textarchive.ru

Главная > Автореферат диссертации


156

«Исследования науки и технологии» (STS1):

Философское введение2

Введение во «Введение».

«Исследования науки и технологии» (science and technology studies, STS) – направление мысли сравнительно молодое и поэтому мало известное отечественным специалистам. Хотя как любая исследовательская программа, это направление не возникло вдруг и на пустом месте, а имеет длинную предыисторию, главные вехи которой были и в общем, и в частностях уже освоены зарубежными и отечественными философами и социологами и давно знакомы отечественному читателю. Эта предыстория охватывает широкий круг проблем прежде всего эпистемологического характера - драматические споры о природе науки и научной рациональности, о границах и критериях научного познания. Прошлый век поставил эти вопросы особеннно остро, а попытки ответов на них составляют едва ли не основное содержание философии 20 века.

Читатель, хотя бы немного знакомый с проблематикой философии 20 в., уже понял, что речь пойдет о постпозитивизме – движении, которое затронуло не только эпистемологию, но выплеснулось во все прочие широты культурной рефлексии и во многом обеспечило культуре рубежа 20-21 вв ее антисциентистский, антифундаменталистский, антиэссенциалистский характер. Если перевести эти термины с «философского» на «литературный» язык, то именно это движение придало нашей современной (или «постсовременной», как ее часто называют) культуре выраженный характер разочарования во всех тех теоретических ценностях, которые составляли ее основу несколько веков, предшествующих этому культурному бунту. Неверие в идеалы, главным из которых был идеал рационального познания, отрицание истин разума, глубокие сомнения в направляющей роли естественных наук, в самостоятельности и разумном целеполагании человеческого индивида и т.п. – эти нигилистические настроения явно или неявно основываются на теоретическогом фундаменте «разоблачений» и «открытий» постпозитивизма.

Навряд ли отыщется такая глупость, которую не обсуждали бы философы. Эта философская самоирония выглядит особенно уместно в приложении к постпозитивистскому нигилизму. Ведь отрицая универсальную ценность рационального познания и уравнивая науку с иными формами культуры, которые традиционнно относились к сфере «мнения», а не «знания», постпозитивисты ставят под вопрос все содержательные высказывания, то есть рубят сук, на котором сидят, обесценивают свое собственное расссуждение. Но легко обвинить философию в глупости, важнее попытаться понять, почему та или иная «философская глупость» была высказана. Аристотель заметил, что философия начинается с удивления. Вероятно, он имел в виду не только удивление первых философов по поводу того, что существует нечто, а не ничто, но также всякий раз возникающее удивление по поводу тех философских доктрин, в которых выразилось удивление предшествующих философов.

Не секрет, что любое философское учение является реакцией (зачастую болезненной) на зашедшее в тупик философское учение. Вопиющая недостаточность «субъективизма» ставит под ружье философских испытателей «объективизма», сомнительность «материализма» мобилизует «идеалистов», неудачи философов «становления» пополняют ряды защитников «бытия», теоретические усилия которых в свою очередь порождают новую волну апологетов «становления» и т.д. И хотя каждый из участников философских сражений стремится к примирению противоположностей и обещает придерживаться золотой середины, ретроспективно он все равно окажется в стане исповедающих очередной «изм» экстремистов, наподобие тех, которые вдохновляли его самого на поиски примиряющих решений. Поистине, если бы философских экстремистов не существовало, их нужно было бы придумать, как минимум, для того, чтобы вывести все мыслимые следствия из той или иной теоретической предпосылки. Испытание диалектикой ­­­– судьба философии, примирение противоположностей – ее горизонт, и маятник, по-видимому, обречен раскачиваться от «реализма» к «релятивизму», «сциентизма» к «антисциентизму», от «бытия» к «становлению».

Примем это как оправдание постпозитивизма. Он – «всего лишь» философская реакция на (нео)позитивизм. Он приходит после, а именно тогда, когда становится очевидно, что обоснование роста науки, которое позитивизм склонен был считать исчерпывающим, в свою очередь нуждается в обосновании, что «рациональные критерии науки» не выдерживают рациональной проверки, что «абсолютно прочный» фундамент опыта и логики, на котором построено здание науки, заложен на зыбучих песках социально-психологических и историко-культурных обстоятельств.

