решат за историков их проблемы. Речь идет о крайне важной, интересной и перспективной новой сфере междисциплинарного сотрудничества представителей различных научных дисциплин.

В настоящее время в области математической истории действует довольно активное научное сообщество. Строятся содержательные математические модели (в частности, связанные со структурно-демографической теорией, с различными циклическими процессами в истории [14]). Проводятся представительные международные конференции [15]. Этот круг идей оказался особенно популярен в России и в США.

Математическая история представляется сейчас одним из мостов между естественнонаучной и гуманитарной культурами.

35


Суммируя аргументы сторонников гуманитарной теории этногенеза [1, 2, 8] и ее противников [9], можно сказать, что будущее этого подхода, вероятно, связано с использованием идей математической истории в этой области. Приведу несколько аргументов.

Лев Николаевич не жаловал математику в приложении к гуманитарным проблемам [6]: «Но нами не преодолена другая трудность: еще не найдена мера, которой можно было бы мерить пассионарность. На основании доступного нам фактического материала мы можем говорить только о подъеме или спаде, о большей или меньшей степени пассионарного напряжения (частоте событий в жизни этноса), но во сколько раз мы не знаем. Однако это препятствие несущественно, ибо отношение порядка «больше» — «меньше» уже само по себе является достаточно конструктивным и плодотворным в естествознании для построения феноменологических теорий, а точность измерения наблюдаемых величин и формализация эмпирических наук — далеко не единственный и не всегда удобный путь познания...

Достоверность исторических источников ныне ограничена исторической критикой, принцип к ней — сомнение. Натуральные числа — абстракция, ибо в природе существуют не числа, а феномены. Натуральные числа удобно применять в бухгалтерии, а не в природоведении или истории, где нет ничего принципиально равного или тождественного...

А Альберт Эйнштейн сказал еще более категорично: «Если теоремы математики прилагаются к отражению реального мира, то они неточны; они точны до тех пор, пока не ссылаются на действительность»... Но преклонение перед математикой в начале

  1. в. превратилось в своеобразный культ, отвлекший много сил у естественников и гуманитариев».

Жаль, что специалистам по прикладной математике в свое время не удалось развеять предубеждение выдающегося исследователя...

Однако его последователям сказать несколько слов стоит. Приведенные утверждения Льва Николаевича — типичный пример «пропасти двух культур». Очень часто там, где гуманитарии считают, что теория построена, естественники и математики полагают, что это только постановка задачи и начало работы.

Измерять необходимо, чтобы заметить и зафиксировать происходящие изменения. Спросим себя, в чем смысл переживаемой нами эпохи? Каковы самые масштабные перемены, происходящие в наше время? Усилия палеодемографов, статистиков, системных аналитиков позволили восстановить зависимость численности населения Земли N от времени t - N(t). В течение почти миллиона лет, как было показано С. П. Капицей [9], численность людей на планете росла по гиперболическому закону

где tf ~ 2025 г. Если бы тенденция, имевшая место в течение всей истории, была продолжена, то к 2025 г. нас стало бы бесконечно много. ...Однако этого не происходит — в течение жизни одного поколения, живущего сейчас, этот закон «ломается». Скорость роста людей резко уменьшается — происходит глобальный демографический переход. Отличие нынешней численности людей от прежнего гиперболического закона уже превысило 2 миллиарда человек... Это изменение алгоритмов развития человечества, равного которому еще не было. Естественно, это должно многое изменить, в том числе и в сфере этногенеза. Гигантского цунами в океане обычно не видно...

Без измерений мы не сможем отличить большого от маленького, быстрого от медленного, огромного от большого. В естествознании для различных процессов суще

36


ствуют разные характерные временные и пространственные масштабы. И измерение очень часто проясняет, с чем же мы имеем дело. Л. Н. Гумилев вводит понятия аберраций близости, дальности, состояния. Однако избежать этих аберраций, предложить соответствующие «фильтры», «телескопы» или «микроскопы» можно, прежде всего, опираясь на измерения и количественные оценки. Например, все завоевания Александра Македонского, перекраивание Средиземноморья, имевшие большие исторические и этнические последствия, заняли 10 лет. Гигантская империя Чингисхана сложилась за время жизни этого человека. Вместе с тем цикл развития этноса от рождения до смерти основатель теории этногенеза оценивает в 1200 лет... В естественных науках такое различие времен говорит, что где-то в системе есть малые или большие параметры или совсем разные процессы, обеспечившие рост и спад.

Модели позволяют прояснить и уточнить понятия. На Л.H. Гумилева очень сильно повлияли взгляды выдающегося естествоиспытателя и философа В. И. Вернадского. Однако понятия «флуктуации биосферы», «энергии биосферы», «энергетических потенциалов», «биохимической энергии живого вещества» и, наконец, «пассионарного толчка», которые, казалось бы, пришли из естествознания с обширным инструментарием, пока являются, скорее, гипотетическими сущностями. .

Это совсем не значит, что их нет. Например, огромное влияние солнечной активности на здоровье и состояние людей, установленное А. Л. Чижевским, соответствующие биофизические механизмы продолжают активно изучаться. Однако мы до сих пор не знаем, что такое z-фактор, наличие которого предположил А. Л. Чижевский.

Обилие новых гипотетических понятий в теории этногенеза заставляет вспомнить

о бритве Оккама, рекомендующей не вводить новых сущностей сверх необходимости. Представление о космическом излучении неизвестного происхождения как о причине этногенеза не вполне согласуется с бритвой Оккама. Не стоит объяснять неясное через неизвестное до тех пор, пока не исчерпаны все остальные возможности.

На первый взгляд этногенез может иметь не биологическую, а социальную или, что еще более вероятно, культурную природу. ДНК-анализ на нынешнем уровне или в ближайшей перспективе сможет выделить «ген пассионарности», если таковой существует.

Возникает еще более общий вопрос — является ли пассионарность свойством отдельного человека или некоторой социальной группы. В 1970-х гг. в естествознании активно исследовались свойства ионизированного газа — плазмы. Несмотря на то, что свойства отдельных частиц — электронов и ионов были хорошо понятны, фундаментальные законы, определяющие их динамику, известны, свойства плазмы оказались во многом неожиданными для ученых и парадоксальными. Обнаружилось огромное количество неустойчивостей и коллективных явлений. У целого появились свойства, которыми не обладают части.

Возможно, схожая картина имеет место и в случае этногенеза — гигантской социальной неустойчивости. Кроме того, встает вопрос, является ли пассионарность абсолютным или относительным понятием. Ведь данный народ формируется среди других социальных субъектов, по каким-то характеристикам превосходя их. Вспоминается известная пословица «молодец среди овец, а против молодца — сам овца».

Характерной чертой фазы подъема, по Л. Н. Гумилеву, является территориальная экспансия. В математической истории также были построены модели, описывающие такие процессы. В их основе лежат представления динамической теории информации, построенной Д. С. Чернавским [17]. В этой теории рассматривается, как меняется во времени и пространстве число носителей какого-либо вида ценной информации (той информации, которая помогает выживать в конкурентной борьбе и воспроизводить

37


свою социальную общность). Такой информацией может быть владение определенным языком, приверженность некой религии, следование культурным нормам, владение определенными технологиями, смыслами и ценностями, проектом будущего. Для носителей каждого вида информации ключевыми являются два параметра: первый — готовность поддерживать других носителей «своей» информации, второй — готовность противостоять «чужой» ценной информации. В рамках этой модели очень хорошо описываются сценарии «столкновения цивилизаций» [18]. Возможно, что, по крайней мере, на стадии подъема именно параметры «поддержки своих» и «противостояния чужим» связаны с пассионарностью или просто являются таковой.

Несмотря на трудность измерения и более строгой трактовки понятия пассионарности в разных обличиях в различных исследованиях она возникает вновь и вновь. Например, П. Р. Бросс вводит понятие «этничности» как «ощущения идентичности, состоящей из субъективного и символического использования группой людей аспектов культуры для создания внутренней сплоченности и отделения себя от других». Американский исследователь П. В. Турчин предлагает вернуться к понятию асабии, введенному выдающимся арабским мыслителем XIV в. Ибн Халдуном. Под асабией он понимал «способность защитить себя, оказывать сопротивление и предъявлять свои требования», полагая, что она возникает в результате «социального общения, дружественных связей, длительных знакомств и товарищеских отношений».

В связи с теорией этногенеза встает вопрос, откуда вообще берутся пассионарии. Именно они решают общие, ключевые для этноса задачи: «Жила бы страна родная, и нету других забот». Деятельность таких людей прежде всего связана с заботой о других членах этноса — с альтруизмом. Но что такое альтруизм? Это способность и готовность передать часть своего жизненного ресурса другим, уменьшая тем самым вероятность собственного выживания.

Следуя Дарвину и рассматривая альтруизм как некоторый биологический признак, уменьшающий вероятность выжить тех, кто им обладает, приходим к выводу, что альтруисты, пассионарии, готовые действовать во благо этносу и во вред себе, должны вымереть через несколько поколений. Но этого не происходит! Почему? Эта проблема является общей для истории, этнологии, социологии, культурологии и многих других гуманитарных дисциплин.

И прояснить этот вопрос, по крайней мере, дать новый взгляд на него помогает математическая история. Является ли альтруизм атрибутом представителей только человеческих сообществ? Отнюдь нет — альтруистическое поведение характерно и для многих животных.

Одним из активно развивающихся разделов синергетики является «искусственная жизнь», или теория многоагентных систем. Современные компьютерные возможности позволяют «проиграть» процесс эволюции некоторого сообщества агентов (биологических особей, племен, фирм и т. д.). При этом агенты могут двигаться, анализировать информацию, нападать и защищаться, обучаться и порождать себе подобных. При этом в ходе эволюции может происходить самоорганизация не только в пространстве и во времени, но и в сфере поведенческих стратегий, генотипов, всего того, что определяет коллективное поведение.

В ходе такой эволюции возникают не только «ястребы» (индивидуальное нападение во всех удобных случаях), «голуби» (индивидуальная защита), но и «вороны» (коллективное нападение) и «скворцы» (коллективная защита). Возникают инструменты, чтобы выделять «своих» и альтруистические стратегии. При этом отдельные агенты могут жертвовать собой, чтобы спасти «своих». Но выгодно ли принадлежать к такой «стае»? Кто победит в конце концов?

38


Компьютерные эксперименты, поставленные сотрудником ИПМ им. М. В. Келдыша РАН М. С. Бурцевым, показали, что в системах такой сложности нет одного «правильного ответа». Время от времени в них происходят «революции», аналоги «этногенеза» и маргинальные на сегодняшний день стратегии, которых придерживается сегодня очень небольшая часть популяции, могут стать выигрышными завтра: «Когда караван поворачивает назад, хромой верблюд оказывается первым».

Одна из удивительных черт этногенеза состоит в наличии двух, во много раз отличающихся времен. Первое — время человеческой жизни, в которое на некоторых поворотах истории укладывается удивительно много — создаются религии и культуры, возникают огромные империи, меняется тип поведения и образ мысли. Вторые — сотни и тысячи лет, которые существует этнос, реализуя свои потенциальные возможности, находясь в относительном равновесии.

Можно высказать мысль, что на «дальних временах» огромную, если не сказать решающую, роль играет культура, язык, традиции, обычаи, мораль, историческая память, построенные города, написанные книги. Наличие этой части общественного бытия позволяет сохранять найденные в ходе развития жизнеобеспечивающие технологии и поведенческие стратегии, дающие эффективную адаптацию к той экологической нише, которую занимает этнос. С другой стороны, все это позволяет элите сохранять власть.

Удивляет точность, с которой передаются от поколения к поколению имеющиеся знания и нормы. В Индии, чтобы стать полноправным брамином, соискатель должен «сдать» комиссии священные тексты Вед, выученные 8-ю разными способами... Именно это оказывалось в течение многих тысячелетий предпосылкой точной передачи культурных норм и социальной стабильности.

При этом история знает, что случайности, мелочи, второстепенные факторы в определенных ситуациях оказываются решающими. У Арнольда Тойнби есть замечательная работа «Если бы Филипп и Артаксеркс уцелели». Филипп был отцом Александра Македонского, Артаксеркс — отцом его геополитического оппонента — персидского царя Дария. Оба были убиты в результате заговоров. По мысли А. Тойнби, если бы этого не произошло, то у греческих городов-государств были бы большие перспективы для развития. Персидское царство выросло и стабильно просуществовало бы еще много веков. Но главное — не возникло бы огромной Римской империи и не было бы темных веков, связанных с ее падением...

Но есть ли аналоги такой динамики в природе? Или эта способность гигантского усиления малых причин — «чисто человеческое свойство»?

Оказывается, подобная динамика типична. Это убедительно показывает раздел синергетики, занимающийся анализом и прогнозом катастрофических событий в сложных системах —- теория самоорганизованной критичности [18].

В этой теории показывается, что во множестве систем от биоценозов до системы тектонических плит характерной является динамика «прерывистого равновесия». В течение длительного времени малые случайные события ни на что не влияют, однако иногда они начинают «лавину перемен» — быструю, огромную и в конце концов приводящую к новому равновесию. Само наше появление на земле, по-видимому, результат одной из таких лавин.

Несколько уже построенных моделей этногенеза — это весьма точный перевод на математический язык идей Л. Н. Гумилева [16]. По-видимому, следующие шаги, опирающиеся в том числе и на математическую историю, должны быть гораздо радикальнее. Судя по всему, мы находимся в самом начале пути. При этом очень важны и новые идеи гуманитариев, и количественные данные, касающиеся процессов этногенеза. Очень важным было бы развитие количественной культурологии. Сей

39


час для этого есть очень много возможностей. Не «измеряя культуру», сегодня трудно двигаться дальше. Думаю, что активного развития этой области можно ожидать уже в ближайшие годы.

Пассионарная катастрофа и евразийский проект

Природа евразийского мира минимально благоприятна для разного рода «сепаратизмов» — будь то политических, культурных или экономических.

П. Н. Савицкий

Я, ты, он, она,

Вместе — целая страна.

Вместе — дружная семья,

В слове «мы» -— сто тысяч «я»!

Р. Рождественский

Льва Николаевича Гумилева часто называют «последним евразийцем». Его вклад в развитие евразийских идей очень велик. Имела место его большая содержательная переписка с философами этого направления. Сейчас евразийские идеи активно развиваются и в России, и на постсоветском пространстве. И «евразийцев» появилось довольно много. Известна фраза, сказанная им незадолго до смерти: «Скажу вам по секрету, что если Россия будет спасена, то только через евразийство».

Если отвлечься от исторических деталей, субъективных и политических моментов, связанных с творчеством ведущих евразийцев, и обратиться к текстам, то станет ясно, что со временем эти взгляды стали философско-культурологическим обоснованием путей развития «советской цивилизации», СССР. В этой связи можно привести основополагающую формулу Н. С. Трубецкого: «Национальным субстратом того государства, которое называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация и в качестве таковой обладающая своим национализмом».

Иными словами, это — разъяснение фигурировавшего в советской идеологии понятия «новая историческая общность — советский народ».

Евразийцы считали, что это государство должно быть идеократическим. А в таком государстве к элите предъявляются обусловленные идеологией дополнительные требования. Поэтому, памятуя трагические ошибки российской элиты в XX в., евразийцы считали необходимым отбор правящего слоя, основанный на подданстве идее. Действительно, анализ пути, пройденного страной в XIX и XX вв., показывает острую национальную неполноценность правящих элит, стремление опереться на чужеземцев и огромную роль «французской», «германской», «английской» и, наконец, «американской» партий при дворе. Анализ преддверия Первой мировой войны показывает глубокое непонимание правящим слоем интересов и геополитических императивов России и рисков, связанных с принимаемыми решениями [20].

Вероятно, в качестве смыслов и ценностей России евразийцам виделись те же, что и сейчас [17]:

  • духовное выше материального;

  • общее выше личного;

  • справедливость выше закона.

Друзья и недруги России до сих пор крайне серьезно относятся к евразийскому проекту. «Если Россия будет продолжать оставаться евразийским государством, будет

40


преследовать евразийские цели, то останется империей, а имперские традиции следует изолировать», — пишет «большой друг России» Збигнев Бжезинский. Именно ему приписывают крылатую фразу, определяющую геополитику США: «В XXI в. Америка будет развиваться против России, за счет России и на обломках России».

Гуманитарии зачастую оказываются в невыгодном положении по сравнению с естественниками. Они не могут поставить эксперимент, чтобы подтвердить или опровергнуть свои теории. Однако здесь Л. Н. Гумилев и другие евразийцы оказались в выигрышном положении.

История поставила суровый «эксперимент», подтвердивший их взгляды и теории. Этот эксперимент — распад СССР. Президент РФ В. В. Путин охарактеризовал это событие как крупнейшую геополитическую катастрофу XX в.

Эта катастрофа имела множество трагических последствий и, в частности, отбросила нашу страну в мировом экономическом пространстве на 150 лет назад. Это показывает следующая таблица.

Отношение ВВП СССР к ВВП США по паритету покупательной способности

1900

1913

1929

1938

1950

1960

1970

1980

1990

2000

Б. Болотин1

43%

39%

27%

37%

39%

59%

59%

55%

44%

20%

A. Maddison2

49%

45%

28%

51%

35%

41%

44%

40%

34%

16%

Примечания:

1 Мировая экономика за 100 лет // Мировая экономика и международные отношения. 2001. № 9. С. 90-114] /friends/meimo9_01/bolot.zip

1 Statistics on World Population, GDP and Per Capita GDP, 1-2008 AD] /MADDISON/Historical_Statistics/horizontal-file_02-2010.xls

Если СССР имел одну из лучших систем здравоохранения, то сейчас по ожидаемой продолжительности жизни мужчин наша страна находится на 130 месте в мире (за почти полвека продолжительность жизни не выросла), а по качеству здравоохранения — на 124.

И в соответствии с теорией этногенеза это проявляется в выходе субпассионариев на ключевые посты. Вместо подъема 1930-х гг. («Будь тем, кем ты должен быть!», «Здравствуй, страна героев, страна мечтателей, страна ученых!») переход императивом обскурации («Будь таким, как мы») и мемориальной фазы («Помни, как все было прекрасно!» — именно так все чаще вспоминают то Россию времен Александра III, то советскую цивилизацию). И действительно, и в элите, и в управленческом аппарате в целом мы видим равнодушие, нежелание брать на себя ответственность, апатию, боязнь заглядывать в будущее (футурофобия) и пропасть между словами, делами и мыслями (социальная шизофрения). В логике теории этногенеза это можно называть пассионарной катастрофой — наш этнос за десятилетия состарился на века.

В 2002 г., анализируя сущность и опыт советской цивилизации, опираясь в большой степени на идеи Л. Н. Гумилева, сотрудник ИСПИ РАН С. Г. Кара-Мурза пришел к следующему выводу: «...опыт последних десяти лет заставляет нас сформулировать тяжелую гипотезу: русские могли быть большим народом и населять Евразию с одновременным поддержанием высокого уровня культуры и высоким темпом развития только в двух вариантах: при комбинации Православия с аграрным коммунизмом и феодально-общинным строем — или при комбинации официального коммунизма с большевизмом и советским строем. При капитализме, хоть либеральном, хоть криминальном, они стянутся в небольшой народ Восточной Европы с утратой статуса держа

41

вы и высокой культуры. Выработать новый проект солидарного общества с полноценным универсумом символов — трудная задача, но без этого нас ждет угасание. Для решения этой задачи нам и надо восстановить в памяти и понять проект и реальность советского строя» [21].

Прошедшее десятилетие подтвердило эту тяжелую гипотезу и тот вызов, ответ на который в ближайшие десятилетия должен дать мир России.

Одна работа, одна фраза, одна загадка

И прав был капитан — еще не вечер!

В. Высоцкий

Один из классиков заметил, что от выдающегося ученого в истории остается одна работа и одна фраза. Наверно, к этому можно добавить и одну загадку — вопрос, обращенный в будущее.

Мы думаем, что исследователи в будущем, оглядываясь назад, на творчество Л. Н. Гумилева, в качестве такой работы будут рассматривать книгу «Этногенез и биосфера Земли». Удивительная работа, сочетающая введение во всемирную историю, философию жизни, приглашение к научному творчеству и дерзкую гипотезу.

Загадкой — волнующей, междисциплинарной, обращенной в будущее — остается понимание и измерение пассионарности. Ответ на нее может дать огромный импульс всему комплексу наук о человеке, стать еще одним мостиком между естественнонаучной и гуманитарной культурами.

В качестве фразы мне видятся слова из «Автонекролога»: «Что касается нашей современности, я скажу, что, по моей концепции, преимущество пассионарного напряжения стоит на стороне Советского Союза и входящих в него братских народов, которые создали систему, относительно Западной Европы молодую, и поэтому имеют больше перспектив для того, чтобы устоять в той борьбе, которая время от времени с XIII в. возникала и, видимо, будет возникать и дальше». Л. Н. Гумилев и своим научным творчеством, и своей жизнью преподал нам урок оптимизма. Еще не вечер. Руки опускать рано. Будущее зависит от нас.

Литература

  1. Лавров С. Б. и др. Лев Гумилев: Судьба и идеи. 3-е изд. — М.: Айрис-пресс, 2008. — 608 с.

  2. Бондарев А. В. Личность и идейное наследие Л. Н. Гумилева: мифологемы восприятия и проблемы понимания // UNIVERSUM: Вестник Герденовского университета. С. 195-223.

  3. Гумилев Л. Н., Ермолаев В. Ю. Проблемы предсказуемости в изучении процессов этногенеза // Пределы предсказуемости / Под ред. Ю. А. Кравцова. — М.: ЦентрКом, 1997. С. 236-247.

  4. Будущее России. Вызовы и проекты: История. Демография. Наука. Оборона // Будущая Россия / Под ред. Г. Г. Малинецкого. — М.: ЛКИ, 2008. — 264 с.

  5. Хантингтон С. Столкновение цивилизаций // Philosophy. — М.: ACT, 2003. — 608 с.

  6. Гумилев Л. Н. История Евразии // Классика русской мысли. — М.: Алгоритм: Эксмо, 2009. — 1072 с.

  7. Кара-Мурза С. Г. Демонтаж народа. — М.: Алгоритм, 2007. — 704 с.

  8. Мичурин В. А. Теория этногенеза и будущее России / Под ред. Д. В.Житина. — СПб.: СПбГУ, 2008. — 232 с.

  9. Капица С. П., Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будущего. 3-е изд. // Синергетика: от прошлого к будущему. № 3. — М.: Эдиториал УРСС, 2003. — 288 с.

  10. Тойнби А. Дж. Постижение истории. — М.: Прогресс, 1991. — 736 с.

  11. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки мировой истории. Т. 1. Гештальт и действительность. — М.: Мысль, 1998. — 663 с.

42


  1. Безручко Б. П., Короновский А. А., Трубецков Д. И., Храмов А. Е. Путь в синергетику: Экскурс в десяти лекциях. 2-е изд. // Синергетика: от прошлого к будущему. — М.: Издательство ЛКИ,2010, — 304 с.

  2. Малинецкий Г. Г. Миры синергетики. Десять лет спустя // Панорама Евразии. 2012. № 1. С. 9-19.

  3. Турчин П. В. Историческая динамика: На пути к теоретической истории: Пер. с англ. / Под общ. ред. Г. Г. Малинецкого, А. В. Подлазова, С. А. Боринской; Предисл. Г. Г. Малинецкого // Синергетика: от прошлого к будущему. — М.: ЛКИ, 2007. — 368 с.

  4. Проблемы математической истории: Основания, информационные ресурсы, анализ данных / Отв. ред. Г. Г. Малинецкий, А. В. Коротаев. — М.: ЛИБРОКОМ, 2009. — 256 с.

  5. Фрумкин К. Г. Пассионарность: Приключения одной идеи. — М.: ЛКИ, 2008. — 224 с.

  6. Чернавский Д. С. Синергетика и информация: Динамическая теория информации. 3-е изд., доп. // Синергетика: от прошлого к будущему / Предисл. и послесл. Г. Г. Малинецкого. — М.: ЛИБРОКОМ, 2009. — 304 с.

  7. Малинецкий Г. Г. Из прошлого в будущее / Турчин П. В. Историческая динамика: На пути к теоретической истории // Синергетика: от прошлого к будущему. — М.: ЛКИ, 2007. С. 9-33.

  8. Бак П. Как работает природа: Теория самоорганизованной критичности: Пер. с англ. / Ред. Г. Г. Малинецкий, А. В. Подлазов. — М.: URSS, 2013. — 256 с. (В печати).

  9. Кремлев С. Россия и Германия: стравить!: От Версаля Вильгельма к Версалю Вильсона. Новый взгляд на старую войну. —- М.: ACT, Астрель, 2003. — 318 с.

  10. Кара-Мурза С. Г. Советская цивилизация. Книга вторая. От Великой Победы до наших дней // История России. Современный взгляд. — М.: Эксмо-Пресс, 2002. — 768 с.

43


Л. Н. ГУМИЛЕВ: ЧЕЛОВЕК, УЧЕНЫЙ, МЫСЛИТЕЛЬ

А. В. Бондарев

ФЕНОМЕН Л. Н. ГУМИЛЕВА*

Одним из знаменательных юбилеев 2012 г. является 100-летие со дня рождения Льва Николаевича Гумилева (1912-1992) — выдающегося отечественного ученого и мыслителя, историко-географа, востоковеда, этнолога, создателя пассионарной теории этногенеза, объясняющей причины рождения и смены целых народов.

Льва Николаевича Гумилева большинство людей знает как сына двух замечательных поэтов Серебряного века — Николая Гумилева и Анны Ахматовой. Но и сам Лев Николаевич был фигурой в высшей степени яркой и неординарной. Человек необычайной судьбы, он с молодости привык к жизненным невзгодам и лишениям, которые лишь закалили его: детство вдали от родителей, расстрел отца, клеймо сына «врага народа», заключения в сталинских тюрьмах и лагерях «сначала за папу, а затем за маму», а между лагерями — пошел добровольцем на фронт Великой Отечественной войны, встретив радость Победы в Берлине, закончил исторический факультет ЛГУ и защитил кандидатскую диссертацию... Еще в детстве он ощутил в себе интерес к истории и географии, а уже в юности он задался целью написать историю евразийских народов1. Для воплощения этой мечты ему потребовалась вся жизнь...

Несмотря на многочисленные препоны, Гумилев блистательно защитил две докторские диссертации — по истории, а затем и по географии; написал и опубликовал 12 монографий и около трех сотен статей.

Он прошел путь от бесправного раба-зека сталинских лагерей до положения широко известного ученого. Из глубин отчаяния он вышел несломленным, но изломы судьбы не могли не сказаться на личности этого незаурядного человека. Можно сказать, что вся его жизнь шла против течения: наперекор обстоятельствам, вопреки неумолимому валу репрессий, невзирая на догмы «официозной науки» и противодействие завистников, вопреки наветам и непониманию. Остается только удивляться тому, с каким мужественным упорством, несмотря на все трудности и преграды, Лев Николаевич находил в себе силы осуществлять свой высокий замысел, выполняя свое предназначение. Ни явные и тайные недоброжелатели, никакие доносчики из академической среды, ни мучители из следственных органов НКВД не смогли помешать ему в этом, не сломили его дух, хотя и подорвали здоровье. Вся его жизнь была посвящена служению

Работа выполнена в рамках гранта РГНФ «Идейное наследие Л. Н. Гумилева: проблемы восприятия и понимания» № 12-33-01034а.

1 Головникова О. В., Тархова Н С, И все-таки я буду историком! // Звезда. 2002. № 8. С. 114-135.

44


Прекрасной Даме, его любимой науке — Истории. И за эту Прекрасную Даму он сражался, как подлинный рыцарь, не щадя себя и не взирая на чины своих недругов.

В условиях господства «единственно верного» марксистского учения в советской науке Гумилев был одним из немногих — если не единственным! — кто оставался выразителем и хранителем целого ряда отечественных научных и философских традиций (культурно-историческая школа, культурогенетика, евразийство, геополитика, антропо- экологизм, отчасти «русский космизм» и др.), которые в значительной мере благодаря ему получили свое качественное развитие. Зачастую именно через его работы многие исследователи открывали для себя эти преданные в советское время забвению интеллектуальные традиции, приобщаясь к ним. В последнее время в ходе изучения именно этой стороны деятельности Гумилева были достигнуты очень интересные результаты

Личность и идейное наследие Л. Н. Гумилева неизменно вызывают к себе самое неоднозначное отношение и прямо противоположные оценки. И вместе с тем многими он признан как один из наиболее выдающихся российских мыслителей XX столетия. Представляется важным попытаться объяснить причины столь резкого расхождения в оценках исследователей, постараться понять причины значительной популярности и востребованности идейного наследия этого неординарного ученого. Когда мы пытаемся непредвзято подойти к пониманию «феномена Льва Гумилева», то необходимо учитывать, что многогранность и неоднозначность его творчества, а также своеобразие его личности породили немало мифов, превратно переданных слухов, идеологических обвинений и субъективных предубеждений, о которых отчасти уже упоминалось и которые, наслаиваясь друг на друга, создают искаженное представление об этом незаурядном человеке и его идейном наследии2. Кроме того, следует еще также принимать во внимание, что взгляды этого ученого не оставались неизменными, он постоянно находился в творческом поиске. И уж точно менее всего Гумилев был похож на догматика, изрекающего «неизменные и единственно верные истины», каким его воспринимают

1 Ахраменко Л. П. Биосферная концепция этногенеза Л. Н. Гумилева: (Философско- методологический аспект): Автореф. дис. ... канд. филос. наук. — М.: Российская академия управления, центр гуманитарной подготовки кадров управления, 1994; Бондарев А. В. История и основные направления развития отечественных теоретических исследований культурогенеза: Автореф. дис. ... канд. культурологии. — СПб.: БГТУ, 2009; Ищенко Е. Н. Развитие евразийской традиции в трудах Л. Н. Гумилева и современном евразийстве: Автореф. дис. ... канд. ист. наук / Ин-т монголоведения, буддологии и тибетологии СО РАН. — Улан-Удэ, 2004; Киркин М. А. Философско- историческое содержание теории этногенеза Л. Н. Гумилева: Автореф. дис. ... канд. филос. наук. — М.: МГУ им. М. В. Ломоносова, 2011; КуркчиА. И. Последний сын Серебряного века // «Живя в чужих словах...»: воспоминания о Л. Н. Гумилеве. — СПб.: Росток, 2006. С. 499-506; Медведь А. Н. Идеи В. И. Вернадского и научное творчество Л. Н. Гумилева // Вопросы истории естествознания и техники. 1994. № 3. С. 119-121; НурманбетоваД. Н. Проблемы философии истории в творчестве Л. Н. Гумилева // Евразийство и Казахстан. Труды Евразийского научного форума: «Гумилевские чтения». — Астана: Изд-во ЕНУ, 2003. Т. 1. С. 55—62; ОрнатскаяЛ. А. История культуры и этногенез в концепции Л. Н. Гумилева // Русская история и русский характер: Материалы международной конференции, посвященной 90-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева. — СПб.: НИИХ СПбГУ, 2002. Т. 3. С. 34-47; Пушкин С. Н. Этнос и~этногенез в творчестве Л. Н. Гумилева. — Нижний Новгород: НГПУ, 2007; Селиверстов С. В. «Свой среди чужих, чужой среди своих»: Л. Н. Гумилев на путях к евразийству в конце 1950-х — начале 1970-х гг. // Международные исследования. Общество. Политика. Экономика. 2010. № 3(4). С. 20-29; Селиверстов С. В. Казахстан, Россия, Турция: по страницам евразийских идей XIX-XX вв. — Алматы: Казак энциклопедиясы, 2010. — 225 с.

2 См.: Ермолаев В. Ю. «Черная легенда»: имя идеи и символ судьбы // Гумилев Л. Н. Черная легенда: Друзья и недруги Великой степи. — М.: Экопрос, 1994. С. 7-26; Мосионжник Л. А. Исторический миф Л. Н. Гумилева: технология создания // Нестор № 14 (2010). Технология власти — 2. — СПб.: Нестор-история, 2010. С. 303-344; Снегов С. А. В мире иллюзий и миражей // Снегов С. А. Люди как боги. — М.: Армада, 1996. С. 11.

45


иные апологеты и эпигоны. Все это делает весьма непростой задачу адекватного понимания того, что же было действительно открыто Гумилеву, что он хотел донести до нас, какова была его миссия в отечественной науке.

Причины возрастания интереса к личности и наследию Л. Н. Гумилева

В чем кроются причины интереса к личности и наследию Л. Н. Гумилева? Что привлекает внимание самых разных людей к творчеству этого незаурядного ученого и мыслителя? Что делает его теорию столь широко известной и даже популярной? Почему многие, даже критики, признают его «властителем дум»? Назовем лишь несколько факторов, которые представляются особенно существенными для ответа на поставленный вопрос.

При жизни Л. Н. Гумилев был необычайно притягательной фигурой на интеллектуальном небосклоне 1960-х — начала 90-х гг. Влияние его харизмы испытали все, кто хоть немного соприкасался с ним, кого с ним сводила судьба. Представители самых различных дисциплинарных областей оказались под обаянием идей этого ученого, его интеллектуальных поисков.

Важной причиной повышенного внимания к работам этого ученого является актуализация этнической проблематики в современном мире, рост напряженности в межэтнической сфере в связи с глобализацией и т. д. Работы Гумилева дают возможность нового взгляда на решение этих проблем.

Не менее значимым фактором возрастания интереса к наследию Л. Н. Гумилева является широкое распространение евразийских и неоевразийских идей среди интеллектуальной и политической элиты в целом ряде стран. За последние 20 лет с евразийскими идеями выступали такие известные деятели, как А. А. Акаев, Н. А. Назарбаев, М. Ш. Шаймиев, Е. М. Примаков, Святейший Патриарх Московский и Всея Руси Кирилл, В. В. Путин и многие другие.

Интерес к работам Л. Н. Гумилева в советское время обусловливало также то, что его концепция рассматривалась читателями как альтернатива и вызов официозу марксистско-ленинского «исторического материализма» в историографии и этнографии. В условиях советской интеллектуальной несвободы столь открытый вызов целой системе, ее идеологическим основам, вызывал у представителей свободолюбивой интеллигенции неподдельное уважение к самому Гумилеву и повышенный интерес к высказываемым им идеям. По воспоминанию А. М. Буровского, «на тех, кто слушал его в 1980- е гг., особенно сильное воздействие оказывала внутренняя свобода Л. Н. Гумилева, его умение высказываться широко и без оглядки. Это было так удивительно, так интересно в мире Брежнева, Андропова, Черненко...»1. Сейчас его концепция сохраняет свои позиции как альтернатива и вызов засилью европоцентризма в отечественном гуманитарном образовании, прозападным интерпретациям и оценкам российской истории. Патриотический настрой его работ встречает живой отклик у значительной части российского общества, его почитателей на всем постсоветском пространстве.

Как сам Г умилев объяснял широкий общественный интерес, столь необычный для научной концепции? Так, например, успех своих лекций он объяснял «отнюдь не своими лекторскими способностями — я картавый, не декламацией и не многими подробностями, которые я действительно знаю из истории и которые включал в лекции, чтобы легче было слушать и воспринимать, а той основной идеей, которую я проводил в этих лекциях. Идея эта заключалась в синтезе естественных и гуманитарных наук, то

1 Буровский А. М. Лев Николаевич Гумилев — место в науке и в истории // Л. Н. Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии: Материалы конференции. Т. 1. — СПб.: Европ. дом, 2002. С. 20.


есть я возвысил историю до уровня естественных наук, исследуемых наблюдением и проверяемых теми способами, которые у нас приняты в хорошо развитых естественных науках — физике, биологии, геологии и других науках»1. Предпринятый Гумилевым синтез естественных и гуманитарных наук позволил ему предложить совершенно новаторское, по своей сути системно-синергетическое понимание этногенетических процессов, нелинейности в саморазвитии этнических систем. Все работы ученого отличает поразительная концептуальная насыщенность, необычайная смелость и новизна предлагаемых подходов.

Но все эти причины не могут в полной мере объяснить высокую востребованность и популярность идей Гумилева, их необычайно широкое распространение и общественный резонанс. На одну из самых важных особенностей концепции Гумилева, предопределивших ее успех, было обращено внимание К. Г. Фрумкиным: теория пассионарности — интуитивно убедительна, она подтверждается многочисленными наблюдениями как историков, так и простых читателей2. «Для того, чтобы стать популярной, популярной без всякой пропагандистской поддержки со стороны государства, и прежде всего среди образованных людей — ученых, писателей, журналистов и преподавателей высшей школы, — теория должна быть не просто фантастической и не просто красивой. Она должна быть интуитивно убедительной, — подчеркивает Фрумкин, — должна подтверждаться повседневными наблюдениями, должна производить впечатление обобщения многочисленных предшествовавших догадок, и благодаря этому она должна казаться универсальным объяснительным ключом к многочисленным явлениям окружающей действительности»3.

В этом смысле чрезвычайно важньм является позитивная, жизнеутверждающая мировоззренческая составляющая идейного наследия Л. Н. Гумилева. В произведениях Гумилева присутствует несомненный нравственный и воспитательный потенциал, который в значительной мере и предопределяет их высокую значимость в условиях нравственной деградации и девальвации традиционной для российской культуры системы ценностей. Его идеи захватывают чувства людей, погружающихся в чтение его работ, затрагивают их сердца.

В этом видятся главные причины актуальности и востребованности идей Л. Н. Гумилева.

Что такое феномен Льва Гумилева?

Неординарность личности Л. Н. Гумилева, его харизма, научная значимость и неоднозначность восприятия его наследия; то влияние, которое оказало его творчество на общественное сознание; «черная легенда» об этом ученом, критика его трудов; общественная востребованность его взглядов, их идейно-политический резонанс и геополитическая актуализация — вот лишь некоторые основные компоненты того масштабного явления российской культуры, которое в целом можно обозначить как «феномен Льва Гумилева». Многогранность этого явления обусловливает необходимость в полиас- пектности и многоуровневости его исследования.

Феномен Гумилева можно рассматривать на нескольких уровнях своего изучения и восприятия. При самом первом приближении этот феномен предстает как феномен научной индивидуальности этого ученого, в котором слишком многое было необычно. На этом уровне дается общая описательная характеристика феномена Гумилева, приводятся различные интерпретации его идейного наследия, охватывающие весь спектр

1 Гумилев Л. Н. Автонекролог // Лев Гумилев: судьба и идеи. — М.: Айрис-пресс, 2003. С. 31.

2 Фрумкин К. Г. Пассионарность: приключения одной идеи... С. 17.

3 Там же. С. 15-16.

47


мнений и оценок, вскрываются корни распространенных мифологем и преодолеваются существующие штампы восприятия. На втором уровне феномен Гумилева рассматривается уже как социокультурное явление российской (и шире — постсоветской) действительности; проводится его феноменологический и историко-культурологический анализ. Третий уровень характеризуется нацеленностью на постижение смысла этого феномена, исторической миссии, предначертанной Л. Н. Гумилеву. Именно здесь центральное место занимает проблема понимания его личности и призвания, судьбы и предназначения, ставится проблема аутентичного прочтения и понимания всего его творческого наследия.

В предлагаемой статье предпринимается попытка проанализировать некоторые особенности восприятия его творчества в отечественной науке, а также предлагается опыт рассмотрения самого феномена Л. Н. Гумилева, привлекающего к себе в последние годы все более пристальное внимание исследователей.

Загадка притягательной силы работ Л. Н. Гумилева

Гумилев был наделен удивительным даром высокохудожественного воссоздания широких исторических полотен, где, казалось бы, сами герои прошлого оживают под талантливым пером автора. Его мышлению была органически присуща редкая способность стереоскопического, объемного видения истории во времени и пространстве. Многими уже неоднократно отмечалась художественная одаренность Л. Н. Гумилева, увлекательный стиль его работ, особый талант излагать свои взгляды доступно, популярно и занимательно, не снижая при этом научной значимости предпринятого исследования. Гумилев писал свои научные труды не академическим языком, а «забавным русским слогом», который доставляет подлинное удовольствие для любого ценителя русского языка. Самые взыскательные критики ученого вынужденно признавали: «Гумилев — одаренный повествователь; сочинения его написаны ясным и выразительным языком», при этом он умело выстраивает на страницах своих сочинений острые сюжетные перипетии и захватывающие дух читателей детективные истории1. Более того, чтение его работ создает впечатление, что автор выступает в них как бы в качестве интересного собеседника, которого хочется выслушать, который будоражит мысль и с которым иногда даже хочется вступить в дискуссию. Он обладал изумительным талантом пробуждать мысль — это, безусловно, одна из важных притягательных сторон его произведений.

По мнению Д. С. Лихачева, Гумилев обладал воображением не только ученого, но и художника, по особому осмысляющего и преломляющего все факты науки, которой он занимался2. Во многих случаях даже сложно сказать, чего больше в его работах — строгой научности или поэтической интуиции. Пожалуй, «дар слов, неведомый уму», обещанный ему от природы, оказывался зачастую сильней научной скрупулезности. Интуиция Гумилева явно опережала возможности полноценной научной разработки и проверки захватывавших его гипотез3. Вместе с тем именно в этом интуитивном поэти

1 Лурье Я. С. Древняя Русь в сочинениях Льва Гумилева // Звезда. 1994. № 10. С. 176-177. — /library/id_87.html (дата обращения 12.02.2012).

2 Лихачев Д. С. Предисловие к книге Л. Н. Гумилева «Древняя Русь и Великая степь» //Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь: В 2 кн. / Сост. и общ. ред. А. И. Куркчи. — М.: ДИ-ДИК, 1997. Кн. 1. С. 20.

3 См.: Олейников Д. Историк, ставший поэтом, и поэт, ставший историком // Книжное обозрение. 2000. 9 октября. № 41; Пиотровский М. Б. Историк-поэт // Лев Николаевич Гумилев / Ахметшин Ш. К. — СПб.: Славия, 2011. С. 9; ФаустоваМ. Лев Гумилев — поэт истории (К 90-летию со дня рождения историка и философа) // Russian Culture Navigator. — /culture/ cultarcH335 rus.html.

48


ческом преломлении многие теоретические положения и предположения Гумилева приобретали действительно совершенно особый смысл, глубину и эвристическую силу1. Ведь истинным поэтам присуща не только способность художественного описания зримого мира, но и дар интуитивного провидения его скрытых движущих сил и даже порой прозрения будущего.

Несомненная роль принадлежит Гумилеву и в популяризации отечественной истории. Это признают даже его критики: «Величайшей заслугой ученого является его открытие для широкого круга читателей, и в первую очередьдля школьников, ог- ромного мира, простирающегося на восток от Руси» . Как известно, на изложение истории, официальную историографию, влияют многие штампы, сиюминутная конъюнктура и самые различные мифы, искажающие восприятие подлинного исторического прошлого наших народов. Чтение же высокохудожественных и увлекательно написанных работ Л. Н. Гумилева дает возможность взглянуть не только по-новому на свою историю, вне официозных штампов, но и лучше узнать о других живущих по соседству народах. Ведь не секрет, что многим жителям нашей страны очень часто недостает знаний о культуре и историческом прошлом представителей тех этнических групп, с кем в своей повседневной жизни они постоянно соприкасаются. Знание же о традициях, обычаях и особенностях менталитета друг друга дает нам возможность избежать многих конфликтов, возникающих по большей части от непонимания. Лев Николаевич неизменно отмечал, что нам «необходима подлинная культура общения, которую мы явно недостаточно воспитываем, небрежно прививаем, отчего на молодых побегах вызревают горькие плоды»3. А формула межэтнического согласия, по Гумилеву, проста: будь уважителен, терпим, отзывчив, проявляй к другим такое отношение, какого ты ждешь от них. Д. С. Лихачев очень верно подчеркивал, что концепция Л. Н. Гумилева целиком соответствует основной идее понятия «дружба народов»4. Как писал сам Лев Николаевич, истинная дружба народов возможна только при глубоком уважении к достоинству, чести, культуре, языку и истории каждого народа, широком общении между ними5. Представляется, что именно вот эти идеи Гумилева и находят отклик в умах и сердцах его читателей.

Рассказывая о прошлом, Гумилев побуждал задуматься о настоящем и будущем; говоря о взаимоотношениях народов между собой или их контактах с окружающей средой, ученый показывал все многообразие форм и последствий этих контактов; он побуждал к размышлению о том, кто есть «мы» как народ и как личности6. Лев Николаевич в одном из своих интервью говорил, что постигать историю нужно не только

1 См.: Демин В. Н. Лев Гумилев // ЖЗЛ. — М.: Молодая гвардия, 2008; Дорошенко Н. М. Л. Н. Гумилев: поиски истины. — Астана, 2007; Фроловская Т. Л. Евразийский Лев. — Алматы: Дайк-Пресс, 2010.

2 Данилевский И. Н. Читая Л. Н. Гумилева // Русские земли глазами современников и потомков (XII-XIV вв.): Курс лекций. — М.: Аспект Пресс, 2001. С. 338.

3 Гумилев Л. Н. «Корни нашего родства». Л. Н. Гумилев отвечает на вопросы А. Сабирова // Труд. 1988. 12 апреля.

4 Лихачев Д. С. Предисловие к книге Л. Н. Гумилева «Древняя Русь и Великая степь» //Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь: В 2 кн. / Сост. и общ. ред. А. И. Куркчи.— М.: ДИ-ДИК, 1997. Кн. 1. С. 21.

5 Гумилев Л. Н. «Корни нашего родства». Л. Н. Гумилев отвечает на вопросы А. Сабирова // Труд. 1988. 12 апреля.

6 Лев Николаевич Гумилев // Вестник Ленинградского университета. Сер. 7. 1992. Вып. 3.

С. 123-125; Лев Николаевич Гумилев / Собчак А. А., Меркурьев С. П., Лавров С. Б., Щербаков В. Н., Мутко В. Л., Ягья В.С., Вербицкая Л. А. Красильников В. Н., Арапов П. П., Чистоба- ев А. И., Бринкен А. О. // Санкт-Петербургские ведомости. 1992. 18 июня. № 140 (239).

49


здравым умом, но и открытым сердцем1. Особой притягательной силой обладают и та глубокая увлеченность, и та неподдельная искренность, которые столь неотъемлемо присущи всем работам Гумилева. Эти отличительные качества его дарования особенно ярко проявлялись в устных рассказах, многочисленных интервью и, конечно, блистательных лекциях, поражавших всех и необычностью формы своего построения, и необычностью своего содержания.

Вклад Л. Н. Гумилева в востоковедение и кочевниковедение

В историю отечественной науки Гумилев вошел как автор новаторских исследований, посвященных прошлому кочевых народов Великой степи и Центральной Азии. Многие идеи Гумилева по этнополитической и этнокультурной истории евразийских народов сделались настолько общепринятыми среди отечественных ученых, что на их автора почти перестали ссылаться, припоминая ему лишь отдельные неточности2. Л.H. Гумилев одним из первых заговорил о самобытности и высоких достижениях тюрко-монгольской культуры. Он внес крупный вклад в опровержение так называемой «черной легенды», которая оправдывала предвзято негативное отношение к степнякам Евразии как к патологически жестоким дикарям-варварам, с маниакальной навязчивостью постоянно стремящимся к разрушению благодушных высокоразвитых цивилизаций3. В значительной мере благодаря именно работам Гумилева были закрыты «белые пятна» истории евразийских народов почти за двухтысячелетний период (преимущественно с III в. до н. э. до XV столетия н. э.).

Как вспоминает В. Ю. Ермолаев, один из самых талантливых его учеников, для Льва Николаевича Великая степь стала не просто объектом исследований: «Люди и природа Великой степи были для него любовью в подлинном смысле этого слова, — подчеркивает Ермолаев. — Борьбу с предвзятым отношением к народам Евразии он считал своим безусловным нравственным императивом. Недаром, выпуская в свет книгу «Древние тюрки», Л. Н. Гумилев поместил на ее титульном листе слова: «Посвящаю эту книгу нашим братьям — тюркским народам Советского Союза». В этом поступке — весь «Л. Н.»: никакого расчета, никакой позы и единственное стремление — смочь и успеть искренне высказаться, пока есть возможность»4.

В результате самоотверженной исследовательской работы Л. Н. Гумилев, продолжая дело своих выдающихся предшественников и учителей (Н. Я. Бичурина, П. Пе- льо, Р. Груссе, Г. Е. Грумм-Гржимайло, Б. Я. Владимирцова, А. Н. Самойловича, Н. В. Кюнера, О. Мэнчен-Хелфена, А. Ю. Якубовского, С. И. Руденко, М. И. Артамонова, А. П. Окладникова, П. Н. Савицкого, Г. В. Вернадского и др.), оставил нам доселе не существовавшую связную историю народов Великой степи5. Для самого же Гу

1 Гумилев Л. Н. «Корни нашего родства». Л. Н. Гумилев отвечает на вопросы А. Сабирова // Труд. 1988. 12 апреля.

2 См.: Кляшторный С. Г., Султанов Т. И. Государства и народы Евразийских степей: от древности к Новому времени. 3-е изд., испр. и доп. — СПб.: Петербургское Востоковедение, 2009. — 432 с.; Трепавлов В. В. Золотая Орда в XIV столетии. -— М.: Квадрига, 2010. С. 8, 26, 44; Флеров В. С. «Города» и «замки» Хазарского каганата. Археологическая реальность. — М.: Мосты культуры//Гешарим, 2011. С. 84, 118, 198.

Между прочим, эти представления незаметно перешли на Россию и русских как «замаскировавшихся» «диких народов Великой Татарии», в глазах тех же европейцев. См.: Ермолаев В. Ю. «Черная легенда»: имя идеи и символ судьбы // Гумилев Л. Н. Черная легенда: Друзья и недруги Великой степи. — М.: Айрис-пресс, 2005. С. 5-24.

4 Ермолаев В. Ю. «Черная легенда»: имя идеи и символ судьбы... С. 21.

5 Далеко не полный список работ см.: Лев Николаевич Гумилев: Библиографический указатель / Под ред. А. Г. Каримуллина. — Казань: Б. и., 1990.

50


милева, как очень верно отметил В. Ю. Ермолаев, имя его научной идеи — «Черная легенда» — усилиями оппонентов поистине превратилось в символ судьбы: «О нем самом сотворили другую «черную легенду», точно так же замешанную на идеологической лжи»1.

«Последний евразиец»

Благодаря своим исследованиям истории евразийских народов Гумилев в 1930— 1940-х гг. самостоятельно пришел к осознанию тех историософских и геополитических принципов, которые были сформулированы в 1920-х гг. в рамках одного из эмигрантских философско-идеологических течений, получившего название евразийства. Дальнейшее знакомство и дружеское общение с его основоположниками П. Н. Савицким и Г. В. Вернадским, а также собственные углубленные историко-географические и этнологические изыскания позволили ему существенно развить теоретический фундамент евразийства, показать его практический потенциал для настоящего и будущего евразийских народов. По мнению В. Ю. Ермолаева, творческий синтез евразийства в его наиболее истинных и оправданных положениях, системного подхода в версии JL фон Берталанфи, учения В. И. Вернадского о биогеохимической энергии живого вещества биосферы и, наконец, материалы собственных историографических работ по Великой степи позволили Л. Н. Гумилеву совершить качественный прорыв в отечественной науке о человеке2.

В работах Л. Н. Гумилева получили глубокое историческое осмысление идеи вековой общности, взаимосвязанности и единения евразийских народов. Ключевая идея Л. Н. Гумилева, которая становится все более востребованной в условиях стремительно меняющегося мира — идея комплиментарности народов Евразии. Это создает мощную основу для понимания современных интеграционных процессов на всем евразийском пространстве, закономерным развитием которых стали стратегические по своей значимости соглашения о создании Евразийского экономического сообщества, Организации Договора о коллективной безопасности, Таможенного союза и т. д.

Идеи Л. Н. Гумилева находят широкий отклик и практическое применение в Татарстане, Казахстане, Кыргызстане, Калмыкии, Монголии и в других странах, где его почитают потомки тех народов, непредвзятому изучению истории и культуры которых он посвятил всю свою жизнь без остатка. Усилиями благодарных потомков многое делается для увековечения памяти об этом мужественном ученом, который осмелился возвысить свой голос в ниспровержение многовековых наветов и въевшихся мифологем восприятия кочевых народов Великой степи.

Особый вклад в увековечение памяти о Л. Н. Гумилеве принадлежит Казахстану. Еще в 1996 г. в Астане, новой столице Казахстана, Указом Президента Н. А. Назарбаева был открыт Евразийский национальный университет, которому было присвоено имя Л. Н. Гумилева. По сути дела евразийство стало национальной идеологией Республики Казахстан, способствуя достижению межэтнического согласия и укреплению политической сплоченности страны. Весной 1994 г. Президент Казахстана Н. А. Назарбаев, выступая в МГУ имени М. В. Ломоносова, впервые предложил создать на пространстве СНГ качественно новое интеграционное объединение — Евразийский Союз Государств, который бы опирался на осознание взаимного тяготения наших народов, доб

1 Ермолаев В. Ю. «Черная легенда»: имя идеи и символ судьбы... С. 17.

2 Там же. С. 14.

3 Акаев А. А. Глобализация и евразийская безопасность // Геополитика и безопасность. 2009. № 2-3. С. 8-18; Он же. Единение евразийских народов вокруг России — ключевой завет Льва Гумилева// Мир перемен. 2011. № 1. С. 121-136.

51


ровольную интеграцию, очевидные экономические выгоды и разумно понятые национальные интересы.

Весьма символично, что в октябре 2011 г. — год 90-летия со дня условной «даты рождения» евразийства как философско-идеологического течения и в канун празднования 100-летия «последнего евразийца» — российским лидером В. В. Путиным была выдвинута развивающая инициативу Н. А. Назарбаева идея образования Евразийского союза, что позволило бы выйти на следующий, более высокий уровень интеграции наших стран, испытывающих взаимное духовное тяготение и осознающих экономическую полезность такого рода объединения. Вне всяких сомнений, проект создания Евразийского союза открывает широкие перспективы для полномасштабного развития наших стран, создает дополнительные конкурентные экономического преимущества, будет способствовать дальнейшему углублению взаимопонимания между народами Содружества Независимых Государств, а также послужит повышению эффективности взаимодействия стран всего Евразийского региона. Следует согласиться, что образование Евразийского союза, «эффективная интеграция — это тот путь, который позволит его участникам занять достойное место в сложном мире

  1. в.». По мнению В. В. Путина, «только вместе наши страны способны войти в число лидеров глобального роста и цивилизационного прогресса, добиться успеха и процветания»1.

В этом смысле имеют вполне определенную политическую подоплеку все чаще встречающиеся попытки опорочить личность и идеи Гумилева, стремление превратить их в своего рода мифологемы, ловко манипулируя которыми пытаются дискредитировать все научное наследие этого выдающегося ученого и последнего из основоположников евразийства.

Разработка системно-синергетического подхода

к изучению процессов этнической самоорганизации и саморазвития

Большой заслугой Гумилева является применение системного подхода для изучения феномена этноса. Ученый внимательно изучал работы по системному анализу JI. фон Берталанфи и А. А. Малиновского, И. В. Блауберга, В. Н. Садовского, Э. Г. Юдина и др. Благодаря использованию методики системного подхода Гумилевым было установлено, что этническая система держится не на сходстве входящих в него людей, а на устойчивости характера и направления закономерного, поддающегося моделированию изменения связей. Для объяснения чувства сопричастности к той или иной этнической группе, самого феномена этнической целостности Гумилев вводит принцип комплиментарности, связанный с подсознательной взаимной симпатией или антипатией людей по отношению друг другу.

Под комплиментарностью Гумилевым понимается интуитивно ощущаемое чувство взаимной симпатии, тяготения, приязни различных этносов. На персональном уровне комплиментарность бывает столь же разнообразной, как и индивидуальные вкусы, но на этническом уровне приобретает строго определенное значение, ибо частые уклонения от нормы взаимно компенсируются. Именно комплиментарность, теснейшим образом связанная с этнической доминантой, ментальностью и стереотипами поведения, в значительной мере определяет характерное для каждого этноса деление на «своих» и «чужих», являясь фундаментальным этнообразующим и одновременно этнодифферен- цирующим фактором. Гумилевым было установлено три возможных модуса компли-

1 Путин В. В. Новый интеграционный проект для Евразии — будущее, которое рождается сегодня // Известия. 2011.4 октября.

52


ментарности: позитивный (положительная комплиментарность), негативный (отрицательная комплиментарность) и нейтральный (нейтральная комплиментарность). Модусы комплиментарности обусловливают многообразие формопроявления межэтнических контактов, типологию которых разработал Гумилев (этническое слияние, симбиоз, ксения, химера, а также инкорпорация, ассимиляция, геноцид и др.). Положительная комплиментарность становится важным фактором образования этнических общностей различного масштаба от малых этнических групп (консорции и конвиксии) до огромных, численностью в сотни миллионов человек, суперэтниче- ских целостностей.

Когда критики обвиняли Гумилева в биологизаторстве1, он неоднократно подчеркивал, что для него этнос — не зоологическая популяция, а системное явление, свойственное человеку и проявляющее себя через социальные формы, в каждом случае оригинальные, ибо хозяйство его народа всегда связано с кормящим ландшафтом2. По мнению Гумилева, этнос не относится ни к биологической форме движения материи (как раса или популяция), ни к общественной (как государства или социальные структуры), но лежит между ними, являясь первичной формой существования Homo Sapiens3. Поэтому в его концепции феномен этноса находится на пересечении природного, социального и культурного. В этом тезисе сказывается влияние идей С. М. Широкогорова (1887—1939)4, концепция которого существенно близка этнологическим штудиям Гумилева. В своих работах С. Б. Лавров, Е. М. Данченко и

А. М. Кузнецов очень верно показали преемственность взглядов двух ученых. Ими

1 См.: Бромлей Ю. В. К вопросу о сущности этноса // Природа. 1970. № 2. С. 51-55; Он же. Несколько замечаний о социальных и природных факторах этногенеза// Природа. 1970. № 2. С. 83- 84; Он же. Очерки теории этноса. — М.: Наука, 1983; Он же. Человек в этнической (национальной) системе // Вопросы философии. 1988. №6; Он же. По поводу одного «Автонекролога» // Знамя. 1988. № 12; Козлов В. И. Что же такое этнос // Природа. 1970. №2. С. 71-74. Он же. О биологогеографической концепции этнической истории // Вопросы истории. 1974. № 12. С. 72-85; Маш- бицЯ. Г., Чистов К. В. Еще раз к вопросу о двух концепциях «этноса» (По поводу статьи К. П. Иванова) // Известия Всесоюзного географического общества. 1986. Т. 118. Вып. I. С. 29-37; Пер- шицА. И., Покшишевский В. В. Ипостаси этноса//Природа. 1978. № 12. С. 106-113.

2 Ахраменко Л. П. Биосферная концепция этногенеза Л. Н. Гумилева: (Философско- методологический аспект): Автореф. дис. ... канд. филос. наук. — М.: Российская академия управления, центр гуманитарной подготовки кадров управления, 1994; КуркчиА. И. Человек и природа в научном наследии Л. Н. Гумилева / Социоестественная история // Генезис кризисов природы и общества в России / Под ред. Э. С. Кульпина. Вып. 4. Генетические коды цивилизаций. — М.: Московский лицей. 1995. С. 117-121.

3 Если в текстах Гумилева и встречаются некоторые «биологические» перегибы, то, на мой взгляд, их следует рассматривать не более чем провокационный ход «от противного», вызванный его стремлением подойти к изучению этноса с радикально иной стороны, преодолеть «социологиза- торские» штампы понимания этноса как исключительно социального явления, тем самым взломав догматический «застой» в академической этнографии.

4 Широкогоров по этому поводу писал: «Материальная культура, социальная организация и психоментальный комплекс образуют сбалансированную систему, каждый элемент которой тесно прилажен к другому и взятые все вместе взаимодействуют между собой» (Цит по: Ревуненко- ваЕ.В., Решетов А. М. Сергей Михайлович Широкогоров // Этнографическое обозрение. 2003. 3. С. 106). См.: Широкогоров С. М. Исследование принципов этнических и этнографических явлений. — Шанхай, 1923 (кстати, изучение личной библиотеки Л. Н. Гумилева показало, что эта книга была в его распоряжении); Широкогоров С. М. Этнографические исследования. Книга первая: Избранное / Сост. и примеч. А. М. Кузнецова, А. М. Решетова. -— Владивосток: Изд-во Дальневост. ун-та, 2001; ShirokogoroffS. М. Psychomental Complex of the Tungus. — London: Kegan Paul, Trench, Trubner & Co., 1935 (к сожалению, эта фундаментальная работа нашего выдающегося соотечественника так до сих пор и не переведена на русский язык).

53


было убедительно показано, что С. М. Широкогорова следует рассматривать в качестве предтечи Л. Н. Гумилева в области теории этноса1. Сам Гумилев всегда весьма высоко оценивал вклад своего ближайшего предшественника, хотя, разумеется, и критиковал отдельные устаревшие, по его мнению, положения концепции С. М. Широкогорова2.

Одно из главных и наиболее дискуссионных достижений Л. Н. Гумилева — открытие пассионарности, под которой на персональном уровне понимается внутреннее непреоборимое стремление к деятельности во имя избранного идеала. Одно это открытие ставит имя Гумилева в один ряд с именами таких крупнейших ученых и мыслителей, как Ибн Халдун, Дж. Вико, И. Г. Гердер, Н. Я. Данилевский, К. Н. Леонтьев,

В. фон Гумбольдт, Ф. Ратцель, И. И. Мечников, В. И. Вернадский, А. Л. Чижевский, О. Шпенглер, А. Дж. Тойнби, А. Л. Кребер, П. А. Сорокин.

На макроисторическом уровне пассионарность можно рассматривать как биохимическую энергию, определяющую способность этнических коллективов совершать работу, наблюдаемую в истории как разнонаправленная активность (в том числе социальная, политическая, экономическая, художественная, миграционная и т. д.). Как пояснял Г умилев, пассионарность — это способность и стремление к изменению окружения, или, переводя на язык физики, к нарушению инерции агрегатного состояния среды3. Психологически пассионарность рассматривалась Гумилевым как импульс подсознания, противоположный инстинкту самосохранения, как индивидуального, так и видового, выражающийся в специфике конституции нервной деятельности ее носителей — пассионариев4.

Впервые эффект этой формы энергии был открыт академиком В. И. Вернадским, описавшим его действие на материале перемещений гигантских масс саранчи, миграций леммингов и некоторых видов птиц, и назван им геобиохимической энергией живого вещества биосферы5. Анализируя этнические процессы, протекавшие на нашей планете в течение нескольких тысячелетий, Л. Н. Гумилев в конце 1930-1950-х гг. (еще не зная о работах Вернадского) пришел к выводу о наличии в этих процессах некой энергии, которою он назвал пассионарностью и позднее дал определение ее типа в соответствии с учением В. И. Вернадского. Хотя, вне всяких сомнений, истоки этой идеи о важности энергии в саморазвитии процессов любой природы уходят своими корнями к философским прозрениям Гераклита Эфесского, концепции энергетизма Г. Ле Бона, энергетической теории нобелевского лауреата В. Ф. Оствальда и целого ряда других выдающихся ученых и мыслителей. Это не означает, что между этими исследователями и Гумилевым можно найти прямую нить идейной преемственности. Предпринятые в последние годы специальные изыскания истоков концептуальных идей Гумилева со всей очевидностью свидетельствуют о том, что данное явление той или иной своей

1 Данченко Е. М. О сходстве взглядов С. М. Широкогорова и Л. Н. Гумилева на природу этноса //Гуманитарное знание. Сер. «Преемственность». — Омск, 1997. С. 72-74; Он же. О вкладе С. М. Широкогорова в разработку теории этноса // Интеграция археологических и этнографических исследований: Сб. науч. трудов. — Владивосток; Омск, 2000. С. 13-16; Лавров С. Б. Лев Гумилев. Судьба и идеи. — М.: Сварог и К, 2000. С. 321-326. См. также: Кузнецов А. М. Теория этноса С. М. Широкогорова // Этнографическое обозрение. 2006. № 3. С. 57-71.

2 Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. 2-е изд., испр. и доп. — Л.: Изд-во Ленинградского университета, 1989. С. 69-70, 238.

3 Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли... С. 251.

4 Гумилев Л. Н. Ноосфера и пассионарность //Гумилев Л. Н. Конец и вновь начало. Популяр

ные лекции по народоведению. — М.: Ди-Дик, 1994. С. 401-402.

5 Вернадский В. И. Химическое строение биосферы Земли и ее окружения. — М.: Наука, 1965;

Он же. Биосфера: Избранные труды по биогеохимии. — М.: Мысль, 1967.

54


гранью открывалось многим1. Однако лишь Л. Н. Гумилеву — благодаря своей громадной эрудиции, смелому синтезу различных теоретико-методологических достижений, применению междисциплинарного подхода, высокому уровню анализа и свойственной ему глубине мысли — было дано предпринять первый опыт исследования на широком этнокультурном материале этого «энергетического нерва» истории, ее «энер- гийного пульса».

В работах Гумилева была предпринята попытка выявить и изучить многообразие модусов пассионарности, проанализировать ее роль в историческом процессе. На основе этой идеи ученым была разработана теория этногенеза, развивавшая многие концептуальные положения русской культурно-исторической школы и теории этнических процессов С. М. Широкогорова. Продолжая дело своего предшественника, Л. Н. Гумилев доказывал, что этногенез является природным процессом порождения и самовозобновления этнической системы, то есть ее саморазвития от момента возникновения до распада и исчезновения в результате затухания инерции первоначального пассионарного толчка.

Даже его критики не могли не признать важности открытия феномена пассионарности. Так, например, известный отечественный востоковед И. М. Дьяконов отмечал, что «явление это имеет огромное, часто ключевое историческое значение, хотя до сих пор проходило для историков незамеченным»2. Вместе с тем важно подчеркнуть, что исключительное значение пассионарности заключается лишь в том, что она — мера потенциальных возможностей конкурирующих этнических систем и потому определяет расстановку сил в данную эпоху, хотя и не детерминирует исхода событий3. Другими словами, пассионарность определяет степень интенсивности процессов этногенеза и культурогенеза, а доминанта (ментальность) — направление и своеобразие их проявления. На персональном уровне пассионарность определяет степень «проявленности», выраженности тех или иных качеств и способностей, а как уже этим своим природным качеством распорядиться, на что направить свои силы — зависит исключительно от самого человека. Поэтому пассионарность в равной мере побуждает людей совершать и героические подвиги, и тяжкие преступления, исключая лишь равнодушие. Вместе с тем вопрос о природе и источниках данного вида энергии остается на настоящий момент все же открытым и нуждается в дальнейшем серьезном научном изучении.

1 См.: Бондарев А. В. Парадигмальные истоки кулыурогенетических исканий Л. Н. Гумилева // Материалы VI Международного Евразийского научного форума «Учение Льва Гумилева и современные народы Евразии». — Астана: ЕНУ им. Л. Н. Гумилева, 2007. Т. 1. С. 33-38; Бондарев А. В. История и основные направления развития отечественных теоретических исследований культурогенеза: Дис. ... канд. культурологии. — СПб.: РГПУ им. А. И. Герцена, 2009; Киркин М. А. Философско-историческое содержание теории этногенеза Л. Н. Гумилева: Автореф. дис. ... канд. филос. наук. — М.: МГУ им. М. В. Ломоносова, 2011; Панченко А. Б. Истоки теории этноса. Терминологический аспект // Вестник Сургутского государственного педагогического университета. — Сургут: РИО СурГПУ, 2010. №3 (10). С. 108-114. Попытку реконструкции «генеалогии» идеи пассионарности недавно предпринял также К. Г. Фрумкин. Само это направление исследований представляется безусловно важным и перспективным. Однако в своей реконструкции К. Г. Фрумкин допустил слишком много неоправданных натяжек в сопоставлении концепции пассионарности Л. Н. Гумилева с совершенно разными идеями и теориями. Подобные аналогии по большей части носят достаточно поверхностный характер, хотя имеются и весьма неожиданные и любопытные сопоставления. См.: Фрумкин К. Г. Пассионарность: приключения одной идеи. — М.: Изд-во ЛКИ, 2008. С. 23-78.

2 Дьяконов И. М. Огненный дьявол // Нева. 1992. № 4. С. 225-226.

ъ Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. —М.: Рольф, 2001. С. 365.

55


Для разработки своей теории этногенеза Гумилевым была предпринята попытка междисциплинарного синтеза достижений в области истории, этнографии, психологии, исторической географии, экологии, палеоклиматологии, археологии, лингвистики, антропологии и т. д. При этом ученый, насколько хватало его собственных возможностей, даже пытался, консультируясь с видными специалистами в самых различных областях научного знания, привлекать необходимые сведения из физики, биологии и других наук. Все это привело к появлению очень интересных, хотя и небесспорных идей.

В своих поздних работах Л. Н. Гумилев одним из первых среди гуманитариев начал применять при изучении процессов самоорганизации и саморазвития этнических систем синергетический подход1. Многими специалистами уже было обращено внимание на поразительное сходство закономерностей самоорганизации сложных систем, на историческом материале открытых Л. Н. Гумилевым в общей теории этногенеза и на физико-химическом материале установленных И. Р. Пригожиным в теории диссипа- тивных систем и Г. Хакеном в синергетике . В частности, анализируя процесс этногенеза, ученый отмечал: «Наблюдаемая в природных процессах вспышка энергии (отрицательной энтропии) с последующей ее растратой представляет собой универсальный механизм взаимодействия системы со средой. Эта универсальность, доказанная И. Пригожиным для микрообъектов, в географии описывается как движение на популяционном уровне»3. В соответствии с этим «на биосферном уровне развитие осуществляется не эволюционно, а дискретными переходами — от равновесия к неравновесию и обратно. Возникающая структура всегда ведет себя иначе, нежели прежняя, уже растратившая первоначальный импульс и близкая к равновесию со средой. Значит, импульс — начало процесса диссипации, ведущей систему к неизбежному распаду»4. В этой связи интересно отметить, что столь плодотворная научная идея родилась почти одновременно в середине 1960-х — начале 70-х гг. сразу у нескольких ученых, действовавших абсолютно независимо друг от друга, исследовавших совершенно разный исходный материал и использовавших при этом различные методы его изучения. И в результате — изумительное сходство обобщающего описания динамики рассматривавшихся ими процессов, которое легко можно обнаружить, читая их работы. Это само по себе наводит на мысль о родстве и универсальности алгоритмов и законов самоорганизации сложных систем любой природы и любого таксономического уровня иерархии мироздания, обладающих, естественно, собственной спецификой их

1 Гумилев Л. Н. Эволюция и диссипация (к статье В. Ю. Ермолаева «Самоорганизация в природе и этногенезе») //Известия Всесоюзного географического общества. 1990. Т. 122. Вып. 1. С. 32- 33; Гумилев Л. Н., Ермолаев В. Ю. Проблемы предсказуемости в изучении процессов этногенеза // Пределы предсказуемости / Под ред. Ю. А. Кравцова. — М.: ЦентрКом, 1997. С. 236-247.

2 Акаев А. А. Пассионарность глазами физика // Акаев А. А. Кыргызская государственность и народный эпос «Манас». — Бишкек: Манас, 2008; Гомаюнов С. От истории синергетики к синергетике истории // Общественные науки и современность. 1994. №2. С. 105; Малинецкий Г. Г. Нелинейная динамика — ключ к теоретической истории // Общественные науки и современность. 1996. № 4. С. 105-112; Капица С. П., Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будущего. — М.: Наука, 1997. С. 77, 88-89, 98, 110-113; Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии социальных систем: (Синергетика и теория социальной самоорганизации). — СПб.: Лань, 1999. С. 244- 252; Шалаев В. П. Социосинергетика: истоки, теория и практика в современном мире. — Йошкар- Ола: Периодика Марий Эл, 1999. С. 96-99; Шардыко С. К Понятие «пассионарность» в контексте термодинамики и синергетики // Л. Н. Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии: Материалы конференции. Т. 1. — СПб.: Европ. дом, 2002. С. 84-89.

3 Гумилев Л. Н. Конец и вновь начало: популярные лекции по народоведению. — М.: Айрис- Пресс, 2008. С. 344.

4 Там же.

56


формопроявления. Однако основоположники синергетики сконцентрировали все свое внимание прежде всего на том, как происходит самоструктурирование сложных систем и осуществляются взаимопереходы порядка и хаоса. В отличие от них Л. Н. Гумилев обратил все свои силы на исследование выявленных им факторов самоорганизации этнических систем, то есть, иными словами, не только на то, как, но и почему совершаются процессы саморазвития в этнических целостностях.

Признавая отдельные его идеи и гипотезы в некоторых случаях уязвимыми для критики, многие исследователи находят, что Гумилеву тем не менее удалось выявить ряд синергетических закономерностей этногенеза, культурогенеза и исторического процесса в целом (В. Ю. Ермолаев, А. А. Акаев, Г. Г. Малинецкий, В. В. Василькова и др.)1. В этой связи следует согласиться с достаточно взвешенной позицией П. В. Турчина: «Даже когда мы не согласны с предлагаемыми механизмами, трудно расстаться с чувством, что Гумилев выделил некоторые закономерности исторического процесса»2. Как справедливо отмечается в литературе, «Гумилев сформулировал и очертил феномен, к которому европейская мысль последних ста — ста пятидесяти лет подходила с разных сторон, но никак не могла сделать решительного шага, чтобы сформулировать для себя, о чем идет речь. В каком-то смысле Гумилев ответил на вопрос, которым задавались лучшие умы последних двух веков»3. Можно сказать, что, основываясь на принципе энергетизма В. Ф. Оствальда и

В. И. Вернадского, Гумилев предложил энергетический взгляд на загадочный и парадоксальный мир этнического.

Теория Л. Н. Гумилева также имеет и несомненный прикладной потенциал, остро актуализирующийся в условиях многополярного мира. Современные геополитические процессы (особенно последние события на всем пространстве Ближневосточного ре

1 См.: Акаев А. А. Пассионарность глазами физика // Геополитика и безопасность. 2011. № 4 (16). С. 16-27; Бондарев А. В. Синергетические принципы корреляции этногенеза и культурогенеза // Методология культурологического исследования (Культурологические исследования’06): Сборник научных трудов. — СПб.: Астерион, 2006. С. 18-31; Бранский В. П., Пожарский С. Д. Социальная синергетика и акмеология. Теория самоорганизации индивидуума и социума. — СПб.: Политехника, 2001. С. 101, 105, 107, 121, 129, 139; Василькова В. В. Порядок и хаос в развитии социальных систем: (Синергетика и теория социальной самоорганизации). — СПб.: Лань, 1999. С. 244-252; Гомаюнов С. С. От истории синергетики к синергетике истории // Общественные науки и современность. 1994. № 2. С. 99-106; Ермолаев В. Ю. Самоорганизация в природе и этногенез // Известия Всесоюзного географического общества. 1990. Т. 121. Вып. 1. С. 16-19; Он же. Самоорганизация в природе и этногенез // Известия Всесоюзного географического общества. 1990. Т. 122. Вып. 1. С. 26-32; Малинецкий Г. Г. Нелинейная динамика — ключ к теоретической истории? // Общественные науки и современность. 1995. № 5. С. 103-115; Он же. Нелинейная динамика и «историческая механика» // Общественные науки и современность. 1997. № 2. С. 99-111; Капица С. П., Курдюмов С. П., Малинецкий Г. Г. Синергетика и прогнозы будущего. — М.: Наука, 1997. С. 77, 88- 89, 98, 110-113; Коробицын В. В. Математическое моделирование этнических полей: Автореф. дис. ... канд. физ.-мат. наук / Омск. гос. ун-т. — Омск, 2002; Павочка С. Г. Синергетическая интерпретация этнических циклов Л. Н. Гумилева // XXI век: актуальные проблемы исторической науки: Материалы междунар. науч. конф., посвящ. 70-летию ист. фак. БГУ. Минск, 15-16 апр. 2004 г. / Ред- кол.: В. Н. Сидорцов (отв. ред.) и др. — Минск: БГУ, 2004. С. 317-319; Шалаев В. П. Социосинергетика: истоки, теория и практика в современном мире. — Йошкар-Ола: Периодика Марий Эл, 1999. С. 96-99; Шардыко С. К. Понятие «пассионарность» в контексте термодинамики и синергетики // Л. Н. Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии: Материалы конференции. Т. 1. — СПб.: Европ. дом, 2002. С. 84-89.

2 Турчин П. В. Историческая динамика: На пути к теоретической истории. — М.: Изд-во ЛКИ, 2007. С. 84.

3 Фрумкин К. Г. Пассионарность: к истории идеи. — /Path-Kritika/Frumkin-

  1. htm (дата обращения — 1 марта 2012 г.).

57


гиона) ярко показывают роль именно стихийно проявляющегося пассионарного фактора в смене казавшихся незыблемыми политических режимов и изменении всей международной ситуации1.

В своих работах по проблеме сосуществования различных этнических систем Л. Н. Гумилев описал механизмы межэтнических контактов, разработал их типологию, выявил параметры их протекания, а также определил многие существенные категории этнологии, в которых возможно описать все многообразие межэтнических взаимодействий. Современное представление о толерантности, которое лежит в основе понимания диалога как культуре восприятия другого, предполагает отношение взаимного приятия, уважения, доверительности, приязни, эмпатии между различными народами и их культурами. Для Гумилева межкультурный диалог различных народов — это прежде всего диалог об их мировоззренческих основах, ценностных ориентирах, первосимволах и конечных сакральных идеалах, вокруг которых люди и этнические коллективы и объединяются в сложные суперэтнические системы. При этом важнейшим условием полноценного межкультурного диалога выступает осознание взаимного равенства, паритетности, равноправия, которые признают обе контактирующие стороны. Как отмечал Гумилев, «каждый народ хранит в себе прошлое, и чтобы ладить с иноплеменниками, надо уважать их этническую уникальность и предвидеть их реакцию на каждое необдуманное слово или поступок. Ведь сколько сегодня конфликтов происходит из-за взаимного непонимания или ложной уверенности, что все люди одинаковы»2. Признание многополярности современного мира, множественности самобытных культурных миров, их равноправного взаимодействия — это единственное возможное направление современного глобального развития, которое позволяет найти и осознать себя в большом глобализирующемся мире, а также найти и сохранить все ценное в самобытных культурах различных народов, используя весь накопленный культурный опыт человечества и не допуская вреда окружающему миру3.

1 См.: Акаев А. А., Малков С.Ю. Геополитическая динамика: возможности логикоматематического моделирования.// Геополитика и безопасность. 2009. №4(8). С. 39-55; Корота- ев А.В., Зинъкина Ю. В. Прогнозирование социополитических рисков в странах Азии и Африки: ловушка на выходе из мальтузианской ловушки // Информационный бюллетень Ассоциации «История и компьютер». 2010. Вып. 36. С. 101-103; Коротаев А. В., Божеволънов Ю. В., Гринин Л.Е., КобзеваС. В., ЗинъкинаЮ. В. К прогнозированию рисков политической нестабильности в странах Африки на период до 2050 г. // Проекты и риски будущего. Концепции, модели, инструменты, прогнозы / Ред. А. А. Акаев, А. В. Коротаев, Г. Г. Малинецкий, С. Ю. Малков. — М.: Красанд; URSS, 2011. С. 357-379; Мичурин В. А. Возрождение Ирака. В свете теории этногенеза / Предисл. Л. Н. Гумилева // Наш современник. 1992. № 8. С. 124—128; Мичурин В. А. Грозит ли нам новое Великое переселение народов? Пассионарный толчок XVIII в. н. э. и его последствия для Евразийского континента // Учение Л. Н. Гумилева и современность: Материалы международной конференции, посвященной 90-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева. — СПб.: НИИХ СПбГУ, 2002. Т. 1. С. 88- 104.

Гумилев Л. Н. Всем нам завещана Россия // Гумилев Л. Н. Чтобы свеча не погасла: Сборник эссе, интервью, стихотворений, переводов. — М.: Айрис-пресс, 2003. С. 34. (Это интервью было впервые опубликовано в газете «Красная звезда» от 21 сентября 1989 г.)

3 См.: Алексеев-Апраксин А. М. Основания межкультурных взаимодействий // Россия — Монголия: культурная идентичность и межкультурное взаимодействие / Отв. ред. В. М. Дианова. — СПб.: Изд-во СПбГУ, 2011. С. 221-229; Маркарян Э. С. Гуманизм XXI столетия: Идеология самосохранения человечества. — Ер.: Изд-во РАУ, 2008; Культурология и глобальные вызовы современности: к разработке гуманистической идеологии самосохранения человечества: Сб. науч. ст., посвященный 80-летию Э. С. Маркаряна / Под общ. ред. А. В. Бондарева и Л. М. Мосоловой. — СПб.: Изд-во СПбКО, 2010.

58


Мифологемы и проблемы восприятия

Как мы видим, многие идеи этого ученого представляют существенный интерес для современной науки. Однако с сожалением следует признать, что чаще всего в отношении оценки работ Гумилева приходится сталкиваться либо с односторонней апологетикой, либо с не менее односторонним критиканством, которое ни чего общего не имеет с подлинно научной критикой, основанной на вдумчивом понимании и глубоком проникновении в суть работ оппонента, знании и надлежащем применении методов, этики и стиля научной критики. Усилиями этих авторов создано множество мифологем, в соответствии с которыми Гумилев предстает либо «пророком», «духовидцем», «апологетом Бога на земле», либо проводником идей «расизма», «шовинизма», «нацизма», «национализма», «географического детерминизма», «биологизаторства» и т. д. Сам Гумилев неоднократно говорил о мифотворчестве и его разъедающем воздействии на науку, вот что он об этом думал: «мифы, несмотря на призрачность своей природы, совсем не безвредны. Они норовят подменить собой эмпирические обобщения наблюдаемых фактов, то есть занять место науки и заменить аргументацию декларациями, подлежащими принятию без критики. Проверить данные мифа невозможно. Когда миф торжествует, то наступает подлинный упадок науки, да и всей культуры»1.

Оппоненты ученого прилагают вполне целенаправленные, хотя и не всегда скоординированные, усилия по созданию окологумилевских легенд, чтобы активно бороться с ними, порождая новые мифы, подобные «черно-парашным» мифологемам о Гумилеве, измышленным JL С. Клейном в соответствии с присущими ему морально- нравственными установками2.

Некоторые критики доходят до того, что обвиняют Гумилева в прямо противоположных, просто взаимоисключающих «грехах»: «русофобии» и «русофилии», «антипатриотизме» и «ультрапатриотизме», «фашизме» и «советизме», «антисемитизме» и «сионизме» (в советское время звучали еще обвинения в антимарксизме, но с тех пор они утратили свою актуальность, поэтому теперь его обвиняют в марксизме, поскольку в его работах имеются ссылки на К. Маркса, Ф. Энгельса, Г. В. Плеханова и А. А. Богданова). Этим навешиванием «ярлыков» работы Гумилева дискредитируются и низводятся до дилетантских упражнений, в которых якобы имеет место сознательная подтасовка фактов с целью выдвижения и обоснования самых человеконенавистнических теорий3. Критиками целенаправленно внедряется представление о том, что все серьезные ученые относятся к идеям и работам Гумилева исключительно негативно, а придерживаться их могут только дилетанты, невежды и околонаучная общественность. Как очень точно пишет В. Ю. Ермолаев, «в академических кругах стало правилом хорошего тона при упоминании о Гумилеве реагировать снисходительной улыбкой. Не имея возможности отказать Л. Н. Гумилеву в квалификации и эрудиции, оппоненты старательно формировали образ престарелого сына двух поэтов, который из-за любви к аплодисментам и давления литературного таланта решился ни с того ни с сего оспаривать оче

1 Гумилев Л. Н. Черная легенда. Друзья и недруги Великой степи. — М.: Айрис-Пресс, 2005.

С. 41.

2 Клейн Л. С. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева. 1992. №4. С. 228-246. —- /library/id_86.html (дата обращения: 12.02.2012); Он же. Загадка Льва Гумилева // Троицкий вариант. №78. 10 мая 2011г. С. 11. — http://trv- /2011/05/10/zagadka-lva-gumilyova/ (дата обращения: 12.02.2012); Он же. Трезво о Льве Гумилеве: ответ критикам // Троицкий вариант. №79. 24 мая 2011г. С. 11. — http://trv- /201 l/05/24/trezvo-o-lve-gumilyove-otvet-kritikam/ (дата обращения: 12.02.2012).

3 Напр.: Семенов Ю. И. Философия истории. (Общая теория, основные проблемы, идеи и концепции от древности до наших дней). — М.: Современные тетради. 2003. С. 5-6.

59


видные истины о татаро-монгольском иге и социальной природе этноса, известные даже школьнику»1.

Кстати говоря, еще П. Н. Савицкий в своем письме от 23 марта 1963 г. писал Гумилеву о его критиках следующее: «.. .дискуссия вокруг Ваших книг и статей принимает «мировые» размеры. Радоваться этому надо, а не огорчаться по поводу глупых или несправедливых высказываний оппонентов. «Пусть ругают, только бы не молчали» — таков закон научного успеха. В споре этом я целиком на Вашей стороне, разделяю и все Ваши соображения, выраженные в письме... «Брюзжание» же оппонентов, иногда очень ожесточенное, — во многих случаях внушается завистью, хотя бы сами завидующие в этом себе и не сознавались, — завистью тех, кто не способен выдвинуть общую историческую концепцию, к тому, кто на такое дело способен, — в данном случае к Вам... Это «брюзжание» и даже злостные против Вас выпады — это лавры, а не тер- нии в Вашем венке... И вся история науки в том Вам порукой» .

Для того чтобы окончательно скомпрометировать работы Гумилева, некоторые критики используют самые недостойные и гнусные способы ведения полемики: метод передергивания цитат, недобросовестного выдергивания из контекста отдельных фраз, метод «унижающего сопоставления» (с А. Фоменко, А. Розенбергом и даже А. Гитлером!), метод «додумывания» хода мысли за автора или вовсе приписывания чуждых критикуемому ученому идей и высказываний (отсюда и берутся новые мифологемы и ярлыки — «фантазер», «не ученый», «сказки дедушки Гумилева»)3. Эти методы составляют лишь часть более обширных технологий по дискредитации Л. Н. Гумилева, его личности и идей. Спорить с такими авторами, использующими в качестве доказательств и аргументов лишь ложь, подтасовки и оскорбления, разумеется, бессмысленно. «Я не против критики, — неизменно подчеркивал Гумилев, — тем более, если она конструктивна. А вот дискредитация сильного всегда была уделом слабых и корыст-

4

ных...» .

При этом нередко «особость», «дилетантизм» или «ненаучность» взглядов Л. Н. Гумилева упоминаются как бы вскользь, походя. Эти обвинения просто постулируются, но отнюдь никак не доказываются, поскольку рассматриваются как абсолютно очевидные и всеми «специалистами-профессионалами» разделяемые5. Я глубоко солидарен с позицией Г. А. Упорова, который подчеркивает: «в критических научных работах подобного рода в особенности (как на суде) не должно быть наукообразия и тенденциозностей, ведь речь касается вопросов обвинения и защиты чести и достоинства ученых, многие из которых ценой своей жизни заработали авторитет мирового уровня в науке и не могут за себя постоять сами. Научная критика — это не топтание на «гробах» авторитетных ученых. Чего стоит только одно заявление Ю. И. Семенова: «дуты

1 Ермолаев В. Ю. «Черная легенда»: имя идеи и символ судьбы //Гумилев JT. Н. Черная легенда: Друзья и недруги Великой степи. — М.: Айрис-пресс, 2005. С. 17-18.

Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву //Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации /Предисл. С. Б. Лаврова. — М.: Экопрос, 1993. С. 231.

3 Иванов С. А. Русь и степь в концепциях евразийцев и Льва Гумилева // История. 2001. № 29; Он же. Лев Гумилев как феномен пассионарности // Неприкосновенный запас. 1998. № 1. /nz/1998/l/nzgumil.html; Петров А. Е. Перевернутая история. Лженаучные модели прошлого // Новая и Новейшая история. 2004. № 3. С. 36-59.

4 Гумилев JI. Н. Чтобы свеча не погасла: Сборник эссе, интервью, стихотворений, переводов. — М.: Айрис-пресс, 2003. С. 37.

5 Напр.: Савельева И. М., Полетаев А. В. Знание о прошлом: Теория и история. В 2 т. — СПб.: Наука, 2006. Т. 2. С. 230, 265, 271; Якобсон В. А. Предисловие / История древнего Востока: От ранних государственных образований до древних империй / Под ред. А. В. Седова; Редкол.: Г. М. Бон- гард-Левин (предс.) и др.; Ин-т востоковедения. — М.: Восточная литература, 2004. С. 35.

60


ми являются почти все (если не все) культовые фигуры, царящие на российском гуманитарном небосклоне». За исключением, видимо, Ю. И. Семенова, поэтому и его оговорка «почти все»1.

В результате отношения с официальной наукой складывались у Гумилева весьма своеобразно, когда во второй половине 1970-х гг. стало ясно, что его теорию этногенеза не признают, он, как отмечает А. М. Буровский, сделал очень просто — перестал признавать официальную советскую науку2. Гумилев оказался способен на равных противостоять сразу нескольким академическим институтам — Институту этнографии, Институту востоковедения, Институту археологии и Институту истории АН СССР3. Уже одно это показывает масштаб этого незаурядного ученого. Причем борьба шла с попеременным успехом, и в итоге был найден лишь один способ справиться с неугомонным Гумилевым. Задействовав всю мощь академического административного ресурса и советского партаппарата, его гонителям удалось на целых почти полтора десятилетия наложить негласное табу на издание и даже само упоминание его работ, запрещалось приглашать Гумилева на конференции и принимать от него заявки на участие, предписывалось предпринять усилия, чтобы изолировать ученого и отбить у исследователей желание консультироваться с ним по научным вопросам, а у вольнослушателей извести желание ходить на его лекции, которые нужно было и вовсе запретить. Это свидетельствовало, конечно, о слабости, чем о каком бы то ни было превосходстве в плане аргументированности позиций. Сложно сказать, кому от этого было хуже, но факт остается фактом: дальнейшее развитие науки, сама жизнь показали, скорее, правоту многих идей и интуитивных предположений Гумилева.

Впрочем, следует отметить, среди его критиков нет единодушия в оценках. Для одних Гумилев — при всех несогласиях с его идеями — остается крупным ученым4, другие же критики его вовсе ни во что не ставят, хотя и посвящают ему одну за другой свои работы, получая за них вполне приличные гонорары и создавая себе на этом имя в определенных кругах.

Апологетические же сочинения «обожателей» своей эмоциональной пристрастностью, идеологическим пафосом, а порой и своей нелепостью, непрофессионализмом и вопиющим невежеством только подогревают эту критику, подавая лишние поводы для новых нападок... почему-то не на их авторов, а непосредственно на самого Гумилева5.

1 Упоров Г. А. Об идеологической моде «топтания» как методе подмены подлинно научной критики или о работе Ю. И. Семенова «Идеологическая мода в науке и скептицизм» // Скепсис. 2006, июль. — URL: /library/id_llll.htmi (дата обращения 12.02.2012).

2 Буровский А. М. Лев Николаевич Гумилев — место в науке и в истории // Л. Н. Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии. Материалы конференции. Т. 1. —- СПб.: Европ. дом, 2002. С. 22.

о

См. ряд примечательных свидетельств, в, статьях Ю. Ю. Шевченко: Шевченко Ю. Ю. Теория этничности, теория этноса и теория этногенеза, или Феномен Л. Н. Гумилева // Учение Л. Н. Гумилева и современность: Сб. ст. — СПб.: НИИХ СПбГУ, 2002. Т. 1. С. 105-117; Он же. Из воспоминаний о Льве Николаевиче Гумилеве // Л. Н. Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии. Материалы конференции. Т. 1. — СПб.: Европ. дом, 2002. С. 27-34.

4 Напр.: Ахсанов К. Историографический обзор // История татар с древнейших времен: В 7 т. Т. 1 / Науч. ред. С. Г. Кляшторный; Отв. ред. Р. А. Хакимов. — Казань: Рухият, 2002. С. 29.

5 См., напр.: Захаров В. Д. Этнос и космос // Человек, 1995. № 1; Звезда пассионария: беседуют Д. Тукмаков и Э. Султанов // газета «Завтра». 2005, 27 июля. — URL: http://www.zavtra. ru/cgi//veil// data/zavtra/05/ (дата обращения: 12.02.2012); Лозко Г. С. Этнология Украины. — Киев, 2001; Чудакова М., Динабургский В. Чьи же мы дети // Свет. Природа и человек. 1995. № 3. Критику см.: ШнирельманВ., Панарин С. Лев Николаевич Гумилев: основатель этнологии? //Вестник Евразии. 2000. № 3 (5). С. 25, 32-33.

61


Вместе с тем следует учитывать, что были и продолжают предприниматься попытки изнутри дискредитировать идеи ученого, присваивая себе его интеллектуальное наследие, выдавая себя за его главных идейных наследников и «прихватизируя» само имя Гумилева, которым тщатся прикрыть свои эгоистические устремления и неуемные политические амбиции.

О научном этосе и причинах негативного восприятия работ Гумилева

Как известно, необходимым условием научной критики является адекватное понимание объекта критики, но этого-то как раз и не доставало и до сих пор не хватает большинству оппонентов Гумилева. Причин для такого «непонимания» — множество, причем у каждого критика они могут быть разными1. В прошлом это и личная неприязнь, зависть к несомненной одаренности, ревность к научным успехам, опасения карьерного толка и т. д.

В целом же на настоящий момент, помимо всех прочих разногласий, имеется несколько основных причин негативного восприятия работ Гумилева среди критически настроенных авторов.

Во-первых, это, конечно, новизна выдвинутых Гумилевым идей, потребовавших разработки нестандартных теоретико-методологических подходов и непривычной методики исследования, оригинальность стиля и спорность полученных выводов, противоречащих общепринятым в традиционной исторической науке2. В этой связи С. Б. Лавров очень точно отмечал: «...идеи Л. Гумилева были оригинальны, а иногда и

1 Аверинцев С. С. Опыт петербургской интеллигенции в советские годы — по личным впечатлениям // Новый мир. 2004. № 6. С. 122; Артамонов М. И. Снова «герои» и «толпа»? // Природа. 1970. № 8. С. 75-77; Он же. Археологическая культура и этнос // Проблемы истории феодальной России. — Л., 1971. С. 16-32; Белков П. Л. О методе построения теории этноса // Этносы и этнические процессы. Памяти Р. Ф. Итса: Сб. статей. — М.: Наука, 1993. С. 48-61; БромлейЮ. В. К вопросу о сущности этноса // Природа. 1970. № 2. С. 51-55; Он же. Несколько замечаний о социальных и природных факторах этногенеза // Природа. 1970. №2. С. 83-84; Он же. Очерки теории этноса. — М.: Наука, 1983; Он же. Человек в этнической (национальной) системе // Вопросы философии. 1988. №6; Он же. По поводу одного «Автонекролога» // Знамя. 1988. №12; Грэхэм Л. Р. Л. Н. Гумилев и проблема этнических отношений // Грэхэм Л. Р. Естествознание, философия и науки о человеческом поведении в Советском Союзе. — М., 1991. С. 250-256; Добродомов И. Г. О половецких этнонимах в древнерусской литературе // Тюркологии, сб. 1975. — М., 1978. С. 105; Дьяконов И. М. Огненный дьявол // Нева. 1992. №4. С. 225-228; ИтсР. Ф. Несколько слов о книге Л. Н. Гумилева «Этногенез и биосфера Земли» // Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли / Под ред. В. С. Жекулина. — 2-е изд. испр. и доп. — Л.: Изд-во ЛГУ. 1989. С. 3-13; Клейн Л. С. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева. 1992. № 4. С. 228-246; Козлов В. И. Что же такое этнос // Природа. 1970. № 2. С. 71-74; Крюков М. В. Еще раз об исторических типах этнических общностей // Советская этнография. 1986. №3. С. 58-69; Лурье Я. С. Древняя Русь в сочинениях Л. Н. Гумилева // Звезда. 1994. № 10. С. 167-177; МашбицЯ. Г., Чистов К. В. Еще раз к вопросу о двух концепциях «этноса» (По поводу статьи К. П. Иванова) // Известия Всесоюзного географического общества. 1986. Т. 118. Вып. I. С. 29-37; Першиц А. И., Покшишев- ский В. В. Ипостаси этноса // Природа. 1978. № 12. С. 106-113; ПомеранцГ. С. Метахудожественное мышление в культурологии // Знамя. 1995. № 12. С. 229, 230; Он же. Смена типажей на авансцене истории и общественные сдвиги // Общественные науки. 1990. № 1. С. 191; Шнирелъман В. А. Злоключения одной науки: этногенетические исследования и сталинская национальная политика // Этнографическое обозрение. 1993. №3. С. 52-68; Шнирелъман В., Панарин С. Лев Николаевич Гумилев: основатель этнологии? // Вестник Евразии. 2000. №3 (5). С. 5-37; ЭлезА.Й. Критика этнологии. — М., 2001. С. 16, 165, 198; A critigue of L. N. Gumilev's Work on Ethnogeography of a meeting of Leningrad University // Soviet Geography (New Jork). 1977. Vol. XVIII. N 2. P. 119-128.

Норин А. В. Сложности восприятия теории пассионарности Л. Н. Гумилева // Учение Л. Н. Гумилева и современность: Материалы научно-практической конференции, посвященной 95-летию со дня рождения Л. Н. Гумилева. — СПб.: НИИХ СПбГУ, 2008. Т. 4. С. 94-97.

62


парадоксальны. Они подавались им нарочито заостренно, публицистично»1. Как писал сам Гумилев, «самым трудным для моей научной идеи было то, что ее негде было обсудить, поскольку это синтетическая наука, а все отвечали, что это не по их специаль- hocth»z. И это было верно, потому что Гумилев пытался заложить основы действительно новой науки, основанной на широком междисциплинарном синтезе, интеграции истории и естествознания. Сложно судить о том, насколько это ему удалось, хотя, по словам Д. С. Лихачева, в работах Гумилева «все непривычно, но убеждает внутренней логикой и широтой анализа»3.

Во-вторых, это нарушение корпоративных канонов того научного сообщества, которое сложилось в условиях тоталитарного строя в 30-70-х гг. и для которого выживший после маховика репрессий Г умилев был опасным конкурентом и бесчинствующим возмутителем академического спокойствия. На эту причину неприятия Гумилева, весьма существенную в плане антропологии академической жизни, обратил внимание

А. И. Куркчи: «Когорта готова была принять «приглаженного» вольнодумца, сделав его ручным, но не хотела видеть в нем лидера. Но именно лидера она и почувствовала в нем, и этого ему не простили»4.