Таким образом, постпозитивизм ­­– это испытательный полигон обращенных утверждений позитивизма. Получив мощнейший импульс от работ отцов-основателей этого направления Поппера, Куайна, Лакатоса и Куна по всему миру (поначалу преимущественно англоязычному) заработало множество «философских цехов», в которых выковывались новые догмы постпозитивистской мысли. Под флагом «История и философия науки» (HPS) новые кафедры отправлялись в увлекательное плавание по волнам смены естественно-научных парадигм и картин мира3, такие программы как «Социология научного знания» (SSK), «Социальная конструкция технологии» (SCOT), «Культурологические исследования науки» привлекали в свои ряды дипломированных философов, физиков, инженеров, биологов, которые проверяли на прочность дисциплинарные истины, «взвешивая их на весах социальной интерпретации», программа «История философии науки» (HOPOS) релятивизировала философский образ того, как должна выглядеть правильная наука. Оставляя в стороне (на время) многочисленные нюансы постпозитивистского движения, обозначим общую идею, которая руководила постпозитивистами: «если эпистемология (в частности, логический позитивизм) не смогла найти критерии, которые позволили бы отличить знание и науку от «просто мнения», значит, «объективной науки» в принципе не существует». Все силы постпозитивизма были брошены на разработку этого тезиса. «Факты», которые в позитивизме «решали все» в постпозитивизме были поставлены в зависимость от «ценностей», а что более изменчиво, чем «ценности»? Если в глазах позитивистов все «ценности» оставались за порогом научной лаборатории, кроме, пожалуй, универсального «этоса ученых», основное назначение которого состояло в том, чтобы не препятствовать «фактам», то для постпозитивистов лаборатория становится местом, где «факты» изготавливаются как пирожки согласно утвержденной рецептуре («научной теории»), причем последняя отнюдь не подчиняется единому стандарту, а зависит от.... далее можно подставить следующее: личных предпочтений шеф-повара, «коллективного бессознательного», «духа времени», «императивов интерсубъективного пространства», политики, наконец, техники. Например, когда входят в употребление приводные механизмы, создаются предпосылки для преодоления теоретического разрыва между прямолинейным (конечным) и круговым (бесконечным) движением4, а «научные факты» начинают свидетельствовать в пользу того, что между покоем и равномерным прямолинейным движением нет никакого различия и т.д. Иными словами, так называемая «объективность», исторический продукт научного сознания, с точки зрения постпозитивистов выражает новые реалии «жизненного мира», которые подчиняются своей собственной логике (не подчиняются никакой логике).

Следовательно, еще один водораздел между позитивизмом и постпозитивизмом проходит по линии «необходимое-случайное». Постпозитивистская деконструкция «объективности» явилась результатом разоблачения «необходимости», которая при ближайшем рассмотрении оказалась замаскированной «случайностью». Исторически выбор между научными теориями, который в конечном счете определил сегодняшнее содержание естественнонаучных учебников, этот кодекс объективных знаний, осуществлялся под влиянием разного рода обстоятельств, не поддающихся рациональному учету. «Человеческий фактор» в значении безосновного волюнтаризма играл решающую роль в выборе между птолемеевской и коперниковской системами мира, волновой и корпускулярной теориями света, концепциями стационарной и расширяющейся Вселенной и т.д.

Итак, случайный характер науки вместо «железной логики», определяющей ее методологию, множество несоизмеримых наук вместо единой, всеобщей и необходимой науки, разрывы в истории формирования научных теорий вместо их поступательного развития, жизненный мир как точка отсчета и предел любого объяснения вместо «фактов природы» – новые постулаты постпозитивизма пришли на смену низвергнутым позитивистским идеалам и закрепились в профессиональных сообществах, журналах, реестрах дисциплин и номенклатуре специальностей. Уже упомянутые SSK, HPS, HOPOS, SCOT, а также предмет данного исследования – STS не только потеснили такие традиционные учебные дисциплины как философия науки или философия технологии во множестве университетов по всему миру, но изменили облик общественных наук, оказав существенное влияние на их самосознание.