В-третьих, это сила инерции восприятия работ Гумилева, чисто психологической инерции старого предвзятого отношения, инерции мифологем и устоявшихся стереотипов.

В-четвертых, это идеологические расхождения. Многие критики не разделяют евразийских убеждений Гумилева, им чужда его гражданская позиция государственника и искреннего патриота своей страны5. Именно это зачастую предопределяет тотальное неприятие Гумилева и всех его идей, причем независимо от их собственно научной состоятельности. В этой связи М. М. Зильберт очень верно подмечает: «Далеко не всегда дискуссия о его творчестве носит научный характер, нередко она сводится сторонниками и противниками к взаимным идеологическим и политическим обвинениям»6.

Но наиболее существенной причиной, объясняющей недостатки имеющейся на настоящий момент критики работ Гумилева, во многих случаях является принципиальное различие в исходных установках исследования, применяемых методах и подходах. Иными словами, это то, что в свое время было весьма удачно обозначено Т. Куном как столкновение исследовательских парадигм, когда характерные для разных научных сообществ модели постановки проблем и их решений, сами подходы настолько различны, что это исключает даже возможность адекватного восприятия и понимания ключевых положений друг друга7. Это обусловливает наличие своего рода «парадигмального раз

1 Лавров С. Б. В чем феномен Льва Гумилева // Санкт-Петербургские ведомости. 1993, 9 апреля.

2 Гумилев Л. Н. Автобиография. Воспоминания о родителях // Лев Гумилев: судьба и идеи. — М.: Айрис-пресс, 2003. С. 16.

3 Лихачев Д. С. Предисловие // Г умилев Л. Н. Древняя Русь и Великая Степь: В 2 кн. / Сост. и общ. ред. А. И. Куркчи. — М.: Институт Ди-Дик, 1997. Кн. 1. С. 22.

4 Куркчи А. И. Л. Н. Гумилев и его время // Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства. — М.: Изд-во «ДИ-ДИК», 1993. С. 43.

5 См.: Семенов Ю. И. Идеологическая мода в науке и скептицизм // Скепсис. 2003. № 2. С. 11- 18; Кузьмин А. Г. Пропеллер пассионарности, или Теория приватизации истории // Молодая гвардия. 1991. № 9; Янов А. Л. Учение Льва Гумилева // Свободная мысль. 1992. № 11; Он же. Веймарская Россия // Нева. 1994. № 5-6.

6 Зильберт М. М. Лев Гумилев: Великий ученый или Великий фантазер // Журнал «Самиздат» 22/09/2008. — /z/zilxbert_m_m/gumilev.shtml (дата обращения: 12.02.2012).

7 Кун Т. Структура научных революций / Пер. с англ.; Сост. В. Ю. Кузнецов. — М.: ACT, 2003. См. также: Лакатос И. Методология исследовательских программ: Пер. с англ. — М.: ACT; Ермак, 2003.

63


рыва» между столь разными дискурсами и их живыми выразителями — научными сообществами. С этим также связано представление о «несоизмеримости научных теорий»1, согласно которому адекватно понять ту или иную исследовательскую парадигму можно лишь исходя из ее собственных концептуальных оснований, а не в сравнении друг с другом, поскольку представители различных парадигм вкладывают различный смысл даже в одни и те же термины (так, например, Л. Н. Гумилев и Ю. В. Бромлей использовали даже базовые понятия — этнос и этногенез — в существенно разных значениях).

Согласно К. Попперу, любое научное знание носит лишь гипотетический характер и подвержено ошибкам. Рост научного знания осуществляется благодаря выдвижению и опровержению гипотез, то есть в соответствии с принципом фальсификации2. Поэтому судьба многих выдающихся открытий сходна: современниками они рассматриваются не более чем спорные гипотезы или не воспринимаются вовсе, лишь последующие поколения осознают их значимость и включают в состав актуального научного знания. Как будет обстоять дело с идеями Л. Н. Гумилева, покажет время.

Если же мы, несмотря на отмеченные трудности, хотим дать объективную оценку научного наследия Гумилева, то необходимо принимать во внимание достигнутые этим ученым результаты, внесенный им вклад в развитие науки, а не только без конца заниматься перечислением частных ошибок, действительных или выдуманных самими критиками противоречий и заблуждений. Как сказано, «по плодам их, узнаете их». В этом смысле представляется правомерным провозглашенный С. В. Мейеном «принцип сочувствия», выступающий не только как необходимый элемент на пути признания новых открытий, но и как необходимый элемент научной этики. Не отвергать с порога непривычные идеи и построения, а стараться проявить «со-интущию», «со-чувствие»3. Нет ничего легче, чем показать слабость или даже несостоятельность ряда положений и методов Гумилева, касающихся построения графиков роста пассионарного напряжения в этногенезе, недостатка строгих методик диагностики пассионарности как на личностном, так и на суперэтническом уровнях, объяснения причин пассионарных толчков и т. д.4 Но в то же время было бы неправильно и стать на путь огульного зачеркивания всего, что было Гумилевым сделано5.

Прежде всего, оценивая научное наследие любого неординарного ученого, следует различать две вещи: постановку проблем, с одной стороны, и методы ш решения — с другой. В постановке проблем Гумилев, безусловно, обладал поразительно верным чутьем гениального ученого, всецело охваченного явленной ему огненной вспышкой

1 Об этом см.: Порус В. Н. О философских аспектах проблемы «несоизмеримости» научных теорий // Вопросы философии. 1986. № 12. С. 57-70.

2 Поппер К. Логика и рост научного знания. — М.: Прогресс, 1983.

3 Мейен С. В. Принцип сочувствия // Пути в незнаемое. 1977. Вып. 13; Гаманъков А. В. Синтез или противоречие // Природа. 1990. № 4. С. 73-79.

4 Клейн Л. С. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева. 1992. №4. С. 228-246; Козлов В. И. О биолого-географической концепции этнической истории // Вопросы истории. 1974. № 12. С. 72-85; Шнирелъман В., Панарин С. Лев Николаевич Гумилев: основатель этнологии? // Вестник Евразии. 2000. № 3 (5). С. 5-37; Шнирелъман В. А. Уроки Гумилева: блеск и нищета теории этногенеза. Введение // Этнографическое обозрение. 2006. №3. С. 3-7; Шнирелъман В. А. Лев Гумилев: от «пассионарного напряжения» до «несовместимости культур» // Там же. С. 8-21.

5 В литературе встречается даже и такая точка зрения: «Как оценить научный вклад Гумилева? — Как близкий к нулю». См.: Иванов С. А. Лев Гумилев как феномен пассионарности // Неприкосновенный запас. 1998. № 1. •— /nz/1998/l/nzgumil.html (дата обращения: 12.02.2012).

64


озарения. Вместе с тем нельзя закрывать глаза и на ряд фактических ошибок1, явных передержек и спорных моментов в интерпретациях, имеющихся в работах Гумилева и отмечавшихся как им самим, так и различными исследователями2. Кроме того, наука не стоит на месте, и современными учеными было внесено значительное число уточнений в предложенные в свое время Гумилевым реконструкции этнополитической, социальной и этнокультурной истории народов Евразии.

Но разве как-то иначе обстоит дело с научным наследием М. В. Ломоносова и

Н. М. Карамзина, С. М. Соловьева и В. О. Ключевского, Т. Моммзена и Э. Майера или современной оценкой философско-исторических концепций Дж. Вико и И. Г. Гердера,

О. Шпенглера и А. Дж. Тойнби? Современных ученых многое может не устраивать в их сочинениях. Тем не менее никто даже из самых въедливых критиков не позволяет себе в их адрес тот оскорбительный тон, который зачастую имеет место в отношении Л. Н. Гумилева3. Почему так происходит? Ведь научные и историософские взгляды Гумилева, равно как и других мыслителей прошлого, следует оценивать исторически, в контексте своей эпохи и без априорных предубеждений, за которыми на самом деле скрываются широко распространенные мифы и стереотипические штампы. Прав был

С. Б. Лавров, когда писал: «Об идеях Л. Гумилева можно спорить, но как и об идеях любого крупного ученого, спорить надо квалифицированно и корректно»4. Как справедливо уже отмечалось в литературе, посвященной Гумилеву, по-настоящему великий ученый ценен не только своими открытиями и прозрениями, но даже своими ошибками, просчетами и заблуждениями5. Этот тезис подтверждает вся история науки.

Научное наследие Л. Н. Гумилева отличается значительной сложностью, неоднородностью, неравнозначностью и многослойностью, что и обусловливает его общую неоднозначность в целом. Действительно, сейчас многие положения и выводы Гумилева кажутся недостаточно обоснованными. Однако надо иметь в виду, что в свое время некоторые из них могут сыграть свою позитивную роль, становясь импульсом к исследовательским поискам других ученых. Ведь своевременная и правильная постановка проблемы нередко бывает не менее значима, чем собственно само ее решение. Более того, история науки знает множество случаев, когда даже ложная посылка, если она затрагивает существо дела, также может в условиях конструктивной критики привести к значительным научным результатам. Какой бы гипотетичной ныне ни казалась та или иная гипотеза или идея Гумилева, это еще не повод ее отбрасывать. Кроме того, подня

1 Кстати сказать, очень многие «ошибки», встречающиеся в работах Л. Н. Гумилева, на самом деле являются не более чем опечатками, допущенными сознательно либо по безответственности редакторами и корректорами его книг. Число же такого рода «ошибок» в бесчисленных пиратских переизданиях трудов ученого просто вселяет ужас. Складывается впечатление, что на Гумилеве издательства просто зарабатывают деньги, не заботясь ни о качестве собственной продукции, ни о том, как это сказывается на научном реноме автора, который приносит им громадные доходы.

2 См.: Гумилев Л. Н. Искать то, что верно. Беседу вел Вяч. Огрызко // Советская литература. 1990. № 1. С. 72—77; то же переиздано в сб.: Гумилев Л. Н. Чтобы свеча не погасла: Сборник эссе, интервью, стихотворений, переводов. С. 48-49.

3 Некоторые из прежде непримиримых критиков позже даже сожалели об излишне резком тоне своих прежних работ в его адрес: Козлов В. И. Лев Николаевич Гумилев // Советская этнография. 1992. № 5. С. 173-175; Рыбаков Р. Б. Сын об отце // Вестник Российской академии наук. 2008. № 6. Т. 78. С. 547.

4 Лавров С. Б. В чем феномен Льва Гумилева // Санкт-Петербургские ведомости. 1993, 9 апреля.

5 Скаковский Л. Р. «Золотая осень цивилизации» как инерционная фаза этногенеза: достижения, проблемы и издержки // Международные исследования. Общество. Политика. Экономика. 2010. №3(4). С. 51.

65


тые Гумилевым проблемы были неимоверно сложны и носили междисциплинарный характер, а в его распоряжении находились всего два ученика, которые к тому же были между собой в весьма сложных отношениях. Если принимать все это во внимание, то становится понятным, что далеко не все идеи Гумилева являются равноценными, следует признать, что на настоящий момент лишь некоторые из его интуитивных догадок находят свое подтверждение. Тем большее значение они для нас имеют.

Несчастье Гумилева было в том, что как объективные условия жизни и работы, так и личные субъективные особенности его научного темперамента не давали ему возможности спокойно и взыскательно разобраться в бурном потоке захвативших его идей и отделить в них подлинно научное, выверенное и прочное от сомнительного, ненадежного и гипотетичного. Следует согласиться с мнением тех, кто считает, что Гумилев оставил после себя больше вопросов, чем ответов. Он поставил перед наукой новые фундаментальные проблемы, поиск их решения будет стимулировать работу еще не одного поколения ученых в самых различных областях научного знания. Тем не менее на этом междисциплинарном пути, пусть лишь только намеченным Гумилевым, исследователей подстерегает и целый ряд сложнейших теоретико-методологических, методических и чисто практических трудностей.

Причины «эмоциональной напряженности»

в дискуссиях о личности и идейном наследии Л. Н. Гумилева

Вместе с тем не может не вызывать удивления неизменно «повышенный градус» «эмоциональной напряженности» в дискуссиях о Гумилеве. Чем это может быть вызвано? Отвечая на этот вопрос, вероятно, прежде всего следует отметить особую «чувствительность» обсуждения вопросов, затронутых Гумилевым по этнонациональной проблематике, ее политизированность. Более того, в ряде случаев этнонациональная тематика оказывается полностью табуирована. Так, одно лишь упоминание о принадлежности к той или иной национальности почему-то вызывает в определенных кругах подозрения (если не открытые обвинения) в национализме (отождествляемом почему- то исключительно с нацизмом), русофилии, шовинизме, антисемитизме и даже расизме.

Некоторые лично встречавшие Гумилева говорили о его излишней горячности, задиристости, категоричности суждений, невыносимо тяжелом характере, его сканда- лезности. Да, это был, по меткому выражению А. И. Куркчи, действительно «едкий, убийственно меткий полемист»1. При этом, как вспоминает А. М. Буровский, Гумилев был бесконечно терпелив, невероятно демократичен и порой убийственно снисходителен к ограниченности собеседника2.

Для многих был весьма чувствителен миф об антисемитизме Гумилева. Но другие, тоже весьма критически настроенные авторы, воспринимали Гумилева несколько иначе. Вот слова Л. С. Клейна, которого уж точно невозможно заподозрить в каких бы то ни было симпатиях к Гумилеву: «могу засвидетельствовать, что в личном общении Лев Николаевич — очень воспитанный и доброжелательный человек, безусловно не антисемит»3. Разительность и эмоциональность восприятия личности Гумилева его современниками — факт в высшей степени примечательный.

1 Куркчи А. И. Л. Н. Гумилев и его время // Гумилев Л. Н. Поиски вымышленного царства. — М.: Изд-во «ДИ-ДИК», 1993. С. 42.

2 Буровский А. М. Лев Николаевич Гумилев — место в науке и в истории // Л. Н. Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии: Материалы конференции. Т. 1. — СПб.: Европ. дом, 2002. С. 21.

3 Клейн Л. С. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева. 1992. № 4. С. 228. — /library/id_86.html (дата обращения 12.02.2012).

66


Естественно, подливает масла в огонь зависть некоторых коллег к дарованию Гу- милева, его широкой известности и его славе. Слишком многие, не сговариваясь, воспринимали Гумилева как сильного, а потому крайне опасного конкурента, что предопределяло необходимость соответствующих превентивных мер и особо мощный накат эмоций в адрес этого потенциального или даже лишь мнимого соперника.

Однако весь этот «эмоциональный накал пристрастности» можно рассматривать не только как свидетельство неоднозначности личности и спорности идей Л. Н. Гумилева, но и как веский критерий мировоззренческой значимости и фундаментальности поставленных в его работах проблем. Давно назрела необходимость взвешенной и объективной оценки вклада Л. Н. Гумилева в отечественную и мировую науку.

Проблема понимания

Все сказанное подводит к выводу, что главное, чего не хватает дискуссиям о Гумилеве, это стремления к пониманию-, пониманию особенностей личности Л. Н. Гумилева, его идейного наследия, его вклада в науку, выяснению идейного контекста его исканий, осмыслению самого феномена его научной индивидуальности в отечественной культуре XX в. Этот ученый и при жизни был понят лишь отчасти и очень немногими, остается он не понят и сейчас, спустя двадцать лет после своей кончины. Вспоминаются слова JI. Н. Толстого, который, комментируя мысль Амиеля, очень точно подметил: «Нужно пленение, а потом освобождение; очарование, а потом разочарование; увлечение и охлаждение. Тот же, который находится еще под очарованием, так же как и тот, который не был очарован,одинаково не могут понимать. Мы знаем хорошо только то, чему прежде поверши и потом обсудили. Чтобы понимать, надо быть свободным, но прежде этого быть плененным»1.

Структура понимания немыслима без учета внелогических, то есть психологических, социокультурных и ментальных аспектов2. По мнению М. М. Бахтина, одного из крупнейших отечественных мыслителей XX в., понимание всегда диалогично, но диалог невозможен между нежелающими услышать друг друга, невозможен диалог и между говорящими на разных языках. Диалог возможен лишь между стремящимися понять друг друга. Для адекватного понимания необходима эмпатия. В современной науке эмпатическое понимание определяется как умение войти внутрь личного мира значений другого человека и увидеть, правильно ли мое понимание. Вместе с тем, как обращал внимание М. М. Бахтин, «нельзя понимать понимание как вчувствование и становление себя на чужое место. Это требуется только для периферийных моментов понимания»3.

По словам Бахтина, могучее и глубокое творчество во многом бывает бессознательным, полисемантическим и многосмысленным, то есть допускающим различные вариации своего осмысления и интерпретации. В понимании думающего человека оно восполняется его собственным сознанием, раскрывая многообразие смыслов, вложен

1 Толстой Л. Н. Круг чтения // Полное собрание сочинений: В 90 т. Т. 41. — М.: Государственное издательство художественной литературы, 1957. — s.ec/b/263164/read (дата обращения 12.03.2012).

2 Желтонова Ю. А. Ценностно-смысловые детерминанты межличностного взаимопонимания: Автореф. канд. дис. Ростов н/Д, 2000; Знаков В. В. Психология понимания: проблемы и перспективы. — М.: Изд-во Ин-та психологии РАН, 2005; Леонтьев Д. А. Психология смысла (природа, структура и динамика смысловой реальности). — М.: Смысл, 1999; Понимание в мышлении, общении, человеческом бытии. — М.: Изд-во Ин-та психологии РАН, 2007; Ракитов П. П. Понимание как философско-методическая проблема// Вопросы философии. 1986. № 7.

3 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. — М.: Искусство, 1979. С. 346.

67


ных автором в свое творение и добавляя новые, рожденные в диалоге или споре с ним1. Только тогда понимание работ Гумилева, его идей, будет носить подлинно творческий характер. Согласно М. М. Бахтину, понимание всегда аксиологично. В этой связи позволю себе привести небольшой фрагмент из размышлений этого выдающегося мыслителя, очень важный для правильного решения проблемы понимания самого феномена Л. Н. Гумилева и его идейного наследия: «Безоценочное понимание невозможно. Нельзя разделить понимание и оценку: они одновременны и составляют единый целостный акт. Понимающий подходит к произведению со своим, уже сложившимся мировоззрением, со своей точки зрения, со своих позиций. Эти позиции в известной мере определяют его оценку, но сами они при этом не остаются неизменными: они подвергаются воздействию произведения, которое всегда вносит нечто новое. Только при догматической инертности позиции ничего нового в произведении не раскрывается (догматик остается при том, что у него уже было, он не может обогатиться). Понимающий не должен исключать возможности изменения или даже отказа от своих уже готовых точек зрения и позиций. В акте понимания происходит борьба, в результате которой происходит взаимное изменение и обогащение. Активное согласие — несогласие (если оно не предрешено догматически) стимулирует и углубляет понимание, делает чужое слово более упругим и самостным, не допускает взаимного растворения и смешения»2. Мне представляется, что только в этом, намеченном М. М. Бахтиным, направлении должны развертываться дальнейшие дискуссии об идейном наследии Л. Н. Гумилева.

***

Итак, мы видим, что идеи этого ученого составили не просто одну из концепций, имеющих узкоспециализированное научное значение. Нет, случилось так, что вопреки уничтожающей критике и попыткам удушающего замалчивания, наперекор всему — идейное наследие Гумилева вдруг получило необычайно широкий для научной теории общественный резонанс, завоевало удивительную популярность, прочно вошло в сознание многочисленной аудитории и стало целым явлением отечественной культуры на всем постсоветском пространстве. Поэтому имеются все основания говорить о феномене Льва Гумилева, продолжающего и после смерти жить в своих трудах. Идеи Гумилева продолжают и сейчас «опалять» людей, оказавшихся в поле притяжения его теории, вдохновляют и подвигают на дальнейшую разработку самых различных проблем, затронутых в его трудах. В связи с этим главная задача в канун празднования 100-летия со дня рождения Л. Н. Гумилева заключается не в том, чтобы заниматься его восхвалением или критиканством, а в том, чтобы попытаться понять его как человека и интересного мыслителя. Необходимо попытаться осмыслить творческое наследие этого ученого во всей его сложности и попытаться развить заложенный в его учении потенциал. Со всей очевидностью встает задача возвращения не только доброго имени Л. Н. Гумилева российской науке, но и полноценного использования его научного наследия, которое возможно только при наличии конструктивной, а не обвинительно- негативистской критики с навешиванием ярлыков и штампов. Поэтому так важно преодолеть этот одномерный черно-белый взгляд на личность и наследие Л. Н. Гумилева. Необходимо стремление к созданию красочного полномасштабного образа его личности во всей цветовой палитре и во всех характерологических нюансах.

1 Там же. См. также: Бахтин М. М. К методологии гуманитарных наук // Эстетика словесного творчества. — М.: Искусство, 1979. С. 361-373.

2 Бахтин М. М. Эстетика словесного творчества. 2-е изд. —М.: Искусство, 1986. С. 366.

68


Идеи Гумилева способствуют развитию и распространению культуры диалога, формированию духа сотрудничества и понимания в повседневной жизни людей разных народов. «Нельзя стремиться сделать всех людей подобными себе, нужно учиться жить с ними в согласии», — отмечал Гумилев. Подводя итог своим размышлениям о «национальной проблеме», ученый приходил к выводу: «дружба народовлучшее, что придумано в этом вопросе за тысячелетия». По глубокому убеждению Гумилева, « Человечностьпревыше всего»1. «Постигая корни нашего родства, изучая «историю с географией», — писал ученый, — мы хотим понять, куда растет и как ветвится древо человеческое. История нашей страны и населяющих ее более чем ста наций и народностей помогает нам яснее, насколько возможно, представить будущее»2. Все это дает основания заключить, что Л. Н. Гумилев в своих работах предвосхитил идеи развития межкультурного и межэтнического диалога, являясь интеллектуальным провозвестником идей Диалога и Альянса цивилизаций и культур, которые стали столь востребованы в последние десятилетия и активно продвигаются в рамках ООН, ЮНЕСКО, ОБСЕ. Глубоко заблуждаются критики Гумилева, пытаясь приписать ему «расизм» и «шовинизм», обнаружить в его взглядах «нацизм» и «национализм», а порой предъявляя и вовсе взаимоисключающие обвинения в «антисемитизме» и «сионизме», «русофилии» и «русофобии». Все это не более чем навешивание «ярлыков», использование давно известных технологий мифологизации с целью дискредитировать идейное наследие этого неординарного ученого. На самом деле, в соответствии с концепцией Л. Н. Гумилева, восприятие представителями различных этнических коллективов друг друга как равных и построенное на этом взаимоуважи- тельное общение — являются базовым фундаментом диалога культур, главным залогом взаимопонимания между народами, осознания духовной уникальности и признания права на этнокультурную самобытность каждого из них. Эта мысль созвучна мнению М. М. Бахтина, согласно которому диалог возможен лишь между стремящимися понять друг друга, а для адекватного понимания необходима эмпатия. Эта мысль созвучна убеждениям и Д. С. Лихачева, отразившимся в созданной им Декларации прав культуры. Именно поэтому идеи Л. Н. Гумилева находят значительный отклик в России (в том числе Татарстане, Калмыкии, Бурятии, Якутии и т. д.), Казахстане, Кыргызстане, Украине, Белоруссии, Азербайджане, Турции, Монголии и многих других странах.

Идеи и предвидения Гумилева, касающиеся евразийской интеграции, сейчас обретают вполне реальные черты, воплощаясь в создании общеевразийских интеграционных объединений. В работах Гумилева было показано, что многообразие культуры народов Евразийского региона и налаженное за многие века взаимопонимание — наше стратегическое достояние и главное богатство. Поэтому изучение и популяризация евразийства Л. Н. Гумилева способны интенсифицировать и усилить центростремительные тенденции в России и странах СНГ. Идейное наследие Л. Н. Гумилева, его труды, посвященные осмыслению исторических судеб народов Евразии и других народов мира, несут в себе дух толерантности и наполнены подлинным гуманистическим содержанием, обладая непреходящим значением. Все это свидетельствует о совершенно особой научной актуальности, международно-политической и практической значимости наследия Л. Н. Гумилева, об устремленности его идей в будущее.

1 Гумилев Л. Н. Человечность превыше всего // Известия. 1989. 24 июня. — http://www. /~gumilev/articles/Article45.htm (дата обращения 12.02.2012).

2 Гумилев Л. Н. Корни нашего родства // Труд. 1988. 12 апреля. — http://gumilevica.kulichki. net/articles/Article79.htm (дата обращения 12.02.2012).

69


А. М. Буровский

ЛЕВ НИКОЛАЕВИЧ ГУМИЛЕВ —

МЕСТО В ЖИЗНИ, В НАУКЕ И ФИЛОСОФИИ

...Усложнение и стирание граней между отраслями знания есть проявление ноосферы.

В. И. Вернадский

Я верю, что... в сфере изучения людских дел специализация уступит всеобъемлющему подходу.

Арнольд Тойнби

  1. Место в жизни

«Феномен Гумилева» волновал людей при жизни великого человека, продолжает волновать и сегодня. Лев Николаевич поразительным образом нарушил сразу множество неукоснительных «правил», несоблюдение каждого из которых (в представлении большинства людей) исключает всякий успех в жизни и в профессиональной деятельности. И всякое «нарушение» неизменно оборачивалось для него новыми достижениями.

Лев Николаевич был исключением из правила уже в силу своего происхождения. Потомков дворян, как и потомков людей, имевших образование до Катаклизма, в России не больше 10% населения. Людей с корнями в старом Петербурге — дай Бог, чтобы 5%.

    1. Человек другой эпохи

Л. Н. Гумилев интересен моим сверстникам уже тем, что был представителем своего поколения, человеком другой эпохи. И своего общественного класса: образованного слоя Старой России.

Люди, родившиеся в первые два десятилетия XX в., заметно отличались от более поздних поколений — даже от родившихся в 1930-е гг. Было в них какое-то неповторимое и с трудом описуемое сочетание глубокой житейской мудрости и такой же органичной, естественной наивности. Наверное, дело в том, что для них само собой разумелись многие фундаментальные, основополагающие законы и правила жизни. Они очень твердо знали, что главное в этой жизни — семья, дружба, личная и родовая честь, что ничего важнее этого нет и не может быть. В этом потомственный интеллигент и крестьянин, родившиеся между 1900 и 1920 г., ничем не отличались друг от друга.

Представители ученого сословия России точно так же твердо знали, что познание, наука, исследование — великие вещи; что объективно исследовать окружающий мир, изучать и систематизировать законы его жизни — почетный и возвышенный долг.

Известна старая хохма, что для одних наука — богиня, а для других она — дойная корова. Странное противопоставление... Потому что крестьянин кормился от земли; он и поклонялся Матери-Земле именно потому, что земля кормила его и его семью (впрочем, и в интеллигентных семьях хлеб почитался, и в детстве мне не разрешали бросать хлеб на землю и даже не доедать куска хлеба: «потому что хлеб — это плод великого труда» — цитирую своего и прадеда, и бабушку). Для язычника корова была дойной скотиной, но она же была и богиней — как в современной Индии, сохранившей многое от язычества древних ариев.

Так и для ученых этого поколения было естественным и кормиться от науки, и считать ее величайшим по значению делом, и почти что поклоняться Знанию — как это

70


было характерно для эпохи Просвещения. Человек, который был нечестен в своих исследованиях и допускал слишком уж конъюнктурные оценки, выглядел отступником от священных первоначал, почти что еретиком.

Для более поздних поколений границы допустимого были более размыты... Говоря объективно, это было просто проявлением большего разнообразия в поведении — мы допускали больше вариантов отношений и реакций. Но для стариков отступление от раз навсегда заданного и «единственно правильного» выглядело распущенностью, если не цинизмом. Для нас же цельность и несгибаемость стариков выглядела наивной. Если я произнесу слова «патриархальная интеллигенция», это прозвучит как-то странно... Но в патриархальной Старой России все сословия были патриархальными. Как было патриархальное крестьянство совершенно не похоже на современных сельских жителей, так была и патриархальная интеллигенция.

  1. Исключение в исключении

Лев Николаевич поздно получил университетское образование, но был намного образованнее большинства своих коллег, и даже собственных преподавателей. Л. Н. Гумилев свободно оперировал литературой на основных европейских языках, причем уважаемые коллеги в лучшем случае знали один из этих языков, и то плохо. А он знал все три, и хорошо. Не говоря о знании ряда восточных языков (которые скверно знали даже многие выпускники восточного факультета). Гумилев же переводил с персидского на татарский, а потом те же стихи персидского поэта читал по- немецки, наслаждаясь игрой слов и мыслей, возникавшими при переводе полутонами смыслов.

Точно так же он знал работы, почти забытые в профессиональном кругу, иностранные исследования, теории и гипотезы разных времен, стран и народов. Эрудиция Льва Николаевича ставила очень высокую планку для всякого, кто хотел с ним общаться.

Это само по себе вызывало неодобрительное отношение комплексовавших людей, а их в любом сообществе немало. Лев Николаевич никогда не подчеркивал своего превосходства; был доброжелателен, снисходителен. Он охотно помогал коллегам узнать что-то новое, рассказывал, давал книги... Но его естественный аристократизм раздражал еще больше. Как раз надутый спесью, наглый «аристократ» вызывал бы понятное ощущение «классовой чужеродности», порождал бы агрессию и инстинкт преследования.

Лев Николаевич был естественным — и потому не ложился в стереотипы: не политические стереотипы советской системы, но в групповые стереотипы, прошу извинить за выражение, «интеллигенции».

К тому же Лев Николаевич происходил от двух знаменитых поэтов. Причем мало кто одинаково почитает и Николая Гумилева и Анну Ахматову. Любители Н. Гумилева редко считают сильной поэтессой А. Ахматову, и наоборот.

Сразу четко оговорим: к матери Лев Николаевич относился прохладно, отца глубоко почитал и считал великим поэтом. Первый срок он получил еще в 1930-е: Льву Николаевичу пришлось публично вступиться за своего умного отца. Поносивший

Н. С. Гумилева профессор не знал, что Николай Гумилев действительно бывал в Африке, и презрительно отозвался о нем, как о писавшем «экзотические» стихи не по собственным впечатлениям, а понаслышке. Что характерно, Лев Николаевич в 1956 г. был реабилитирован «за отсутствием состава преступления».

Происхождение уже делало его неким исключением из правила.

Рождение от известнейших лиц — исключением в исключении.

71


Но необычайно успешным и знаменитым человеком сделало Л. Н. Гумилева не происхождение, не наследие великого поэта (которым он по праву гордился), а принадлежность к тем исключениям, которые он выбрал сам для себя.

  1. Великий «несистемщик»

Лев Николаевич Гумилев смог стать и быть тем, кем он был, за счет того, что не вписывался ни в какую общественную и политическую систему. Еще раз подчеркну — глубоко не советский человек, убежденный противник марксизма, он не был врагом политического строя СССР, диссидентом и «борцом с системой».

Никаких выступлений против советской власти и СССР он никогда не делал. Гражданскую войну «белых» и «красных» он считал, в свете своей теории, борьбой групп пассионариев, а социализм (цитирую по памяти) назвал как-то «не худшим, что с нами могло произойти».

Но, во-первых, был он «слишком самостоятельным»— как сейчас любят говорить, «неуправляемым», сохраняя собственную точку зрения абсолютно на все.

Во-вторых, был органически не способен подстраиваться под любую общественную идеологию.

Он не вписывался в систему потому, что был больше любой системы, — не только советской.

Если бы в 1919 г. войска Деникина вошли в Москву, а Юденича и Маннергейма -— в Петроград, Лев Николаевич точно так же не вписался бы и в политическую систему «белой» России. Вероятно, эта политическая система, некий русский аналог «белой» Испании генерала Франко, была бы терпимее к инакомыслию, но и эта система неизбежно вступила бы с Л. Н. Гумилевым в конфликт. В том числе его никогда не признали бы «своим» никакие академические круги. Он был обречен не вписаться в систему официальной корпоративной науки именно потому, что она — корпоративная и официальная. Он был представителем эпохи, когда наука была уделом незначительного числа если и не одиночек, то представителей небольших по численности групп единомышленников. Он нес в себе именно такое понимание науки, не только не становясь ее «винтиком», но вообще не желая замечать, что эта система существует и предъявляет свои требования.

В этом великий «несистемщик» Лев Николаевич очень напоминал Тура Хейердала — знаменитого и успешного первооткрывателя и мыслителя, которого тоже никогда не признавали академические круги в его собственной «буржуазной» Норвегии и во всем «свободном» западном мире. По той же причине ученый, исследователь Хейердал органически не мог быть научным сотрудником, функционером системы.

Разница между ними есть, и состоит она в том, что у Тура Хейердала была собственность, позволявшая не бедствовать вне зависимости от признания уважаемых коллег, университетов и государства. Такой собственности у Льва Николаевича, разумеется, не было; он значительно больше зависел от корпоративного мнения уважаемых коллег.

  1. Ученый, а не научный работник

С точки зрения академической карьеры Л. Н. Гумилев — библиотекарь в Эрмитаже, профессор географического факультета — рядовой ученый, не имеющий исключительных заслуг. Докторская диссертация, защищенная в возрасте 49 лет, — тоже вовсе не блестящий результат.

Описывая страдания инопланетника, не способного понять ход мировой истории без применения его теории пассионарности, Лев Николаевич ехидно повествует об уг

72


розах начальства бедного горе-аналитика: если он не начнет понимать происходящее, его из ученых переведут в научные работники. «Разницу они (инопланетники. —А. Б.) знали твердо»1.

Лев Николаевич, по его словам, встречался с инопланетным историком во время экспедиции в поисках Хазарии, на одним из Бэровских бугров. Говорили они один на один; во время разговора подлетело «летающее блюдце» и уволокло собеседника. Я не принимал участия в разговоре с инопланетником и ничего не могу добавить к свидетельствам Льва Николаевича. Но вот кто твердо знал разницу между ученым и научным сотрудником — так это он сам. Сделаться научным работником было выше сил ученого Льва Гумилева.

Тем не менее уже при жизни Л. Н. Гумилев был знаменит, почитаем, и вовсе не только в профессиональных кругах. Его, казалось бы, чисто научные построения оказывались востребованы самым широким кругом людей. Тут возникает аналогия и с Туром Хейердалом, и с А. И. Ефремовым, который во многом стал писателем-фантастом для того, чтобы популяризировать свои представления об эволюции и о месте человека в Мироздании.

Не обсуждая содержание теорий Л. Н. Гумилева, отмечу — его, казалось бы, чисто научные построения оказались востребованы самым широким кругом людей. По- видимому, теории Льва Николаевича говорили что-то очень важное огромному множеству людей, что и создало к нему массовое, без преувеличения, отношение благодарности и признания.

Л. Н. Гумилев не был беспристрастным ученым. Он был пристрастен. Он хотел, чтобы наука не просто объясняла мир, но служила людям, давала бы им дополнительные силы.

Часто, отстаивая свои взгляды, он выходил за рамки академического дискурса очень просто: переставал слушать собеседника. Просто уходил от спора, переводил разговор на другое, отказывался от возражений.

Его учения о конвиксиях и консорциумах, ксениях и комплиментарностях сложны по структуре, трудны для понимания и запоминания. Но множество людей получало из них какие-то важные для них представления об окружающем.

Лев Николаевич и хотел, чтобы его работы служили людям. При всей своей любви к отвлеченному, к теориям и умственным конструкциям он искренне любил людей, интересовался ими и радовался, если бывал чем-то полезен. Причем любил не абстрактных «людей вообще» — а нас реальных: шумных, эгоистичных, порой надоедливых. После лекций он часто задерживался, отвечая на множество вопросов — иногда довольно глупых. И очень терпеливо растолковывал даже элементарные вещи. Такую меру терпения и вежливого внимания даже к дуракам я наблюдал только у преподавателей старой школы и у священников.

Не случайно название известного журнала «Наука и жизнь» казалось Льву Николаевичу довольно забавным: «А наука — это что, не жизнь?!». Для него наука была неотъемлемой и прекрасной частью жизни, назначение которой — делать жизнь еще более интересной и увлекательной.

  1. «Последний евразиец»

Можно сказать многое, и не только похвальное, о теории евразийства. Конечно, евразийство Л. Н. Гумилева имеет мало общего с евразийством Трубецкого и

Н. П. Савицкого — хотя Лев Николаевич и переписывался с Савицким до конца

1 Гумилев JI. Н. Этногенез и биосфера Земли.

73


дней последнего. Тем более его евразийство имеет мало общего с евразийством Назарбаева.

Отстаивая свою версию евразийства, Лев Николаевич порой отказывался слышать любые возражения. Его представления о «мирном симбиозе» тюрок и славян вопиюще противоречат историческим и археологическим сведениям об уничтожении монголами нескольких русских городов, о жестком противостоянии Руси и Золотой Орды; о том, что борьба с Золотой Ордой была на Руси актом религиозной, поистине священной войны с «безбожными бусурманами».

По Гумилеву русско-монгольские отношения были скорее симбиозом, нежели актом завоевания, а монгольского ига на Руси то ли вообще не было, то ли его масштаб крайне преувеличен. Эти утверждения относятся скорее к области идеологии, чем науки. Как и попытка утверждать, что «хороших» монголов оклеветали «плохие» европейцы, составив о них «черную легенду»1.

Но и тут нельзя не обратить внимание на гуманистический пафос Л. Н. Гумилева.

Не удивительно, что развитие евразийской теории во всех ее версиях столь популярно в среде тюркоязычных народов: эта теория, от Савицкого до Назарбаева, утверждает, что тюрки и русские — братья. Их отношения — это отношения народов с «положительной комплиментарностью», а не завоевателей и жертв завоевания.

Утверждая, что тюркоязычные народы внесли заметный вклад в развитие мировой цивилизации, Лев Николаевич не только говорил чистую правду, просто пока не ставшую очевидной для многих людей, но и утверждал глубоко гуманистическую, человеколюбивую идею. Напомню — «неисторическая» сущность славян еще в середине XIX в. для многих жителей Европы была вполне очевидна. История онемеченной Чехии укладывалась в эту схему, а история Польши и Российской империи — категорически не укладывалась, и это вызывало раздражение, недоумение многих западных мыслителей, от В. Ранке до К. Маркса. Независимо от своих мотивов, Лев Николаевич утверждал историческое бытие еще одной большой культурноязыковой группы.

Не удивительно, что на поставленном в Казани памятнике Л. Н. Гумилеву сделана надпись: «Русскому человеку, всю жизнь защищавшему татар от клеветы», и что имя Гумилева носит ведущий казахстанский вуз— Евразийский национальный университет в новой столице Казахстана, Астане.

Лев Николаевич Гумилев был не «общечеловеком» и, спаси нас Боже, не демократом. Он носил крест, верил в Бога, был православным и нисколько не сомневался в праве русского народа на создание своей Империи. Если не лукавить словами, он был имперским человеком — порождением, в буквальном смысле сыном громадной Российской империи, простершейся и в Европе, и в Азии. В нем самом сливалась кровь скандинавов и кавказцев, он был, с точки зрения расовой теории, продуктом многократной «метисации» во многих поколениях. Для него не было ни «плохих», ни «хороших» народов, что находило отражение и в его работах (об этом он писал неоднократно), и в его частной жизни.

  1. 6. Итоги

Итак, вот место Л. Н. Гумилева в жизни: ученый, выросший в Старой России, представитель своего поколения, сословия и общественного класса. Несистемщик, который благодаря этому качеству и стал великим ученым, и принес новым поколениям ценности своей эпохи.

1 Гумилев Л. Н. Черная легенда. — М.: Айрис-пресс, 2004.

74


2. Место в науке

  1. «Несистемщик» в науке

Выдающиеся результаты в науке получены Л. Н. Гумилевым потому, что и в науке он последовательно оставался «несистемщиком». Ученым, пришедшим из эпохи. Когда научных сотрудников еще не было.

Он всегда был ориентирован на успех, причем не на успех в своем маленьком кругу специалистов, а в первую очередь на создание «работоспособной гипотезы».

Это не всегда свойственно науке как социальной системе — тут, как и во всякой системе, действуют свои законы взаимного признания и пересечения деловых интересов. Но это свойственно духу той Великой Науки XVII — начала XX в., которая и породила современное научное мировоззрение, и заложила основы научно-технического прогресса.

Все «гиганты русского естествознания», на которых не часто, но системно ссылался Л. Н. Гумилев (В. В. Докучаев и В. И. Вернадский, в первую очередь) были такими же «несистемщиками» и в жизни, и в научной деятельности. Или скорее Лев Николаевич был таким же и во многом повторял их судьбу. Л. Н. Г умилев не раз становился сотрудником различных академических учреждений, но в любой системе ему становилось тесно и как ученому, и как личности.

В классической науке утвердилась идея разделения дисциплин, предметного размежевания. Но для достижения результата потребовался межпредметный междисциплинарный подход, в котором поставленная задача решается средствами разных наук, без разделения на «естественные» и «гуманитарные». Этот подход отстаивал и считал будущим науки В. И. Вернадский1. На нем строили свои концепции Т. Хейердал2 и Ле Гоф^.

Применение этого метода вызывала невероятное раздражение «людей системы», потому что им-то здесь не оставалось места; но именно этот метод неизменно приводил к успеху. Межпредметный междисциплинарный подход позволил Льву Николаевичу совершить открытие, до конца не оцененное до сих пор — археологическое открытие Хазарии4.

До него все исследователи, и даже знаменитый учитель Льва Николаевича М. И. Артамонов, считали хазар степняками-кочевниками5. А Лев Николаевич предположил, что хазары — обитатели речных долин и земледельцы, в отличие от печенегов

  • кочевников «открытой» степи, и определил, где искать хазарские древности.

В археологии известно всего несколько примеров того, как ученый планировал находки, исходя из связи человеческого общества с ландшафтом. Помимо открытия Хазарии это находка молодым тогда московским археологом Г. Б. Федоровым погребений племени тиверцев. До него слова летописца о том, что тиверцы «сидяху по Днестре» понимали буквально — как указания на берега Днестра. Федоров логично рассудил, что коренные земледельцы тиверцы не стали бы селиться на сплошных выходах известняка над крутыми обрывами, не дающими удобных спусков к воде.

Логичнее было предположить, что тиверцы, как и все славяне, «сидяху» на малых речках, притоках и субпритоках Днестра: там, где есть пахотная земля, лес для построек и топлива, доступ к воде. Федорову дали всего один сезон, чтобы проверить его

1 Вернадский В. И. Философские мысли натуралиста. — М.: Наука, 1988.

2Хейердал Т. Приключения одной теории. — М.: Мир, 1969.

3 Jle Гофф Ж. Цивилизация средневековой Европы. — М.: Издательская группа «Прогресс», 1992.

4 Гумилев Л. Н. Открытие Хазарии. — JL: Изд-во ЛГУ, 1966.

5 Артамонов М. И. История хазар. — Л.: Изд-во Гос. Эрмитажа, 1962.

75


«еретическую» гипотезу, посягавшую на авторитеты специалистов с учеными степенями и званиями, которые десятилетиями искали и не находили тиверцев. Не найди он погребений этого племени, его карьера могла бы окончиться очень плачевно.

Тем не менее в ходе разведки 1950 г. тиверцев Г. Б. Федоров нашел1, раскопки раннесредневековых поселений тиверцев ведутся в Молдавии до сих пор.

Если бы Федоров продолжал исследования, приведшие к открытию тиверцев, могла бы родиться очень практичная теория. Но Григорий Борисович этим не занялся, а Лев Николаевич занялся. Прорисовав цепочку культур речных долин и открытой степи, Лев Николаевич показал: на одной территории могут обитать народы с разной экологией.

Его обвиняли во всем, что только возможно, в том числе в том, что его идеи «ненаучны», но находить памятники разных народов с помощью его теорий можно и сейчас; это делалось множество раз.

Вообще теории Льва Николаевича обладают поразительным свойством — они почти всегда подтверждаются. Аналогия опять же с Туром Хейердалом. В последние годы жизни он был громогласно обвинен академическими трудами чуть ли не в расизме: он счел скандинавского бога Одина исторической личностью, обитавшей первоначально в Причерноморье. Был это, конечно, не бог, а человек, переселившийся в Скандинавию после поражения от римлян и обожествленный местными язычниками. Безумие? Но первые же раскопки в Азове подтвердили «безумное» предположение2.

Вот главное место Льва Николаевича в науке: «несистемщик», продолжатель и яркий представитель великой науки XIX в. Именно это обеспечивало и блестящие результаты, и гнев «людей системы». Сама судьба Льва Николаевича показывала малую значимость формального образования, ученых степеней и занимаемых должностей для результата.

  1. Вне официальной науки

И чрезвычайная успешность работ Л. Н. Гумилева, и его незаурядность, крупность его личности, эрудиция и талант невероятно раздражали многих уважаемых коллег. Особенно сильно раздражали именно потому, что ведь невозможно было прямо сказать, что же именно их раздражает. Приходилось придумывать обвинения, многие из которых поражают своей откровенной завистливой злобностью.

Туманно рассуждая о тяжкой доле ученого в тоталитарном обществе, оппоненты Льва Николаевича указывают, что «отсутствие объективного и верифицируемого критерия новизны этноса» делает гипотезу Гумилева несовместимой с требованиями естествознания и выводит ее за пределы науки3. Из-за оторванности от «магистрального пути науки современной ему западной исторической мысли» Л. Н. Гумилев был обречен на то, что его «идеи рождались, старились и умирали, так и не успев реализоваться, .. .гипотезы провозглашались, но навсегда оставались непроверенными».4

Как откровенно сказано! Идеи не реализовывались оттого, что были оторваны именно от «западной исторической мысли». Умри, лучше не скажешь.

С точки зрения других уважаемых коллег, теория Л. Н. Гумилева — вовсе не научная теория, а «плод предвзятых идей и авторской фантазии»5. Доказательства? Тео-

1 Федоров Г. Б. Славянские городища в Молдавии // Вестник АН СССР. 1953. № 4.

2 Хейердал Т., Лиллиестрем П. В погоне за Одином. — М.: Менеджер, 2008.

3 Янов А. Учение Льва Гумилева// Свободная мысль. 1992. № 17. С. 104-116.

4 Там же. С. 114

5 Лурье Я. Древняя Русь в сочинениях Льва Гумилева // Нева. 1994. № 10. С. 167-177.

76


рии Гумилева не признают официальные ученые. Опираясь на свое понимание взаимодействия этноса и ландшафта, Лев Николаевич нашел историческую Хазарию? Видимо, это менее важно, чем признание коллег. Тех, кто десятилетиями толчет воду в ступе, множит никому не нужные исследования о характере оволосения заднего прохода слонов и отличиях выгребной ямы кипчаков от выгребной ямы хазар.

Научно-просветительский журнал «Скепсис» посвятил Л. Н. Гумилеву целую подборку негативных высказываний о нем1. Левацкий журнальчик, отстаивающий советскую концепцию науки (причем худшее, что было в этой концепции), интересен, среди прочего, и поразительной серостью своей редакционной группы.

Л. Н. Гумилев последовательно ориентировался на создание «работоспособной гипотезы». Это не всегда свойственно науке как социальной системе — тут, как и во всякой системе, действуют свои законы взаимного признания и пересечения деловых интересов. Часто важнее выдать результат, который будет не важен для жизни, не эффективен, но «зато» устроит корпорацию «своих». Сидят люди, и десятки лет заняты важнейшим и почтеннейшим делом: уважают друг друга. А тут Гумилев с его результатами, столь вредными для этого занятия...

Стремление к результату очень свойственно духу той Великой Науки XVII — начала XX в., которая и породила современное научное мировоззрение, и заложила основы научно-технического прогресса. Такое поведение (а отказаться от него Л. Н. Г умилев и не хотел и не мог) неизменно вело к успеху, но вызывало невероятное раздражение «людей системы», но именно она приводила к успеху. Судьба Льва Николаевича как ученого показывала малую значимость формального образования, ученых степеней и занимаемых должностей, места в системе для результата. А тем самым обесценивала эти самые должности и степени.

Характерно высказывание одной из ученых-археологов, которая однажды спокойно и грустно сказала:

«Конечно, у Гумилева очень интересные взгляды... но вы же понимаете, что они никогда не будут признаны официально... Да и имя очень уж известное...».

Для научной же молодежи Лев Николаевич показывал возможность профессионального успеха независимо ни от чего и вопреки всему. Успеха, достигаемого силой собственного духа и остротой собственного ума.

  1. Несостоявшийся академик

Очень интересны два связанных между собой эпизода 1990 г. — попытки выдвинуть Льва Николаевича в члены Академии наук СССР. Сначала было открытое заседание Секции синергетики географических систем РГО в здании Географического общества СССР (в переулке Гривцова, 10, большой зал), посвященное 25-летию пассионарной теории этногенеза Л. Н. Гумилева.

Что характерно, только один академик АН СССР прислал поздравительную телеграмму — знаменитый геолог Александр Леонидович Яншин — личность тоже исключительная, друг И. А. Ефремова, крупный организатор науки2.

Ученый секретарь секции, Леонид Григорьевич Колотило, сделал доклад на тему «Этногенез — явление космическое» и предложил выдвинуть Л. Н. Гумилева кандидатом в действительные члены АН СССР. Предложение было поддержано секцией.

1 /tags/id_24.html

' Информация об этом поздравлении получена мной от Леонида Георгиевича Колотило, которому я и приношу благодарность — и за выдвижение Л. Н. Гумилева, и за это сообщение. Что характерно, с Александром Леонидовичем автор обсуждал теорию Л. Н. Г умилева, но о своей поддержке Александр Леонидович не сказал мне ни слова.

77


В этот же день предложение об избрании Л. Н. Гумилева действительным членом АН СССР поддержали участники круглого стола на Ленинградском телевидении в программе «Зеркало», где участвовали Л. Н. Гумилев, А. М. Панченко, К. П. Иванов, Л. Г. Колотило. Была и информация в прессе1.

10-15 сентября того же 1990 г. в Казани проходил 9 съезд Географического общества СССР. Сьезд опять выдвинул Л. Н. Гумилева в академики. Но выдвинул по секции истории, на что не имел формального права. В результате в академики был избран не Гумилев, а член-корреспондент В. М. Котляков, выдвинутый по секции наук о Земле. Нет никаких сомнений, что известный и по заслугам уважаемый ученый В. М. Котляков попал в Академию наук вполне «правильно». Но и что Льва Николаевича «прокатили», было вполне «правильно», с официальной точки зрения. Не вписывался.

  1. Наука или идеология?

Записных диссидентов типа А. Янова и В. Шнирельмана откровенно раздражает, что он никогда не «боролся» с марксистской идеологией и не имел никакого отношения ни к каким диссидентским клубам. Судьба Гумилева и шире любой теории, и никак не укладывается в положение «жертвы режима». Похоже, именно это их и бесит.

По манере, обычной для людей этого круга, они ничего не говорят о содержании идей Льва Николаевича, но очень беспокоятся о том, «на чьей он стороне», «кому выгодны» те или иные высказывания, на какую идеологию «работает» теория Гумилева и какую систему взглядов поддерживает.

В клинической форме эта «заточенность под идеологию» высказана в одном из концертов модного московского «поэта» Быкова: «Пишу про Гоголя... А все равно про Путина получается...».

Не так уж мало людей любой ценой хотят видеть в Л. Н. Гумилеве не ученого, не мыслителя, а носителя идеологии: неважно — «своей» или враждебной. Главное, чтоб было с кем или против кого «бороться».

В этой логике находится еще одно стереотипное обвинение в адрес Льва Николаевича — обвинении в антисемитизме. Это обвинение настолько абсурдно, что обсуждать его просто неприятно, но говорить об этом приходится.

Вслух это обвинение было брошено сразу, как только он сделался знаменит. Первым бросил обвинение Хазанов: «Претенциозная монография Гумилева (1989) о кочевниках евразийских степей, опубликованная в России, примечательна лишь ничем не обузданной фантазией и плохо скрытым антисемитизмом»2.

«Учение Гумилева может стать идеальным фундаментом российской «коричневой» идеологии», — поддакивает Александр Янов3.

Шнирельман называет Л. Н. Гумилева антисемитом вполне открыто4.

1 Дегтярев Г. М., Колотило Л. Г. Этногенез — явление космическое. К 25-летию пассионарной теории этногенеза // Ленинградский университет. 1990. 11 мая.

Станет ли Гумилев академиком? Интервью Л. Г. Колотило корреспонденту и редактору газеты «Вечерний Ленинград» Виктору Николаевичу Кокосову // Вечерний Ленинград. 1990.25 мая.

Один из авторов — Геннадий Матвеевич Дегтярев, председатель секции синергетики географических систем Географического общества СССР, доктор технических наук. Л. Г. Колотило — ученый секретарь этой секции.

2 Khazanov А. М. Nomads and the Outside World. 1994. P. 34.

* Янов А. Учение Льва Гумилева //Свободная мысль. 1992. № 17. С. 104—116.

4 Шнирелъман В. А. Евразийцы и евреи // Вестник Евразии. 2000. № 1; Он же. Лев Гумилев: от «пассионарного напряжения» до «несовместимости культур» // Этнографическое обозрение. 2006. №3. С. 8-21.

78


Лев Клейн поступает тоньше: «Льва Николаевича Гумилева я знаю вот уже сорок лет — с тех пор, как мы вместе работали в экспедиции проф. М. И. Артамонова на раскопках хазарской крепости Саркел, взятой князем Святославом и превратившейся в славянскую Белую Вежу на Дону. Потом мы оба преподавали в Ленинградском университете, он — на географическом факультете, я — на историческом. Могу засвидетельствовать, что в личном общении Лев Николаевич — очень воспитанный и доброжелательный человек, безусловно не антисемит».

Но тут же сообщается: «произведения Л. Н. Гумилева претендуют на то, чтобы стать знаменем для политических группировок шовинистического толка, вроде «Памяти».

Почему ни один (ни один!) серьезный специалист ее не приемлет? И почему она все же имеет свою (хотя и очень специфическую) публику?»1.

По-видимому, из числа серьезных специалистов приходится исключить академиков Никиту Николаевича Моисеева, Александра Леонидовича Яншина, Михаила Ивановича Будыко: они принимали теорию пассионарности всерьез. Еще серьезнее относились к историко-ландшафтным исследованиям Л. Н. Гумилева. Проявлял интерес к статьям Льва Николаевича и его «Открытию Хазарии» И. А. Ефремов — незадолго до своей кончины.

Видимо, все эти лица (и еще сотни лиц с учеными степенями, включая автора этой статьи) входят в «очень специфическую публику».

Что же до Гумилева — в общем, он в личных отношениях не антисемит, но все- таки где-то антисемит.

Всерьез говорить об антисемитизме Льва Николаевича трудно, и не по моральным причинам, а фактологическим: полная ерунда получается. Лев Николаевич — пожалуй, единственный лично знакомый мне археолог, который никогда не позволял себе никаких «еврейских» высказываний. Не только «еврейских» анекдотов, но вообще насмешливых или неуважительных высказываний любого толка. Вот мои друзья еврейского происхождения, как правило, «еврейские» анекдоты травили.

Л. Н. Гумилев дружил с заведующей библиотекой ЛО АН СССР, Рахилью Шнее- ровной Левиной. С Львом Клейном и Яковом Шером он тоже поддерживал самые теплые отношения. Думаю, тему «антисемитизма» Льва Николаевича на этом вполне можно закрыть.

Впрочем, бывают и еще более забавные, хотя и не менее зловонные «обвинения». Есть сведения, что Лев Николаевич сам был евреем на четверть — по матери. Правда ли это, я не знаю, потому что вопроса не изучал, не считая это важным. Но одному знакомому раввину, кричавшему об антисемитизме Гумилева, эту версию выдал. Потерев лоб, раввин, мужчина обширного интеллекта, задумчиво произнес:

«Значит, Лев Гумилев — еврей, ненавидящий самого себя».

В наше время обвинение в антисемитизме — типично политическое обвинение. Евреями, ненавидящими самих себя, еврейские шовинисты и расисты называют евреев, которые не разделяют их диких и преступных убеждений. По этому поводу замечу, что тогда, вероятно, современные немцы тоже ненавидят самих себя — в основном они не нацисты. Современные русские тоже ненавидят самих себя — они по большинству не коммунисты.

Владимир Чивилихин и Аполлон Кузьмин и правда оказались близки к тому, чтобы объявить Льва Николаевича «русским, ненавидящим себя»: они называли Гумилева

1 Клейн Л. С. Горькие мысли «привередливого рецензента» об учении Л. Н. Гумилева // Нева. 1992. №4. С. 228.

79


«русофобом» и сравнивали его учение почему-то с учением средневекового иудаиста, сефардского раввина Маймонида1, хотя Маймонид никогда русофобом не был и похоже даже не знал о существовании русских.

  1. Создатель направления в науке

Одним из классических обвинений наряду с «неуживчивостью» и «неуважением к коллективу» стало то, что Лев Николаевич не создал своей научной школы. Это невозможно объяснить только преследованиями ученого, его формальным отторжением официальной советской наукой. Создатель многих научных учреждений, признанный и увенчанный лаврами В. И. Вернадский тоже не создал своей школы.

И Вернадский, и Гумилев сделали намного больше, чем выращивание небольшой группы последователей. И тот и другой своими идеями изменили образ мысли, способ отношения к действительности, методологию научного поиска огромного множества людей. В данном случае важно, что не только людей, далеких от науки, но и самих ученых.

Примеров использования концепции и взглядов Л. Н. Гумилева при простраивании учебных курсов так много, что из них трудно выбрать пример.

Что же до влияния идей Гумилева на научную мысль, то очень легко показать: в последнюю очередь влияют как раз его евразийские идеи и теория пассионарности. Можно не признавать и того и другого — но поразительным образом, споря и отвергая Гумилева, уважаемые коллеги на каждом шагу отталкиваются от его же построений. В числе прочего само представление о «трехчленном» делении этнического сознания на суперэтническое, этническое и субэтническое прочно вошло в обиход ученых. Насколько мне известно, и сами эти термины, по крайней мере системно, в сочетании, и стоящие за ними представления введены в науку именно Л. Н. Гумилевым. Его авторство отрицалось неоднократно, но другой, более ранний автор — не найден. Это яркий, но далеко не единственный пример этого рода.

В конце концов и термин «этнология» в современном значении этого слова предложен именно Л. Н. Гумилевым. Не случайно его называют даже основателем этой науки2.

Даже провозглашая себя противником Гумилева, огромное число уважаемых коллег фактически развивают его идеи. Категорически отрицая Гумилева как ученого и называя его теории явлением «фольк-хистори», Н. Н. Крадин фактически применяет тот же метод, что и Лев Николаевич... Прямо не ссылаясь, но тем не менее3.

Отрицая существование пассионарных и непассионарных народов, А. П. Назаре- тян тут же начинает рассуждать о судьбе «пассионарных идей»4, фактически продолжая и развивая этот же комплекс представлений. Число примеров при желании можно преумножить, приводя их буквально до бесконечности.

Еще обширнее может стать перечисление работ, которые продолжают развивать идеи связи общества и ландшафта. Работы Г. Б. Федорова и Л. Н. Гумилева были проведены параллельно. Но исследования археологических микрорайонов5 проводились

1 Лурье Я. С. Древняя Русь в сочинениях Льва Гумилева//Звезда. 1994. № 10. С. 167-177.

2 Шнирелъман В. А., Панарин С. А. Лев Николаевич Гумилев — основатель этнологии? // Вестник Евразии. 2000. № 3 (10). С. 32-33.

3 Крадин Н. Н. Империя Хунну. — М.: Логос, 2002.

4 Назаретян А. П. Антропология насилия и культура самоорганизации: Очерки по эволюци- онно-исторической психологии. —М.: URSS, 2008.

5 Жук А. В. Генезис идеи археологического микрорайона // Археологические микрорайоны Западной Сибири: Межведомственный тематический сборник научных трудов. — Омск, 1997. С. 43-75.

80


явно под влиянием уже существовавших идей. Применяя метод, автор этой статьи находил археологические памятники именно в тех точках пространства, где их следовало искать, исходя из географической реальности1.

Моя монография «Антропоэкософия» во многих частях сформирована как прямое развитие многих положений Льва Николаевича2. И в этой книге, и во многих других я использовал понятие «месторазвитие»3.

При создании нового направления в науке, политической экологии, мы с моим другом и соавтором вполне осознанно развивали многие идеи Льва Николаевича, ссылались на его работы, использовали приводимые им факты4. Один из примеров того, как последователи порой идут дальше самого Л. Н. Гумилева. Учение об экологии обществ как основе политики государств Лев Николаевич счел бы, наверное, чересчур смелым, а мы развиваем именно такую концепцию. И она неплохо работает.

Ряд положений, высказываемых Д. Н. Верхотуровым, являются развитием моих, Дмитрия Николаевича или наших общих концепций, восходящих к работам Л. Н. Гумилева5. Уже третье поколение окормлено идеями великого ученого: своего рода «научные внуки».

3. Место в философии

  1. Русский универсализм

Для понимания наследия Л. Н. Гумилева очень важно, что его научная деятельность никогда не отделялась от философской. Это было естественно для «гигантов русского естествознания» XIX в. Сам беспрецедентный взлет русского естествознания неотторжим от явления, которое чаще всего называют на редкость неудачно: «русским космизмом». Это и не космизм, а скорее универсализм: осознание мира как целостности, которой не противопоставлен, а в которую включен сам человек.

Черта эта не «русская» в том смысле, что «универсализм» сознания характерен если не для всех абсолютно, то для большинства аграрно-традиционных обществ. Наверное, можно говорить в этом смысле не только о русском, но и о полинезийском, африканском и, допустим, цейлонском «космизме».

Н. Н. Моисеев точно определил русский космизм как народное мироощущение, которое российские ученые и литераторы просто сумели вербализовать и положить это мироощущение на язык литературных произведений и научных исследований6. Этот поток культуры проявляется не только в науке, но и в литературе (Л. Н. Толстой, Ф. И. Тютчев, В. Иванов, М. И. Ломоносов, даже Ф. К. Сологуб), в изобразительном

1 Районирование памятников верхнего палеолита в Юксеевском археологическом микрорайоне // Палеоэкология плейстоцена и культуры каменного века Северной Азии и сопредельных территорий: Материалы международного симпозиума. Т. 1. — Новосибирск: Изд-во ИА РАН, 1998.

С.326-332.

2 Буровский А. М. Антропоэкософия. Теория антропогеосферы. — М.: Вузовская книга, 2005.

3 Буровский А. М. Санкт-Петербург как географический феномен. — СПб.: Алетейя, 2003; Он же. Красноярск — месторазвитие культуры // Достижения науки и техники — развитию города Красноярска: Тезисы докладов научно-практической конференции, 22-24 октября 1997 г. — Красноярск: Красноярское книжное издательство, 1998. С. 127.

4 Якуцени С. П., Буровский А. М. Политическая экология. — СПб.: Аура-инфо, 2011.

5 Верхотуров Д. Н. Л. Н. Гумилев как предшественник синтетической теории развития // Лев Николаевич Гумилев. Теория этногенеза и исторические судьбы Евразии.— СПб., 2002. Т. 1. С. 112-114.

6 Моисеев Н. Н. Человек и ноосфера. — М., 1990.

81


искусстве (М. Чюрленис, Н. К. Рерих), и в музыке (А. Н. Скрябин), и в мистической, и в материалистической философии.

Именно в России широко распространенное народное мироощущение стало важнейшим фактором духовной жизни образованных слоев, принадлежащих и цивилизации. Причина этого в том, что Россия весь X и значительную часть XX в. жила в режиме «догоняющей модернизации»1. Декларировать представления о мире как о единой целостности, и о человеке как части мира никому не приходит в голову — пока не начинает утверждаться совсем иная система представлений и ценностей.

Эта качественно новая система характерна для цивилизации, сложившейся в Европе в XVII столетии, после Английской революции и Тридцатилетней войны. Нововременная европейская цивилизация до конца отбросила «циклическую» модель истории, рассматривая свое функционирование как устремленное в бесконечность самосовершенствование и распространение. Для нововременной цивилизации самоутверждение личности было важнее социальной гармонии, деятельность человека — важнее сохранения природного наследия. Эта цивилизация не признавала ни собственной конечности, ни права других культур на специфику. Всему миру вменялось перенять эту модель. Триста лет, вплоть до 1960-х гг., нововременная культура действительно занимала особое положение в мире и постепенно «втягивала» в себя региональные культуры.

Реализация «фаустовской» культуры в нововременной цивилизационной модели не только дала человечеству неимоверно высокий уровень жизни, спасение от большинства болезней и избавила 90% мужского населения от тяжелого ручного труда, а все женское население — от беспрерывного рождения детей, но и создала науку как особую форму общественного сознания, естественнонаучную картину мира, выделила личность человека из любой общественной группы и научилась уважать ее так же, как группу в целом (и даже больше). Маргарет Тэтчер считает это представление о личности человека своего рода «подарком» англо-саксов всему остальному человечеству2.

Неизбежно упрощая, постараюсь выразить некоторые культурные основания нововременной цивилизации.

  1. Человек — не часть остального мира; он — сам по себе. На него почти или совсем не распространяются законы, по которым живет остальной мир.

  2. Мир — не единое целое. Он — склад не связанных между собой явлений и процессов, которые существуют каждый сам по себе.

  3. Эти изолированные части мироздания составляют природные ресурсы, которые не могут быть исчерпаны и которые человек полномочен использовать в любых масштабах.

Ни сам Лев Николаевич Гумилев, ни его великие учителя никогда не согласились бы с этими положениями.

    1. Специфика русской науки

В эпоху «классической» нововременной науки каждая частная дисциплина, конкретизируя свою проблематику, решает исключительно собственные задачи. Поскольку объем научного накопленного знания не может не возрастать — все время идет дальнейшая дифференциация и детализация внутри каждой дисциплины.

1 Ионов И. И. Проблема сравнительного изучения цивилизаций в национально-историческом контексте // Цивилизации. Вып. 2. — М.: Наука, 1993; Он же. Российская цивилизация, IX — начало XX в. 10-11 кл. — М.: Просвещение, 1998.

2 Тэтчер М. Искусство управления государством. Стратегии для меняющегося мира. — М.: Альбина Паблишер, 2012.

82


Этому все более узкому специалисту, в силу все того же накопления знаний и расширения поставленных исследовательских задач, для решения своих, все более узких и частных проблем, требуется сотрудничество со все большим числом все более узких специалистов.

«Отраслевой» подход и жесткая дифференциация наук в эпоху А. Гумбольдта зафиксированы и в образовании введением кафедрально-факультетской системы в университетах.

В России универсализм-космизм как народное мироощущение породил космизм как течение в религиозной философии (А. В. Сухово-Кобылин, Н. Ф. Федоров,

В. С. Соловьев, С. Н. Булгаков, П. А. Флоренский). Это же народное мироощущение породило и другое явление, возникшее «внутри» появившейся в России в XIX в. позитивистской науки. Русские ученые середины XIX столетия все больше отказывались от скрупулезного следования немецким образцам, начали обращать повышенное внимание не на исследование внутренней структуры объектов, а на их связи друг с другом. Исследователи, вовсе не стремившиеся выйти из пределов эмпирического естествознания в философскую область, ограничивая себя задачами позитивистского исследования, получения позитивного знания, все равно постоянно выходили в межпредметные области, на стыке наук создавали разного рода междисциплинарные связи.

Очень характерна деятельность В. В. Докучаева, создателя научного почвоведе- ния , И. А. Северцова , с его совершенно экологическими подходами, Д. И. Менделеева, осмыслившего химическую систему мира, самого В. И. Вернадского, создателя максимально «комплексной» науки «биогеохимии»3, а потом термина «биосфера» в его современном понимании.

Заметим — сам взлет русского естествознания стал возможным благодаря тому, что наука начала основываться на философском фундаменте «космизма-универсализма». В. И. Вернадский считал «соединение науки и философии, как это было в древней Греции», самым продуктивным путем развития науки4.

Классическая нововременная наука пережила в XX в. по крайней мере два переворота5. Но переживало-то их естествознание, в первую очередь физика. Даже в геологии вовсе не потребовалась никакая «постнеклассическая» наука для перехода к универсальным построениям.

Тем более эти перевороты совершенно не нужны в истории и археологии: в них и так очевидно, что позитивистское исследование не отделимо от философии и методологии. У физика возникает иллюзия своей независимости от философии, а у гуманитария — не возникает.

Без философской парадигмы история это только набор фактов, вне какой бы то ни было системы. Непонятен даже объект исследования, а тем более смысл собственных действий. Создав собственную методологию, как Л. Н. Гумилев, или взяв на вооружение Гумилева, Ясперса, Тойнби, Маркса или Маслоу, мы не можем говорить о том, что понимаем сущность истории; но мы по крайней мере исходим из того, что такая сущность есть, и что ее можно познать.

1 Докучаев В. В. Наши степи прежде и теперь. — СПб.: Типография Е. Евдокимова, 1892.

2 Северцов Н. А. Периодические явления в жизни зверей, птиц и гад Воронежской губернии.

  • М., 1856.

3 Вернадский В. И. Труды по биогеохимии и геохимии почв. — М.: Наука, 1992.

4 Вернадский В. И. Философские мысли натуралиста. — М., 1988.

5 Степин В. С., Кузнецова Л. Ф. Научная картина мира в культуре техногенной цивилизации. — М., 1994.

6 Степин В. С. Становление норм и идеалов постнеклассической науки // Проблемы методологии постнеклассической науки. — М.: Наука, 1992.

83


    1. Философская основа работ Л. Н. Гумилева

О философских основах своих исследований Лев Николаевич писал достаточно недвусмысленно, хотя специально философией не занимался. Да и вообще отделение науки от философии, дробление той и другой на множество дисциплин не были ему близки.

Философия естествознания, как отдельная философская дисциплина, очень далека от натурфилософии «русского космизма». Наука и Вернадского, и Гумилева стоит на совершенно ином философском фундаменте, чем наука Запада и официальная советская наука. Не случайно у большинства профессиональных философов делаются каменные лица при одном упоминании «русского космизма».

Требовать от Гумилева, чтобы его построения соответствовали западным стандартам — примерно то же самое, что принять за стандарт стихосложения английскую поэзию и удивляться, какие причудливые формы принимает английское стихосложение в персидской или в арабской литературе.

Этот подход предельно далек от «магистрального пути западной исторической мысли» и научной мысли вообще. В этом отношении Л. Н. Гумилев тоже был законченным «несистемщиком», развивая направление нестандартное и маргинальное для официальной философии.

История русской мысли сложилась так, что мы все не можем осознать универсализм своей науки как национальное и при том исключительно ценное качество. Если угодно — достижение. Это почти не осознается — но Лев Г умилев продолжил пресловутый «космизм», и сам создал философскую основу для дальнейших исследований. Мы в политической экологии — чуть ли не единственные, кто применяет его учение в качестве именно одной из философских основ.

    1. Так кто же такой Лев Николаевич Гумилев?

Как и обо всяком незаурядном человеке, о Л. Н. Гумилеве можно сказать много чего — в том числе почти противоположное. В нем было много самых различных качеств, он занимался множеством разных дел.

«Последний евразиец»? В определенной степени, да. Аристократ? Представитель ученого сословия? Да... Да... Археолог? Историк? Философ? Писатель? Каждый раз отвечаешь «да!» — но всякий раз с полным пониманием частичности ответа.

Гумилев справедливо писал, что историки имеют дело с феноменами... Он и сам был феноменом: исторически сложившимся, уникальным, имеющим свою судьбу, существующим независимо от нашего желания, живущим не по нашей воле и не для нашего блага. Феномен можно включить в разные схемы и писать разными словами... Но все классификации будут частичны, а все слова — неточны.

Лев Гумилев был феноменом, пришедшим к нам из эпохи Вернадского, Докучаева, Булгакова, Милюкова, Столыпина. Он был не «борцом с советской властью» с московской кухни и с папиным партбилетом, а человеком, который продолжал культурноисторическую традицию, и тем соединял времена. Система чувствовала чужеродный элемент — говоря терминами самого Гумилева, «ксению». Она пыталась «переварить» ксению, или хотя бы сделать ее менее чужой и опасной. А «ксения» вроде бы принимала правила игры: уверяла, что использует исторический материализм бородатого психа Карла Маркса, вроде как бы слушался начальства — и лагерного, и университетского... Но внутри оставался независимым, и это было неистребимо.

Феномен по имени Лев Гумилев смог стать таковым, потому что генетика, обстоятельства жизни и личные качества сделали его представителем великой российской науки. Это был человек очень архаичный в том же смысле, в каком в нашем мире будет

84


архаичен и «несовременен» средневековый рыцарь, римский центурион или древнеегипетский жрец Амона-Ра. Ведь в наше время «профессорские пятницы» выглядят почти как древнеримские триумфы или ритуальная пляска в масках павианов, во тьме южной египетской ночи.

Он не подчинялся обстоятельствам, не плыл по течению, упорно оставаясь самим собой. Маниакальная трудоспособность, талант и острый интерес к окружающему миру входили в это «быть самим собой». Лев Николаевич стал крупным ученым так же, как дышал и говорил.

Это и сделало Льва Николаевича явлением, которое мы до сих пор помним, почитаем и изучаем.

//. А. Хренов

ИДЕИ Л. И. ГУМИЛЕВА НА ФОНЕ ОРИЕНТАЛИСТСКОГО ДИСКУРСА

В 20-е г. XX в. вышла книга немецкого историка Э. Трельча «Историзм и его проблемы», в которой высказаны сомнения по поводу того, что нам известно все, что происходило в истории, а главное, он пытается выяснить причины этого незнания. Нас привлекла его мысль о взаимном непонимании культур, которая, правда, к этому времени уже была высказана О. Шпенглером, а его имя Э. Трельч упоминает в предисловии к своей книге. Представляется, что здесь найдена серьезная причина интересующего нас явления, а именно — трудности установления диалога между культурами. Разговор о диалоге невольно превращается в разговор о препятствиях на пути к взаимному пониманию.

Э. Трельч признает, что все, что не относится к западной культуре, «фаустовский» человек понимает с трудом. В данном случае мы сошлемся лишь на то обобщение, которое он в своей книге делает, и на тот факт, что относится к России, факт, призванный иллюстрировать сделанное историком обобщение. Он пишет: «Великие культуры Запада, ислама, Китая и Индии понимают в сущности лишь самих себя, пользуясь контрастами только как средством для самопонимания и, пожалуй, для самообновления» [1]. По всей видимости, историк дорожит данной формулой, поскольку в конце книги он снова возвращается к этой мысли, говоря, что «мы знаем только самих себя». Он пишет: «Знание чужих культур может быть чрезвычайно важным для самопознания, понимания мира и практических отношений. Но во всем этом мы понимаем и утверждаем только самих себя, формируем, сколько бы мы ни приспосабливались к чужим культурам и как бы ни воспринимали их, только самих себя такими, как мы сложились и создавались в течение тысячелетий. Надо иметь мужество признать свою историческую судьбу, ибо нам не удается выпрыгнуть из нашей исторической кожи» [2].

После такого заявления нельзя не привести конкретный пример. Для Э. Трельча таким примером непонимания оказывается восприятие «фаустовским» человеком России. «Уже по отношению к России, которая ведь, как и мы, унаследовала христианство и позднеантичную мистику спасения, — пишет он, — наши культурно-философские масштабы оказываются недейственными, так как у нас нет общего с ней латинского прошлого» [3]. В самом деле, история попыток взаимного понимания культур Запада и России можно представить историей непонимания. Но этот сюжет непонимания улавливается не только между Западом и Россией, но, скажем, между Западом и Востоком.

85


Итальянский историк Ф. Кардини свою книгу так и называет — «Европа и ислам. История непонимания» [4].

Что же касается Э. Трельча, то он высказывается и по поводу Востока. Он, в частности, пишет: «Что же касается души Востока, то все, кто полагает, что постигли ее, признаются, что все-таки ее не поняли» [5]. В другом месте Э. Трельч расшифровывает это замечание, обращая внимание на причину такого непонимания. «Бегство на Восток, — пишет он, — метафизическая глубина которого может во многом превосходить сущность европейцев, в действительности для нас всегда только игра и преходящая обида. Мы уже созданы как активная, исторически мыслящая и верящая в индивидуальную сущность раса. Этим наполнена и определена вся наша натура, и мы отказались бы от самих себя и утратили бы себя, если бы приняли мышление далекого Востока и его обусловленные тропическим климатом формы жизни. Мы можем учиться непоколебимости и уверенности чувств его религиозной жизни и в этом отношении соприкасаемся с ним. Но его недооценка историко-индивидуального и конечно — определенного составляет для нас его границу, так как ценность этих моментов служит источником всей жизни средней полосы. Здесь нам нельзя проявлять слабость, если мы не готовы вообще погрузиться в бездонность» [6].

Таким образом, подводя читателя к идее необходимости нового культурного синтеза в истории, способствующего большему взаимопониманию между разными культурами, Э. Трельч указывает на причины, разделяющие разные народы. Среди таких причин решающей и убедительно аргументированной причиной для Э. Трельча оказывается ментальность того или иного народа или группы народов, объединенных понятием великой культуры, как это получается у О. Шпенглера, цивилизации, как это вытекает из теории А. Тойнби или этноса, как это предстает в теории этногенеза Л. Гумилева. В истории того или иного народа накапливается множество представлений, образов, стереотипов и мифов, в соответствии с которыми этот народ воспринимает как себя, так и остальные народы.

Взять хотя бы мифологический аспект ментальности того или иного народа. В данном случае мифологию нельзя понимать синонимом лжи. Это некая, возникающая на раннем этапе истории какой-либо культуры идеальная формула бытия, сопровождающая последующую историю этой культуры. Действительно, для того чтобы преодолевать многочисленные препятствия и разрешать возникающие проблемы, каждый народ создает свой идеальный образ, позволяющий сплотить людей. Создание такого образа предполагает и активность мифа. И здесь, поскольку преследуется цель сплочения, на первое место выходит сознание «мы». Но там, где утверждается «мы», там возникают и «они», а «они», созданные воображением «мы», могут предстать уже не в столь идеальном свете.

Вообще, видимо, мифология — значимое слагаемое всякой культуры. Мифология сопровождает культуру и, как можно предположить, осуществляет ряд положительных, необходимых для существования культуры функций. С мифологией связана позиция, которой придерживаются носители культуры, в соответствии с которой бытие воспринимается и оценивается не таким, какое оно есть реально, а таким, каким оно должно быть. Несомненно, этот заданный и усвоенный утопизм накладывает на сознание носителей культуры печать.

Другим значимым слагаемым ментальности выступает и искусство, которое или следует за мифологией и ее воспроизводит, ставя акцент на идеальном образе народа, или же сопротивляется ей и сосредотачивает свое внимание на том, что отклоняется от идеального образа народа и демонстрирует критические оценки по отношению к психологии и истории народа. Таким образом, проблема заключается в том, что менталь

86


ность может формироваться не самими носителями той или иной культуры, а представителями другой культуры, подчас выступающей для этой культуры тем, что А. Тойнби называет историческим Вызовом, Если другой народ выступает в истории данного народа Вызовом, то, естественно, что его образ нередко наделяется негативными коннотациями, которые, по всей видимости, будут расходиться с реальностью. Именно они и станут определяющими в возникновении препятствий на пути к установлению диалога.

Обратим внимание и еще на один момент. Участие ментального фактора в общении между разными культурами может быть или максимальным или минимальным. Это зависит от тех фаз, которые в истории народа можно фиксировать. Естественно, что фаза наивысшего расцвета культуры, которая у А. Тойнби называется фазой роста, а у Л. Гумилева акматической фазой, усиливает нарциссический комплекс, в соответствии с которым какая-то культура не испытывает потребности погружаться в самобытность той или иной культуры, чтобы ее познать. Она слишком поглощена самолюбованием. На такой фазе истории ее нарциссический комплекс достигает максимума. Культура, переживающая пик своего развития, воспринимает другую культуру как свое зеркальное подобие, приписывая ей присущие себе признаки. Если в другой культуре находятся подобные этой культуре признаки, то ее позитивных коннотаций будет больше. Если же они отсутствуют, то такое подобие или привносится в ее восприятие, или другая культура вообще не воспринимается. Она отторгается. Отсутствие подобия способствует наделению ее негативными коннотациями.

Этот момент усиливается еще и тем обстоятельством, что находящаяся в зените своего блеска культура стремится к распространению своих ценностей в мире, а следовательно, и к лидерству в мировой истории. Но «чужие» культуры не всегда готовы эти ценности ассимилировать, что является реальной причиной усиления непонимания между ними. Процесс этот стихийный и зависимый от развертывающихся процессов в настоящем. Случающиеся в истории настоящего события порождают эмоции разной интенсивности. Некоторые из них провоцируют сильные эмоции. Эти эмоции может усиливать историческая память о некогда имевших место трагических событиях. Извлеченные из бессознательного следы далекого события накладываются на события настоящего, диктуя особое его восприятие и оценку, которые, казалось бы, не соответствуют реальной их значимости. О такой вспышке исторической памяти, определяющей восприятие современных событий, JI. Гумилев писал так: «...В каждом из нас живет генетическая память, не ощущаемая в повседневности, но иногда вспыхивающая в подсознании» [7].

Такая генетическая память тоже участвует в понимании или непонимании других культур. Известно, например, что для католического Запада византийцы, называющие себя ромеями, с их православной верой всегда были еретиками. Но поскольку Русь заимствовала православие у Византии, то, естественно, что русские с точки зрения Запада тоже стали еретиками. Эта некогда утвердившая себя религиозная установка составляет слагаемое западной ментальности. Американский историк и публицист Т. Ф. Мэдден приводит такой факт. Когда американцы спросили у представителей Аль-Каиды, «почему вы нас ненавидите», те, объясняя причины ненависти, назвали в числе прочих крестовые походы [8].

Такое понимание как раз часто и оказывается непониманием. Именно поэтому Э. Трельч пишет, что мы, а под «мы» он подразумевает носителей «фаустовской» культуры, в сущности, понимаем лишь себя, перенося это понимание себя на понимание другого. Здесь, правда, закономерно поставить вопрос: а правда ли, что мы себя понимаем? Если мы и понимаем себя, то до какой степени понимаем? Не проходит ли в своей истории каждый народ те же ступени, что и отдельный человек? Понимать себя че

87


ловек начинает лишь в финале своей жизни. Но этот процесс самопознания полноты все же не достигает. Эта полнота, может быть, удается лишь другому, поставившему перед собой задачу понять того, кого он когда-то знал или о ком размышлял.

Но если уж иметь в виду не человека, а культуру, то самопознание любой культуры не является ориентированным исключительно на эту культуру процессом. Это самопознание предполагает иное и другое, а именно, иную и другую культуру. Чтобы утвердить и поддержать «свое», необходимо соответствовать некоей норме. Но соответствие норме предполагает, что мы знаем, что ей не соответствует. Присутствие в процессах самопознания другой культуры, в которой существует иное представление о норме, оказывается обязательным.

Таким образом, самосознание предполагает участие в нем несходной культуры. Вот почему оппозиция «мы» и «они», о которой так глубоко размышлял в свое время Б. Поршнев, явно не исчерпывается наделением чужой культуры образом врага. Что касается самопознания, то здесь опять же важно иметь в виду, что оно развертывается в истории. Максимум знания о себе культура имеет ближе к своему закату. Получается совсем по Гегелю: сова Минервы вылетает лишь ночью. Иначе говоря, та или иная культура способна понимать себя только в тот период, когда цикл ее становления уже закончился, и она приближается к закату. Тогда-то только и может открыться истина — что она из себя представляет. Истина, которая посетила, например, Шпенглера, задавшегося вопросом: какой момент в своей истории переживает западный мир в начале XX в.? Как выясняется из его известного сочинения, она оказывается в фазе цивилизации. Но если самопознание культуры достигает полноты лишь в финале исторического цикла культуры, то как же существует культура на предшествующих этапах, когда она полнотой знания о себе не обладает. Она существует, опираясь на множество представлений, образов и мифов, которые существовали и распространялись на протяжении всей истории человечества. В качестве их мощных трансляторов были религия, идеология и искусство, которые до некоторого времени функционировали в единстве.

Но в XX в. возникли еще более мощные трансляторы, ориентирующиеся на электронные технологии — средства массовой коммуникации. Призванные способствовать просвещению масс, они на самом деле стали отвечать установкам заинтересованной в подавлении массы власти, с одной стороны, и безудержной страсти массы развлекаться — с другой. О том, как власть способна контролировать средства массовой коммуникации, говорить не приходится. Это и так ясно. Что уж в связи с этим говорить об эпохе тоталитарных режимов. Этот вопрос еще и сегодня вызывает бурные дискуссии. Что же касается страсти массы к развлечению, то по этому поводу много интересного сказано в возникшей еще в конце XIX в. так называемой психологии масс, сопровождающей в поздней истории процессы демократизации. Масса с ее потребностью развлекаться решительно отодвинула в сторону творческую элиту, начав диктовать искусству свои правила и нормы. Ради сохранения власти и восполнения эмоционального дефицита средства массовой коммуникации превратились в производство самых фантастических, далеких от реальности представлений, образов и мифов, по сути, переселяя массы их реальной истории в вымышленную.

Таким образом, представляемая в развлекательных формах вымышленная история освобождает от знания реальной истории. Но это может представлять опасность. По этому поводу Т. Ф. Мэдден справедливо пишет: «Если мы не будем знать историю нашей цивилизации, у нас не будет возможности защищаться от тех, кто захочет ее исказить или извратить. Иными словами, своим незнанием истории мы позволяем всем желающим, включая наших врагов, определять за нас, кто мы такие и какое место в мире занимаем» [9].


До сих пор, имея в виду ментальный фактор диалога между народами, мы затронули лишь мифологический, социально-психологический и художественный его признаки. Однако с некоторых пор в истории следует фиксировать фактор научный, который все более заставляет обращать на себя внимание. В данном случае имеются в виду не естественные, а гуманитарные науки. Именно гуманитарные науки должны возвращать народы из воображаемой, нафантазированной и мифологической реальности в собственно реальность. Лишь эти науки способны сопротивляться разного рода фобиям, если, конечно, они сами не подпадают под воздействие, с одной стороны, идеологических установок власти, а с другой — установок массового сознания, что тоже возможно. Проблема заключается в том, что сама гуманитарная наука нередко подпадает под воздействие массовой коммуникации, а следовательно, массовых представлений, образов и мифов.

Если гуманитарная наука свою миссию не исполняет или исполняет плохо, то, пользуясь мифами и неадекватными образами, носители той или иной культуры к диалогу с другой культурой оказываются неспособными. Они оказываются во власти мифов, из которых наиболее активной оказывается оппозиция «мы» и «они». Эта неспособность усиливается, если иметь в виду, что неадекватные представления, образы и мифы с уровня психологии ментальности или психологии масс способны переходить на уровень политики, идеологии, установок государства и т. д.

Когда Э. Трельч говорит о «преувеличенном чувстве собственной значимости, присущем европейцам» [10], то он имеет в виду как раз психологическое качество «фаустовского» человека или носителя «фаустовской» культуры, которое, конечно же, принимает участие во взаимоотношениях и соответственно диалоге между народами. Это преувеличение собственной значимости как раз и оказывается репрезентативным для той культуры, которая переживает акматическую фазу. Но если бы дело сводилось лишь к этому. Тот же Э. Трельч говорит, что «в европейском мышлении всегда присутствует завоеватель, колонизатор и миссионер» [11]. И вот когда он это говорит, то в этом его высказывании уже присутствует не просто ментальность, а ментальность в политической и идеологической форме, ментальность, переработанная идеологией, то есть ментальность, соответствующая истории империй.

В качестве иллюстрации этого положения можно было бы сослаться на исследование американского интеллектуала арабского происхождения, профессора Колумбийского университета Э. В. Саида, посвященное так называемому ориентализму. Анализируя многие источники этнографического, филологического, лингвистического, литературного и исторического плана, Э. В. Саид приходит к выводу, что ориентализм — это не только направление в гуманитарной науке, объектом анализа которого является Восток, но и «фундаментально политическая доктрина, навязываемая Востоку, потому что Восток слабее Запада» [12]. Это совершенно уникальное и тщательно выполненное исследование, в котором проработано множество источников XIX и XX вв. Э. В. Саид убедительно доказывает, что гуманитарная мысль Запада, когда предметом внимания она делает Восток, целиком и полностью зависима от ориенталистского проекта или дискурса, исходящего из воли «фаустовского» человека к власти над Востоком и вообще над миром.

Когда мы сталкиваемся с ментальностью, обработанной идеологией, то можно фиксировать уже установку не на диалог, а на монолог. Одним из самых существенных препятствий на пути к диалогу между культурами и цивилизациями оказывается имперский комплекс. Это все еще актуальная проблема. Причем она касается многих народов, в том числе и русского, вызвавшего к жизни в XX в. одну из мощных империй — большевистскую империю. Но в данном случае мы не будем этого специфического вопроса касаться, поскольку обсуждали его в ряде других опубликованных работ [12].

89


На этот раз мы поставим эту проблему применительно к столь актуальным в последнее время взаимоотношениям Запада и Востока, имея намерение продемонстрировать активность ментальных и идеологических установок, затрудняющих адекватное взаимное понимание этих суперкультур, втягивающих в поле своего влияния практически все другие культуры и цивилизации. В качестве примера демифологизации, облегчающей взаимное познание культур и, соответственно, возможный между ними диалог, остановимся лишь на двух явлениях, представляющих и прорывы в гуманитарных науках и, с другой стороны, являющихся показательными для успешного решения проблемы диалога между культурами.

Мы останавливаемся на этих двух примерах — прорывах гуманитарной науки вовсе не потому, что они исчерпывают достижения гуманитарных наук последнего времени. А потому, что в условиях непростых отношений, существующих сегодня между Западом и Востоком, они все же помогают ориентироваться и избегать распространенных мифологических стереотипов. Иными словами, эти концепции позволяют точнее и глубже понять путь к диалогу.

Такими показательными примерами оказываются уже упоминаемое исследование Э. В. Саида о созданном Западом ориенталистском проекте и концепция истории, предложенная Л. Гумилевым, которая, правда, восходит к так называемой евразийской идее, возникшей и разрабатываемой в кругах русской эмиграции на Западе еще в 20-е гг. Не случайно Л. Гумилева иногда называют последним евразийцем [14].

Мы останавливаемся на этих двух концепциях потому, что во многом они разрушают имевшую место длительную историю функционирования неадекватных представлений о Востоке, затрудняющих возможность диалога. Между тем, необходимость в этом диалоге, как свидетельствуют многие дискуссии последнего времени, является одной из актуальных проблем рубежа XX-XXI вв. Избирая в качестве предмета внимания эти две концепции, мы не ставим акцент лишь исключительно на ментальном факторе непонимания между культурами, а имеем намерение остановиться именно на том, как этот фактор трасформируется в идеологический дискурс. В то же время нас интересует вопрос, как наука (и филологическая, и лингвистическая, если иметь в виду книгу Э. В. Саида, и историческая, и этнологическая, если иметь в виду концепцию Л. Гумилева) принимает участие в демифологизации того образа Востока, который конструирует та или иная империя или цивилизация, преследуя корыстные цели.

Но когда ставится акцент на этих двух примерах демифологизации во взаимоотношениях Запада и Востока, то здесь следует иметь в виду, что возможными они оказались лишь на определенном этапе истории, который Шпенглер когда-то назвал этапом цивилизации в истории Запада, а под ним он подразумевал, как известно, финальный этап западной культуры. Иначе говоря, они оказались следствием того явления, которое в науке обозначается как кризис европоцентризма. В этом отношении истоки продвижения в сторону демифологизации, то есть агрессивного навязывания Востоку негативных образов, можно усматривать уже у Гете, Шопенгауэра, Ницше, Данилевского, Шпенглера, русских евразийцев, Гумилева и т. д.

Может быть, у нас наименее известной оказывается концепция Э. В. Саида, изложенная им в его книге «Ориентализм. Западные концепции Востока», вышедшей в 1978 г. Эта книга напоминает другую книгу, вышедшую на столетие раньше, а именно, книгу Н. Данилевского «Россия и Европа. Взгляд на культурные и политические отношения славянского мира к германо-романскому», опубликованную в России в 1871 г. и оказавшую влияние на Шпенглера. Именно эта книга положила начало демифологизации отношений между Россией и Западом. Конечно, книга Н. Данилевского не касается Востока. Она посвящена взаимоотношению между Россией и Западом. Но авторов этих книг объединяет стремление продемонстрировать волю «фаустовской» культуры доми-

90


нировать в мировой истории и, следовательно, формировать неадекватные образы тех культур, которые от нее отличаются. Вопрос, поставленный Н. Данилевским в этой книге, все еще продолжает быть актуальным. Но что касается книги Э. В. Саида, то на этот раз вопрос поставлен применительно не к России, а к Востоку в целом, в который, как утверждают евразийцы, входит и Россия. Речь идет все о той же ментальности «фаустовского» человека, стремящегося к распространению своего влияния в мире и доминированию над другими культурами.

Книга Э. В. Саида посвящена системе знаний о Востоке, вызванной к жизни в западной культуре и обозначенной автором понятием «ориентализм». Она как раз является примером того, как одна культура способна навязать другой культуре образ, удобный ей, но не соответствующий реальному положению дел. Согласно Э. В. Саиду, ориентализм был вызван к жизни для того, чтобы сконструировать образ Востока, который был бы удобен для осуществления власти Запада над Востоком. Сконструированный Западом Восток — это и есть то, что Э. Трельч подразумевал под самопониманием, не способствующим подлинному пониманию других культур.

История с возникновением и становлением ориентализма как раз и может иллюстрировать высказанную нами ранее мысль о том, что мифологизация реальности и истории, столь активная в массовом сознании, а с некоторых пор и в средствах массовой коммуникации, давно уже проникла в гуманитарную науку и имеет инерцию. Как считает Э. В. Саид, литературу и культуру (а примеров из истории той и другой он приводит достаточно) нельзя считать абсолютно невинными. Когда Э. В. Саид пишет, что знать о предмете, значит иметь над ним власть, то он явно ссылается в данном случае на идеи М. Фуко. При этом акцент Э. В. Саид ставит на связи ориентализма не столько с массовым сознанием, сколько с системой власти, причем имперской власти. Э. В. Саид прямо говорит об ориентализме как порождении имперской традиции Запада.

Имея в виду восточную идентичность, Э. В. Саид утверждает, что целиком и полностью она сконструирована ориентализмом. Подобная идентичность Востока, транслируемая во всем мире, по мнению Э. В. Саида, к реальному Востоку не имеет отношения. Она характеризует скорее Запад, нежели Восток. Возвращаясь к истокам ориентализма и улавливая эти истоки уже в Древней Греции, Э. Саид констатирует совпадение времени становления ориентализма с беспрецедентной экспансией Европы в мире (с 1814 по 1914 г.), хотя эпидемия увлечения Востоком этому становлению предшествует и начинается с середины XVIII в.

Имея в виду эпидемию увлечения Востоком (1765 по 1850 г.), Э. В. Саид утверждает, что, может быть, в данном случае можно даже говорить о «восточном Возрождении» на Западе по аналогии с античным Возрождением, который Европа переживала с XV в., пытаясь вернуться к культуре Древней Греции и Древнего Рима. В связи с этим Э. В. Саид утверждает, что в это время значительное число писателей и поэтов Запада оказывались восторженными поклонниками Востока (Гете, Гюго, Флобер и т. д.). По сути, речь идет об эпохе романтизма, которая, как известно, была исходной и до некоторого времени неосознаваемой точкой кризиса европоцентризма, что проявилось в интересе романтиков к разным культурам, в том числе, к Востоку. Более того, именно у романтиков возникло неприятие уже начавшего к этому времени складываться того, что Э. В. Называет ориенталистским дискурсом. Об этом неприятии уже укореняющегося дискурса, например, свидетельствовали идеи Ф. Шлегеля, утверждавшего в своей статье «О языке и мудрости индийцев», что мысль о противопоставлении Запада и Востока сильно преувеличена. Он писал: «В истории народов следует рассматривать жителей Азии и европейцев как членов одной семьи, историю которых нельзя разделять, если хотят понять целое» [16].

91


Продолжая доказывать эту мысль о единстве восточных и европейских народов, Ф. Шлегель утверждал: «Подобно тому, как в истории народов азиаты и европейцы образуют одну большую семью, а Азия и Европа — неразрывное целое, так следовало бы во все большей мере стараться рассматривать и литературу всех культурных народов как последовательное развитие и одно-единственное внутренне связанное строение и создание, как одно великое целое, где известные односторонние и ограниченные точки зрения исчезли бы сами собой, многое стало бы понятным лишь в этой связи и все предстало бы в этом свете новым» [17].

Эта мысль Ф. Шлегеля, касающаяся отношений Запада и Востока как слагаемых целостного организма имеет продолжение и в XX в. Так, известны суждения Р. Генона

о том, что европейцы всячески принижают и умаляют значение исламской цивилизации в становлении западной цивилизации. Так, он утверждает, что если бы не мусульманские посредники, то европейцам пришлось бы доказывать, в чем они совершенно уверены, а именно, то, что они — прямые наследники эллинской цивилизации [18]. Р. Генон прямо пишет: «не будь исламских ученых и философов, европейцы еще долго пребывали бы в полном незнании этого наследия, а, может быть, так никогда и не познакомились бы с ним» [19]. Так, латинские переводы Платона и Аристотеля делались не непосредственно с греческих оригиналов, а с арабских переводов. Причины такого непризнания Р. Генон усматривает в гордыне и самомнении европейцев.

Поразительны примеры исламского влияния на искусство Запада. Так, как утверждает Р. Генон, «стрельчатый, или готический свод, давший название целому архитектурному стилю, несомненно, берет свое начало из арабской архитектуры, хотя многочисленные надуманные теории стараются всячески опровергнуть эти истины» [20]. Кстати, эту зависимость западной готики от арабской культуры констатировал и

О. Шпенглер. «Действительно, — писал он, — все культуры, за вычетом египетской, мексиканской и китайской, находились под опекой более древних культурных впечатлений; чужие черты проступают в каждом из этих миров форм. Фаустовская душа готики, уже самим арабским происхождением христианства ведомая по пути своего благоговения, ухватилась за богатую сокровищницу позднеарабского искусства. Арабесочный узор, бесспорно, южной, хочется сказать, арабской готики опутывает фасады кафедральных соборов Бургундии и Прованса, обуздывает магией камня внешний язык Страсбургского Мюнстера и повсюду, в статуях и порталах, в узорах тканей, резной работе, металлических изделиях, не в последнюю очередь в кудреватых фигурах схоластического мышления и в одном из высочайших западных символов, в легенде о святом Граале, ведет скрытую борьбу с северным прачувством викингской готики, господствующей в интерьере Магдебургского собора, в шпиле Фрейбургского Мюнстера и в мистике Мейстера Экхарта. Стрельчатый свод неоднократно грозит разорвать свою связующую линию и перейти в подковообразную арку мавританско-норманнских построек» [21].

Э. В. Саид прослеживает трансформацию различных представлений о Востоке в некую систему, а затем последующую трансформацию научной системы в нечто вроде идеологии. Иначе говоря, в этой системе Э. В. Саид усматривает установки имперской власти. Получается совсем по М. Фуко, система научного знания оказывается способной интегрироваться в систему политических и идеологических установок империи, а функция этих установок заключается в господстве Запада над Востоком. Наука используется как средство контроля и подавления. Э. В. Саид подробно останавливается на знаниях о Востоке, функционирующих в контексте подобных имперских установок на протяжении всей истории, но особенно в контексте периода превращения восточных стран в западные колонии.

92


Здесь следует остановиться на том, что имперский комплекс не упраздняет социально-психологического и ментального, о котором говорил Э. Трельч. Того комплекса, который неизбежно проявляется в процессах самопознания культуры, когда чужая культура помогает поддерживать нормы в своей культуре. Это обстоятельство Э. В. Саид учитывает. Дело в том, что и предшественник «фаустовского» человека — древний грек, задавший Западу ментальную парадигму и наследующий его «фаустовский» человек продолжали бессознательно сохранять связи с той стихией, из которой вышли, то есть с Востоком. «Фаустовский» человек стремился быть по отношению к Востоку на дистанции, но в то же время он бессознательно возвращался к нему. Но эта же амбивалентность по отношению к Востоку имела место и в античности. Ж. Делез и Ф. Гваттари пишут: «Но они (полисы античной Греции. — Н. X.) первыми оказались настолько близко и вместе с тем настолько далеко от архаических восточных империй, что сумели извлечь из них выгоду, не следуя сами их образцу; вместо того чтобы паразитировать в их порах, они сами стали купаться в новой составляющей, осуществили новую, имманентную детерриторизацию, сформировали среду имманентности» [22].

По сути, это раздвоение древнего грека между Востоком и собственной системой ценностей напоминает оппозицию Ф. Ницше между аполлоновской и дионисийской культурой, которая для древнего грека была и притягательной, и одновременно опасной. Созидая аполлоновскую культуру, требующую дисциплины и подчинения интеллекту, древний грек в форме трагедии на время возвращался в первоначальную стихию, которая у Ф. Ницше ассоциируется с мифом и, в частности, с Дионисом. Но ведь Дионис — бог восточного происхождения. Гипноз Диониса для грека объясняется не только возможностью свободы от иерархии и дисциплины, но и тем, что этот образ предстает выражением духа Востока, то есть свободой от того напряжения, которое сопровождает в истории становление личного начала, а вместе с ним и новой самобытной культуры, в которой это личное начало становится определяющим. Стихия Диониса, стало быть, возвращает древнего грека в первоначальное состояние, что для становления утверждающей себя в противостоянии Востоку новой культуры представляет опасность.

С этой точки зрения в концепции Э. В. Саида можно кое-что уточнить. Ведь если дионисийская стихия столь привлекательна, то это еще не означает, что ее следует приветствовать. Ассимиляция этой стихии, а это именно восточная стихия, представляет опасность потому, что если она окажется чересчур активной, то это может привести к тому, что античная культура утратит характерную для нее самостоятельность. Но утрата самостоятельности означает и возвращение в восточную стихию, от которой античная культура когда-то дистанцировалась. Именно поэтому сначала античный мир, а затем и мир западноевропейский выдвигает против восточных соблазнов мощный бастион сопротивления. Таким бастионом и оказывается ориенталистский дискурс. Такой бастион означает уже не только систему сложившихся в западной гуманитарной науке представлений и не только систему установок имперской власти, но и императивы достигшей самостоятельности и цветущей сложности западной культуры.

Дело здесь не только в том, что одна культура стремится подавить другую культуру, а в том, что эта культура стремится защитить и сохранить свою уникальность, свою самостоятельность по отношению к чужой культуре. Конфликт между культурами, о чем свидетельствует ориенталистский дискурс, был реальным уже в Древней Греции и получил отражение в искусстве. Он, например, стал предметом внимания Еврипида, о чем свидетельствует его трагедия «Вакханки». Считается, что Ф. Ницше первым прозрел значимость архаического этапа в истории Греции, воскресив в сознании своих современников образ Диониса. Но этот образ позволяет говорить не только об

93


архаической Греции, но и о восточных заимствованиях греков. Ведь Дионис — бог восточного происхождения, о чем подробно пишет К. Кереньи в своем исследовании о дионисийской религии [23].

Как свидетельствуют источники, культ Диониса хотя и распространялся, но все же наталкивался на запреты. У Еврипида рассказывается о том, как этот культ «женственного лидийца», начав распространяться среди «варварских», а следовательно, восточных народов, потом перекинулся на эллинов, представая величайшим соблазном, в особенности для женщин, покидающих очаги и участвующих в новых религиозных таинствах. Первоначально это была женская религия. Однако ее распространение наталкивалось на сопротивление, поскольку то, что на Востоке воспринималось культурной нормой, в Фивах казалось крайней разнузданностью и бесстыдством. Кстати, именно такими и предстали позднее в Древнем Риме подобные ритуалы, в которых уже принимали участие мужчины, что привлекло внимание Сената и положило конец римской веротерпимости [24].

Что же касается Еврипида, то противником нового варварского культа в его трагедии выступает правитель Фив — богоборец Пенфей, для которого этот культ стал синонимом странного недуга, безумия, от которого, как он считает, жителей Фив следует излечить. А матерей, жен и дочерей, увлекшихся дионисийскими мистериями, вернуть в семьи и обязать следовать отцовской вере. Чем более популярной становится религия Диониса, тем слабее аура светской власти. Так, Тиресий, подразумевая новую религию, уже говорит, что «не царь один повелевает людям» [25]. Однако сопротивление Пенфея заканчивается трагично. В приступе исступления его раздирают и умертвляют поклонницы Диониса — вакханки, среди которых оказывается и мать Пенфея. У Еврипида умерщвление представлено символическим умерщвлением самого Диониса, поскольку Дионис — бог, который систематически умирает, но и воскресает.

История с распространением в Элладе новой религии, пришедшей с Востока, ставит перед особой проблемой. Дело не в том, что одна культура спешит наделить другую культуру образом врага. Выясняется, что для того, чтобы сохранять в истории становления культуры ее идентичность, необходимо, чтобы она постоянно соотносила себя с тем, что этой культуре противостоит, то есть с чужой культурой. По этому поводу Э. В. Саид пишет следующее: «Я пытался сделать это, показав, что развитие и существование любой культуры требует наличия иного и конкурирующего с ней alter ego. Конструирование идентичности — поскольку идентичность Востока, Запада, Франции или Британии, будучи вместилищем определенного коллективного опыта, является в конце концов, именно конструкцией, — предполагает нахождение противоположного «Другого», чья действительность является предметом постоянной интерпретации и пе- реинтерпретации с точки зрения его отличия от «нас». Каждая эпоха и каждое общество создает своих «Других». Собственная идентичность или идентичность «Другого» — вовсе не есть нечто статичное, но, скорее, исторический, социальный, интеллектуальный и политический процесс — это соревнование, затрагивающее людей и институты всех без исключения обществ» [26].

Э. В. Саид уделяет внимание и тому, что эта альтернатива той или иной культуре (а в данном случае Востоку как альтернативе Западу) может враждебные чувства исключать. Точнее, ими не исчерпываться. Социально-психологический уровень идеологическим уровнем не упраздняется. Более того, для западного человека Восток иногда предстает чем-то вроде рая или Эдема, то есть тем, что опять же ближе к дионисийской стихии. Другое дело, что эта стихия уже оказывается отклонением от нормы. Чтобы это отклонение не разрушило культуру, оно разрешается лишь в форме ритуала, то есть может иметь место лишь в определенное время и в определенном пространстве, что собственно и имело место в Древней Греции.

94


Однако, отмечая то обстоятельство, что для «фаустовского» человека Восток может представать Эдемом или раем, Э. В. Саид констатирует амбивалентное отношение к Востоку, в котором момент отторжения все же первенствует. Это отторжение было реальным уже для древних греков, отдававших отчет в том, что существует другой мир, и он существует в виде исторического Вызова. Для древнего грека Восток — это опасное, безличное и враждебное пространство, способное поглотить или уничтожить. Позднее, когда в эпоху средних веков ислам проникает в Европу, такой образ Востока как безличной, демонической орды варваров, наводящей ужас и несущей гибель, становится повсеместным. Эхо такого восприятия Востока можно ощутить, читая стихотворение А. Блока «Скифы». Этот страх перед исламом не был беспредметным, поскольку с VII по IX в. Персия, Сирия, Египет, Турция, Северная Африка трепетали от исламской армии, которая вскоре подчинит себе Испанию, Сицилию, а также часть Франции. Вот почему психология массы проникает в научную сферу и воздействует на формирование образа и восточного человека, и пророка Мохаммеда как извратившего христианское учение отступника и еретика. Вот почему Э. В. Саид утверждает, что ориентализм перестает быть формой познания истории и культуры Востока, превращаясь в форму паранойи «фаустовского» человека.

Несомненно, этот столь активный в восприятии Востока архетип время от времени актуализировался в искусстве. Так, он был в совершенстве воспроизведен в фильме итальянского режиссера В. Дзурлини «Пустыня Тартари» (1976), поставленного по роману Д. Буццати (1940). Действие в нем происходило в затерянной крепости. По одну сторону этой крепости были пески, по другую возвышались горы, что, видимо, по замыслу режиссера должно было символически обозначать Восток и Запад. В крепости много лет находится военный гарнизон, перед которым поставлена задача — отразить возможную атаку врага, который, как ожидается, придет со стороны пустыни. Иногда в ожидании врага офицеры начинают галлюцинировать — им кажется, что со стороны пустыни появляются грозные полчища варваров, двигающиеся на верблюдах в сторону крепости. Такая галлюцинация — свидетельство того, что Э. В. Саид называет паранойей западного человека. Великолепно воссоздаваемая атмосфера страха перед возможным появлением врага вызывает в сознании тот архетип врага, что формировался в течение столетий.

Фильм В. Дзурлини, не самого известного из итальянских режиссеров, поражает

и, кажется, выпадает из привычных образов не только итальянского, но и вообще мирового кино. Но именно этот фильм свидетельствовал о вечно актуальном для «фаустовского» человека страхе перед Востоком. Фильм В. Дзурлини, несомненно, свидетельствует о каком-то значимом комплексе западной ментальности, который А. Блок в своем стихотворении «Скифы» выразил так: «Вы сотни лет глядели на Восток / Копя и плавя наши перлы, / И вы, глумясь, считали только срок, / Когда наставить пушек жерла» [27]. Вот в фильме В. Дзурлини как раз и показаны «пушек жерла», направленных на пустыню. И есть в этом фильме какое-то ощущение абсурда, приподнимающего режиссера как человека и художника над всеми вариантами ориенталистского проекта.

Нечто подобное можно обнаружить и в античном искусстве, несмотря на ту дистанцию по отношению к Востоку, которую следовало выдерживать. Можно фиксировать попытки понять того, кого грек наделял образом врага. В этом отношении показательна трагедия Эсхила «Персы», в которой показаны переживания матерей и жен персидских воинов, напавших под предводительством Ксеркса на эллинов, разграбивших и сжегших храмы в Афинах. Разбивая сакральные статуи, они так и не добившихся победы над свободными эллинами. Конечно, мораль Эсхила состоит в том, чтобы персы не гневили богов своей дерзкой заносчивостью и агрессией против свободного народа. Однако же Эсхилу не откажешь и в способности увидеть военные столкновения

95


не столько с точки зрения победителей — соотечественников, но и с точки зрения побежденных — персов. В трагедии Эсхила есть элемент сочувствия, сострадания тем персам, которые страдают, выполняя волю жестокого Ксеркса.

Казалось бы, современная ситуация должна свидетельствовать о том, что установки имперского комплекса, а, следовательно, и ориенталистского дискурса смягчаются. Образ Востока, созданный на Западе XIX в., должен был бы уступить место реальному Востоку, демонстрирующему сопротивление западному давлению и стремящемуся заявить о своей самостоятельности. Но все дело в том, что имперские комплексы, некогда свойственные Британии и Франции, не исчезают. Так, лидерство Америки после Второй мировой войны в мире дает повод считать, что на Западе вызывается к жизни новый имперский комплекс. Спрашивается, следует ли Америка в XX в., когда речь идет об ее отношении к Востоку, британскому и французскому вариантам ориенталистского дискурса или же в этот дискурс она привносит что-то свое? Э. В. Саид не может этого вопроса не затрагивать. Он пишет, что американский вариант ориенталистского дискурса недалеко ушел от предыдущих имперских вариантов, возникших в XIX в. [28]. Отношение к Востоку, сформированное в эпоху колонизации, по-прежнему сохраняется, трансформируясь в ментальный фактор.

Но если уже нет французской и английской империй, то все же незаметно возникла империя американская. Ей соответствует ориентализм уже не по-английски и по- французски, но после Второй мировой войны и по-американски. Размышляя над стремлением современной Америки лидировать и устанавливать в мире порядок, приходить к выводу о возрождении имперского комплекса в Америке, которое происходит параллельно его исчезновению в России.

Недавно в России вышла книга американского историка Томаса Ф. Мэддена «Империи доверия. Как Рим строил новый мир, как Америка строит новый мир», которая не может не обратить на себя внимание. Выясняется, что, оказывается, для самих американцев и, в том числе, серьезных историков, каким в своей книге предстал сам Т. Ф. Мэдден, давно уже не секрет, что Америка — империя. Они это признают, правда, при этом доказывают, что Америка — одна из самых справедливых империй в мире. Чтобы доказать, что слова «империя» и «доверие» не противоречат друг другу, Т. Ф. Мэдден предпринимает типологию империй. Как он доказывает, существует два типа империй — империя подавления и империя доверия. Выясняется, что вся история империй сводится к империям подавления. Как утверждает Т. Ф. Мэдден, в истории было только два исключения. Это — Рим, и это Америка. Более того, выясняется, что Америка — та самая империя, у которой стремление вмешиваться в политику других народов отсутствует. А если она это и позволяет себе, то такими оказываются обстоятельства, то есть интересы тех стран, которые обращаются за помощью к Америке, и она не может им отказать. Таким образом, как доказывает автор, вмешательство Америки вовсе не вытекает из имперского комплекса Америки. Т. Ф. Мэдден помогает осознать, что такое империя. Согласно Т. Ф. Мэддену, империей то или иное государство делает экспансионизм, то есть политика, направленная на расширение сфер влияния на чужие земли. Империи свойственно простирать свое могущество далеко за пределы собственных границ, чтобы держать под своим контролем народы, страны или колонии [29].

Наконец, следующим значимым, как мы считаем, прорывом в познании Востока и продвижением в направлении демифологизации, а следовательно, и в установлении диалога можно считать изложенную в сочинениях Л. Гумилева концепцию истории, в том числе российской. Эта концепция радикально переосмысливает историю России, которая до некоторых пор излагалась в соответствии с процессом европеизации России, начало осуществления которой следует видеть во внешней политике Петра I.

96


Конечно, предметом внимания Л. Гумилева является, прежде всего, российская история. Однако Л. Гумилев убежден, что логика ее движения во многом зависит от взаимоотношений между разными этносами и культурами, имевшими место в истории. Поэтому предметом рассмотрения у него оказывается в том числе и Восток, который, как он доказывает, во многом определяет историю России. Здесь-то как раз и сказывается верность Л. Г умилева тем идеям, которые развивали евразийцы, а их теория была связана с выявлением восточных корней России и ее включенностью в ту огромную территорию, которую они называют Евразией.

Когда обсуждается проект европеизации России, начатый Петром I, то мимо того, что Э. В. Саид называет ориенталистским дискурсом, тоже пройти невозможно. Конечно, как следует из книги Э. В. Саида, окончательно ориенталистский дискурс сложился в эпоху романтизма, и история его становления у него распространяется на весь XIX в. Но ведь это становление ориенталистского дискурсса в XIX в. развертывалось в границах гуманитарных наук, например, в филологии и этнографии. Однако истории становления ориентализма в формах гуманитарной науки предшествует длительная история формирования этого дискурса в границах массового сознания и сознания правящих элит Запада, которые воздействовали на внутреннюю политику России. Вот как, например, представляет JI. Гумилев ситуацию в географической науке. «В XIII в., — пишет он, — западноевропейская географическая наука, имевшая в то время громадное практическое значение, представляла бушующий фонтан мифов, легенд, безудержной фантазии и сознательной лжи. Это был доступный в то время уровень науки, которая базировалась не на опыте и наблюдении, а на деятельности свободной мысли, питаемой легковерием народных масс и высших сословий» [30].

Европеизация России — это частный вопрос вестернизации мира, а вестернизация мира — очередной в истории виток глобализации. Как уже отмечалось, ориенталистский дискурс — плод, взращенный гуманитарными науками. Но он был использован в целях доминирования в мировой истории Запада и, следовательно, получил идеологическую обработку. В последние годы в России много говорилось о фальсификации истории, хотя мы сами в этом некогда преуспели. Но, может быть, ориенталистский дискурс и явился одной из таких мощных систем фальсификации. По крайней мере, у Э. В. Саида получается именно так.

Ставя акцент на лидерстве Запада, этот ориенталистский дискурс подчеркивал, подхватывая традицию античности, противопоставление Запада Востоку и в то же время принижал роль Востока, создавая соответствующий этому негативный образ Востока. J1. Гумилев пишет: «В странах же Западной Европы предубеждение против неевропейских народов родилось давно. Считалось, что азиатская степь, которую многие географы начинали от Венгрии, другие — от Карпат, — обиталище дикости, варварства, свирепых нравов и ханского произвола. Взгляды эти были закреплены авторами

  1. в., создателями универсальных концепций истории, философии, морали и политики. При этом самым существенным было то, что авторы эти имели об Азии крайне поверхностное и часто превратное представление. Все же это их не смущало, и их взглядов не опровергали французские или немецкие путешественники, побывавшие в городах Передней Азии или Индии и Китая» [31].

Мы в данном случае не случайно в качестве репрезентативных для гуманитарной науки явлений выделили концепции Э. В. Саида и JI. Гумилева. Дело в том, что в соответствии с ориенталистским дискурсом Россия тоже воспринималась продолжением Востока, то есть пространством дикости и варварства. Вот как об этом пишет JI. Г умилев. «К числу дикарей, угрожавших единственно ценной, по их мнению, европейской культуре, они причисляли и русских, основываясь на том, что 240 лет Россия входила в

97


состав сначала Великого Монгольского улуча, а потом Золотой Орды. Эта концепция была по-своему логична, но отнюдь не верна» [32].

Когда JI. Гумилев пытается разобраться в российской истории, то он, сам того не осознавая, выступал оппонентом ориенталистской догмы. Что же касается этой догмы, то она владела умами не только западных гуманитариев, но и выдающихся русских историков XIX в., подхвативших на Западе демонизированный образ Востока. Согласно этой догме, которую разделял даже А. Пушкин, географические пространства Руси поглотили силу монголов и остановили их движение на Запад, который мог быть ими порабощенным. JI. Гумилев цитирует А. Пушкина, представлявшего эту ситуацию так. «России определено было высокое предназначение. Ее необозримые равнины поглотили силу монголов и остановили нашествие на самом краю Европы; варвары не осмелились оставлять у себя в тылу порабощенную Русь и возвратились в степи своего Востока» [33].

В письме к П. Чаадаеву 1836 г. по поводу напечатанного в «Телескопе» его знаменитого «Философического письма» А. Пушкин писал о татарском нашествии как «печальном и великом зрелище». Он тоже придерживается мнения, что Россия была спасительницей христианской, то есть западной цивилизации. «Нет сомнения, — пишет он, — что схизма (разделение церквей) отъединяла нас от остальной Европы и что мы не принимали участия ни в одном из великих событий, которые ее потрясали, но у нас было свое особое предназначение. Это Россия, это ее необъятные пространства поглотили монгольское нашествие. Татары не посмели перейти наши западные границы и оставить нас в тылу. Они отошли к своим пустыням, и христианская цивилизация была спасена. Для достижения этой цели мы должны были вести совершенно особое существование, которое, оставив нас христианами, сделало нас, однако, совершенно чуждыми христианскому миру, так что нашим мученичеством энергичное развитие католической Европы было избавлено от всяких помех» [34].

А вот как, например, этот традиционный для русских историков сюжет предстает у А. Блока: «Для вас — века, для нас — единый час / Мы, как послушные холопы, / Держали щит меж двух враждебных рас / монголов и Европы» [35].

Не забывая о сложившемся в сообществе отечественных историков мнении, разделяемом в том числе и лучшими умами России и, в частности, художниками, JI. Г умилев тем не менее задается вопросом: «А так ли это? Действительно ли существовала угроза монгольского овладения Европой?» [36]. Естественно, что возникшая в мире монголофобия, которая, собственно, и вызывает к жизни ориенталистский проект, не позволяла сомневаться в том, что реальность могла быть иной. Давно уже сформировалось убеждение, что из Азии двигаются неисчислимые полчища, или, как выражается

А. Блок, «тьмы», сметающие все на своем пути. Л. Гумилев же, сопротивляясь этому убеждению, проникающему в том числе и в науку, продолжает выражать сомнение. «Зачем было русским людям XIII-XIV вв., — пишет он, — ради каких общих интересов защищать немецких феодалов, ганзейских бюргеров, итальянских прелатов и французских рыцарей, которые неуклонно наступали на Русь, либо истребляя, либо закабаляя «схизматиков греческого обряда», которых они не считали за подлинных христиан? Поистине теория спасения Русью Европы была непонятным ослеплением, к несчастью не изжитым до сих пор» [37].

Вытекающий из концепции Л. Г умилева новый взгляд на историю означал радикальный пересмотр традиционных представлений российских историков XIX в., которые приобрели значение бесспорных. Критикуя такое положение дел в отечественной исторической науке, Л. Гумилев подчеркивал, что нынешнее истолкование истории находится на уровне начала XIX в. [38]. В самом деле, понимание Л. Гумилевым монгольского завоевания Руси воспринимается весьма непривычно и прямо-таки колеблет

98


устои. Но JI. Гумилев решительно заявляет: «Ни о каком монгольском завоевании Руси не было и речи» [39].

Возрождение средневековой Руси после заката киевского периода Л. Гумилев решительно ставит в зависимость от курса Александра Невского на Восток. Этим самым он подрывает и ochobbi ориентализма, и традиции отечественной исторической науки, которая, как нам представляется, находится под воздействием западной историографии

  1. в. Л. Гумилев показывает, что курс Александра Невского на степь был единственно верным. Вот как он представляет ситуацию. «Ее (Русь. — Н. X), — пишет он, — ожидала судьба Византии, захваченной в 1204 г. крестоносцами и разграбленной до нитки. Организованные рыцарские армии, с латной конницей и арбалетчиками, настолько превосходили раздробленные дружины русских князей, что выиграть можно было одну-другую битву, но не длительную войну. А такая война была неизбежна, потому что папа объявил крестовый поход против православия» [40].

Чтобы понять экстремальную ситуацию, в которой в XIII в. оказалась Русь, необходимо иметь представление о теоретической основе концепции Л. Гумилева, а центральным пунктом его теории явилось учение о пассионарности, то есть запасе энергии, которой обладает тот или иной этнос. Энергетический потенциал не дается этносу навечно. В процессе истории этноса он тратится и со временем иссякает. В зависимости от этого витальные силы этноса находятся то в ситуации подъема, то упадка.

Так, если иметь в виду постепенное затухание пассионарного напряжения в этносе, то его историю, как утверждает Л. Гумилев, можно представить как ряд последовательно сменяющих друг друга фаз: инкубационной, фазы максимального подъема или акматической фазы, фазы инерционной, фазы обскурации и фазы мемориальной [41]. Что касается Руси XIII в., то проблема заключается в том, что ее окружали этносы, находящиеся в фазе пассионарной вспышки, то есть максимального пассионарного подъема. Это означает, что в этой фазе западная культура демонстрировала волю к власти над миром. Именно в таком состоянии находилась Западная Европа, которая до этого тратила избыточную пассионарность в крестовых походах, имевших целью освободить святую землю. Но с этого времени крестоносцы выбрали другую цель. Возникший в 1237 г. Ливонский орден своею целью ставит продвижение на Русь и, соответственно, окатоличивание населения [42].

С другой стороны, в ситуации пассионарного подъема находились и монголы, что тоже привело к расширению их сферы влияния на остальной мир. Возникновение империи Чингисхана связано с выходом монголов на арену мировой истории. Что же касается Руси, то, как утверждает Л. Гумилев, в XIII в. она находилась в фазе обскурации. Пассионарная вспышка, позволившая возникнуть Киевской Руси и способствовать ее расцвету, уже оставалась далеко позади. Угасание пассионарной энергии означало слабость Руси и возможное растворение или в западноевропейском или в монгольском суперэтносе. Л. Гумилев констатирует: «Таким образом, вошедшая в фазу обскурации русская земля была разорвана надвое могучими силами пассионарности Запада и Востока» [43]. В этой ситуации Руси необходимо было сделать выбор в пользу или Западной Европы или империи Чингисхана. Этот выбор был сделан пассионарием Александром Невским и, как следует из концепции Л. Гумилева, он был верным.

Конечно, в оценке курса Александра Невского Л. Гумилев не был одиноким и не был первым. Мы уже отмечали зависимость концепции Л. Гумилева от представителей евразийства. Первым эту мысль высказал еще в 1925 г. историк — эмигрант Г. Вернадский — один из представителей евразийства. По мнению Г. Вернадского, для Руси историческим вызовом оказывалась не только степь, но и латинская Европа, то есть крестоносцы, которые после разграбления Византии имели своей целью наступление на Псков и Новгород [44].

99


Согласно JI. Гумилеву, в XIII в. романо-германский католический суперэтнос находился в акматической фазе, а, следовательно, пытался распространять католическую веру распространить как можно дальше. Это означало также и подавление православного вероисповедания, которое было и в Византии, и на Руси. Ситуация таким замыслам благоприятствовала: и Византия, и Русь находились в ситуации надлома. Л. Гуми- лев четко формулирует амбиции римского папы: «...Папа призывал католиков к крестовому походу против литовцев, русских и татар, руководствуясь не материальными расчетами и поисками выгод, которые легче было обрести в Тунисе и Андалузии, а чувством отрицательной комплиментарности к соседним культурам» [45].

Ориентация Руси на степь была вынужденной, но, как показало время, и единственно приемлемой, хотя оппоненты Александра Невского существуют до сих пор. Поскольку латинский Запад, как считает Г. Вернадский, был воинствующей религиозной системой, то судьба православия, носителей которого Запад воспринимал еретиками, могла быть плачевной. Ведь в данном случае о веротерпимости Запада говорить не приходится. «Еретиков» могли бы вернуть в «подлинную» христианскую веру, то есть в католичество. Что же касается монголов, то, согласно Г. Вернадскому, они демонстрировали веротерпимость, благодаря чему православная церковь сохранилась, а вместе с ней сохранилась и культурная самобытность русских.

Собственно, что касается Руси, то ведь так и получилось. Подчинившись монголам, русские сохранили свою веру. В последующей ситуации, когда монгольская империя оказалась в ситуации заката, Русь, благодаря сохранившейся вере, начала собираться с силами. Как доказывает Л. Гумилев, на Руси началась новая пассионарная вспышка, благодаря которой утверждается единое и сильное российское государство. Л. Гумилев фиксирует на рубеже XIII-XIV вв. новый пассионарный толчок. Именно пассионарность, как он пишет, «спаяла рыхлую массу в монолитную Россию» [46], способствуя последующему возрождению и существованию России.

В связи с заключением Г. Вернадского хочется вспомнить мысль А. Тойнби, согласно которой религия выступает определяющим институтом в процессах исторической преемственности и выживания цивилизации. Если предположить, что та или иная цивилизация может оказаться в экстремальной ситуации и даже погибнуть, но при этом сохраняется религия, то именно благодаря ей эта цивилизация способна возродиться. Стало быть, церковь оказывается самым стойким социальным институтом, способным разрешать проблему выживаемости всей цивилизации. Именно это и имеет в виду

А. Тойнби, когда пишет о христианской религии. «Обозревая все известные нам институты прошлого и настоящего, — пишет он, — думаю, можно сказать, что институты, созданные христианством или заимствованные им и приспособленные к собственным задачам, оказались самыми крепкими и устойчивыми из всех, и поэтому вполне вероятно, что они выживут и переживут все остальные» [47].

Таким образом, в ситуации, когда русские могли раствориться в империи Чингисхана и потерять самостоятельность, они тем не менее не ассимилировались, не отатари- лись, не утратили своей самобытности. Более того, московские цари оказались последователями Чингисхана. Н. Трубецкой пишет: «Если из всех отдельных правителей обособившихся провинций монгольской империи только московские цари стали притязать на овладение всей территории некогда объединенной Чингисханом Евразии, если у одних этих московских царей оказалась не только внешняя, но и внутренняя сила для реального осуществления этого притязания и если, присваивая себе наследие Чингисхана, Россия тем не менее не утратила своей национальной индивидуальности, а, наоборот, утвердила ее, — то произошло это потому, что благодаря вышеописанному психологическому процессу только в одной России дух и идеи Чингисхана религиозно

100


переродились и предстали в одновременной и подлинно специфически-русской форме. Именно сила горения русского религиозно-национального чувства переплавила северо- западный улус монгольской монархии в московское царство, в котором монгольский хан оказался замененным православным русским царем» [48].

Вот в этой силе горения религиозно-национального чувства все и дело, а оно вовсе не нейтрально по отношению к церкви. В выявлении и оценке этого чувства не совсем точен даже и сам JI. Гумилев, утверждавший, что в истории отношений России с татаро-монголами они не учли лишь одного — пассионарного фактора («Но главного в теории этногенеза — понятие пассионарности — они не знали» [49]). Но так ли это?

Относясь к евразийцам как к своим предшественникам, Л. Гумилев не смог оценить того, что, несмотря на невладение для интерпретации феномена духовного горения специальной терминологией, установившейся в гуманитарной науке благодаря Л. Гумилеву, евразийцы все же это явление, как и он, констатировали, не обозначая его, правда, теми терминами, которые появились позднее. Так, когда Н. Трубецкой говорит

о горении религиозно-национального чувства, то, по существу, он имеет в виду тот же феномен пассионарности, не называя его термином, используемым Л. Гумилевым. Но именно это горение духа и способствовало тому, что уже не русские ходили на поклон к татарам, а сами татары приходили служить к русским князьям. Россия стала преемницей татаро-монгольской государственности, способной объединять разные народы в силу именно нового пассионарного подъема.

Таким образом, мы убеждаемся, что такая же позиция по отношению к курсу Александра Невского, как у евразийца Г. Вернадского, присутствует и в варианте российской истории Л. Гумилева. Наметившееся расхождение уже в эпоху Александра Невского между сторонниками Запада (Даниил Галицкий) и сторонниками Востока (Александр Невский) подхватывает и развивает Л. Гумилев. Он тоже, как и Г. Вернадский, полагает, что опасность от Запада превосходила то, что несли с собой монголы. Опасность быть завоеванной крестоносцами и раствориться в латинском Западе была реальной, если учесть, что, как утверждает Л. Гумилев, Запад переживал пассионарный перегрев, называемый им акматической фазой. А на этой фазе пассионарии, как следует из его теории, предстают весьма воинственными и агрессивными, что и отмечено у

Э. Трельча.

Вот как по этому поводу высказывается Л. Гумилев. «Однако грандиозное устремление романо-германского суперэтноса к мировому господству, уничтожившее все этносы, которые не могли защищаться, — пишет Л. Гумилев, — не могло не оказать влияние на те, которые сумели устоять. Вся история русско-европейского (в этнологическом смысле) контакта за тысячу лет сводится к проникновению «цивилизации» в «культуру». В политическом аспекте это было стремление к территориальным захватам, отбитое русскими, а в идеологическом — распространение идей, воззрений, оценок, вкусов, короче говоря, ментальности. Отражение его происходило не всегда удачно, ибо наступление Запада шло неуклонно, планомерно и бескомпромиссно» [50].

Таким образом, как мы убеждаемся, пытаясь переосмыслить традиционные взгляды на российскую историю, Л. Гумилев одновременно выходит за пределы того ориенталистского дискурса, власть которого попытался осмыслить Э. В. Саид. Ведь в возникшей в истории Руси XIII в. экстремальной ситуации Восток продемонстрировал себя более терпимым и менее агрессивным, чем Запад. Заново осмысливая исторические факты, Л. Гумилев начал формировать образ Востока, явно не соответствовавший тому его образу, что на протяжении столетий создавал и поддерживал Запад. Но рано или поздно реальность все же выходит из поддерживаемой Западом схемы. Об этом и свидетельствует возникшая на рубеже XX-XXI вв. ситуация.

101


Литература

. 1. Трельч Э. Историзм и его проблемы. — М., 1994. С. 158.

  1. Трельч Э. Указ. соч. С. 611.

  2. Трельч Э. Указ. соч. С. 157.

  3. Кардини Ф. Европа и ислам. История непонимания. — СПб., 2007.

  4. Трельч Э. Указ. соч. С. 158.

  5. Трельч Э. Указ. соч. С. 140.

  6. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. — М., 1992. С. 670.

  7. Мэдден Т. Ф. Империи доверия. Как Рим строил новый мир. Как Америка строит новый мир. М., 2010. С. 11.

  8. Мэдден Т. Ф. Указ. соч. С. 12.

  9. Трельч Э. Указ. соч. С. 608.

  10. Трельч Э. Указ. соч. С. 608.

  11. Саид Э. В. Ориентализм. Западные концепции Востока. — СПб., 2006. С. 315.

  12. Хренов Н. От имперского монолога к диалогу в его цивилизационном понимании // Диалог культур и партнерство цивилизаций. Становление глобальной культуры. — СПб., 2010. С. 231.

  13. Лавров С. Лев Гумилев. Судьба и идеи. — М., 2000.

  14. Саид Э. В. Указ. соч. С. 27.

  15. Шлегель Ф. Эстетика. Философия. Критика. Т. 2. — М., 1983. С. 721.

  16. Шлегель Ф. Указ. соч. С. 272.

  17. Генон Р. Влияние исламской цивилизации на Европу // Вопросы философии. 1991. №4. С. 54.

  18. Генон Р. Указ. соч. С. 54.

  19. Генон Р. Указ. соч. С. 55.

  20. Шпенглер О. Закат Европы. Очерки морфологии мировой истории. — М., 1993. С. 384.

  21. ДелезЖ., Гваттари Ф. Что такое философия? — М., 2009. С. 100.

  22. Кереньи К. Дионис. Прообраз неиссякаемой жизни. — М., 2007. С. 165.

  23. Мэдден Т. Ф. Указ. соч. С. 70.

  24. Еврипид. Трагедии. Т. 2. — М., 1969. С. 440.

  25. Саид Э. В. Указ. соч. С. 513.

  26. Блок А. Собрание сочинений: В 8 т. Т. 3. — М.; Л., 1960. С. 360.

  27. Саид Э. В. Указ. соч. С. 447.

  28. Мэдден Т. Ф. Указ. соч. С. 15.

  29. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. — М., 1992. С. 602.

  30. Гумилев Л. Указ. соч. С. 602.

  31. Гумилев Л. Указ. соч. С. 603.

  32. Гумилев Л. Указ. соч. С. 603.

  33. Пушкин А. Собрание сочинений: В 10 т. Т. 10. — М., 1962. С. 309.

  34. БлокА. Указ. соч. Т. 3. С. 360.

  35. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. С. 603.

  36. Гумилев Л. Указ. соч. С. 603.

  37. Гумилев Л. От Руси к России. Очерки этнической истории. — М., 1992. С. 122.

  38. Гумилев Л. «Меня называют евразийцем...»//Наш современник. 1991. № 1. С. 133.

  39. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. С. 616.

  40. ГумилевЛ. Этногенез и биосфера Земли. — М., 1993.С.211.

  41. Гумилев Л. От Руси к России. С. 123.

  42. Гумилев Л. От Руси к России. С. 135.

  43. Вернадский Г. Два подвига святого Александра Невского // Русская идея. В кругу писателей и мыслителей русского зарубежья. Т. 2. — М., 1994. С. 86.

  44. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. С. 601.

  45. Гумилев Л. Указ. соч. С. 546.

  46. Тойнби А. Цивилизация перед судом истории. — М., 2003. С. 419.

  47. Трубецкой Н. Взгляд на русскую историю не с Запада, а с Востока // Основы евразийства. —

М., 2002. С. 224.

  1. Гумилев Л. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. — М., 2005. С. 21.

  2. Гумилев Л. Древняя Русь и Великая степь. С. 357

102


А. Б. Панченко

Л. Н. ГУМИЛЕВ СРЕДИ ЕВРАЗИЙЦЕВ:

К ВОПРОСУ О ПРЕЕМСТВЕННОСТИ ВЗГЛЯДОВ*

Евразийцем назвал себя Л. Н. Гумилев в одном из интервью конца 1980-х гг., и это утверждение было подхвачено его последователями. Человеком, присваивающим интеллектуальную собственность, назвала его французский исследователь М. Ларюэль. Кем же он был на самом деле — продолжателем евразийских идей или полностью самобытным ученым, который просто прикрывался известным «брендом»? Для ответа на этот вопрос уместно обратиться к методологии евразийского движения, его истории и отметить точки пересечения с идеями Льва Николаевича.

Евразийство как идейное, научное, а затем и политическое движение возникло в среде русской эмиграции в 1921 г. и просуществовало как организованное целое до 1939 г., хотя отдельные его представители продолжали работать в рамках единой методологии вплоть до 1960-х гг., когда началась активная научная деятельность Л. Н. Гумилева. Неправильно было бы считать, что евразийство явилось порождением только Октябрьской революции и эмиграции, как казалось некоторым их оппонентам: «...оно подрумянилось на маргарине дешевых столовых, вынашивалось в приемных в ожидании виз, разгоралось после споров с консьержками, взошло на малой грамотности, на незнании России теми, кого революция и бешенство застигли подростками»1. Корни евразийства лежат гораздо глубже, в дореволюционной религиозной философии, народоведении и естествознании. Там же можно найти и корни взглядов Л. Н. Гумилева, которых он никогда не афишировал.

Холистские и телеологические идеи, ставшие основой евразийского дискурса, зародились в европейской и российской философии XIX в. Целостное восприятие мира, признание взаимовлияния его отдельных частей и уверенность в наличии некой высшей цели стали для евразийцев тем базисом, на котором формируется «мироведение» — наука о мире как целом. Большую роль в развитии телеологической проблематики сыграла книга биолога и физикогеографа Л. С. Берга «Номогенез», вышедшая в 1922 г. Л. Н. Гумилев неоднократно отмечал важность работы Л. С. Берга, указывая на близость их методологических позиций. Другой опорой «мироведения» стали дореволюционное землеведение и народоведение, оперирующие понятием взаимосвязи человека и природы. Подобно евразийцам, Л. Н. Гумилев редко ссылался на дореволюционных этнографов, но определенные параллели вычленяются достаточно легко — с теоретическими построениями Н. М. Могилянского, Д. Н. Анучина и других. Споры вокруг теории эволюции Ч. Дарвина вызвали раскол в российской науке на «позитивную», базирующуюся на категории причинности, и «русский космизм», опирающийся на телеологию. Высшей точкой русского космизма стала теория биосферы и ноосферы В. И. Вернадского, ставшая одним из столпов теории пассионарности Л. Н. Гумилева.

Формировавшаяся в отечественной науке системность легла в основу евразийского дискурса, в котором была доведена до абсолюта, что позволило им выйти на качественно новый уровень обобщений. Эта системность проявлялась на двух уровнях: 1) евразийская концепция объединила в единую систему достижения философии, естественных наук и народоведения; 2) евразийцы рассматривали как единую, сложную

Работа выполнена в рамках гранта РГНФ «Идейное наследие Л. Н. Гумилева: проблемы восприятия и понимания» № 12-33-01034а.

1 Цит. по: Пащенко В. Я. Социальная философия евразийства. — М., 2003. С. 30.

103


систему взаимодействие человека, среды и веры. Хотя П. Серио утверждает, что евразийский структурализм оказывается несистемным, поскольку не относится к жесткой системе1, но скорее правомочно говорить о признании евразийцами существования сложных и неоднозначных связей между элементами системы, когда изменение одного из них может не приводить к изменению системы в целом. Таким образом, евразийская системность оказывается выходящей за рамки европейского понимания структуры, поскольку рассматривает ее как часть некой целостности. Л. Н. Гумилев в своих сочинениях также придерживался системного подхода, причем его взгляды гораздо ближе евразийцам, чем европейским системологам.

Формирование евразийства как единого течения имело одну особенность — объединение осуществлялось не за счет того, что вновь примкнувшие были учениками предыдущих, а в результате присоединения к движению людей, оперирующих одной методологией, использующих схожую терминологию. Поэтому можно говорить не столько о школе евразийства, сколько о евразийском типе мышления, которым в полной мере обладал и Л. Н. Гумилев, испытавший серьезное влияние дореволюционной отечественной науки.

Именно это позволило ему вести равный диалог с П. Н. Савицким и легко перейти к оперированию евразийской терминологией, более того, внести в нее некоторые поправки, которые рассматривались Петром Николаевичем как вполне органичные, что свидетельствует о том, что он принимал Л. Н. Гумилева как продолжателя евразийских идей.

Возникает еще один вопрос — можно ли считать Л. Н. Гумилева наследником всего евразийства, или только одного из его направлений — пражского? Существуют две крайние точки на евразийство — как на единое течение, не имеющее разногласий, которое можно изучать как целое, либо как на движение, включившее в себя ученых разных, порой противоположных взглядов, объединяемых механически, для изучения которых надо обратиться к взглядам отдельных авторов. Однако если исходить из того, что евразийство — это течение, скрепленное общей методологией, то вопрос отпадает сам собой. Даже его раскол на «левое» и «правое» не разорвал методологического единства, что подтверждается, например, тем, что теория Л. П. Карсавина о симфонической личности продолжала использоваться евразийцами уже после того, как он сначала присоединился к левому евразийству, а потом и вовсе вышел из движения.

Потому мы можем говорить о евразийстве как о непрерывном дискурсе, в развитии которого нами было выделено шесть периодов: 1) 1905—1920 гг. — зарождение, становление евразийцев как ученых в условиях дискуссий внутри России;

  1. 1920-1928 гг. — подъем, становление евразийства как движения и дискурса;

  2. 1928-1931 гг. — надлом, переосмысление задач; 4) 1932-1939 гг. — попытки вписаться в изменившиеся условия; 5) 1940-1956 гг. — инерция, возвращение евразийского дискурса в формат «чистой» науки; 6) 1956-1992 гг. — евразийство Л. Н. Гумилева, возврат к принципам дискурса «классического» евразийства.

Вплоть до середины 1980-х гг. Л. Н. Гумилев не афишировал своей близости с евразийцами, однако после ситуация меняется. Нередко встречаются утверждения, что называя себя «последним евразийцем», он стремился «легитимизировать» свои сочинения, повысить свой авторитет2. Это могло бы быть правдой только в том случае, если бы евразийство уже было широко известным течением. Что же мог знать средний со

1 Серио П. Структура и целостность: Об интеллектуальных истоках структурализма в Центральной и Восточной Европе. 1920-1930-е гг. — М., 2001. С. 326.

2 Ларюэль М. Когда присваивается интеллектуальная собственность, или О противоположности Л. Н. Гумилева и П. Н. Савицкого // Вестник Евразии. 2001. № 4(15). С. 5-19.

104


ветский читатель о евразийстве? В 1970-1980-е гг. вышло всего несколько работ, в которых евразийство просто упоминалось1. Из них можно было узнать, что «Сочинения евразийцев — Н. Трубецкого, П. Савицкого, Г. Флоровского, П. Сувчинского, А. Карташева — представляли собой необычайно пеструю картину, где «без труда можно обнаружить религиозные, славянофильские и веховские идеи, отголоски историософских доктрин Данилевского и Шпенглера»2, «Евразийские искатели корней большевизма корни своих собственных идей видели в славянофильстве. Они, любившие повторять, что ложь есть одна из форм насилия, явно насилуют факты. Напрасно евразийцы приписывали себе столь «благородное происхождение»; их истинный корень — «Вехи», приправленные терминологией Н. Я. Данилевского и О. Шпенглера»3, «Концепция евразийства, видимо, отражала также своеобразный эмигрантский «комплекс» — желание доказать, что Россия выше Европы и имеет особое, великое мессианское призвание»4 и тому подобное. Вряд ли, называя себя последователем евразийства, можно было «заработать авторитет», разве что у ярых антисоветчиков. Поэтому уместнее говорить об обратном процессе — через свое только что завоеванное признание Лев Николаевич старался вытащить евразийство из небытия, очистить его от налета идеологических штампов и показать все многообразие взглядов евразийцев.

Какие же евразийские идеи получили свое развитие в творчестве Л. Н. Гумилева? В первую очередь — это концепт «Евразия», который был ключевым в творчестве предшествующих исследователей. Евразийцами это понятие определялось как особый регион, по границам в основном совпадающий с Российской империей. В географическом смысле — это система великих низменностей-равнин (беломорско-кавказской, западно-сибирской и туркестанской). В почвенно-ботаническом отношении можно разделить пространство Евразии на длинные полосы не в направлении градусов долготы, а в направлении широты. В культурном смысле — это область «бытового исповедниче- ства» и синтеза традиций Запада и Востока. В антропологическом — область, характеризующаяся цепью промежуточных переходных типов, между ближайшими из которых нет серьезных различий. В лингвистическом — область евразийского языкового союза, признаками которого были монотония и тембровые различия согласных. В трактовке Л. Н. Гумилева под Евразией понималась в географическом смысле только Великая степь, а в этническом — образовавшийся в ее сердцевине суперэтнос. Таким образом, добавлялась этнологическая часть определения. Сокращение географических границ можно объяснить особой сферой научных интересов Л. Н. Гумилева — история кочевых народов, которых в советской литературе именовали «кочевниками Евразии». То есть можно говорить о некотором переносе понятий, что не меняет принципа выделения региона — как особой этнокультурной и геополитической зоны.

Евразийцы одними из первых провозгласили отказ от «славяноцентризма» при изучении истории Руси/России, сместив акцент на историю Евразии как целого. Наиболее ярко эта позиция выразилась в одной из статей неизвестного автора из архива

1 Афанасьев А. Л. Полынь в чужих полях. — М., 1987. — 285 с.; Баргановский Г. Ф. Идейнополитический крах белоэмиграции и разгром внутренней контрреволюции. — Л., 1978. — 158 с.; Исаев И. А. Идейный крах сменовеховства (о политической программе «евразийства») // Буржуазные и мелкобуржуазные партии России в Октябрьской революции и гражданской войне: Материалы конференции. — Калинин; М., 1980. С. 203-222; Комин В. В. Политический и идейный крах русской мелкобуржуазной контрреволюции за рубежом. — Калинин, 1977. — 122 с.; Пашуто В. Т. Реваншисты — псевдоисторики России. — М., 1971. — 160 с.; Шкаренков Л. К. Агония белой эмиграции. — М., 1986, —236 с.

2 Афанасьев А. Л. Указ. соч. С. 69.

3 Пашуто В. Т. Указ соч. С. 29-30.

4 Шкаренков Л. К. Указ. соч. С. 160.

105


П. Н. Савицкого — «Совершенно неправильно считать Россию славянской страной». В ней последовательно проводилась мысль о неправомочности рассмотрения истории России как страны, принадлежащей к славянскому миру. Причина существующего заблуждения, согласно которому роль других народов считалась несущественной, виделась в том, «что сами московские цари и идеологи их власти, для которых наиболее существенной стороной был именно религиозно-этический, а не материальный фундамент Московской монархии замалчивали монгольство московских государственных традиций и поддерживали официальную версию о Византийском происхождении власти московских царей»1. В то же время, вплоть до начала европеизации (в XVIII в.), политика России носила восточный характер, без учета фактора «общеславянского единства»: «Старая Московская Русь ни о каких «братьях славянах» не думала. Единственные славяне, с которыми практически сталкивались, были поляки, и те были не братья, а естественные враги»2.

В творчестве JI. Н. Г умилева это положение евразийства получило наиболее полное развитие. Большую часть своей научной биографии он посвятил борьбе с «черной легендой», доказательству полноценности тюрко-монгольских народов Евразии. В условиях роста различных национализмов в современной России как никогда актуальными являются идеи братства евразийских народов, братства, основанного на отказе от чувства собственной исключительности.

Видно, что Л. Н. Гумилев не стал простым эпигоном евразийства, творчески развив основные концепции. Несмотря на свою самобытность, он опирался на схожие с евразийцами методологические установки, что не могло не привести его к близким выводам. Однако вряд ли стоит называть его «последним евразийцем» — на схожих позициях стояли и такие советские ученые, как В. В. Кожинов, Ю. Н. Рерих и некоторые другие. Вопрос о преемственности взглядов стоит ставить шире, не ограничиваясь только фигурой Льва Николаевича, показав закономерность формирования и эволюции «евразийского типа мышления». Это должно помочь очистить его имя от обвинений в присвоении интеллектуальной собственности и прочих «грехах».

И. Д. Ахмедов

ГЛОБАЛИЗАЦИЯ В ОСМЫСЛЕНИИ РУССКИХ ФИЛОСОФОВ-ЕВРАЗИЙЦЕВ Н. С. ТРУБЕЦКОГО, П. Н. САВИЦКОГО, Л. Н. ГУМИЛЕВА

Если Россия будет спасена, то только как Евразийская держава, и только через евразийство.

Л. Н. Гумилев

2011-2012 гг. знаменуются укреплением интеграционных процессов в Евразии. В 2012 г. состоится празднование 100-летнего юбилея Льва Николаевича Гумилева — великого ученого, идеи которого во многом позволили говорить о необходимости евразийской интеграции и общности исторической судьбы народов постсоветского пространства.

1 Совершенно неправильно считать Россию славянской страной (автор не указан) // ГАРФ. Ф. Р-5783. On. 1. Д. 299. Л. 2.

' Там же.

106


Евразийская интеграция на постсоветском пространстве открывает широкие возможности для совместного экономического, социального и политического развития государств и создает условия для интенсификации научного, образовательного, молодежного и культурного сотрудничества между нашими народами.

Создание Евразийского союза открывает для татарского народа и Республики Татарстан новые возможности, в том числе в сфере экономического, инновационного, научного и образовательного сотрудничества, и нам необходимо использовать уникальный шанс в целях укрепления своих позиций в этих сферах.

Евразийский союз служит интересам как России, восстанавливающей свое влияние, так и народам Евразии и всего мира, противостоящих ассимиляции и глобализации.

Сегодня на планете Земля происходят процессы, коренным образом изменяющие нашу жизнь. Эти процессы, на которые, по мнению обывателя, нужно махнуть рукой, ибо его это, по его мнению, не касается, имеют весьма важное значение для каждого представителя Homo Sapiens.

Однозначно, одним из таких процессов является глобализация, которую досконально проанализировали великие русские философы Н. С. Трубецкой, П. Н. Савицкий, Л. Н. Гумилев. В собственном, сугубо узком смысле глобализация (по нашему мнению) —- это процесс геополитического усиления тотального влияния Запада как цивилизации на другие государства, этносы и сообщества.

Однако в данной статье мы рассмотрим глобализацию в философском аспекте, по возможности дистанцируемся от сугубо политических точек зрения. То есть мы проанализируем глобализацию как тотальный цивилизационно-культурный, социальнофилософской процесс, главным субъектом которого является Запад в лице своего авангарда — США. Причем под США мы будем подразумевать не столько государство, сколько американский образ жизни.

«Как бы ни различались между собой народы мира по цвету кожи, языку, религии и степени цивилизованности, на вопрос западного исследователя об их отношении к Западу все — русские и мусульмане, индусы и китайцы, японцы и все остальные — ответят одинаково. Запад, — скажут они, — это архиагрессор современной эпохи, и у каждого найдется свой пример западной агрессии», — писал А. Дж. Тойнби [2, с. 592]. У него были на это основания.

Попытки одного этноса и одной культуры навязать другим свой образ жизни, научить других жить «правильно» имели место всегда. Просто ранее такие попытки не могли воплотиться (и не воплотились), потому что человеческие знания не достигли столь высокого уровня: сегодня осваивается Космос, спутники находятся над каждым из нас, появилось ядерное оружие, Интернет, сверхскоростные самолеты- невидимки, нейтронные бомбы, особые приемы манипуляции массовым сознанием и многое другое.

Сегодня же колоссальное давление одной культуры очевидно. Мы называем данную культуру «американский образ жизни». Кратко охарактеризуем данную культуру: это предельный рационализм (ярко выраженное стремление к выгоде), блестящее умение приспосабливать многое под свои нужды (например, известная американская манера превращать богослужения в рок-концерты, шоу), достаточная уверенность, что другие должны ориентироваться на этот самый американский образ жизни (наиболее ярко это проявляется в навязывании «демократических» ценностей) и др.

Причем ошибочно полагать, что США едины в своем культурном измерении. Миф о огромном плавильном котле — не более чем миф. Есть Америка белых, латиноамериканцев, афроамериканцев и других. Лидер радикальной массовой организации черных мусульман США «Нация Ислама» (The Nation Of Islam) Луис Фаррахан диа

107


метрально противопоставляет идеалы американского образа жизни и идеалы остальных народов мира [5]. Против глобализации выступает и лидер Национального фронта Франции Ж. М. Ле Пен.

Глобализацию осмысливали и великие русские философы, которые внесли великий вклад в сокровищницу мировой философской мысли.

Первым философом, сумевшим раскрыть суть глобализации и обосновавшим необходимость антиглобализации, стал Николай Сергеевич Трубецкой (1890-1938), основавший социально-философское и политическое движение — евразийство. Он создал фундаментальные труды «Европа и Человечество» и «Наследие Чингисхана». Далее мы рассмотрим аргументы великого философа.

Народы не всегда вестернизируются под прямым давлением извне. Дело в том, что «романогерманцы были всегда столь уверены в том, что только они — люди, что называли себя человечеством, свою культуру «общечеловеческой цивилизацией» и, наконец, свой шовинизм — «космополитизмом» [3, с. 40]. Народы нередко сами попадаются на удочку. Западные народы, предоставляя другим народам произведения материальной культуры, «подсовывают и свои «универсальные» идеи и подносят их именно в такой форме, с тщательным замазыванием этнографической сущности этих идей» [3, с. 41].

Главным проводником идей вестернизации выступает, как правило, интеллигенция. Такая интеллигенция заблуждается, что западная культура — это всеобщая, общечеловеческая культура [3, с. 88].

Почему именно Запад? Почему именно интеллигенция?

Действительно, каждая цивилизация, в том числе и Запад, достигли впечатляющих результатов. Запад особенно преуспел в научно-техническом прогрессе, который, в свою очередь, ведет к массе удобных и все более необходимых вещей. Эти вещи нужны везде: в производстве, сельском хозяйстве, государственном управлении. Везде.

Благополучие притягивает, пусть даже сказочное, миражно-иллюзорное. Этносы притягивают техника и технологии, способные облегчить жизнь. А интеллигенция, будучи самой образованной частью народа, желает даровать благо своему народу, ведет его к Западу... Роковое условие для «европеизации» — переворот сознания интеллигенции, главного проводника западных ценностей.

В остальном же культура Запада нисколько не выше и не совершеннее всех других культур. Вообще в отношении культур разных народов неприменимы категории «лучше» и «хуже», вопросы качества культуры этносов некорректны и абсурдны [3, с. 62].

Полное же приобщение народа к западной культуре невозможно — без антропологического смешения. Трубецкой рассуждает: есть народ А, есть народ В. Народ А пытается заимствовать культуру народа В. Для того чтобы культура народа А развивалась так же, как и культура народа В, необходимо три условия: общий запас культурных ценностей, идентичная традиция и идентичная наследственность. Но это невозможно. Следовательно, полное приобщение к западной культуре невозможно [3, с. 62].

Попытка же такого приобщения оборачивается всегда нелепостью. Если народ А решил приобщиться к культуре народа В, то с этого момента он вынужден копировать все движения «народа» В, превращаться в обезьяну, копирующую другое существо, и в итоге отставать, так как подражатель всегда запаздывает.

Рассмотрим аргументы Трубецкого на примере России. Петр Первый проводил реформы, которые затронули не только военно-техническую, политическую системы, но и в некоторой степени культуру, правда лишь верхи. Полного приобщения русского народа к европейскому образу жизни не вышло. Верхи жили в мире западных ценно

108


стей и были страшно далеки от народа. Кстати, это и было причиной общенациональной трагедии — гражданской войны после Октябрьской революции.

Полное приобщение возможно лишь при антропологическом смешении. Например, в результате слияния славян, тюрков, финно-угров родился новый народ — русский.

Причем интеллигенция всех нероманогерманских народов должна действовать дружно, в едином порыве. Усилий одного народа или группы народов недостаточно. «Истинное противопоставление есть только одно: романогерманцы и все другие народы мира, Европа и Человечество» [3, с. 90].

Н. С. Трубецкой писал свой труд тогда, когда авангардом Запада была Европа, а не США.

Традиции евразийства продолжил философ, экономист, географ и геополитик Петр Николаевич Савицкий (1895-1968). В труде «Евразийство как исторический замысел» он отмечает: «Подражатель наименее импонирует. Самостоятельный творец внушает почтение и привлекает» [4, с. 102].

П. Н. Савицкий, как и Н. С. Трубецкой, в сложном соцветии народов и культур особо выделял Россию, или Россию-Евразию. «Не только для самих себя, но и для того, чтобы дать нечто ценное важное остальному миру, Россия должна следовать своими путями. Евразийцы понимают эти пути как строительство особого мира России- Евразии» [4,с. 102].

Евразийская философская школа никогда не призывала ни самоизолироваться от всего остального мира, ни вернуться к древним формам национально бытия, ни застыть в своем нынешнем культурном состоянии.

Лозунг евразийцев (евразийской философской школы) — модернизация без вестернизации, то есть научно-технический прогресс без тотального заимствования западных ценностей. Модернизация должна идти на основе осознании России как евразийской цивилизации, которая не является ни Западом, ни Востоком. Евразийская цивилизация сложилась на территории от Балтийского моря до Гиндукуша, от Черного моря до Тихого океана, как единый союз проживающих на этой территории народов на основе принципов соборности и общеевразийского национализма, который представляет собой осознание общей судьбы и ничего общего не имеет с враждебным отношением к другим народам. Евразия, являясь одним из полюсов мира, противостоит глобализации.

Выдающийся вклад в развитие евразийства внес философ, историк и этнолог Л. Н. Гумилев (1912-1992). Он создал науку нового типа — этнологию. Опираясь на оригинальную категорию пассионарности, он осмыслил мировую историю через процесс этногенеза — рождения, развития и гибели этносов.

Гумилев считает, что в основе этногенеза лежит пассионарность — энергия особого вида, которая внешне выражается в той или иной модели поведения этносов. Пассионарность, присущая как этносам, так и людям, представляет собой вид энергии живого вещества биосферы, которую открыл выдающийся русский советский ученый

В. И. Вернадский.

Условно каждый народ проживает 1200-1500 лет. Данный период разделяется на ряд фаз — возрастов этноса. История народа начинается с пассионарного толчка — исходного момента пусковой системы, заканчивается — фазой гомеостаза. Каждой фазе присущи господствующие императивы, например: «надо исправить мир, ибо он плох» — начальная фаза; «будь самим собой доволен, тролль» — мемориальная фаза. «Возрастом» этноса и объясняются определенные модели поведения каждого этноса [1, с. 524].

109


Другой важный фактор модели поведения этноса — это присущие каждому народу особенности. Они определяются многими обстоятельствами, в том числе географической средой обитания этноса, взаимодействием этносов, так как новый этнос всегда рождается в результате смешения группы других этносов [1, с. 524].

Объяснение по Гумилеву глобализации просто и гениально. Запад — архиагрессор, это его врожденная особенность. Если во времена Н. С. Трубецкого архиагрессором была Европа, то во времена Л. Н. Гумилева — уже США. США же — это новая версия Европы, более молодой и пассионарный этнос, нежели европейцы, и этим объясняется глобализация по-американски.

Альтернатива глобализации неминуемо будет реализована через многополярность. Принципом формирования многополярного мира должно стать объединение народов на основе комплиментарности (термин Л. Н. Гумилева), то есть цивилизационной, культурной, ментальной сочетаемости этносов. Сегодня мы можем наблюдать это на примере союзного государства Беларуси и России; антикомплиментарность — на примере взаимоотношения русскоязычного населения и этнических литовцев, латышей, эстонцев.

Таким образом, идеи русских философов-евразийцев чрезвычайно актуальны. Причем не только для России и СНГ, но и для всего мира.

Да, времена меняются, евразийство, в том числе учение Л. Н. Г умилева, должны шагать в ногу со временем, но идеи отцов — основателей евразийства, в том числе Л. Н. Гумилева, не теряют своей ценности и значимости.

Литература

  1. Гумилев Л. Н. Этногенез и биосфера Земли. — М.: Рольф, 2001.

  2. Тойнби А. Дж. Цивилизация перед судом истории: Сборник: Пер. с англ. 2-е изд. — М.: Айрис-пресс, 2003.

  3. Трубецкой Н С. Наследие Чингисхана. — М.: Аграф, 1999.

  4. Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997.

  5. Официальный сайт Нации Ислама. — Режим доступа: http//:

С. С. Беляков

ЛЕВ ГУМИЛЕВ В ЗЕРКАЛЕ ИСТОРИЧЕСКОЙ КРИТИКИ

На симпозиумах и научных конференциях я не раз слышал одну и ту же фразу: «Ни один настоящий историк не принимает всерьез теорию Гумилева». Это не совсем так. Известный историк и филолог Г. М. Прохоров, ученик Л. Н. Гумилева, не применял теорию этногенеза в своих научных работах, но отзывался о ней доброжелательно. Возможно, причиной тому лишь деликатность Прохорова, его почтение к учителю. Но вот выдающийся востоковед И. М. Дьяконов не был ни учеником, ни другом или близким знакомым Гумилева, а теория этногенеза Дьяконова заинтересовала: «Его книга «Этногенез и биосфера Земли», — писал И. М. Дьяконов, — содержит немало оригинальных идей, над которыми стоит задуматься. <...> Л. Н. Гумилев глубоко прав, когда утверждает, что этнос не связан ни с расой, ни с языком, ни даже <...> с религией». Дьяконов признал даже пассионарность: «Явление это имеет огромное, часто ключевое историческое значение, хотя до сих пор проходило для историков незамеченным»1.

1 Дьяконов И. М. Огненный дьявол // Нева. 1992. № 4. С. 225, 226.

110


И все же подавляющее большинство историков относились и относятся к научному наследию JI. Н. Г умилева критически. В критике историками взглядов, идей, концепций Гумилева можно различить три направления.

  1. Критика его востоковедческих работ: К. В. Васильев, С. Г. Кляшторный, JI. Н. Меньшиков, Ю. JI. Кроль, JI. С. Васильев.

  2. Критика евразийских взглядов Гумилева на отношения Руси с народами Великой степи, прежде всего — на замену общепринятых представлений о «татаро- монгольском иге» идеей «русско-татарского симбиоза»: Б. А. Рыбаков, А. Г. Кузьмин, Я. С. Лурье, В. А. Чивилихин.

  3. Критика пассионарной теории этногенеза (далее — ПТЭ): В. И. Козлов, Ю. В. Бромлей, М. И. Артамонов, В. А. Шнирельман, Л. С. Клейн.

Остановимся на каждом из них. Если не считать полемики с тюркологом

А. Н. Бернштамом, выходившей за рамки академических дискуссий, Гумилев впервые столкнулся с критикой историков и филологов-востоковедов после выхода в 1960 г. своей первой монографии «Хунну».

Уже во втором номере «Вестника древней истории» за 1961 г. появилась разгромная рецензия молодого синолога К. В. Васильева. Главная мысль рецензента — история хуннов (гуннов, сюнну) известна в основном по китайским хроникам, значит, чтобы изучать эту историю, надо знать китайский язык. О хуннах пишут китайские и японские ученые, поэтому историк хуннов обязан знать не только китайский, но и японский. Поскольку Гумилев не знает ни того, ни другого, то с новинками зарубежной историографии он не знаком. Хуже того, Гумилеву пришлось читать китайские хроники не в оригинале, а всего лишь в переводе. Вывод Васильева чрезмерно суров: книга Гумилева «не вносит ничего принципиально нового в современную историографию древней Центральной Азии»1.

Монографию Гумилева и рецензию Васильева обсуждали 26 сентября 1961 г. в библиотеке Эрмитажа и 18 декабря 1961 г. в Ленинградском отделении академического Института народов Азии (ИНА). Причем если в ИНА безраздельно господствовали критики — К. В. Васильев, С. Г. Кляшторный, Ю. А. Заднепровский, то в государственном Эрмитаже на стороне Гумилева выступили академик В. В. Струве, медиевист, заведующий кафедрой истории средних веков исторического факультета ЛГУ М. А. Гуковский, востоковед М. Ф. Хван, историк-русист Д. Н. Алыниц, директор Эрмитажа М. И. Артамонов.

В 1962 г. обсуждение «Хунну» продолжилось уже на страницах журнала «Народы Азии и Африки», где вышли сразу две рецензии на «Хунну». Одна из них была даже чересчур доброжелательной, ее автор, синолог М. В. Воробьев2, дружил с Гумилевым. Другая — сдержанная, принадлежала перу синолога Л. И. Думана. Последний, перечислив недостатки «Хунну», все же признал монографию Гумилева ценной3.

Последующие востоковедческие монографии Л. Н. Гумилева, гораздо более интересные и значительные, как ни странно, не вызвали такого интереса и столь ожесточен" ных споров. «Древних тюрок» (1967 г.) обсуждали больше в Берлине и Будапеште, чем в СССР, но зато и не ругали, как «Хунну». Даже на весьма спорную книгу «Поиски вымышленного царства» журнал «Народы Азии и Африки» откликнулся благожела

1 Васильев К. [Рецензия на монографию: Гумшев Л. Н. Хунну. — М.: ИВЛ, 1960] // Вестник древней истории. 1961. № 2. С. 120-124.

2 Воробьев М. В. [Рецензия на монографию: Гумшев Л. Н. Хунну. — М.: ИВЛ, 1960] // Народы Азии и Африки. 1962. № 3. С. 199-201.

3 Думан Л. И. [Рецензия на монографию: Гумилев Л. Н. Хунну. — М.: ИВЛ, 1960] // Народы Азии и Африки. 1962. № 3 . С. 199.

111


тельной и пространной рецензией Н. Ц. Мункуева1. Резкая критика специалистов — Б. А. Рыбакова, Л. А. Дмитриева и Я. С. Лурье — касалась почти исключительно древнерусских глав. Наконец, «Хуннов в Китае» (1974) благожелательно встретили даже синологи, с 1961 г. критиковавшие Л. Н. Гумилева наиболее последовательно2.

С начала 1970-х среди критиков Л. Н. Гумилева преобладают историки-русисты и этнографы. В 1971 г. журнал «Вопросы истории» опубликовал рецензию Б. А. Рыбакова на «Поиски вымышленного царства». Дать оценку всей книге Гумилева Рыбаков не мог, так как не занимался историей Центральной Азии, но для разгромной рецензии ему хватило и 13-й главы, посвященной датировке «Слова о полку Игореве». Б. А. Рыбаков, а позднее филолог Л. А. Дмитриев и историк Я. С. Лурье показали, что Л. Н. Гумилев недостаточно хорошо был знаком с древнерусскими источниками (по мнению академика Рыбакова, даже не всегда правильно читал древнерусский полуустав), а многие его трактовки основывались на домыслах, подчас игнорировавших данные источников. Особенную остроту критика историков обрела после выхода в 1977- 1980 гг. популярных работ Гумилева, посвященных взаимоотношениям Руси и Великой степи. Пожалуй, наиболее резкими, непримиримыми критиками Л. Н. Гумилева стали историк А. Г. Кузьмин и писатель В. А. Чивилихин, посвятивший критики взглядов Гумилева часть своего романа-эссе «Память». Чивилихин, опираясь на собранные

В. В. Каргаловым данные о татарских набегах во второй половине XIII-XIV вв., заметил, что только на период, который Л. Н. Гумилев называл «золотым веком» русско- татаро-монгольского симбиоза, приходится четырнадцать разрушительных набегов3.

Критика гумилевской концепции «симбиоза» была в значительной мере справедливой, однако Чивилихин, Кузьмин, позднее Лурье, отметив настоящие ошибки Гумилева, спешили перейти к огульной критике всего, что было написано Гумилевым, пытаясь (в значительной степени безуспешно) дезавуировать Л. Н. Гумилева как историка.

В отличие от критики востоковедов, оставшейся достоянием узкого круга специалистов, «Память» В. А. Чивилихина разошлась в нескольких сотнях тысяч экземпляров. Постепенно начал складываться антигумилевский миф, своеобразная «черная легенда». Не случайно уже в начале 1980-х гг. появилось настороженное отношение к «гумилев- щине». Например, известный писатель В. И. Белов «с некоторой осторожностью относился» к писателю Д. М. Балашову, «зная, что он исповедует «веру» Л. Н. Гумилева»4.

С 1971-1974 гг. начало развиваться и третье направление критики Гумилева, касавшееся, в первую очередь, ПТЭ и связанной с нею теории межэтнических контактов. ПТЭ впервые была изложена в статье Л. Н. Гумилева «Этногенез и этносфера», опубликованной в 1-м и 2-м номерах журнала «Природа» за 1970 г. Год спустя «Природа» опубликовала и критические отклики на новую теорию. Они принадлежали этнографу

В. И. Козлову, сотруднику Института этнографии АН СССР, и выдающемуся археологу М. И. Артамонову, многолетнему другу и покровителю Л. Н. Гумилева. Л. Н. Гумилев вступил с ними в полемику на страницах «Природы» и «Вестника ЛГУ». Первые годы дискуссия не выходила за рамки, принятые в академической науке, однако в декабре 1974-го «Вопросы истории» напечатали статью В. И. Козлова «О биолого-географи- ческой концепции этнической истории», где автор обвинил Л. Н. Гумилева в географическом детерминизме, оправдании «национальной сегрегации и евгенических законов о

1 Мунку ев Н. Ц. [Рецензия на Л. Н. Гумилев. Поиски вымышленного царства (Легенда о «государстве пресвитера Иоанна»). — М.: Глав. ред. вост. лит-ры изд-ва «Наука», 1970. 431 с.] // Народы Азии и Африки. 1972. № 1. С. 188.

2 Васильев Л. С. Природа и история в книге Л. Н. Гумилева [Хунны в Китае. — М.: Наука, 1974]. Сточки зрения синолога... //Природа. 1976. № 4. С. 154—56.

3 Чивилихин В. А. Память. Роман. — М.: Современник, 1983. С. 654-657.

4 Дедков И. Дневник. 1953-1994. — М.: Прогресс-Плеяда, 2005. С. 495.

112


запрещении национально-смешанных браков»1. Таким образом, теория Гумилева была представлена не только как немарксистская, но и как «реакционная», едва ли не оправдывающая расизм. После этой статьи двери издательства «Наука» и академических журналов все чаще стали закрываться перед Гумилевым. Более того, у критиков и оппонентов Л. Н. Гумилева политические аргументы все чаще начали преобладать над собственно научными. Если в полемической статье А. И. Першица и В. В. Покши- шевского2 дискуссия велась достаточно корректно, то о многих других «антигумилев- ских» сочинениях этого не скажешь.

В особенности резкий тон критика ПТЭ приобрела после публикации философом Ю. М. Бородаем статьи «Этнические контакты и окружающая среда», где тот несколько прямолинейно излагал положения теории этногенеза.

Статья Бородая вызвала скандал в Академии наук, 12 ноября 1981 г. ее даже обсуждали на заседании Президиума Академии и вынесли постановление: осудили публикацию Бородая и признали «вредность распространения среди широких кругов читателей методологически непродуманных, необоснованных и несостоятельных идей»3. Разъяснить «широким кругам» читателей несостоятельность и вредоносность идей Гумилева—Бородая должна была разгромная статья, подписанная академиком Б. М. Кедровым, членом-корреспондентом Академии наук И. Р. Григулевичем и доктором философских наук И. А. Крывелевым. «Природа» напечатала ее марте 1982 г.

По мнению авторов статьи, взгляды Бородая (а значит, и Гумилева) «неверны и прямо и непосредственно противостоят линии нашей партии и социалистического государства на всемерное сближение наций и на перспективу (хотя и отдаленную) их слияния в едином социалистическом человечестве»4.

С начала 1970-х последовательным критиком Гумилева стал академик Ю. В. Бромлей, директор Института этнографии. Начиная с выхода монографии «Этнос и этнография» (1973 г.) академик так или иначе критиковал «биологизаторскую» теорию Л. Н. Гумилева в каждой своей новой книге. Полемика Л. Н. Гумилева и Ю. В. Бромлея продолжалась до смерти последнего в 1990 г.

На рубеже 1980-1990-х «политическая» критика теории Гумилева не сошла на нет, свидетельством чему является, например, статья В. И. Козлова в «Советской этнографии»5, где известный этнограф не только пытался найти слабые места в ПТЭ (противоречивость трактовки понятия «этнос» и т. п.), но повторил и даже усилил тезис о моральной и политической неприемлемости теории Г умилева: «Изложенная схема рас- суждений в духе логических построений концепции Л. Н. Гумилева приводит, как нетрудно заметить, к оправданию нацистских преступников, деяния которых были обусловлены якобы естественными силами и генетическими факторами»6.

К сожалению, такой подход, достаточно далекий от собственно научного дискурса, унаследовали и современные критики Л. Н. Гумилева.

Даже такой серьезный исследователь, как В. А. Шнирельман, главный научный сотрудник Института этнологии и антропологии РАН, сегодня, наверное, самый последовательный критик Л. Н. Гумилева, пошел в своих нападках на ученого, пожалуй,

! Козлов В. И. О биолого-географической концепции этнической истории // Вопросы истории. 1974. №12. С. 85.

' Першиц А. И., Покшигиевский В. В. Ипостаси этноса // Природа. 1978. № 12. С. 106-113.

3 Вспоминая Л. Н. Гумилева Воспоминания. Публикации. Исследования. — СПб., 2003. С. 251.

Кедров Б. М., Григулевич И. Р., Крывелев И. А. По поводу статьи Ю. М. Бородая «Этнические контакты и окружающая среда» //Природа. 1982. № 3.

Козлов В. И. Пути околоэтнической пассионарности. (О концепции этноса и этногенеза, предложенной Л. Н. Гумилевым) // Советская этнография. 1990. № 4. С. 94-110.

Козлов В. И. Пути околоэтнической пассионарности... С. 107.

113


дальше В. И. Козлова: «От нацистов Гумилева отличало лишь то, что упадок древних обществ они объясняли расовым смешением, а он — этническим. <...> Но и это различие стирается, если учесть, что нацистская расовая концепция иной раз апеллировала к авторитету Гобино, использовавшего понятие «раса» для тех групп, которые сегодня принято называть этническими»1. Вот так Гумилева, ветерана Великой Отечественной, участника штурма Берлина, поставили в один ряд с идеологами национал-социализма.

В то же время внимательное изучение работ критиков Л. Н. Гумилева дает основания полагать, что многие обвинения, выдвинутые ими против Л. Н. Гумилева, были связаны с поверхностным, нередко — слабым знакомством даже с основными сочинениями историка.

В. А. Шнирельман в статье, опубликованной «Этнографическим обозрением», пишет: «Гумилев избегал ссылаться на авторов, мягко говоря, непопулярных в СССР, — одни из них были связаны с дореволюционной историографией, другие испытали на себе гонения в советское время, либо их произведения подверглись испепеляющей критике и оказались не в чести <...> Например, одним из важнейших источников, откуда автор теории этногенеза черпал как факты, так и теоретические выкладки, были богатые эмпирическими материалами произведения Г. Е. Грумм-Гржимайло, исходившего из расовой теории и подвергшегося суровой критике в конце 1920-х гг.»2.

Между тем, достаточно открыть монографию Л. Н. Гумилева «Древние тюрки», чтобы прочесть слова: «Я на всю жизнь сохраню память о тех, кто помог мне выполнить эту работу и кого уже давно нет среди нас, о моем замечательном предшественнике, моем друге Г. Е. Грумм-Гржимайло... »3

В докторской диссертации Гумилева — десятки ссылок на «Западную Монголию и Урянхайский край», ту самую работу Грумм-Гржимайло, что упомянул в своей статье Шнирельман. Но мало этого, в историографическом обзоре Гумилев пишет о Грумм- Гржимайло больше, чем о всех других русских историках Центральной Азии вместе взятых. Для «Известий Всесоюзного географического общества» и для журнала «Природа» Гумилев писал статьи о Григории Ефимовиче, а в библиографии «Этногенеза и биосферы» четыре работы Грумм-Гржимайло.

В статье В. Шнирельмана и главного редактора независимого научного журнала «Вестник Евразии» С. Панарина критики подверглась уже сама теория этногенеза: «...он (Гумилев. — С. Б.) объявляет австралийских аборигенов, бушменов и эскимосов старыми этносами. Но по его теории, старые этносы находятся в «фазе цивилизации», «инерционной фазе», на которой им свойственны накопительство, расцвет материальной культуры и хищническое отношение к природе. Ничего подобного у австралийцев, бушменов и эскимосов не наблюдается...»4.

Между тем, инерционная фаза далеко не последняя в цикле этногенеза. Все перечисленные народы пережили свою «фазу цивилизации» и давно уже вернулись в этнический гомеостаз — состояние равновесия с этнической и природной средой. А ведь последовательность фаз этногенеза — это одно из основных положений ПТЭ, которую Панарин и Шнирельман взялись критиковать.

Еще один критик теории Гумилева (и вообще отечественной этнологии) философ А. Й. Элез судит о взглядах Гумилева не по трактату «Этногенез и биосфера Земли», а почему-то по научно-популярной книге «География этноса в исторический период» и

1 Шнирельман В. А. От «пассионарного напряжения до несовместимости культур» // Этнографическое обозрение. 2006. № 3. С. 18.

2 Шнирельман В. Введение // Этнографическое обозрение. 2006. № 3. С. 4.

3 Гумилев JI. Н. Древние тюрки. — М.: Комаров, Клышников и К, 1993. С. 3.

4 Шнирельман В., Панарин С. Лев Николаевич Гумилев: основатель этнологии? // Вестник Евразии. 2000. № 3 (10). С. 18.

114


нескольким статьям Гумилева. Отсюда и неизбежные ошибки. Так, Элез написал, что в сочинениях Гумилева нет ссылок на русского этнографа Широкогорова. Но в «Этногенезе и биосфере» есть не только ссылка, а даже целый параграф под названием «Этнос» — сочинение С. М. Широкогорова».

Не избежал досадных ошибок даже известный российский этнополитолог

Э. А. Паин: «Гумилев полагал, что эти стереотипы практически неизменны на протяжении всего времени этнической общности <...> 1200-1500 лет»1, — пишет Э. А. Паин. Между тем, в «Этногенезе и биосфере» есть даже глава «Изменчивость стереотипов поведения».

А ведь перед нами работы наиболее известных, профессиональных ученых, что же говорить о других критиках Л. Н. Гумилева, подчас слабо разбирающихся в достаточно сложной теории этногенеза.

Таким образом, мы можем заключить, что выделенные нами три основных направления критики Л. Н. Гумилева существенно отличаются по степени научной обоснованности и политической ангажированности. Критика востоковедов в 1960— 1976 гг. носила преимущественно академический характер, практически не нарушала нормы, принятые в научных дискуссиях. Критика историков-русистов хотя и была подчас эмоционально избыточной, все-таки нередко оказывалась оправданной, так как указывала на ошибки в чересчур смелых исторических реконструкциях Л. Н. Гумилева. Критика ПТЭ на протяжении более чем трех десятков лет была идеологически ангажированной, политические аргументы часто преобладали в ней над собственно научными, что было связано не в последнюю очередь со сравнительно слабым, поверхностным знакомством многих противников «гумилевщины» даже с основными положениями ПТЭ.

Очевидно, настало время историкам внимательнее прочитать основные сочинения Л. Н. Гумилева. Только новое обращение к трудам ученого поможет преодолеть влияние антигумилевской «черной легенды» и по-новому оценить научное наследие Л. Н. Гумилева.

М. С. Уваров

ИДЕИ Л. И. ГУМИЛЕВА В СВЕТЕ КОНЦЕПЦИЙ ПОСТКОЛОНИАЛИЗМА

В оценке творчества любого мыслителя важнейшими являются базовые его характеристики. Во-первых, насколько прогностически достоверными оказались его идеи. Во-вторых, каким образом происходила практическая реализация его идей. И, в-третьих, какое влияние оказывают они на современность. В этом смысле теоретическую концепцию Л. Н. Гумилева можно считать выполняющей свою эвристическую и прогностическую функции.

В свете современных постколониальных исследований особое значение имеют идеи, высказанные Л. Н. Гумилевым по поводу Империи и способов ее существования.

В последние годы в теоретическом дискурсе наблюдается своеобразный парадокс. Несмотря на рост популярности постколониальных исследований во всем мире, это направление с большой осторожностью внедряется в российскую социальную науку.

1 Пайн Э. А. Этнополитический маятник. Динамика и механизмы этнополитических процессов в постсоветской России. — М., 2004. С. 35.

115


Вместе с тем на постсоветском пространстве (особенно это относится к Украине, Казахстану, Беларуси) этим исследованиям придается особый статус.

Здесь сказывается нетрадиционность той формы постколониализма, которая возникла в результате распада Советского Союза, когда многие бывшие части единого государства претендуют на новый «имперский статус» (скорее, в ментальном, идеологическом, чем в территориально-государственном ключе).

Вместе с тем Россия до сих пор имеет сильное влияние в Центрально-Азиатском регионе, что препятствует распространению концепций постколониализма, служит определенным сдерживающим фактором. Сказывается и то обстоятельство, что понятие «постколониализм» в ситуации создания новых экономических и политических пространств сотрудничества несет для российского сознания явный негативный оттенок. Сочетание этой проблемы с хорошо развитым и обоснованным новоевразийским проектом создает своеобразные парадоксальные ситуации.

JI. Н. Г умилев в своих описаниях империй разных периодов истории человечества последовательно анализировал различные их проявления. Например, в его творчестве наблюдается постепенное смещение акцентов в определении Востока — от фольклорных описаний стран, ландшафтов и культурных реалий ко все более «эзотерическому», возвышенному пониманию роли «Другого», «Чужого». В этом смысле имперское сознание выступает как архетип формирования образа «Другого», являющегося «своим иным» для идеи Империи.

Мысль Л. Н. Гумилева предсказывает и некоторые стереотипы современного по- стколониального сознания, во многом определяя его специфику. В духовном пространстве постсоветских государств именно потому вновь и вновь упорно обращаются к авторитету ученого, что созданные им привлекательные архетипы «Воина», «Искателя приключений», «Героя» являются идеальными концептами как для возрождения национального самосознания, так и для новых трактовок колониализма и постколониализма.

В современном социальном дискурсе на почве переинтерпретации классических идей Империи возникают особые проблемные ситуации. Примером может служить неявная полемика между современным американским исследователем Д. Лалом и итальянским социальным философом А. Негри. Нетрудно заметить, что основная проблематика данной дискуссии связана с развитием идей постколониализма. А. Негри полагает, что, находясь под контролем Империи, массы сегодня определяют ее развитие: инициатива организованной рабочей силы всегда влияет на облик капитализма. Здесь важны как попытка «центрации» классических понятий социальной философии, так и надежды на описание реальной политико-экономической ситуации. Д. Лал, с другой стороны, признает США в качестве «бесспорной империи современности». Вместе с тем он анализирует грядущие угрозы американскому господству и приходит к выводу, что в глобальном масштабе существуют вызовы имперскому доминированию Америки. К ним американский автор причисляет «несостоявшиеся или переживающие дезинтеграцию государства Африки и Ближнего Востока». В исследованиях Э. Саида и X. Бабы подчеркивается мысль о том, что в преломлении имперских реалий через призму «Своего» происходит постижение «другого Иного», что находится в русле позиции Л. Н. Гумилева.

Империи вообще — достаточно редкое историческое явление. Империя — это в первую очередь сильный, волевой и развитый центр с собственными провинциями. Причем «провинция» — это не оскорбление, а обозначение некой самоуправляемой, сохраняющей свой неповторимый облик территории. Л. Н. Гумилев в своих трудах подчеркивал, что Римская империя, например, распалась не потому, что разделилась. Она всегда состояла их двух империй: восточной и западной. Империя существует до

116


тех пор, пока существует стержневой этнос, являющийся ее фундаментом. Такого рода закономерности во многом определяют не только конкретные имперские хронотопы, но и общую теорию Империи.

Нетрудно заметить, что любой вопрос, связанный с идеями Империи и постколониализма, неизбежно приобретает идеологический оттенок. В этом смысле современные постколониальные исследования нуждаются в мощной эмпирико-исторической базе, многие ключевые идеи которой были сформулированы Л. Н. Гумилевым.

А. Б. Бахур

О МЕТОДИЧЕСКОМ И СТИЛЕВОМ СХОДСТВЕ РАБОТ Л. И. ГУМИЛЕВА И А. ДЮМА-ОТЦА

Попытка такого исследования на первый взгляд выглядит надуманной. Однако при более глубоком взгляде на творчество Александра Дюма-отца (далее это идентифицирующее указание будет опущено) можно увидеть основания для такого сопоставления. И как раз то, что Л. Н. Гумилев писал научные работы, а Дюма — романы, позволит более полно оценить потенциал методического подхода Л. Н. Гумилева и те моменты, которые способствовали увлекательности изложения, присущие его книгам.

Идея исследования оформилась после попытки взгляда на романы Александра Дюма-отца «сверху». Здесь выявилось то, что все они основаны на историческом материале определяющих в истории Франции моментов, охватывающих период от религиозных войн XVI в. до 30-х гг. XIX в. В нижеследующей таблице представлена «привязка» основных романов Дюма к этим моментам.

«Привязка» основных романов А. Дюма к основным моментам истории Франции

События в истории Франции

Произведения А. Дюма

1. Гугенотские войны, борьба Екатерины Медичи за Францию во главе с династией Валуа, кончина династии Валуа

«Паж герцога Савойского», «Две Дианы», «Предсказание», «Королева Марго», «Графиня де Монсоро», «Сорок пять»

2. Расцвет абсолютизма, начало его вырождения, Фронда

Трилогия о мушкетерах, «Граф де Море», «Женская война»

3. Кризис абсолютизма

«Шевалье д’Арманталь», «Дочь регента»

4. Брак Людовика XVI и Марии-Антуанетты, их царствование, формирование революционной ситуации, Великая Французская революция и гражданская война

«Джузеппе Бальзамо», «Ожерелье королевы», «Инженю», «Анж Питу», «Шевалье де Мезон- Руж», «Графиня де Шарни», «Волонтер 92-го года», «Невеста республиканца»

5. Императорство Наполеона Бонапарта

«Белые и синие», «Соратники Иегу», «Капитан Ришар»

6. Франция 30-х гг. XIX в.

«Граф Монте-Кристо», «Парижане и провинциалы», «Бог располагает»

Анализ этой таблицы дает основания для нескольких предположений, которые подведут нас к основной идее исследования.

Первое предположение состоит в том, что Дюма не просто изучал исторический материал для написания увлекательных и раскупаемых романов. Он вполне профессионально интересовался историей своей страны и располагал вполне ясной для него

117

постановкой задачи этого исследования. Это предположение поддерживается тем, что Дюма был и автором нескольких научно-популярных работ по истории Франции. Написанные же романы представляют собой побочный результат этого исследования.

Второе предположение касается содержания этого скрытого исследования Дюма. Судя по романам, описывающим Францию 30-х гг. XIX в., он был далеко не высокого мнения об окружавшем его обществе, сложившемся после периода революции — гражданской войны — императорства Наполеона Бонапарта, и его нравах. Однако рассматривал его как следствие исторического процесса, начало которого связывал с религиозным расколом и гугенотскими войнами, а продолжение с противоречиями эпохи абсолютизма и его кризиса, Великой Французской революцией, императорством Наполеона Бонапарта. В пользу этого предположения говорит то, что именно с протестантизмом связано формирование буржуазии, победным торжеством образа жизни которой представлялись посленаполеоновские времена. Косвенным свидетельством такого понимания является и то, что великий писатель Оноре де Бальзак, автор «Человеческой комедии», фундаментального исследования и описания нравов этого же общества, также обращался к временам гугенотских войн и борьбе Екатерины Медичи за единство католической Франции во главе с династией Валуа. В романе-исследовании о ней Бальзак, пусть и не очень явно, но все-таки довольно определенно высказался о своем негативном отношении к роли гугенотов в истории Франции. И опять же остается предположить, что в ней он видел один из факторов, определивших состояние современного ему общества, иначе трудно объяснить этот исторический экскурс.

Вот теперь, основываясь на этих предположениях, можно попытаться выявить аспекты методического и стилистического сходства у JI. Н. Г умилева и А. Дюма. И при этом еще раз необходимо подчеркнуть, что написанные А. Дюма романы не сопоставляются с работами Л. Н. Гумилева. Если последние являются изложением результатов исследования, описанием их оснований и выводов, то романы А. Дюма — это художественные произведения, лишь свидетельствующие о его исследованиях истории Франции. Т. е. трудность состоит в том, что в отличие от работ Л. Н. Гумилева романы А. Дюма не являются прямым свидетельством того исследования истории Франции, которое он проводил. Но и они вполне характеризуют методическое построение этого исследования. И позволяют провести сопоставления.

Основное, в чем «обвиняют» А. Дюма — это вольное обращение с конкретными историческими фактами. Так, ярый католик JIa Моль становится у него гугенотом («Королева Марго») и попутно изрядно молодеет. История с графом Де Бюсси и графом де Монсоро в реальности имела иное содержание. А известная ситуация с подвесками Анны Австрийской не имела места в реальности в том виде, в котором была изложена в «Трех мушкетерах», как и описанный в их продолжении заговор по спасению Карла I. Эти примеры далеко не единичны. Но Дюма писал романы. Они должны были быть увлекательными и правдоподобными. И для этого реальную историческую фактуру он «приправлял» вымыслом, на котором могла быть основана даже фабула конкретного романа. Однако мы «приподнимемся» над конкретностью каждого романа...

Образно применяемый методический подход Л. Н. Гумилев характеризовал как совмещение взглядов с высоты птичьего полета, с вершины кургана и из мышиной норы. Наиболее полно этот подход и его свойства изложены в начале работы «В поисках вымышленного царства», где он применяет его для «реконструкции» исторических событий. Эта характеристика позволяет в таблице, где были упорядочены романы А. Дюма по отношению к событиям в истории Франции, увидеть три разных временных приближения.

Первое — это исторический процесс, границы которого определены им от времени гугенотских войн до посленаполеоновской Франции 30-х гг. XIX в. И на этом

118


приближении мы имеем наиболее сильное свидетельство — весь комплекс основных романов А. Дюма, расположенных в последовательности событий, происходивших в истории Франции. Именно при таком рассмотрении удается увидеть наличие у него общей идеи, характеризующей понимание исторического процесса на указанном временном периоде.

Второе — это шесть временных отрезков, входящих в этот период, каждый из которых характеризуется конфликтом, оставившим глубокий след в истории Франции. Романы А. Дюма «концентрируются» вокруг этих временных отрезков, опираются на события, связанные с этими конфликтами. Это является подтверждением наличия у Дюма общего взгляда на период истории Франции, описываемый в его романах. Он рассматривает события, происходившие на этих временных отрезках, а также действия основных исторических персонажей, обусловленные их личными качествами и взглядами как оказавшими влияние на то, что события пошли вполне определенным образом.

Третье — конкретные исторические эпизоды, являющиеся ключевыми в развитии этих конфликтов.

То есть налицо вполне определенные признаки методического сходства, причем содержательного, а не формального характера. И теперь можно увидеть, что, как ни парадоксально, романист Дюма подтверждает устойчивость методического подхода, подробно описанного Гумилевым.

Для этого необходимо отметить, что в романах Дюма упор делается на третье приближение. Еще раз подчеркнем, что эти книги — не научные исследования. Они только базируются на реальных событиях, но не являются их точным описанием. В них на первый план выходит увлекательность фабулы и сюжета. И ради достижения этих качеств Дюма прибегает к правдоподобному вымыслу. И до тех пор, пока мы рассматриваем каждый роман сам по себе — история Франции часто «уходит в тень» увлекательного изложения приключений его персонажей. Хотя это и не обязательное правило. Когда речь касается характеристик персонажей, действия которых оказывали направляющее влияние на развитие событий, Дюма уже становится достаточно точен в характеристиках и описаниях (естественно с учетом присущей всем доли субъективности). Однако в этом случае из-за «затеняющей» увлекательности отдельного романа выступает линия, понять которую можно, только соединив все романы в общее описание. Так на протяжении нескольких романов характеризуется деятельность Екатерины Медичи (о роли этой фигуры говорит и интерес к ней Оноре де Бальзака), дается характеристика последних королей династии Валуа как людей, камерный масштаб личности которых был явно недостаточней для решения проблем Франции тех лет. Впечатляют характеристики деятелей эпохи Великой Французской революции (Дантона, Мирабо, Марата, Лафайета, Робеспьера), описание восстания в Париже, причем не только непосредственного захвата Бастилии, но и последующих событий.

Теперь мы можем утверждать, что романисту А. Дюма, несмотря на наличие вымысла в каждом из его романов, причем весьма заметного, удается «подать» нам историю Франции в едином описании. Да, он свою концепцию понимания исторического процесса «прячет», в то время как исследователь Л. Н. Гумилев ее декларирует и раскрывает. Но общим для них является именно наличие такого концептуального взгляда и способ его раскрытия через приближения уменьшающегося временного масштаба. При этом мы можем увидеть и то, что вымысел, применяемый романистом Дюма на нижних приближениях, практически не сказывается на концепции, характеризующей понимание сущности всего рассматриваемого исторического периода. Т. е. это можно рассматривать как характеристику устойчивости методического подхода, возможности

119


его применения для реконструкции исторических событий, когда есть пробелы в наличии задокументированных свидетельств.

Одновременно через призму творчества А. Дюма можно увидеть и то, что использование приближения, дающего наиболее крупное «разрешение» — «взгляд из мышиной норы», позволяет сделать изложение и увлекательным для чтения. Именно на этом уровне он максимально пользовался вымыслом, заменой реальных фактов на правдоподобные, здесь у него появлялись вымышленные персонажи, действовавшие одновременно с реальными. Достаточно обильно использование «взгляда из мышиной норы» мы видим и у Л. Н. Гумилева. Однако здесь, в отличие от романов А. Дюма, нет отступлений от истории — мы читаем научное исследование. Но отметим, что переход на этот уровень рассмотрения существенно оживляет изложение материала, делает его увлекательным.

Завершая это сопоставление, можно предложить идею следующего методического обобщения. Уровни приближения, описанные Л. Н. Гумилевым в «Поисках вымышленного царства», можно сравнить с членами разложения в ряд. И тогда можно провести аналогию между построением достоверной реконструкции исторических событий и решением задачи поиска условий сходимости математического ряда. И это, одновременно, позволяет объяснить и то, что за романами А. Дюма также стоит вполне «сходящаяся» реконструкция. Ведь он «пренебрегает» теми уровнями приближения, в соответствие которым можно поставить младшие члены разложения в математический ряд. Они имеют значительно меньшее значение для обеспечения сходимости ряда. Использование этой аналогии позволяет понять, что Л. Н. Гумилеву как ученому необходимо достижение «абсолютной сходимости». Можно предположить, что и историку А. Дюма необходимо это. Но даже пренебрежение достоверностью, которое он допускает в своих романах, не ставит под сомнение наличие объединяющего их взгляда. И это можно рассматривать как подтверждение возможностей методического подхода, который использовал Л. Н. Гумилев, и достоверности реконструкций исторических событий, выполненных им.

120


ЕВРАЗИЙСКИЙ СОЮЗ:

СТРАТЕГИИ ПОЛИТИЧЕСКОГО И КУЛЬТУРНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ

И. Ф. Кефели

ИСТОКИ ЕВРАЗИИСКОИ ГЕОПОЛИТИКИ В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ НАУКЕ

  1. Идейные и теоретические вехи протоевразийства

«Краткое описание разных путешествий по северным морям и показание возможного проходу Сибирским океаном в Восточную Индию» М. В. Ломоносова следует рассматривать как, по сути, первую работу, предваряющую становление геополитической мысли в отечественной науке и веху в осмыслении континентального местоопре- деления России с позиции ее выхода в океанские просторы. Чем можно объяснить столь твердое заявление? Этот последний в творческой биографии и весьма объемный трактат был завершен Ломоносовым 20 сентября 1763 г. А уже 14 мая 1764 г. Екатерина II своим секретным указом предписала Адмиралтейств-коллегии (в соответствии с предложениями Ломоносова) организовать поиск прохода Северным океаном (так тогда назывался Северный Ледовитый океан) в Камчатку «по северо-западному проходу». Экспедиция совершила два плавания из Архангельска (уже после смерти Ломоносова) летом 1765 и 1766 гг. и впервые проложила морской путь через Северный Ледовитый океан к Северной Америке и Камчатке. Так теоретическая мысль русского гения оперативно воплотилась в стратегический план и конкретные действия на государственном уровне. Заключает сей труд Ломоносов в назидание потомкам следующими словами: «российское могущество прирастать будет Сибирью и Северным океаном и достигнет до главных поселений европейских в Азии и в Америке» [1, с. 489-490]. М. В. Ломоносов был одним из тех провидцев нашей земли русской, который на века предопределил геостратегию развития и геополитический статус российской державы на пространствах Северной Евразии.

Естественнонаучное и цивилизационное направления формирования геополитических воззрений, предваряющих евразийскую идею, разработал Л. И. Мечников, предвосхитив появление геополитических учений ряда западных ученых-атлантистов, в частности, А. Мэхэна и X. Макиндера. «Географическая среда, — писал Мечников по этому поводу, — эволюционирует во времени, она расширяется вместе с прогрессом цивилизации... эта среда в известный момент охватывает побережья внутренних морей, а затем распространяется на океаны, охватывая мало-помалу все обитаемые области земного шара» [2]. В. И. Ламанский, как и Л. И. Мечников, отталкивался от ведущей роли географической среды развития цивилизации (он вел речь преимущественно о России как цивилизации), но делал далеко идущие выводы о социально-политическом единстве России на Евразийском континенте. Исходя из признания антропологических

121


особенностей и состава населения, а также историко-культурных особенностей этого материка, Ламанский выделял три крупные части или мира с присущими им географическими, этнологическими и историко-культурными характеристиками: западная, то есть романо-германская (католически-протестантская) Европа, собственно Азия и «средний мир», то есть ненастоящая Европа и ненастоящая Азия». Далее относительно этого «среднего мира» Ламанский поясняет следующее: «Вступая в пределы этого среднего мира из Азии, мы должны сказать, что тут Азия кончается, но Европа еще не начинается; точно так же вступая в него из Европы, мы вправе сказать: здесь кончается Европа и еще не начинается Азия». Это сугубо геополитическое суждение автор дополняет утверждением цивилизационного порядка, которое выражает его славянофильские убеждения: «Не отождествляя и не сливая с Россией прилежащих к ней земель славянских и православных, мы не можем, однако, с точки зрения этнологической и историко-культурной, даже политической, не причислять их к одному с нею разряду или миру и должны отделять их и от мира собственно азиатского и от мира собственно европейского. От первого он отличается, подобно России и собственно Европе, своей христианской культурой. От Европы значительная часть их отличается принадлежностью своей не к западному, а к восточному христианству» [3]. В связи с упоминанием этих суждений В. И. Ламанского следует подчеркнуть, что при всей условности выделения направлений формирования геополитических воззрений в отечественной науке ее представители на протяжении XIX-XX вв. охватывали эти направления в целостной мировоззренческой (россиеведческой) парадигме, пронизывающей геополитические воззрения. Изначально она была достаточно остро сформулирована П. Я. Чаадаевым в «Философических письмах» и в «Апологии сумасшедшего»: мы не принадлежим ни к Западу, ни к Востоку, и у нас нет традиций ни того, ни другого. Н. Я. Данилевский рассматривал эту парадигму как непременное условие цивилизационно-культурного многообразия, при котором славянский культурно-исторический тип будет первым полным четырехосновным (то есть объединяющим религиозную, культурную, политическую и общественно-экономическую деятельность) типом. Геополитический характер обретает суждение Ф. И. Тютчева о перерастании «России-1» (Россия в границах империи) в «Россию-2» (Россия включает народы Восточной Европы) и далее — в «Россию-3», то есть «Россию будущую», охватывающую весь Евроазиатский континент (за исключением Китая).

Еще в первой половине XIX в. в системе военных наук ведущее место начинает занимать военная география. У ее истоков в России были профессор Академии Генерального штаба М. А. Языков, издавший в 1838 г. первый учебник по военной географии, и будущий военный министр Д. А. Милютин, который основное внимание воен- кой статистике, главная цель которой эйключиЛЗ-сь в определении сйлы и могущества государства в военном отношении. Военная статистика выступает у Милютина прообразом геополитики, поскольку она изучает «те свойства земной поверхности, которые определяют вообще средства государства к успешному ведению войны... то есть к определению состояния государства в отношении к военным силам и средствам» [4]. Эти положения военной географии, сформированные Милютиным, сохранили свою теоретическую и практическую значимость вплоть до Первой мировой войны. В те же годы государственная статистика как раздел географии развивалась, будучи не только ограниченной военной тематикой. Значительную роль в этом сыграла вышедшая в 1848 г. работа академика К. И. Арсеньева «Статистические очерки России», где подробно были проанализированы такие важные характеристики геополитического статуса России, как территория, граница и тенденции пространственного расширения государства в его культурной истории: «Границы государства можно и должно рассматривать в различных отношениях: физическом, коммерческом, военном и политическом; и чтобы су

122


дить правильно, счастливое или невыгодное местоположение имеет какое-либо государство, надобно рассматривать его во всех сих отношениях. Часть невыгоды в одном отношении вознаграждается или перевешивается преимуществами в другом». Предпринятое Арсеньевым описание границ дало ему основание для оценки пространства России (он, пожалуй, одним из первых, наряду с Д. А. Милютиным, стал использовать понятие пространства в геополитическом, говоря современным языком, смысле) в указанных выше отношениях. По сути, Арсеньев предвосхитил появившуюся в 1904 г. статью X. Макиндера «Географическая ось истории», в которой вводится понятие харт- ленда для обозначения России-Евразии. Арсеньев дает характеристику России в военном отношении. Оно, по его мнению, такое, какое «только можно желать, и какое необходимо для сохранения безмерных ее пределов. Если Северный и Восточный (Тихий. — И. К.) океаны и обширные пустынные земли представляют мало вьпод для торговли, зато они совершенно обеспечивают внешнюю безопасность государства и делают его доступным только с западной и южной стороны» [5].

Опираясь на данные переписи населения Российской империи 1897 г., Д. И. Менделеев предложил выделить три центра страны: политический центр, центр поверхности и центр народонаселенности. Политический центр связан с местонахождением столицы. Два других центра не совпадают друг с другом вследствие неравномерности расселения жителей. Для развития страны, полагал Менделеев, важно, чтобы центр народонаселенности приближался к центру поверхности, а потому перемещался с севера на юг и с запада на восток. На основании математических расчетов Менделеев определил центр поверхности в Енисейской губернии между Обью и Енисеем в районе г. Ту- руханска. Центр этот, по суждению ученого, еще долго будет оставаться пустынным, лишь «выработка на русском севере минеральных богатств изменит такое течение дел» [6]. Будущее человечества, считал он, — на пути преодоления различий между Востоком и Западом, когда «принципиальное равенство людей и стран ставится во главу общераспространенных идеалов» [7]. В ряду геополитических воззрений концепция Д. И. Менделеева заслуживает пристального внимания, поскольку она представляется не чисто умозрительным построением, а суждением, построенным с учетом количественных и качественных характеристик геополитического статуса России. А. Е. Вандам (Едрихин) в изданных накануне Первой мировой войны статьях анализировал русскую историю с геополитической точки зрения, получившей выражение в военностратегическом направлении исследований. Автор, принявший участие добровольцем в англо-бурской войне на юге Африки, исходил из того положения, что главным геополитическим и геостратегическим противником России всегда выступала и будет выступать Англия (более широко — англосаксы). Одну из своих работ А. Вандам завершает пророческими словами: «Россия велика и могущественна. Моральные и материальные источники ее не имеют ничего равного себе в мире, и если они будут организованы соответственно своей массе, если задачи наши будут определены ясно и точно, и армия и флот будут в полной готовности в любую минуту выступить на защиту наших собственных, правильно понимаемых интересов — у нас не будет причин опасаться наших соседей...» [8].

Итак, евразийство, как типичное проявление русской культуры, имело свои истоки и своих предшественников в отечественной науке, военном искусстве, но основная сфера, где происходила кристаллизация его, евразийства, мировоззренческих и теоретических принципов, оставалась философия истории. Точнее, тот ее раздел, в котором утверждалась доктрина многонаправленности исторического процесса и равного права на существование различных цивилизаций (культурно-исторических типов, по Данилевскому). Прогресс в истории понимался как реализация возможностей, присущих различным культурно-историческим типам, о чем в развернутом виде писал Н. Я. Да

123


нилевский в работе «Россия и Европа». Почти одновременно с ним В. И. Ламанский вплотную подходит к обоснованию концепции «Россия-Евразия», которая получила творческое развитие в евразийстве. В 1871 г. Ламанский защитил докторскую диссертацию на тему «Об историческом изучении греко-славянского мира в Европе», в которой он сделал ряд ценных замечаний, позволяющих разобраться в смысловых и терминологических тонкостях. «Деление Христианско-арийского мира на восточный и западный, Греко-славянский и Романо-германский, — отмечал автор, — основано на строгом различении их внутренних, существенных признаков, географических, этнографических, религиозных, общественных, вообще, культурных особенностей. Это деление имеет величайшую научную важность». Типологическое сравнение этих европейских ареалов Ламанский предпринимает, опираясь на их «исторический возраст» как важный общий показатель перечисленных выше их особенностей. И наконец, автор делает решительный шаг к утверждению некой особости славянства. Сопоставляя Россию с Древней Элладой и Древним Римом, которые объединяли значительное число разноплеменных народов, Ламанский заявил, что «славянство, именно в лице русского народа, представляет собой громадный крепкий кряж или ствол, а все прочие инородческие племена являются его ветвями» [9]. Оставался вроде бы всего один шаг до провозглашения евразийских лозунгов, но их время еще не пришло.

Рубеж XIX-XX вв. — это было время идейных исканий и выхода отечественной науки на мировую арену, зарождения революционного движения и определения Россией своего места в мире, взлет отечественной литературы, музыки, изобразительного искусства, утверждающих каждый своим языком «русскую идею». Очень хорошо и образно эти настроения предевразийства описал С. М. Половинкин [10]. Мучительный ход этих исканий и утверждений получил свое выражение в размышлениях о связях Европы и России у Ф. М. Достоевского в подготовительных материалах для «Дневника писателя». В 1881 г., незадолго до смерти, он писал: «Азия. Да главное-то, мировое то есть, назначение наше, может, именно в том и состоит, чтобы пригодиться в свое время Европе и всему арийскому племени. Но пока время не наступило, мы вправе позаботиться о своем самовоспитании, о своей самобытийности... Но прежде того нам надо стать самостоятельными. Поворот в Азию будет одним из средств, одним из толчков к тому, послужит к нашему перевоспитанию и перерождению духовному... Надо вспомнить — что мы не Европа, что мы Азия... Уже одна, что мы отказались от исключительного европеизма нашего, от прихвостничества нашего в надежде заслужить сан исключительного и совершенного европейца, — уже одна идея эта придала бы нам самостоятельности» [11]. Так идейные искания и научная мысль подошли вплотную к тому рубежу, за пределами которого стали выкристаллизовываться путь революционных преобразований Ро с сии и признание ее как особого мира России-Евразии, который в силу своей исторической судьбы в равной степени относится и к Европе, и к Азии. А потому вековечным остается для России вопрос, как относиться ей к тому и другому миру. Евразийцы решали этот вопрос, исходя из признания России-Евразии как самостоятельного мира, который исторически обречен быть объединителем этих миров.

2. Н. С. Трубецкой: «Мы объединились на некотором общем настроении и "мироощущении"»

Идеи евразийства витали в воздухе, можно сказать, сопровождая ход революционной борьбы в России. В данном случае я не намереваюсь искать какие-либо связи между ними, весьма неоднозначные и порой загадочные (достаточно вспомнить хотя бы операцию «Трест»), поскольку эта тема особого разговора. Отмечу лишь факт их совместного сосуществования в российском социуме и то, что в 20-30-х гг. евразийцы

124


так или иначе позиционировали себя по отношению к большевизму, к Советской власти и тем событиям, которые происходили в Советском Союзе. Николай Сергеевич Трубецкой (1890-1938) одним из первых уловил это евразийское идейное движение, о чем он писал 28 июля 1921 г. Р. О. Якобсону, объясняя свое участие в издании совместно с П. П. Сувчинским, Г. В. Флоровским и П. Н. Савицким сборника «Исход к Востоку. Предчувствия и свершения. Утверждение евразийцев» в Софии в 1921 г.: «Мы объединились на некотором общем настроении и «мироощущении», несмотря на то, что у каждого из нас свой подход и свои убеждения... Сущность его (данного сборника. — И. К.) состоит в нащупывании и прокладывании путей для некоторого нового направления, которое мы обозначаем термином «евразийство», может быть, и не очень удачным, но бьющим в глаза, вызывающим, а потому — подходящим для агитационных целей. Направление это носится в воздухе. Я чувствую его и в стихах М. Волошина, А. Блока, Есенина и в «Путях России» Бунакова-Фундаминского, в то же время в разговорах некоторых крайне правых и даже у одного заядлого кадета. Похоже, что в сознании интеллигенции происходит какой-то сдвиг, который, может быть, сметет все старые направления и создаст новые, на совершенно других основаниях. Сейчас все это очень неопределенно, но, безусловно, «что-то готовится, что-то идет», и при таких условиях необходимо возбуждать мысль, расталкивать, будить, сдвигать с мертвой точки, дразнить неприемлемыми парадоксами, назойливо вскрывать то, что стремятся спрятать от самих себя...» [12]. За год до этого Трубецкой публикует в Софии, куда он эмигрировал в 1920 г. и стал преподавать в Софийском университете, брошюру «Европа и человечество».

Именно она послужила своеобразным первым манифестом евразийства и сигналом к объединению творческой интеллигенции, оказавшейся в эмиграции. Причем надо учитывать, что это были делающие свои первые шаги в науке молодые люди, которые расценивали феномен евразийства как синтез науки и политического движения. Сокращенный вариант этой работы Трубецкого вошел в упомянутый выше сборник «Исход к Востоку». Так «утверждения евразийцев» обрели коллективный характер и положили начало целому движению. Как же этот процесс вызревал? Для этого я обращусь еще раз к письму Трубецкого Якобсону, но более раннему, от 7 марта 1921 г., в котором он подробно объяснял своему корреспонденту замысел «Европы и человечества», методологическую предзаданность данной работы и наказ своим соратникам и последователям. «Существенное в книге — это отвержение эгоцентризма и «эксцентризма» (полагание центра вне себя, в данном случае —- на западе). И главное требование, вытекающее из этого, единственный возможный выход (точнее: направление к выходу) мною указан: это — революция в сознании, в мировоззрении интеллигенции нероманогерманских народов... Сущность революции в сознании состоит в полном преодолении эгоцентризма и эксцентризма, в переходе от абсолютизма к релятивизму. Это есть единственная надежная преграда на пути захватных стремлений романо-германской цивилизации».

Чувствуется, как автор с трудом подбирает слова, чтобы выразить свой замысел «революции в сознании»: вот вам «романо-германская цивилизация», от которой надо огородиться, вот вам и условие, при котором надо это осуществить — полное преодоление эгоцентризма и эксцентризма. А что же ожидать от этой самой «революции в сознании»? И Трубецкой предлагает неожиданный ход: «Я хотел, чтобы моя книга поставила читателя перед пустым местом и заставила его поразмыслить над тем, чем эту пустоту заполнить». Но здесь же он предлагает и свой вариант осуществления той самой «революции в сознании», которая должна привести к утверждению самобытной национальной культуры, что, в свою очередь, обусловливает различие между истинным и ложным национализмом: «Национализм хорош, — поясняет Трубецкой, — когда он

125


вытекает из самобытной культуры и направлен к этой культуре. Он ложен, когда он не вытекает из такой культуры и направлен к тому, чтобы маленький, по существу, неевропейский (неромано-германский) народ разыгрывал из себя великую державу, в которой все «как у господ». Он ложен и тогда, когда мешает другим народам быть самими собой и хочет принудить их принять чуждую для них культуру... Истинный национализм предстоит создать». И вот здесь начинается самое интересное, о чем хочет поведать автор читателям и, в первую очередь, своему корреспонденту Роману Якобсону: истинный национализм, который предстоит создать, и есть то самое евразийство. Об этом не говорится прямо, но это подразумевается (вспомним его слова — «направление это носится в воздухе»). Неприятие Трубецким революционных преобразований в России мотивируется довольно слабым аргументом в виде фразы из его предисловия к русскому изданию книги Г. Уэллса «Россия во мгле»: «у нас в России и в Азии народный «большевизм» есть восстание не бедных против богатых, а презираемых против презирающих». Восставшим народом руководят вожди, интеллигенты, в сознании которых как раз и не произошла та революция, о которой писал выше Трубецкой. По его мнению, вожди русской революции «продолжают пребывать во власти европейских предрассудков, базироваться на эволюционной науке, на учении о прогрессе и на всем порождении романо-германского эгоцентризма. Они социалисты, а социализм и коммунизм — законные дети европейской цивилизации...» [13]. Такова была позиция Трубецкого, который «зажег факел» евразийства, пытаясь представить его как спасительное средство «национального самоопределения» России, но ее история на весь XX в. распорядилась по-своему. Примат культуры над политикой, утверждаемый Трубецким, так и остался не принятым на вооружение.

Особо хотелось бы остановиться на работе Трубецкого «К проблеме русского самопознания», опубликованной в 1927 г. в Париже. Книга представляет собой сборник ранее опубликованных статей, но внимание стоит обратить на предисловие («От автора»), в котором автор, отталкиваясь от признания понятия личности как одного из самых важных в евразийском учении (в котором личностью является не только отдельный человек, но и народ), выдвигает идею о персонологии как науке о личности. «Для ученых, принимающих участие в евразийском движении, — пишет в предисловии автор, — главным предметом описательного исследования является та многонародная личность, которую в совокупности с ее физическим окружением (территорией) евразийцы называют Евразией». Трубецкой ратует за создание системы наук, подчиненных персонологии, а евразийство как система миросозерцания должна включать еще и систему философских, политических, эстетических и др. идей, которой должна соответствовать и система практических действий [14]. Спустя полвека эта идея ученого воплотилась, во многом благодаря усилиям академика И. Т. Фролова, в создании системы наук о человеке, которая ныне стала одной из ключевых в глобалистике.

К концу 20-х гг. Трубецкой начинает тяготиться евразийскими занятиями, о чем он пишет в письме Сувчинскому 10 марта 1928 г. Он вполне справедливо считает, что его призвание — наука, а к публицистике и к философствованию (так теперь он стал воспринимать евразийское движение) у него никакого призвания нет. «Главный евразиец», как называли Николая Сергеевича его единомышленники, дошел до отчаяния: «Евразийство для меня тяжелый крест, и притом совершенно без всяких компенсаций... в глубине души я его просто ненавижу, и не могу не ненавидеть. Оно меня сломило, не дало мне стать тем, чем я мог бы и должен бы стать. Бросить его, уйти от него, забыть про него, было бы для меня высшим счастьем» [15]. В 1929 г. в знак протеста против просоветской и прокоммунистической направленности газеты «Евразия» Трубецкой вышел из состава руководящих органов евразийского движения, но продолжал поддерживать личные контакты с П. Н. Савицким. Он продолжал участвовать в работе

126


теоретических евразийских семинаров, публиковал в различных евразийских сборниках небольшие статьи и заметки, но основное внимание было обращено к языкознанию, теории языка; его труды в этой области получили мировое признание. В 1938 г. после аншлюса Австрии Трубецкой, проживающий в Вене, неоднократно подвергался притеснениям со стороны гестапо. По признанию П. Н. Савицкого, от концлагеря его спас только титул князя. Однако значительная часть его научных рукописей была конфискована во время обыска и впоследствии утрачена. Не перенеся этой потери, Н. С. Трубецкой скончался от инфаркта миокарда.

  1. П. Н. Савицкий: «Евразийство есть идейное движение, возникшее около 1921 г.»

В докладе на Международном съезде историков в 1933 г. в Варшаве П. Н. Савицкий, один из представителей «ведущей тройки» евразийцев, прямо заявил: «Евразийство есть идейное движение, возникшее около 1921 г. в среде тогдашнего младшего поколения русской интеллигенции. Оно стремится подвергнуть пересмотру основные представления относительно хода русского исторического развития. Евразийство породило значительную историческую литературу, но и встретило многочисленные возражения со стороны старшего поколения русских историков. В исторической области оно сосредоточивает свое внимание на объяснении возникновения Российской империи XVIII-XX вв. и сменившего ее Союза советских республик... Евразийцы высказываются за решительное расширение тех рамок, в которых трактуются проблемы русской истории. Они считают необходимым русскую историю расширить до рамок истории Евразии как особого исторического и географического мира, простирающегося от границ Польши до Великой китайской стены. Евразийцы уделили исключительно большое внимание определению географических особенностей этого мира — срединного мира старого материка — в их отличие от географической природы его западных (Европа) и южных (Азия) окраин... Устанавливая связь исторических факторов с географическими (которая отнюдь не сводится, однако, к односторонней зависимости первых от вторых), евразийцы являются обоснователями в русской науке геополитического подхода к русской истории» [16]. Так предельно четко и понятно Савицкий определил, во-первых, историческое время зарождения евразийства, во-вторых, его роль по отношению к интерпретации евразийской истории России (имея в виду, преимущественно работы Г. В. Вернадского). В-третьих, что является, пожалуй, самым важным для всех наших дальнейших рассуждений, Савицкий заявил об утверждении самостоятельного статуса евразийской геополитики как геополитики цивилизационной, а не силовой, не военной, которая была присуща немецкой и англо-саксонской геополитическим школам.

Петр Николаевич Савицкий (1895-1968) в 1913 г. поступил на экономическое отделение Петербургского политехнического института, где учился «весьма удовлетворительно» (то есть на «отлично»), что позволило ему, в соответствии с «Правилами присуждения звания кандидата экономических наук и действительного студента на экономическом отделении», претендовать на «приобретение» степени кандидата экономических наук после представления диссертации на обсуждение в заседание экономического отделения. По признанию Струве, Савицкий «обнаружил выдающиеся дарования» и был им рекомендован для работы в российской миссии в Норвегии, где он 1916-1917 гг. служил коммерческим секретарем посланника. За это время он подготовил заключение двух торгово-политических соглашений между Россией и Норвегией и собрал материал для кандидатской диссертации «Торговая политика Норвегии во время войны». 4 октября 1917 г. Советом института Савицкий был утвержден в звании кандидата экономических наук [17] и был оставлен при институте для подготовки к профес

127


сорскому званию по кафедре истории хозяйственного быта. После Октябрьской революции Савицкий уехал на Украину, жил в Одессе, Екатеринодаре, Полтаве, Харькове, Ростове, работал над книгой «Метафизика хозяйства и опытное его познание», опубликованной лишь в 1925 г. В годы Гражданской войны Савицкий служил в штабе главнокомандующего русской Армии в Крыму генерала Врангеля, занимался организацией помощи русским беженцам, руководил экономическим отделением Управления иностранных дел в созданном в апреле 1920 г. правительстве Юга России. В ноябре 1920 г. Савицкий покинул родину. Начались его скитания по европейским столицам, которые были насыщены творческой и организационной работой, связанной с зарождением евразийства. В Софии он вошел в редакцию возобновленного П. Б. Струве журнала «Русская мысль», в котором поместил статью «Европа и Евразия» (1921, № 1-2) в виде рецензии на брошюру Н. С. Трубецкого «Европа и человечество». В ней автор впервые наметил основные направления теоретического обоснования евразийства и ввел в научный оборот термин «Евразия» как ключевую геополитическую и историософскую категорию.

Остановлюсь несколько подробнее на этом «нововведении» Савицкого, который заявляет об обосновании евразийства с естественнонаучных и, говоря современным языком, культурологических позиций. Так, он вполне четко заявил, что «в чисто географическом смысле Россия в границах 1914 г. или, вернее, в своих частях, лежащих на восток от меридиана Пулкова (берем искусственные пределы, так как естественная граница отсутствует), представляет собой своеобразный мир, отличный и от «Европы» (как совокупности стран, лежащих к западу от Пулковского меридиана, в сторону Атлантического океана), и от «Азии» (как совокупности низменностей Китая, Индостана и Месопотамии, горных стран, лежащих между ними, и островов, к ним прилегающих), — наиболее континентальный мир из всех географических миров того же пространственного масштаба, которые можно было бы выкроить на материках земного шара... Россия как по своим пространственным масштабам, так и по своей географической природе... является «континентом в себе». Этому континенту, предельному «Европе» и «Азии», но в то же время непохожему ни на ту, ни на другую, подобает, как нам кажется, имя «Евразия»... Вместо обычных двух на материке «Старого Света» мы различаем три континента: Европу, Евразию и Азию... Пределы «Евразии» не могут быть установлены по какому-то несомненному признаку, так же как не может быть установлена такая граница в отношении к обычному подразделению Европы и Азии. В последнем случае пределом Европы условно считаются восточные границы Архангельской, Вологодской, Пермской, Уфимской, Оренбургской губерний и Уральской области. Так же условно пределом «Евразии» можно считать границы Державы Российской или ее частей, лежащих к востоку от Пулковского меридиана... Таким образом, Россию мы отождествляем с Евразией». Так рассуждает Савицкий-географ.

С другой стороны, евразийская культура, по мнению автора, характеризуется ее общей интенцией противопоставления романо-германской культуре и даже «расширения рамок мирового протеста против романо-германской агрессии» (в этих словах, в унисон с Н. С. Трубецким, улавливаются умонастроения, навеваемые только что завершившейся Первой мировой войны). Что же позволяет Савицкому утверждать собственно культурологический контекст евразийской идеологии? Это — признание, во- первых, некоей целостности культуры великого множества народов Евразии и, во- вторых, центральной и определяющей роли «этнографической России» в «нероманогерманском мире». Эта роль России, по мнению Савицкого-этнолога и культуролога, выражается в той силе, которая способна свергнуть с себя безусловное подчинение «романо-германской» культуре и устранить слепое подражание «европейскому» образцу, «кошмар... всеобщей европеизации». Вполне резонно автор замечает, что Россию в

128


этом стремлении поддерживают примыкающие к ней туранские, монгольские, арийские, иверские, финские народы. И даже ряд народов и стран, примыкающих к границам России и стремящихся сохранить свою полную политическую от нее независимость, связаны, как тонко замечает Савицкий, с Россией «некоторой общностью духовного склада и отчасти расовых и этнографических свойств». И еще одну немаловажную социокультурную характеристику Евразии отмечает Савицкий: «Важнейшим фактом, характеризующим национальные условия Евразии, является факт иного конструирования отношений между российской нацией и другими нациями Евразии, чем то, которое имеет место в областях, вовлеченных в сферу европейской колониальной политики... Евразия есть область некоторой равноправности и некоторого «братания» наций, не имеющих никаких аналогий в междунациональных соотношениях колониальных империй» [18]. Таков был ответ Савицкого на книгу Н. С. Трубецкого «Европа и человечество». Вскоре это привело к зарождению первых ростков евразийского учения, предваряющих появление в скором времени манифеста евразийского движения («Поворот к Востоку», 1921 г.), программного документа евразийцев («Евразийство»,

  1. г.), евразийской геополитики («Географические и геополитические основы евразийства», 1933 г.) и др. Место появления этих ростков — Петроград («Пулковский меридиан»), Петроградский политехнический институт.

С самого зарождения евразийского движения Савицкий выступил его ведущим организатором и теоретиком, обосновал базовые для евразийского учения концепции месторазвития, хозяйстводержавия, циклов экономической истории и евразийской истории, создателем евразийского варианта русской геополитики и т. д. Всего до 1940 г. Савицкий опубликовал более 170 работ об экономической, политической и культурной жизни СССР, по вопросам экономической истории и экономической географии, о развитии исторической науки, философии, географии в немецких, французских, чехословацких, польских изданиях. Часть своих работ он публиковал под псевдонимами П. В. Логовиков, С. Лубенский, П. Востоков. В Праге в 1927 г. Савицкий издал книги «Геополитические особенности России» (Ч. 1. Растительность и почвы) и «Россия — особый географический мир». Статья «Геополитические заметки по русской истории» была опубликована в том же году в качестве приложения к работе Г. В. Вернадского «Начертание русской истории». В Берлине в 1932 г. вышла книга Савицкого «Место- развитие русской промышленности» (вып. 1: «Вопросы индустриализации»). На Международном конгрессе историков в Варшаве в 1933 г. он выступил с докладом «Евразийская концепция русской истории». В 1938-1939 гг. Савицкий работал над книгой «Основы геополитики России», в которой доказывал, что многое в истории, культуре и экономике России определено взаимодействием между своеобразными «историческими формациями» — степной и лесной зонами. «Важнейшею осью, около которой вращалась историческая жизнь «русского мира» или, иначе, географической среды, занятой в настоящее время русским народом и государством, — так начинает свою работу автор, — на всем протяжении обозримой для нас истории являлась граница между степной и лесной зонами» [19]. К сожалению, эта книга осталась незаконченной, о чем с сожалением автор писал в 1944 г. Последующие тридцать лет Савицкий не мог посвятить систематическим научным изысканиям, поскольку в 1940-1944 гг. работал директором русской гимназии в Праге, с 1945 по 1956 г. находился в заключении по обвинению в антисоветской деятельности, а после возвращения в Прагу занимался переводами, поскольку не был допущен к педагогической деятельности. Довольно примечательно одно из его воспоминаний об этом периоде, поведанное в письме Л. Н. Гумилеву от 26 ноября 1956 г.: «Я много слышал о Вас еще задолго до 1945 г. — и всегда хотел познакомиться с Вами лично и с Вашими работами. Вы поймете, с каким нетерпением я жду их теперь!» [20]. В отличие от Г. В. Вернадского, который заложил

129


основы исторической концепции евразийства, Савицкий актуализировал евразийство в экономико-географическом, социокультурном и геополитическом аспектах. Революция в России, как утверждал Савицкий, не меняет направления исторического процесса: Евразия остается «месторазвитием» особой цивилизации, происходит лишь видоизменение многовековой традиции, ее «мутация». Евразийское понимание планового хозяйства, по его мнению, еще радикальнее, чем у большевиков, и в этом смысле «мы (евразийцы. — И. К.) являемся сверхсоциалистами». Однако истинное евразийство, как признавал Савицкий, заключается в замене примата политики приматом культуры.

  1. Г. В. Вернадский: «Есть только одна Россия «евразийская», или Россия» Евразия»

Георгий Владимирович Вернадский включился в «тройку лидеров» евразийского движения со времени переезда в 1922 г. в Прагу, где состоялось его знакомство с Савицким и Трубецким. Так объединились в творческий союз историк, экономист- географ и лингвист. Там же Вернадский познакомился с Н. П. Кондаковым, благодаря которому он обратил свой интерес к взаимоотношению Древней Руси и мира кочевников, проявившийся еще в 1913 г. с начала работы в Санкт-Петербургском университете, в программу своей дальнейшей работы. Вернадский закончил историко-филологи- ческий факультет Московского университета, а в октябре 1917 г. защитил диссертацию в Петроградском университете (в тот же год и месяц, когда и Савицкий, но в Петроградском политехническом институте). Проработав непродолжительное время в Перми, Киеве (где его отец занимался организацией Украинской академии наук), Симферополе, Г. В. Вернадский в 1920 г. эмигрирует из России. В 1922-1927 гг. он работает в Праге, а получив приглашение на педагогическую работу в Йельский университет, он переезжает в США. Признание к нему пришло достаточно поздно, после 1962 г., когда он, наконец-то, получает звание профессора. К этому времени он завершает свой капитальный труд в пяти томах — «История России».

А началась «История России» с небольшой работы, которую Вернадский написал и успел издать в Праге в 1927 г. буквально накануне своего путешествия через Атлантический океан. Это было «Начертание русской истории», идея которой зародилась у него еще в первый год работы в Санкт-Петербургском университете. Инициатором подготовки к изданию этой работы выступил Савицкий, который тогда же в Праге издал первую часть своей работы «Географические особенности России». Как тонко заметили С. Б. Лавров и А. С. Лавров, такое совпадение послужило основанием для шуток среди русских эмигрантов, что у евразийцев теперь есть история с географией [21]. Чем же знаменательна эта работа для обоснования евразийства и евразийской геополитики России? Еще в предисловии автор обращает внимание читателей на то, что события русской истории и политика ее деятелей рассматриваются на ее «географическом фоне». Вернадский изначально задает научную программу, основанную на собственно евразийской парадигме синтеза исторического и географического знания, что будет характерно и для цивилизационной геополитики. Отмечая во «Введении», что творцом русской истории является сам русский народ, автор четко определяет географические рамки его развития: «Нет «естественных границ» между «Европейской» и «Азиатской» Россией. Следовательно, нет двух Россий, «Европейской» и «Азиатской». Есть только одна Россия «евразийская», или Россия-Евразия. Евразия и представляет собою ту наделенную естественными границами географическую область, которую в стихийном историческом процессе суждено было усвоить русскому народу» [22, далее ссылки с указанием страниц будут даны на это издание]. Евразия, то есть «Срединный Материк как особый географический и исторический мир», — это судьба русского народа. Так,

130


евразийская «история с географией» имела вполне серьезные намерения — географической основой русской истории Вернадский определяет «соотношение лесной и степной полосы, борьбу леса и степи» [с. 24]. А это следует рассматривать как фундаментальный методологический принцип — диалектика двух противоположных начал, наполняемая природным и этнографическим содержанием.

Еще одно нововведение Савицкого — понятие «месторазвитие человеческих обществ», определяющее такую географическую среду, «которая налагает печать своих особенностей на человеческие общежития, развивающиеся в этой среде». Те или иные месторазвития в пределах одной и той же географической среды образуются в разные исторические периоды как совокупность социально-исторических и географических признаков, присущих человеческим обществам. В современной этнологии и регионали- стике аналогом понятия месторазвития в более широком толковании выступают понятия историко-культурных зон, регионов, а в геополитике — понятие больших пространств. В качестве примеров Вернадский называет такие цельные месторазвития, как Каспийско-Черноморская степь, объединения леса и степи, а самым большим место- развитием он определяет Евразию как целый географический мир. «Именно в рамках этого мира, — заявляет он, — могли образовываться такие крупные социальные единицы, как Скифская, Гуннская или монгольская империя, а позже империя Российская» [с. 26]. Более того, Евразия — это не только географический мир для русского народа, но и месторазвитие, которое он в большей степени создал сам как «сожительство разных народностей». Вернадский, анализируя ход истории России в контексте истории Евразии, утвердительно заявил о неустранимой внутренней логике «месторазвития», которая проявилась в стремлении русского народа на протяжении многих веков освоить себе все пространство Евразии, которая с конца XIX в. стала областью «действия русского исторического процесса, русское историческое месторазвитие». Ныне же, то есть, надо полагать, на время написания автором этих строк, «Евразия представляет собою такое геополитическое и хозяйственное единство, какого ранее она не имела» [с. 29, 33]. Это положение подтверждает и Савицкий в «Геополитических заметках по русской истории», которые Вернадский включил, по обоюдному согласию, в свою книгу: «Евразия как географический мир как бы «предсоздана» для образования единого государства... К концу XIX в. завершился (в основных чертах) процесс создания Рос- сии-Евразии как геополитического единства» [с. 310].

Вернадский делает еще одно важное нововведение, связанное с раскрытием внутренней динамики месторазвития России-Евразии в ходе создания всеевразийского государства. Он рассматривает эту динамику в виде периодической ритмичности государствообразующего процесса, обусловленного борьбой леса и степи, которые представлены не в почвенно-ботаническом их значении, а в совокупности их природного и историческо-культурного значения. Вернадский выделяет следующие периоды государствообразующего процесса:

  1. период — попытки объединения леса и степи (до 972 г.).

  2. период — борьба леса и степи (972-1238).

  3. период — победа степи над лесом (1238-1452).

  4. период — победа леса над степью (1452-1696).

  5. период — объединение леса и степи (1696-1917).

Не буду здесь увлекаться магией чисел, подчеркивая, что длительность каждого периода (кроме 1-го) составляет два — два с половиной века, но обращу внимание на схему периодической ритмичности государствообразующего процесса (с. 32), на которой Вернадский в конце ряда единой государственности «Российская империя — Союз Советских Республик» ставит знак вопроса. Дело в том, что основатели евразийства воспринимали русскую революцию как логический итог двухсотлетнего периода евро

131


пеизации России. В то же время в программном документе «Евразийство (опыт систематического изложения)», который они опубликовали в 1926 г., отмечалось, что русская революция «прежде всего — саморазложение императорской России, гибель старой России как особой симфонической личности, индивидуировавшей русско- евразийскую культуру, и смерть ее в муках рождения России новой, новой индивидуа- ции Евразии». Но в этом же документе ее авторы ратуют за создание в качестве преемницы большевистской партии своей евразийской партии, способной стать выразительницей интересов столь лелеемой ими России-Евразии [23]. Как знать, быть может создаваемый Евразийский союз станет тем самым евразийским государством, проект которого замышляли Трубецкой, Савицкий и Вернадский?!

  1. Л. Н. Гумилев: «Если России суждено возродиться, то только через евразийство»

Образно говоря, Лев Николаевич Гумилев — это «наше все» в современном евразийстве. В своих многочисленных работах он осуществил великий синтез идей своих непосредственных предшественников — евразийской этнологии Н. С. Трубецкого, евразийской истории Г. В. Вернадского и евразийской геополитики П. Г. Савицкого. Накопленный идейно-теоретический потенциал евразийства никак не умещался в жесткие рамки официально принятой философии всей системы гуманитарных наук советского периода. Создатели евразийства — русские эмигранты, геополитика — буржуазная лженаука, монгольское иго — тяжкое наследие русской истории и прочие подобного рода догматы никак не укладывались

Удивительная судьба — поистине героическая в науке и трагическая по жизненному пути — была у Льва Николаевича Г умилева. Несмотря на все превратности судьбы, Лев Николаевич реализовал свой творческий потенциал, опубликовав при жизни все свои труды, что удавалось далеко не каждому ученому: более 260 прижизненных публикаций, в том числе 12 монографий. Его творческое наследие не вписывается в рамки одной исторической науки, ее отдельных направлений — археологии, кочевни- коведения, востоковедения, этнографии, исторической географии. Следуя евразийской традиции, Лев Николаевич реализовал идею объединения гуманитарного и естественнонаучного знания, в первую очередь истории и географии, синтез которых давал качественно новое знание о глобальных исторических процессах. Он создал новую науку — этнологию. Это был профессионал высочайшего уровня, ученый энциклопедического склада ума. По воспоминаниям Натальи Викторовны Гумилевой, жены Льва Николаевича, академик Ю. В. Бромлей как-то прилюдно заявил: «Я не могу дискутировать с Гумилевым, потому что не знаю так историю. А Гумилев ходит по всемирной истории как по своей квартире!». Успех своих лекций, например, объяснялся им «отнюдь не своими лекторскими способностями — я картавый, не декламацией и не многими подробностями, которые я действительно знаю из истории и которые включал в лекции, чтобы легче было слушать и воспринимать, а той основной идеей, которую проводил в этих лекциях. Идея эта заключалась в синтезе естественных и гуманитарных наук, то есть я возвысил историю до уровня естественных наук, исследуемых наблюдением и проверяемых теми способами, которые у нас приняты в хорошо развитых естественных науках — физике, биологии, геологии других науках» [24].

На сегодняшний день лучшей, на мой взгляд, книгой, в которой подробнейшим образом описан жизненный и творческий путь Льва Николаевича, все перипетии его судьбы и его роль в отечественной и мировой науки, является фундаментальный труд его друга и коллеги по кафедре экономической географии географического факультета Ленинградского государственного Сергея Борисовича Лаврова «Лев Гумилев. Судьба и идеи». Отмечу, что на протяжении десятилетий евразийство находилось то на подъеме

132


творческого развития, то предавалось забвению и остракизму. Так, в предвоенный период диалектика евразийства шла по двум направлениям — в Советском Союзе евразийство воплощалось (под советскими флагами на всем пространстве Советского Союза и в странах социалистического содружества) в социальную практику, в стане евразийцев-эмигрантов оно обретало свои мировоззренческие и теоретические контуры. Примером тому могут служить слова Савицкого из статьи «Географические и геополитические основы евразийства», которую он опубликовал в 1933 г. в немецком журнале «Orient und Occident»: «Устраните этот центр — и все остальные его (Старого света. — И. К.) части, вся эта система материковых окраин (Европа, Передняя Азия, Иран, Индия, Индокитай, Япония) превращается как бы в «рассыпанную храмину»... Над Евразией веет дух своеобразного «братства народов», имеющий свои корни в вековых соприкосновениях и культурных слияниях народов различнейших рас — от германской (крымские готы) и славянской до тунгусско-маньчжурской, через звенья финских, турецких, монгольских народов. Это «братство народов» выражается в том, что здесь нет противоположения «высших» и «низших» рас, что взаимные притяжения здесь сильнее, чем отталкивания, что здесь легко просыпается «воля к общему делу». История Евразии, от первых своих глав до последних, есть сплошное тому доказательство. Эти традиции и восприняла Россия в своем основном историческом деле... Только преодолением нарочитого «западничества» открывается путь к настоящему братству евразийских народов: славянских, финских, турецких, монгольских и прочих» [25]. В настоящее время евразийство некоторыми отечественными авторами рассматривается как идеология и новая парадигма возрождения России, как пример для утверждения межцивилизационных отношений в глобальном мировом сообществе. Л. Н. Гумилев в одном из своих последних интервью сказал пророческие слова: «Если России суждено возродиться, то только через евразийство». Как же происходил непосредственный творческий контакт между одним из основателей евразийства Савицким и «последним евразийцем» Гумилевым, как формировалась новая творческая лаборатория, получившая поддержку мэтра? В этом нам поможет обращение к эпистолярному наследию. Размышляя над письмами Савицкого Гумилеву, хотелось бы отметить, что эпистолярный жанр отличается от теоретического дискурса, пожалуй, тем, что в первом научные идеи находят свое выражение в первозданном виде — они находятся еще в своеобразном броуновском движении, сцепляются между собой в некоторые мыслительные конструкции. Любая теоретическая работа, напротив, представляет собой некий целостный комплекс посылок, суждений, умозаключений, задающий новое освещение, решение проблемы. Именно такие ощущения появились у меня после прочтения писем Савицкого Гумилеву (относящихся к периоду 1956-1968 гг.) в процессе подготовки их к первой публикации в журнале «Геополитика и безопасность» в 2008-2010 гг. Удивление и восхищение вызывало то, что Петр Николаевич, один из основателей евразийского движения в русском зарубежье в 20-30-е гг. XX в., автор ряда классических работ, в своих письмах Льву Николаевичу вновь окунается в море гипотез, реминисценций и теоретических построений, которые, безусловно, фундируются энциклопедическими познаниями в области истории, географии, этнографии, кочевниковедения. Интересно было проследить, какие новые идеи Савицкий вносил в созданное им за тридцать лет до этого евразийское учение и подхваченное надежными руками его последователя — «последнего евразийца», как называл себя Гумилев.

Остановлюсь фрагментарно лишь на некоторых высказываниях Савицкого, которые достаточно четко характеризуют методологические основания евразийского учения, раскрывающего содержание геополитической истории России и кочевниковедения. Так, в первом же письме (от 26 ноября 1956 г.) Савицкий отмечает: «...по разным причинам я в течение 15 лет (1941-1956) был лишен возможности писать и печатать

133


научные работы. Тогда я стал излагать мои мысли в стихах и запоминать стихи наизусть. Это был единственный в условиях тех лет, способ стать независимым от записи и бумаги. За 15 лет я написал более тысячи (!) стихотворений. Были моменты, когда я помнил наизусть тысячи и тысячи стихов своей собственной продукции» [26]. Тематика переписки была достаточно разнообразной. Ученые обсуждали проблемы кочевни- коведения и истории России, географического детерминизма и ритмов истории Евразии и т. п. На протяжении всей своей жизни ученые занимались историей Великой степи и ставили перед собой, независимо друг от друга, схожие задачи: это, в первую очередь, необходимость развития кочевниковедения и важность этой темы для истории России, а также своеобразная «реабилитация» кочевников. К 1956 г. Савицкий являлся уже признанным ученым, написавшим основную часть своих работ, в то время как Гумилев только начинал завоевывать свое место в исторической науке. Он окончательно вышел на свободу лишь в мае 1956 г., но, даже будучи в заключении, продолжал активно работать над историей Срединной (Центральной) Азии. Укажем основные работы Савицкого в этой области, которые наиболее четко демонстрируют его позицию: «Геополитические заметки по русской истории», «Степь и оседлость», «О задачах кочевниковедения». У Гумилева же к началу переписки с Савицким была защищена кандидатская диссертация на тему «Подробная политическая история первого тюркского каганата: 546-659 гг.» и опубликованы ее тезисы и статья «Статуэтка воинов из Туюк-Мазара». К этому времени он уже был знаком с некоторыми работами Савицкого. Так стали складываться отношения состоявшегося крупного ученого, вернувшегося после перерыва в 15 лет к науке, с начинающим (если судить по опубликованным работам), исследователем, который лишь в 44 года начнет разрабатывать свои основные идеи и публиковать фундаментальные работы. Савицкий весьма точно характеризует методологическую общность их исследований. Так, в письме от 10 февраля 1964 г. он пишет Гумилеву следующее: «...Вы достигли вершины, акме научного творчества, его подлинного цветущего состояния. Без перенажима на свои силы (что было бы губительно) — используйте вовсю это священное состояние духа, это стояние в зените Вашего знания и Вашей творческой мысли. И да продлится как можно дольше и пусть даст как можно больше эта великая кульминация Ваших творческих сил!.. Цель... нашей научной работы (извините, что так говорю сразу за нескольких), в одном из ее поворотов — это создание или построение «картины-системы». Под этим понятием я подразумеваю объединение многого, иногда бесконечно многого — в одном, но емком, собирание разбросанного воедино, точнейшее определение (по Вашему слову) «что к чему». Начертание «картины-системы» исследуемых явлений было методом целого ряда моих как исторических, так и географических и даже философских работ. Мне кажется, что понятие «картины-системы» — или, говоря по-иному, структуральный подход к проблемам... мне кажется, что понятие это родственно и Вашему методу» [27]. Из этих слов Савицкого следует сделать вывод о том, что именно методологическая общность определяла преемственность в евразийском учении на протяжении всего XX в. Во многих его высказываниях на протяжении всей переписки звучит даже гордость за то, что евразийское учение, зародившееся в творческой лаборатории русского зарубежья, нашло своего достойного продолжателя в отечественной науке. Эта мысль подтверждается и теми суждениями Савицкого, которые касаются собственно русской истории. В письме от 27 декабря 1958 г. он пишет Гумилеву: «сегодня снова хочу побеседовать с Вами... В лоне Монгольской державы сложилась новая Русь. Едва ли не этим определилась и определяется вся дальнейшая судьба человечества... Тут не нужно бояться сложности картины и относительно малой длительности «подъемов» и «прогибов». Нужно давать бывшее во всей детальности, как Вы это и делаете. «Причины» прогиба всегда, в определенном смысле, лежат в предшествовавшем подъеме. Это общая зако

134


номерность всей «досоциалистической» истории человечества, важная черта ее ритмики. Это Ваше наблюдение (абсолютно правильное) должно вдохновлять, а не смущать историка. Оно открывает ему тайны прошлого, структуру времени, если можно так выразиться... В политико-географическом отношении (следует отметить, что на протяжении всей переписки и конкретно в данном случае Савицкий не пользуется, по вполне понятным причинам, геополитической терминологией, даже когда он упоминает свои сугубо геополитические работы 20-30-х гг. — И. К.) и Римская империя, и даже халифат — мелюзга, по сравнению с державой Чингисхана и его наследников... Объективно кочевой мир — столь же великий и самостоятельный мир, как и миры грекоримский и мусульманский. В этом, мне кажется, вдохновляющая и возвышающая сторона великой Вашей работы». Эту мысль Савицкий продолжает развивать в письмах от

  1. июня 1959 г. и от 3 декабря того же года. В первом из них, высказывая ряд критических замечаний по поводу интерпретации Гумилевым соотношения Леванта и Евразии («Иран, Туран и Россия» — это в значительной мере Ваши — Левант и Евразия»), Савицкий отмечает: «Я рад, что Вы упомянули Чингисхана. Я продолжаю считать его крупнейшей (в политическом смысле) фигурой всей «доленинской» истории Евразии — великого и сурового отца нашего Чингисхана. Только Ленин превзошел его размахом и силой установки». А во втором Савицкий как бы подводит итог своим рассуждениям: «Древние кочевники — великий пример для нас, как нужно сражаться и побеждать (хотя бы и в бою — один против ста), как нужно стоять за свое, отстаивать свой быт, свой уклад жизни, свою самобытность. Задача нашей эпохи — во всех областях и по каждому признаку сломать под самый корень рог западной гордыни. Этому делу может и должно служить и русское кочевниковеденье (при сохранении полной объективности в изучении кочевников)» [28]. Приведенные выше мысли Савицкого, надо полагать, придавали силу и уверенность Гумилеву неумолимо следовать научной истине в утверждении евразийского учения, «невзирая на лица и ранги» своих оппонентов.

Исследования Л. Н. Гумилева охватили тысячелетнюю историю России-Евразии. Евразийский континент, его срединная часть выступает для Гумилева местом формирования великорусской цивилизации на основе славяно-тюркского суперэтноса. Исторический альянс Леса и Степи определил характер культуры этой цивилизации, ее геополитическую судьбу и пассионарный характер. Из учения Гумилева следуют геополитические выводы относительно России-Евразии и образующего его суперэтноса:

  1. Евразия представляет собой месторазвитие суперэтноса, или объединенного великорусского этноса. «Географическая ось истории» X. Макиндера наполняется богатым этнографическим и историческим содержанием, вскрывающим социокультурную динамику российской геополитики.

  2. Геополитический синтез Леса и Степи в центральной части Евразийского континента выступает фактором культурно-стратегического контроля над его западной и восточной частями. Это, в свою очередь, предполагает признание многополярного мира и цивилизационного многообразия, не допускающего превосходства какой-либо одной цивилизации над другими.

  3. Геополитические сценарии будущего мирового развития должны основываться на прогнозных оценках возможных пассионарных толчков в различных регионах земного шара.

На протяжении XX в. евразийство выступало «идеей-силой» глобального русского проекта как единая духовная настроенность общественного и индивидуального сознания, нацеленная на сохранение жизненного геополитического пространства России- Евразии. Такая «идея-сила» получила всестороннее обоснование в работах Гумилева, который сформулировал «Евразийский тезис» следующим образом: «надо искать не

135


столько врагов — их и так много, а надо искать друзей, это самая главная ценность жизни. И союзников надо искать искренних. Так вот, тюрки и монголы могут быть искренними друзьями...» [29].

Отсюда урок для Большой России (в пределах всего постсоветского пространства) может быть представлен как установка на сохранение своего самостоятельного пути в мировой истории -— не склоняясь ни в сторону Запада, ни в сторону Востока. Сама по себе многополюсность мира неизбежно предполагает сохранение государств — ядер этих полюсов. В Евразии одним из таковых начинает выступать Евразийский союз, следуя принципу: органическая целостность устойчивее и сильнее образующих ее элементов. В одной из своих последних статей — «Евразийство: современность концепции...» — С. Б. Лавров писал: «Почему именно евразийство стало ключевой темой в дискуссиях о будущем России, об ее геополитических путях? Видимо, эта геополитическая концепция созвучна нашей эпохе... она стала востребованной в наши дни, в эпоху отчаянных поисков «идеи-силы» (формула евразийцев) для России, как осмысление феномена России... Тезис о «евразийскости» страны имеет несколько важных следствий. Во-первых, концепции универсализма противостоит концепция особого пути, концепции вестернизации -— призыв быть самими собой... Признание «евразийскости» России диктует и ее геополитический путь — он не в фарватере США и Западной Европы... Евразийство — ориентир и разумной внутренней политике России... Наконец, из «евразийскости» России вытекает ее внешнеэкономическая линия. Это весьма актуально и сегодня как антитеза призывам «быть как все»... Лучшим доказательством актуальности идей евразийства является их широкий переход из сферы науки в сферу политики, тревога и проклятия Запада по этому поводу» [30]. В связи с этим следует, во- первых, рассматривать вопрос о возможности восстановления статуса сверхдержавы России в составе зарождающегося Евразийского союза как одного из центров силы в обретающем свои контуры многополярном мире и, более того, разрабатывать геополитический проект обретения статуса великодержавности самим Евразийским союзом. Это завещал нам Лев Николаевич Гумилев.

Литература

  1. Ломоносов М. В. Избранные произведения: В 2 т. Т. 1. — М.: Наука, 1986. С. 436, 490.

  2. Мечников Л. И. Цивилизация и великие исторические реки. — М., 1995. С. 355-336.

  3. Ламанский В. И. Геополитика панславизма / Сост., предисл., комментарии Ю. В. Климакова; Отв. ред. О. А. Платонов. — М.: Ин-т русской цивилизации, 2010. С. 183, 185— 186,199-200, 206.

  4. Милютин Д. А. Критическое исследование военной географии и военной статистики. — СПб, 1846. С. 46.

  5. Арсеньев К. И. Статистические очерки России. — СПб, 1848. С. 2,23, 24.

  6. Менделеев Д. И. К познанию России. — СПб, 1906.С. 130, 141.

  7. См.: В поисках своего пути: Россия между Европой и Азией: Хрестоматия по истории российской общественной мысли XIX-XX вв. / Сост. Н. Г. Федоровский. — М, 1997. С. 421-423.

  8. Вандам А. Е. Геополитика и геостратегия. — М, 2002. С. 186; См. также. С. 175.

  9. Ламанский В. И. Об историческом изучении греко-славянского мира в Европе. — СПб, 1871. С. 12,51.

  10. Половинкин С. М. Евразийство и русская эмиграция // Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык / Сост. В. М. Живов. — М.: Издательская группа «Прогресс», 1995. С. 731-738.

  11. Достоевский Ф. М. Полн. собр. сочинений: В 30 т. Т. 27. Дневник писателя, 1881. Автобиографическое. Dubia. — Л, 1984. С. 194-196.

  12. N. S. Trubetzkoy's Letters and Notes. Prep, by R. Jakobson et all. The Hague-Paris, 1975. P. 21-22.

  13. N. S. Trubetzkoy's Letters and Notes. Prep, by R. Jakobson et all. The Hague-Paris, 1975. P. 12-16.

136


  1. Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык / Сост. В. М. Живов. — М.: Издательская группа «Прогресс», 1995. С. 109.

  2. Цит. по: Соболев А. В. Своя своих не познаша. Л. П. Карсавин и другие // Начала. 1992. № 4. С. 56.

  3. Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997. С. 123-124, 126.

  4. Центральный государственный архив Санкт-Петербурга. Ф. 478. On. 1. Д. № 1837. Л. 53, 60, 65, 73-74.

  5. СавицкийП. Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997. С. 152-155, 156-158.

  6. ГАРФ. Архив П. Н. Савицкого 5783.

  7. Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву. 1956 г. // Геополитика и безопасность. 2008. № 4. С. 87.

  8. Лавров С. Б., Лавров А. С. Предисловие // Вернадский Г. В. Начертание русской истории. — СПб.: Лань, 2000. С. 13.

  9. Вернадский Г. В. Начертание русской истории. — СПб.: Лань, 2000. С. 23.

  10. Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М.: Аграф, 1997. С. 52, 58.

  11. Гумилев Л. Н. Автонекролог // Лавров С. Б. Лев Гумилев. Судьба и идеи. — М.: Айрис- пресс, 2003. С. 31.

  12. Савицкий П. Н. Континент Евразия. — М., 1997 С. 296, 302.

  13. Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву //Геополитика и безопасность. 2008. № 4. С. 88.

  14. Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву // Геополитика и безопасность. 2010. № 1 (9). С. 101-102.

  15. Письма П. Н. Савицкого Л. Н. Гумилеву // Геополитика и безопасность. 2009. № 2-3 (6-7). С.140-141, 147, 155.

  16. Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии: Эпохи и цивилизации. — М., 1993. С. 31.

  17. Лавров С. Б. В каком мире мы живем? (размышления геополитика). — СПб., 2001. С. 60-64.

Л. К. Круглова

ИСТОКИ ИДЕЙ Л. Н. ГУМИЛЕВА:

Н. С. ТРУБЕЦКОЙ ОБ ОБЩЕЕВРАЗИЙСКОМ НАЦИОНАЛИЗМЕ

Ключевая идея евразийства — единство евразийских народов. Важнейшим из его проявлений, как полагал один из основателей евразийства Н. С. Трубецкой, должен стать «общеевразийский национализм».

Концепцию «общеевразийского национализма» Н. С. Трубецкой сформулировал в

  1. г. в статье с одноименным названием применительно к реалиям тогдашнего СССР. В ней, как и в иных случаях, идеи, очень ценные с точки зрения современности, соседствуют с другими, весьма уязвимыми для критики.

Обоснование идеи «общеевразийского национализма» Н. С. Трубецкой начинает с критики «крайнего русского национализма». Он отмечает, что «чрезмерное повышение русского национального самолюбия способно восстановить против русского народа все прочие народы в государстве. Крайний националист, желающий во что бы то ни стало, чтобы русский народ был единственным хозяином у себя в государстве... при современных условиях должен примириться с тем, чтобы границы этой «России» совпали с границами сплошного великорусского населения в пределах доуральской России: только в таких суженных географических пределах эта радикально-националистическая мечта и осуществима. Таким образом, в настоящее время крайний русский националист оказывается с государственной точки зрения сепаратистом и самостийником» [5, с. 91- 92]. Эту оценку можно полностью перенести на современных русских националистов, провозглашающих лозунг «Россия для русских» и ему подобные.

137


В противовес русскому национализму и национализму любого другого этноса, Н. С. Трубецкой выдвигает тезис, согласно которому «...национальным субстратом того государства, которое прежде называлось Российской империей, а теперь называется СССР, может быть только вся совокупность народов, населяющих это государство, рассматриваемая как особая многонародная нация... Эту нацию мы называем евразийской, ее территорию — Евразия, ее национализм — евразийством» [5, с. 95]. В пользу единства евразийских народов Н. С. Трубецкой приводит очень сильные аргументы. На его взгляд, «в евразийском... братстве народы связаны друг с другом не по тому или иному одностороннему ряду признаков, а по общности своих исторических судеб. Евразия есть географическое, экономическое и историческое целое. Судьбы евразийских народов переплелись друг с другом, прочно связались в один громадный клубок, который уже нельзя распутать, так что отторжение одного народа из этого единства может быть произведено только путем искусственного насилия над природой и должно привести к страданиям» [5, с. 97].

Первая оговорка, связанная с необходимостью осмысления проблем, поставленных Н. С. Трубецким, заключается в неприемлемости в данном случае термина «национализм».

Это становится понятным в свете концепции истинного и ложного национализма, занимающей видное место в творчестве Н. С. Трубецкого. Он различал три вида ложного национализма. Особое внимание Трубецкой уделил первому из них, поскольку, на его взгляд, он чаще всего встречается. Для националистов этого рода на самом деле «...неважна самобытность национальной культуры. Они стремятся к тому, чтобы их народ, во что бы то ни стало, получил государственную самостоятельность, чтобы был признан «большими» народами, «великими» державами как полноправный член «семьи государственных народов» и в своем быте во всем походил именно на эти «большие народы». В таком национализме самопознание никакой роли не играет, ибо его сторонники вовсе не желают быть «самими собой», а, наоборот, хотят именно быть «как другие», «как господа» не будучи по существу «ни большими, ни господами» [6, с. 42].

В этом язвительном описании одного из вариантов ложного национализма нетрудно увидеть реалии, характерные для современной социокультурной ситуации, сложившейся во многих странах, недавно получивших государственную самостоятельность.

Второй вид национализма по Н. С. Трубецкому — это воинствующий шовинизм, то есть провозглашение превосходства своей культуры над культурами других народов и стремление насильственно распространить ее «на возможно большее число «иноплеменников», искоренив в этих последних всякую национальную самобытность» [6, с. 43].

Наконец, третий вид ложного национализма, по Трубецкому, это культурный консерватизм. Он «искусственно отождествляет национальную самобытность с какими-нибудь уже созданными в прошлом культурными ценностями... и не допускает изменение их даже тогда, когда они перестали воплощать в себе национальную психику» [6, с. 44].

В противовес всем видам ложного национализма «истинным, морально и логически оправданным», согласно Н. С. Трубецкому, «может быть признан только такой национализм, который исходит из самобытности национальной культуры...» [6, с. 42].

Все сказанное выше дает возможность вполне определенно высказаться по поводу самого термина «национализм». Поскольку исторически он очень прочно связан с ассоциациями негативного ряда, видимо, будет правильным все варианты ложного национализма называть просто национализмом, имея в виду, что национализм — это всегда плохо. А для того, что Н. С. Трубецкой называет «истинным национализмом», есть другое слово. Это — «патриотизм». Однако за ним стоит и другое понятие.

138


Что касается Н. С. Трубецкого, то он, видимо, был склонен отождествлять понятия «истинный национализм» и «патриотизм», о чем свидетельствуют его слова о том, что «нации малопатриотические с неразвитым чувством национальной гордости всегда пасуют перед народами, обладающими сильным патриотизмом или национальным самомнением» [4, с. 95].

Это высказывание интересно еще и тем, что в нем отчетливо выявляется социально-практическое значение теоретической разработки проблемы национализма и патриотизма. Оно заключается в том, что национализм и патриотизм являются мощным источником социальной энергетики, то есть того феномена, который у Л. Н. Гумилева получил название «пассионарности». Среди возбудителей социальной энергии широко известны разные по происхождению и направленности феномены. И именно в этом ряду одно из первых мест, если не первое, занимают национализм и патриотизм.

Поскольку то явление, которое Н. С. Трубецкой называет «общеевразийским национализмом», по всем признакам относится к разряду «истинного национализма», по основаниям, изложенным ранее, более правомерно называть его «общеевразийским патриотизмом».

Вторая оговорка заключается в том, что вопрос о возможности и необходимости «общеевразийского патриотизма» в современных условиях решается в иных исторических условиях, нежели те, которые имели место в 20-х гг. XX в., когда сформировалась евразийская концепция. Однако при этом значение ряда существенных обстоятельств не только сохранилось, но и усилилось. Так, перестал существовать СССР, но существует Россия — многонародное государство, для которого проблемы межнациональных отношений имеют жизненно важное значение. Самое же главное заключается в том, что идея единства евразийских народов приобрела новое звучание. Теперь речь идет уже не только о единстве народов России, но и о единстве народов России и народов ряда независимых государств, бывших ранее республиками СССР.

Кроме того, нельзя не сказать, что решение вопроса о возможности и необходимости евразийского патриотизма в современных условиях определяется двумя разнонаправленными векторами: глобализацией, стирающей культурные различия, и муль- тикультурализмом, являющимся основой сохранения разнообразия культур.

При этом надо отдавать себе отчет в том, что идущая сейчас глобализация — это двуликий Янус. Одно ее лицо — реальное объединение человечества; другое — корыстные интересы транснациональных корпораций, которые готовы весь мир превратить в единое конвейерное производство прибыли, где нет места разнообразию, а есть четкое разделение труда.

Противостоящее такой глобализации движение антиглобалистов — тоже двуликий Янус. Одно его лицо — отстаивание права на разнообразие, другое — противостояние объективно необходимому процессу объединения человечества.

Противоречивый характер антиглобализма нашел отражение в мультикультура- лизме. В настоящее время он определяется как понятие, обозначающее факт культурного многообразия той или иной страны, как практика социальной и политической организации общежития в условиях культурного многообразия и как идеология, направленная на поощрение культурного многообразия.

Однако в реальности мультикультурализм обернулся многими негативными явлениями. Среди них этническая фрагментация общества, сознательный отказ от малейших проявлений ассимиляции с основной господствующей культурой и как результат — нарастание напряженности в межэтнических и межконфессиональных отношениях. В связи с этим становится ясным, что концепция мультикультурализма нуждается в дополнении ее другими идеями и концепциями.

139


Представляется, что роль таких концептуальных дополнений могли бы сыграть, во-первых, теоретический конструкт «бинарные и полиарные модели» культуры и, во- вторых, идея патриотизма [1, 2, 3].

Под бинарными и полиарными моделями развития культур в данном случае имеется в виду их двухосновность или многоосновность в этническом смысле, то есть включение в культуру одного этноса достаточно весомой доли культуры другого этноса или других этносов.

В пользу бинарной модели развития культуры в первую очередь можно привести аргументы «от личности». Как известно, чувство общности со своим этносом — одна из наиболее сильных человеческих эмоций. Связано это с обстоятельствами именно культурного происхождения: с молоком матери человек впитывает в себя родной язык, родные напевы, наблюдает манеру говорить и действовать. В результате этого этническая культура живет у человека не только в его сознании, но и в подсознании, и тот, кто старается выкорчевать ее оттуда, лишает человека основы его жизнедеятельности. Кроме того, этническая культура важна для человека и в том отношении, что она является основой развития сущностных сил человека, обозначаемых категориями «личное» — «общественное». Наиболее яркое свое выражение они находят в чувстве хозяина («мое!») и в чувстве общности, то есть принадлежности к тому или иному коллективу («мы», «наше»).

Если чувство хозяина — источник личного развития и связано с потребностью самовыражения, то чувство общности связано с потребностью в безопасности, то есть в том, что обеспечивает не только развитие, но и саму жизнь. Этническая общность, как правило, достаточно многочисленный коллектив одновременно живущих людей, связанных единой культурой. Кроме того, благодаря той же культуре, человек ощущает свою общность с бесчисленными поколениями ранее живших людей. Таким образом, этническая культура — один из самых мощных корней, благодаря которым человек «врастает» не только в современность, но и в толщу веков.

Однако именно в логике аргумента «от личности» правомерным будет и утверждение о необходимости выхода представителей малых народов на просторы мировой культуры, что возможно только через культуру крупных этносов. Это многократно усиливает чувство укорененности личности в этом мире за счет принадлежности не только к своему этносу, но и к крупному этносу, ко всему человечеству.

Бинарность развития культуры характерна и для крупных этносов. Более того, можно утверждать, что бинарность — необходимое условие развития любой этнической культуры. При этом самые развитые культуры не ограничиваются бинарностью и смело используют принцип полифонии или полиарности, сохраняя при этом свою идентичность. Примером может служить Япония. В результате «прививки» западной культуры она получила мощный импульс развития. Но другая и необходимая сторона успешности этого развития — сохранение традиционной этнической культуры. Видимо, есть основания полагать, что крупные этносы как раз и образовались из тех малочисленных этносов, которые оказались достаточно открытыми влиянию других этнических культур, и что бинарность, и тем более полиарность этнической культуры, — залог ее жизнеспособности.

Однако воплощение в жизнь идеи бинарных и полиарных моделей культуры все- таки не в полной мере гарантирует нейтрализацию негативных последствий мульти- культурализма, важнейшим из которых является раскол единого культурного пространства.

Роль конструктивного каркаса, препятствующего дроблению социокультурного пространства, может сыграть, как представляется, патриотизм как элемент личной

140


культуры человека, как одна из основ государственной политики. Патриотизм определяется как любовь к родине, преданность своему отечеству, своему народу. Первое, что требует уточнения в этом определении, — направленность патриотизма. Любить можно малую Родину, историческую Родину, большую Родину, то есть страну, гражданином которой является тот или иной человек. Конечно, и то, и другое, и третье — патриотизм. Однако надо отдавать себе отчет в том, что патриотизм, прежде всего, гражданское чувство, то есть патриотизм — это, прежде всего, любовь и преданность стране, гражданином которой является человек.

Другое уточнение связано с определением самого субстрата, то есть «вещественного состава» того феномена, который обозначается понятием «патриотизм». Один из его компонентов, как уже говорилось выше, — чувство любви к Родине, отечеству. Но вряд ли этим можно ограничиться. Человек — существо деятельное и потому все его эмоциональные и интеллектуальные свойства приобретают культурный смысл в той мере, в какой они воплощаются в его деятельности. В соответствии с этим патриотом можно считать того человека, который не только испытывает чувство любви к своей Родине, но и своей деятельностью способствует ее процветанию.

Так понимаемый патриотизм, встроенный в структуру бинарных и полиарных моделей культуры, способствует укреплению дружбы между народами любой многонациональной и многоконфессиональной страны.

Кроме того, истинный патриотизм не только не разъединяет, но, наоборот, объединяет народы разных стран. Этому соответствуют обе стороны патриотизма. Патриотизм, как чувство, помогает человеку, любящему свою родину, понять другого человека, испытывающего такие же чувства по отношению к своей стране, патриотизм, как деятельность, направленная на благо страны, способствует увеличению того вклада, который вносит та или иная страна в мировую культуру, в развитие всего человечества, и тем самым поддерживает позитивные и противостоит негативным тенденциям процесса глобализации.

Возвращаясь к проблеме «общеевразийского патриотизма» с учетом сформулированных выше концептуальных положений, можно утверждать, что он не только возможен, но и необходим как духовная основа единства евразийских народов. При этом он не только не противоречит российскому патриотизму и патриотизму граждан других евразийских государств, но и способствует их укреплению, а все они вместе и по отдельности не противоречат ни идее общечеловеческой культуры, ни привязанности и любви представителя любого этноса к своей этнической культуре.

Литература

  1. Круглова Л. К. Мультикультурализм, патриотизм, бинарные и полиарные модели культуры как ориентиры культурной идентификации молодежи в условиях глобализации // Культурная идентификация молодежи в условиях глобализации: Материалы международной конференции. — СПб.. 2010.

  2. Круглова Л. К. Патриотизм как необходимое условие глобализации с человеческим лицом // Глобализация и патриотизм: Материалы международной научно-практической конференции. — СПб., 2010.

  3. Круглова Л, К. Патриотизм как универсальная ценность глобальной культуры// Гуманитарные практики в современном социуме: модернизация и глобализация: Сб. научных трудов. — СПб., 2011.

  4. Трубецкой Н. С. История. Культура. Язык. — М., 1995.

  5. Трубецкой Н. С. Общеевразийский национализм // Россия между Европой и Азией. Евразийский соблазн. — М.: Наука, 1993. С. 91.

  6. Трубецкой Н. С. Об истинном и ложном национализме // Россия между Европой и Азией: Евразийский соблазн. — М.: Наука, 1993.

141


С. В. Котина

ВИЗАНТИЗМ И ЕВРАЗИЙСТВО: ИНТЕРПРЕТАЦИЯ ПОНЯТИЙ В СОВРЕМЕННОЙ РОССИЙСКОЙ КУЛЬТУРЕ И ФИЛОСОФИИ

Современный российский контекст идеи «евразийства» в его самых многообразных проявлениях — от консервативно-монархических утопий до реальных геополитических стратегий и образований — представляет собой обширное поле для исследования. Интерес, который в последнее время сопровождает это направление русской мысли, до такой степени значителен, что сам по себе может стать актуальным поводом для философско-антропологического анализа. Точно таким же постоянным источником идеологических построений в России является «византизм», понятие до известной степени близкое «евразийству», во всяком случае, используемое с ним в одной системе мировоззренческих координат. При этом совершенно естественно, что те или иные политические процессы, подогревающие интерес к этим темам, вызывают видоизменения в постановке классических для русской философии вопросов. Очевидно и то, что любые исторические реконструкции, вызванные потребностями сегодняшнего дня, могут не только развить и обогатить первоначальные идеи, но и исказить их до неузнаваемости. Поэтому так необходимо рассматривать различные вариации идеологического значения этих понятий с точки зрения истории их развития. По степени уклонения от первоначального курса идей, касающихся вопросов самоопределения нашей культуры и государства, можно обнаружить источники многих социальных и государственных проблем.

Прежде всего, хочется уточнить, что логика становления этих понятий предполагает такую традиционную последовательность рассмотрения: религиозно-философское обоснование византийского наследия старшими славянофилами, византизм К. Леонтьева, классическое евразийство начала XX в., теория этногенеза Л. Н. Гумилева, течения неовизантизма и неоевразийства на рубеже XX-XXI вв.

Сама по себе взаимосвязь «евразийства» и «византизма» далеко не бесспорна, но показательно то, что эти понятия сегодня интерпретируются как явления сходного философского и политического направления, взаимодополняющие друг друга. Во всяком случае, так они используются представителями консервативно-монархических и национально-патриотических объединений — как единая система идей, противостоящих духовной и политической гегемонии западной культуры. Но отношения между отдельными положениями этой системы довольно противоречивы, являются предметом полемики и многочисленной критики. Дело в том, что теоретики классического «евразийства» достаточно много говорили о своей приверженности византийской концепции развития русской государственности К. Леонтьева, привлекая под свои знамена тех, кто видел в России-Евразии антипод эгалитарно-либеральной культуры Запада. Таким образом, в многочисленном лагере геополитических противников Запада оказывались представители разных духовных и философских воззрений, объединенных лишь неприязнью к системе ценностей современной Европы. Но единство, основанное на общем идеологическом противнике, может потерять свою целостность, как только дискурс от факта отрицания переходит к необходимости утверждения собственных положений.

Те черты, которые открылись старшим славянофилам в облике России, как источник ее внутреннего своеобразия, были обоснованы ими в религиозно-философском ключе. Сила русской культуры, в том числе и культуры мышления, заключалась в продолжении и развитии восточно-христианского богомыслия, под влиянием кото

142


рого складывалось религиозное и философское самосознание. Тема различных аспектов византийского наследия в сфере духовного, интеллектуального, а также государственного развития России захватила русскую философию XIX в., рождая противоречивые и антагонистические концепции. Никто из идейных последователей и оппонентов славянофилов не мог вычеркнуть византийские начала из приоритетов национальной культуры, однако эта тема в дальнейшем развитии приобрела совершенно другое звучание.

Можно сказать, что религиозно-философские составляющие византийского влияния, стоявшие в центре внимания старших славянофилов, несколько померкли в политически ориентированной полемике их младших последователей во второй половине

  1. в. Так, само понятие «византизм», ставшее популярным в XX в. благодаря К. Н. Леонтьеву, рассматривается им самим более в качестве государственной идеологии, определяющей политическую судьбу, нежели духовного закона, предопределяющего развитие философских идей. Именно Леонтьеву термин «византизм» обязан своим геополитическим смысловым наполнением, которое более масштабно развернуто идеологами «евразийства» в начале XX в., а затем и теми, кто реконструировал консервативно-имперскую идеологию в России в конце XX — начале XXI в.

Конечно, сочинение К. Н. Леонтьева «Византизм и славянство», ставшее впоследствии манифестом идеологии «русского византизма», имеет цель раскрыть все аспекты византийского влияния, задать общую формулу явления. Некоторые положения этой формулы, естественно, обращены к религиозным и нравственным аспектам, но по степени значимости они не могут сравниться с государственным принципом, который Россия унаследовала от Византии вместе с православной верой. Понимание основной ценности этой государственно-религиозной идеологии, как способности повиновения («христианской дисциплины»), высказано в этом сочинении достаточно четко. В самой Византии христианство выступает для Леонтьева как «новое и чрезвычайно спасительное орудие дисциплины»1, давшее возможность византийской государственности просуществовать так долго. За такое направление мысли в конце XIX в. на Леонтьева обрушился целый шквал критики, упрекавшей его в прагматическом отношении к православной идее. В частности, В. С. Соловьев обращал внимание на то, что в создаваемой Леонтьевым формуле «византизма» христианство — это «лишь один элемент наряду с другими, а эти другие и по происхождению, и по значению своему принадлежат частью римскому, частью восточному язычеству»2. Та часть «византизма», которая досталась России как принцип государственного устройства, в таком случае имеет дохристианское происхождение.

Интересно, что К. Леонтьев неоднократно обращает внимание на то, что главная составляющая «византизма» — идея русского самодержавия — укоренилась в национальном сознании благодаря «родовому монархическому чувству». Только в сочетании с «русским царизмом», имеющим самостоятельную историческую почву, «византийский кесаризм» дал необыкновенную по действенной силе идею русского самодержавия. «В византизме царила одна отвлеченная юридическая идея: на Руси эта идея обрела плоть и кровь в царских родах, священных для народа»^. «Родовое монархическое чувство» русского народа окрепло под влиянием православия, получило священный характер, но основы государственного сознания, практическая мудрость народа, все- таки лежат в до-христианском мировоззрении, то есть в патриархальных языческих традициях.

1 Леонтьев К. Н. Византизм и славянство // Восток, Россия и славянство. — М., 2007. С. 133.

2 Соловьев В. С. Памяти К. Н. Леонтьева // К. Леонтьев. Pro et contra. — СПб., 1995. С. 87.

3 Леонтьев К. Н. Византизм и славянство. С. 137.

143


Таким образом, в учении К. Леонтьева «византизм» получает качества явления, имеющего самостоятельное значение на русской почве, выходящего за рамки византийских образцов религиозности и государственности. Поэтому когда в сочинении «Византизм и славянство» мы встречаем высказывание «византийский дух, византийские начала, как сложная ткань нервной системы проникает насквозь весь великорусский общественный организм», надо понимать, что эти начала частично имеют римское до-христианское происхождение, частично принадлежат патриархальному сознанию Древней Руси и менее всего имеют отношение к восточно-христианскому развитию мысли.

Это становится еще более понятно, когда погружаешься в удивительную органическую теорию развития общества К. Леонтьева, где «цветущая сложность» культуры, по аналогии с органическим миром, является апогеем развития «государственного организма». «Высшая точка развития не только в органических телах, но и вообще в органических явлениях, есть высшая степень сложности, объединенная неким внутренним деспотическим единством»1. Естественно, что такой натуралистический подход, примененный к социальной жизни, исключает какие-либо этические критерии развития. Поэтому современники так часто обвиняли Леонтьева в «культе насилия», декларирующем силу и мощь государства «цветущей сложности», как ценность саму по себе. Но тот, кто хорошо знал этого противоречивого и трагического мыслителя и его личный религиозный путь, понимал, что его «государственный максимализм» проистекал не от политического или прагматического пафоса, а от трагического переживания новой культурной реальности. Предсказанные Леонтьевым черты надвигающейся с Запада массовой культуры, как катастрофы, способной погубить Россию, заставляли его мучительно размышлять над тем, какое противоядие может быть найдено против чужеродных разрушающих влияний. Пророческие философские интуиции К. Леонтьева заставили русскую мысль в XX в. вновь и вновь обращаться к его творчеству. Тем более, что все его исторические прогнозы обернулись «их масштабной реализацией во всем мире»2.

Евразийцы были солидарны с Леонтьевым во всем, что касалось ощущения потенциального зла, идущего от процесса «европеизации». Представители движения, возникшего в среде русской эмиграции начала 20-х гг., глубоко переживали исторические перемены в России, пытались соединить разорванный смысл прошлого и настоящего русской идеи. Всех их объединяла вера в уникальность и своеобразие России, в ее духовную миссию, являющуюся альтернативой западной цивилизации. Эти, в принципе, традиционные миссианские аспекты русской идеи в евразийской трактовке на заре

  1. в. предстали в новых формах.

Во-первых, это была ярко выраженная геополитическая формулировка, обозначенная Леонтьевым как «нововосточная государственность», преобразовавшаяся в концепцию Евразийской цивилизации, которая в географическом и пространственном смысле «объединяет часть Европы и Азии и в то же время является миром, отличным и от Европы и от Азии»3. Географическая уникальность России-Евразии, как особого «срединного континента», «месторазвития», воплощается в историческое и культурное своеобразие, наделяет ее особым историческим значением. Именно географическими и климатическими условиями в их концепции обусловлено культурное своеобразие этого

1 Леонтьев К. Н. Византизм и славянство. С. 180.

2 Корольков А. А. К. Н. Леонтьев и судьбы культуры // К. Леонтьев. Pro et contra. — СПб., 1995. С. 8.

J Евразийство. Опыт систематического изложения // П. С. Савицкий. Континент Евразия. — М., 1997. С. 49.

144


мира, являются залогом его государственной целостности. Одновременно с таким географическим детерминизмом евразийцы активно оперируют богословскими категориями православия, используя их в создании «новой идеологии», о которой они впервые заявили со страниц сборника «Евразийство. Опыт систематического изложения».

Новая идеология, которая должна противостоять индивидуалистическому сознанию Европы, в общих чертах декларируется ими как православие, но в некоторых моментах допускает толкования, которые выходят за рамки христианской идеи. Например, положив понятие «личность» в основу новой идеологии, как «единства множества и множество единства»1, евразийцы относят это понятие в основном не к индивидуальному бытию человека, а к существованию социального целого, «симфонической соборной личности», «культуро-личности». Качества, которыми христианство наделяло человеческую личность, переносятся ими на коллективное целое.

Параллель личности и «симфонической культуро-личности» приводит евразийцев к такому построению: как конкретная человеческая личность в своем эмпирическом проявлении греховна, неполна вне церковного бытия, обретает единство в соборном сознании, так и «симфоническая культуро-личность» должна становиться «совершенной, действительной личностью, то есть Церковью, особой индивидуацией Соборной Вселенской Церкви»2. Наряду «с Церковью, как истинной формой личного бытия культуры (народа и т. д.), возникает и другая, производная или вторичная форма личного бытия той же культуры. Ее-то мы и называем государством, а ее сферу и бытие государственностью»'’. Иными словами, Церковь, а также государство, можно считать формой бытия народной культуры, а культуру и государство, как становящуюся Церковь.

Понимая русскую культуру и государство как то, что «должно становиться и становится Церковью», евразийцы противоречат христианским воззрениям, так как «Церковь не созидается и не осуществляется в процессе мирского культурного строительства, — писал Г. В. Флоровский, — а воцерковление людей и еще более народов всегда остается незаконченным»4. Стремление обосновать единство Церкви и государства, как возможность земного воплощения истины, были названы Н. Бердяевым «утопическим этатизмом», так как «принципиальный и неразрешимый дуализм двух порядков, Церкви и государства, Царства Божьего и царства кесаря останется до конца мира»5. Свобода нравственного выбора, данная человеку Богом как собственный отказ от зла в пользу добра, может ограничиваться принуждением к такому выбору со стороны Государства, поэтому даже совершенное государство не гарантирует личного спасения его граждан.

Евразийцы были единодушны в том, что религиозно-философское единство Евра- зии-России выражается в православной идее. Настаивая на сохранении православия как объединяющего принципа новой цивилизации, они одновременно пытаются сохранить идею культурного и религиозного плюрализма. Оговаривая свободу и независимость других вероисповеданий Евразийского пространства, евразийцы постоянно сталкиваются с одной и той же дилеммой: либо общий принцип должен лежать вне религиозного сознания, либо идея православия должна быть принята всеми народами без исключения, либо должна возникнуть новая синтетическая религиозная концепция, учитывающая особенности других религий.

1 Евразийство. Опыт систематического изложения. С. 21.

2 Там же. С. 43.

3 Там же. С. 47.

4 Флоровский Г. В. Евразийский соблазн // Россия между Европой и Азией: Антология. — М, 1993. С. 262.

  1. Бердяев Н. А. Утопический этатизм евразийцев // Россия между Европой и Азией: Антология. — М, 1993. С. 302.

145


Попытки «утвердить религиозное единство, без снятия граней по вере»1 приводят евразийцев к теории «потенциального православия». По их мнению, среднеазиатское язычество является «смутным и печальным опознанием истины»2, точно так же, как и буддизм и в какой-то степени ислам, поэтому в верованиях народов, населяющих Евразию, можно найти единую религиозно-мистическую основу. Такая позиция, названная Г. Флоровским «религиозным релятивизмом», становится возможной, только если вероисповедание рассматривать как «исторически-бытовую подробность»3, признавая высшей ценностью этническое своеобразие народов.

Ценностный релятивизм является неизбежным следствием подхода к культуре как «живому организму», как к замкнутому культурно-историческому типу, развивающемуся в соответствии со своими морфологическими особенностями. Теория культурноисторических типов Н. Данилевского, органическая философия государства К. Леонтьева, теории евразийцев едины в своих приоритетах: в «культе народного своеобразия». Такая историософия, по утверждению Флоровского, противоречит христианской философии истории, так как многообразие проявлений, выступающее в качестве абсолютного критерия, подразумевает невозможность нравственных оценок. В соответствии с христианским пониманием культуры ценность того или иного народа определяется не исключительной самобытностью и оригинальностью, а теми универсальными ценностями, которым она соответствует. В этом смысле равенства культур быть не может.

Широко известно, какое исключительное значение придавали евразийцы этническому факту племенного родства русских славян с представителями кочевых народов Азии, так называемому «туранскому элементу». По их утверждению, «туранский элемент» оказал господствующее влияние на формирующуюся русскую государственность в период татаро-монгольского ига и является причиной именно того типа государственного сознания, который мы встречаем в России. Кроме того, в русском душевном строе можно обнаружить черты так называемого «туранского психологического типа». Эти черты Н. С. Трубецкой находит в творчестве тюркских народов и обозначает как «стремление к схематизации относительно небогатого материала, предпочтение ясных простых образов, на основании которых можно построить устойчивую схему»4. Этот момент касается и духовной жизни: стремление к устойчивому равновесию проявляется в тяге к универсальным четким образам религиозного мировоззрения, в которые можно уложить «весь мир во всей его конкретности»5. Этот тип не склонен к религиозным поискам и восприимчив к готовым системам веры, поэтому религиозная схема, воспринятая туранцами, становится частью подсознания, основой душевной жизни, выражается в «бытовом исповедничестве». По словам Трубецкого, «бытовое исповедничество» является основным качеством русского православного сознания, этим оно отличается от византийской религиозности с ее стремлением к теоретизации.

При этом туранская государственность получила религиозное освещение — «оп- равославились», а византийская религиозная традиция, в свою очередь, претерпела некоторые изменения, произошла «туранизация», то есть «проникновение черт туранской психики в саму русскую трактовку православия»6. Таким образом, «сопряжение восточного славянства с туранством» дало новый психологический и культурный тип, ко

1 ФлоровскийГ. В. Евразийский соблазн. С. 252.

2 Евразийство. Опыт систематического изложения. С. 28.

3 ФлоровскийГ. В. Евразийский соблазн. С. 259.

4 Трубецкой Н. С. О туранском элементе в русской культуре // История. Культура. Язык, — М., 1995. С. 147.

5 Там же. С. 150.

6 Там же. С. 158.

146


торый отличает «неповоротливость богословского мышления», склонность к «бытовому исповедничеству», но в то же время «православно-религиозный подъем, облагородивший татарскую государственность»1.

Евразийцы настолько кардинально повернули основные вехи российской истории, обратившись к теме положительных последствий татаро-монгольского ига, что смогли обнаружить татарское наследие даже в самом характере русского православного миросозерцания, то есть влияние происходило в процессе восприятия христианства. Именно этот момент в убеждениях евразийцев всегда вызывает наибольшее количество споров, так как здесь они приближаются к области, где интерпретация вероучения совершено незаметно может обернуться его искажениями.

Что касается утверждения православия с такими ощутимыми элементами «туран- ской» религиозности, то это можно рассмотреть как своеобразную уступку Западу в вечном споре восточного и западного христианства. Предположения, что Русская Православная Церковь имеет черты «азиатской духонастроенности»2, имеют западное происхождение и чаще всего высказывались как обвинения в отступничестве от истинной христианской веры. Таким образом, евразийцы косвенно признают эти обвинения, подтверждая то, что в духовной культуре России много азиатского. Естественно, что «ту- ранское христианство» лишается права говорить об идентичности своего религиозного знания христианскому откровению.

Возможно, евразийцы понимают, что в противоборстве с западной цивилизацией слишком резкий «исход к Востоку» для России является таким же злом, как и европеизация. Поэтому в идеале Россия должна соответствовать «византийской концепции» развития, удерживающей баланс между Западом и Востоком. «Из культур прошлого подлинно евразийскими были две, — считал П. Савицкий, — а именно культура эллинистическая, сочетавшая в себе элементы эллинского Запада и древнего Востока, и продолжавшая ее культура византийская»3. В этом смысле Россия, как «третья великая евразийская культура», должна соединять в себе духовные традиции европейского Запада и азиатского Востока. Византийская концепция заключается у евразийцев в наследовании не религиозного идеала, а культурного принципа.

Учение Л. Н. Гумилева часто называют высшим этапом в развитии евразийских идей, так как он сам называл себя евразийцем, утверждая, что согласен с историкометодологическими выводами Н. С. Трубецкого, П. Н. Савицкого, Г. В. Вернадского. Однако JI. Гумилев в какой-то степени смог освободиться от опасностей «евразийского соблазна», ведь его учение, получившее одобрение в научной среде, меньше всего упрекали в противоречивости. Если говорить о сути отличия научной теории Гумилева от теорий евразийства, то она заключается в открытии «пассионарности» как источника активности и жизнеспособности этносов. Что касается политического и культурного целого России-Евразии, то он, вслед за евразийцами, был уверен, что оно совпадает с географическими границами евразийского континента. В отношении единого объединяющего принципа он считал, что им становится принцип этноса, который обладает достаточной активностью для того, чтобы организовать государственность евразийского пространства. С определенного момента таким этносом становится Россия, обладающая достаточно высокой пассионарностью. Высокая пассионарность русской нации оборачивается практической пользой для этносов, населяющих Евразию, так как ни один из них сегодня не способен взять на себя роль объединяющего начала. Широко

1 Трубецкой Н. С. О туранском элементе в русской культуре. С. 159.

2 Степун Ф. А. Россия между Европой и Азией. — М, 1993. С. 309.

3 Савицкий П. С. Утверждение евразийцев//Континент Евразия. — М., 1997. С. 83.

147


известно высказывание Гумилева: «Если Россия будет спасена, то только как евразийская держава и только через евразийство»1.

Что же такое это явление «пассионарности», способное организовать культурное и государственное целое, к какой области оно принадлежит? С одной стороны, JI. Гумилев строго указывает на то, что это явление имеет природно-космическое происхождение, очищая теории евразийства от религиозно-философских аргументаций. Это освобождает его от соблазна создавать новую религию, синтезировав православие с религиозными верованиями других этносов. Пассионарность, как личная принадлежность каждого этноса, дает полномочия считать единым принципом только свой собственный в тот момент, когда ей достается главная роль в историческом процессе. С другой стороны, пассионарные толчки, связанные русским ученым с энергиями, проходящими через «биосферу», никак не исключают основных вех православия: энергетизма и персонализма.

Гумилев считал ложными идеи о том, что Евразия — мифический доминирующий центр всего мира, был против национализма и против размытых ценностей общечеловеческой цивилизации. Сбалансированная историческая позиция автора теории этногенеза более характерна для христианской этики, чем православный пафос классических евразийцев, поскольку сочинения Л. Н. Гумилева наполнены действительным уважением к любому народу, культуре, этносу.

Между тем эта объективность совершенно не свойственна продолжателям евразийского учения в политической сфере на рубеже XX-XXI вв. Дальнейшее развитие «евразийства» и «византизма» наполнено еще большими соблазнами и противоречиями, чем те, что встречались у ее основателей. Этому только способствует их политическая востребованность, ведь евразийская государственная концепция остается единственной реальной идеологической опорой многонационального, этнически и религиозно разнородного организма России.

Если взглянуть на публицистическую активность одного из самых известных идеологов современного евразийства А. Г. Дугина, то он оказывается самым последовательным продолжателем «парижской» ветви евразийства (значительно отличавшейся от «пражского» ядра евразийства П. Н. Савицкого). Сочинения А. Г. Дугина охватывают весь набор евразийских приоритетов: православие, как идеологию, Евразию, как уникальную цивилизацию и геополитическую данность, византизм, как культурный и религиозный принцип. В общих чертах философия Дугина строит пространство полярного мира, противопоставляя не только географические понятия Востока и Запада (Атлантику и Евразию). Социально-историческая оппозиция выражается у него как противопоставление Традиции и Модерна, а религиозно-мистический опыт представлен оппозицией Эзотерики и Экзотерики. Идеи византизма, как продолжение святоотеческой богословской мысли, также занимают у него значительное место в книге «Метафизика благой вести», противопоставляясь римскому католицизму2. Его новаторство выражается в том, что православному вероучению приписывается «эзотерический характер религиозности», а римско-католической церкви — «экзотерический». Естественно, что эзотерическое знание, которое вдохновляет А. Г. Дугина, традиционно воспринимается как черта гностических религиозных систем. Имея изначальный еретический контекст, можно предположить, что это понятие с трудом будет укладываться в православную традицию даже с точки зрения терминологии. Но в этом случае метафизическая подоплека полностью соответствует терминологической вольности, так как «гнозис» исключает веру, и это А. Г. Дугин полностью признает. Точно так же,

1 Гумилев Л. Н. Ритмы Евразии: эпохи и цивилизации. — М, 1993. С. 31.

2 Дугин А. Г. Метафизика благой вести (православный эзотеризм). — М, 1996.

148


как и гностики, он говорит об особом сакральном знании, означающем принадлежность к высшей реальности, делающем веру ненужной.

Поиск метафизической основы единства православия с другими религиями, например с индуизмом, позволяет ему вступать в спор с основным положением христианского богословия, в том числе и восточного, относительно творения мира. «Манифе- стационизм», идея происхождения мира из божественного начала, свойственная неоплатонизму, изначально противостояла библейскому «креационизму», творению мира из ничего. По этому вопросу все христианские конфессии единодушны, но, несмотря на это, православие оказывается в концепции А. Г. Дугина в одном ряду с не- авраамическими религиям, признающими «манифестационный» характер творения. Такое решительное размежевание русского православия с христианской философией встречается у этого философа довольно часто, при этом духовная близость с язычеством и адвайте-ведантой оказывается гораздо теснее, чем с католицизмом.

Возможно, что творчество неоевразийцев, направленное на воплощение идеи о религиозном единстве Евразии, подразумевает синтетические философско-богословские выводы. «Византийское евразийство», считая себя «геополитическим выражением христианизированного восточного эллинизма»1, неизбежно предполагает диалог различных вероучений. Возможно, авторы таких позиций не сомневаются, что в результате диалога вер православие окажется бесспорным духовным лидером, в противном случае единство Евразийского мира имеет чисто политическое и прагматическое значения. Взаимодействие культур в рамках «евразийского проекта» безобидно, только оставаясь в рамках сотрудничества. Желание привести к общему знаменателю вопросы морали и религии ставит под угрозу целостность христианской системы взглядов, которой придется пожертвовать во имя общей идеи. В этом случае православию грозит некая реконструкция, после которой оно сможет стать общим духовным принципом Евразии.

«Византизм» с точки зрения религиозно-философского содержания — это определенная система идей, в принципе исключающая ее трактовку как формулу «политической доктрины». Эта система имеет четко выверенные метафизические и нравственные ориентиры, которые задали направление русской религиозной и национальной идее. Перемещая эти духовные ориентиры, нужно сознавать, что таким образом может происходить необратимое нарушение данной традиции. Тем более что главной опасностью современного человека является не нарушение права его этнической самобытности, а мировоззренческий хаос, лишающий его возможности духовного самоопределения.

Ю. В. Попков

ЕВРАЗИЙСКИЙ ВЕКТОР ЦЕННОСТНЫХ ДОМИНАНТ

У НАРОДОВ ЮЖНОЙ СИБИРИ,

ВОСТОЧНОГО КАЗАХСТАНА И МОНГОЛИИ

Прежде чем коснуться конкретных вопросов, вынесенных в название статьи, считаю целесообразным обозначить общий контекст и некоторые общие теоретикометодологические проблемы, без фиксации которых невозможно адекватно понять существо заявленной темы.

1 Устян А. Р. Понятие византизма // /'

149


Современный мир переживает период этнического взрыва, эпоху своеобразного — этнического — возрождения. Его конкретными проявлениями выступают рост значимости этнической идентичности, повышение интереса людей к своим этническим корням, традициям, культуре, истории. Заметно оживился спрос на все, что связано с этнокультурной спецификой. Можно говорить о том, что этнические общности — это реально существующие, устойчивые исторические образования, а этничность — важный, постоянно действующий фактор общественного развития. В разные исторические периоды она проявляет себя по-разному, в ситуации серьезных социальных трансформаций, которую мы переживаем в настоящее время, имеет место всплеск этничности. Возрастание роли этнического фактора является сейчас, пожалуй, не менее очевидным, чем нарастание глобализационных процессов.

Уже по этой причине можно говорить о несостоятельности конструктивистской позиции в понимания этноса и об актуальности творческого наследия Л. Н. Гумилева по этому вопросу. Не менее значимым является комплекс его идей о евразийстве. Современный глобальный кризис мирового сообщества доказывает неправомерность представлений о либерально-рыночной модели социального порядка как универсальной и единственно исторически оправданной, что актуализирует потребность в осмыслении альтернативных вариантов развития общества. В этой связи особый интерес представляет комплекс евразийских идей и соответствующая им евразийская модель общественного устройства.

Повышенный интерес к теме евразийства и евразийской цивилизации в нашей стране обусловлен также поиском ответа на вопрос о цивилизационной идентичности России. Этот вопрос заметно актуализировался после очевидного провала попыток ее институциональной вестернизации в процессе настойчивых либерально-рыночных преобразований.

Современный научный потенциал по евразийской проблематике характеризуются определенным разрывом между абстрактно-теоретическими положениями об общности ценностей народов Евразии, восходящими к наследию евразийцев, и конкретными эмпирическими наработками, среди которых преобладают данные историкоархеологического характера. О последнем свидетельствуют, в частности, результаты широкомасштабных академических исследований в рамках Программы фундаментальных исследований Президиума Российской академии наук «Этнокультурное взаимодействие в Евразии» (2003-2005 гг.) [12]. Между тем, для того чтобы судить о содержании актуальных ценностей народов Евразии, необходимо знать состояние реального массового сознания населения. И эта задача не может быть решена без конкретных социологических исследований. В свою очередь последние, чтобы быть эффективными, должны опираться на адекватную теоретико-методологическую базу.

Учитывая данную проблемную ситуацию, сотрудники сектора этносоциальных исследований Института философии и права Сибирского отделения Российской академии наук (Новосибирск) под руководством автора в последнее десятилетие развернули активные теоретические и конкретно-социологические исследования по евразийской проблематике в их неразрывной связи с изучением этносоциальных процессов. Среди основных теоретико-методологических наработок данного коллектива следует назвать, в частности, обоснование концепции локальной цивилизации как продукта процесса интернационализации, понимаемого в качестве рефлексивного взаимодействия этнических общностей [6]. Будучи реальными, а не воображаемыми социокультурными образованиями, эти общности находятся в постоянном взаимодействии с окружающей природно-исторической средой и между собой, образуя этносферу локальных цивилизаций и выступая субъектом и объектом цивилизационного развития. Развитие этносов и ци

150


вилизаций, с точки зрения нашего подхода, рассматриваются как взаимообусловленные процессы, поскольку этносы и другие этноландшафтные целостности составляют основу цивилизации, определяют ее внутреннюю дифференциацию и социокультурную динамику, а этносоциальные процессы как результат взаимодействия этносов интерпретируются как внутреннее содержание цивилизационного развития [9].

Конкретный состав этносоциальных общностей, характер их взаимодействия со средой и между собой определяют «лицо» цивилизации, ее особый социокультурный тип, формирующийся на основе циклически повторяющегося этнокультурного синтеза, базисного для соответствующей цивилизации (греко-римский синтез в античной цивилизации, романо-германский синтез в западноевропейской цивилизации, славянотюркский синтез в евразийской цивилизации и пр.), и характеризующийся специфической для данной цивилизации системой ценностей, культурных смыслов и значений [8].

Такое представление соответствует существующей исследовательской традиции выделять цивилизации по некоторым устойчивым, константным характеристикам, неизменным на всем протяжении локального цивилизационного процесса. Так, в свое время П. А. Сорокин писал: «Каждая из больших культурных систем и суперсистем зиждется на какой-то основной предпосылке, получившей выражение в философском принципе, прасимволе или конечной ценности, который цивилизация порождает, развивает и реализует на протяжении своего жизненного пути во всех своих основных компонентах или подсистемах» [11].