Но коль скоро STS – одна из многочисленных постпозитивистских исследовательских программ, занятых переворачиванием с ног на голову позитивистских тезисов, то почему в этой книге именно STS-программа выбрана в качестве темы для анализа, подменяющей собой постпозитивизм в целом, и что нового о постпозитивизме хочет автор открыть читателю на примере STS? Дело в том, что STS – это последний на сегодняшний день итог развития постпозитивизма, его, так сказать, кульминация, которая в силу извечной диалектики философской мысли уже содержит в себе его будущее отрицание. STS можно рассматривать в качестве само-рефлексии постпозитивизма и даже, как станет яснее из последующего, общественных наук в целом. Именно эта программа вбирает в себя результаты таких постпозитивистских дисциплин как история и философия науки, культурологические исследования науки, социология науки, феминистская критика науки, история и социология технологии. Не будучи просто механическим соединением данных дисциплин, STS являет собой пример «кооперативного эффекта», при котором совместное существование всех вышеперечисленных программ, а также тех, которых не попали в этот список, порождает нечто качественно иное по сравнению с входящими в него элементами.

Именно это иное является предметом моего интереса. Поэтому уже ставшее «постпозитивистской традицией» содержание программ STS, хотя и играет заметную роль в моем исследовании, не является самоцелью. Я собираюсь остановиться, скорее, на том, как STS перешагивают рубежи постпозитивизма. Свою задачу я вижу в том, чтобы показать, как внутри историко-философских, культурологических и социологических исследований науки и технологии, пришедших на смену позитивистским логико-философским штудиям, вызревает критика их собственных оснований, как они обнаруживают свою недостаточность, и как то содержание, которое призвано восполнить образовавшийся пробел, выводит программы STS за пределы постпозитивизма, если понимать под постпозитивизмом отрицание «объективной» науки.

Однако кризис постпозитивизма не означает возврат к позитивистским идеалам. Ситуация, которая складывается сегодня в общественных науках, на мой взгляд, гораздо более любопытна. В последние годы большинство участников постпозитивистского движения признает: «в их [позитивизма и антипозитивизма] зеркальной отраженности заключено немалое сходство»5. Невозможно не согласиться с этим. Вероятно, как любой философский «антитезис» постпозитивизм во многом определяется в терминах отрицаемого «тезиса», то есть явно и неявно разделяет некоторые важные основоположения позитивизма и развивает их, постепенно обнаруживая условия преодоления того и другого. На мой взгляд, одним из самых существенных положений, унаследованных постпозитивизмом от позитивизма, является антиметафизическая установка, или, иначе говоря, критика «аргумента от вещей», к которому охотно прибегали «наивные реалисты» в докантовскую эпоху. Как справедливо замечает известный представитель аналитической традиции, испытавшей в последние десятилетия особенно сильное влияние прагматизма, канадский философ науки Ян Хакинг, и логические позитивисты, и их разоблачители-релятивисты вышли из общего «кантовского дома» наряду с прочими наследниками критической школы, к которым Хакинг причисляет также математических конструктивистов, эмпирических психологов, аналитических философов и многих других6. С одной стороны, это мало о чем говорит. Из «кантовского дома» вышла вся современная философия без исключения, поскольку кантовская мысль задала философии новые горизонты, внутри которых возможно быть последователем или ниспровергателем Канта, но невозможно философствовать так, как если бы его никогда не было. С другой стороны, под «кантовским домом» Хакинг понимает вполне определенные принципы, первый среди которых – это принцип конструктивизма в сочетании со скептицизмом и субъектцентризмом. Это специфическое сочетание (оно, на мой взгляд, не является для конструктивизма ни всеобщим, ни необходимым) обеспечивает то обстоятельство, что подавляющее большинство философов в 19 - 20 вв бежит от метафизики как враг рода человеческого от ладана. Ведь данная комбинация философских «измов» утверждает, что все смыслы, все значения, все предметы и отношения, то есть, все, что можно помыслить, произведено автономным человеческим субъектом из «недр собственного духа» и проецировано вовне. В своей антиметафизической, антинатурфилосфской установке постпозитивизм принимает эстафету от позитивизма, преследовавшего парадоксальную цель – построить объективное знание без ссылки на объект, поскольку последняя была объявлена критической философией «вне закона». И не просто принимает, а развивает до предельной завершенности, переводя все содержание науки на язык культуры и общества. Постпозитивистское отрицание специфики научной рациональности базируется на тех же самых допущениях, которые присущи критической традиции. Поэтому плач постпозитивизма по утраченным идеалам научности в определенном смысле носит очистительный характер, он открывает возможность задать вопрос об этих исходных допущениях, которые приводят к столь неутешительному итогу.

Выход за пределы постпозитивизма означает кризис самой идеи критической философии и возврат к «докантовским способами мышления», то есть возрождение онтологии. Это существенным образом определяет задачи, которые я ставлю перед собой в моем исследовании. Я собираюсь показать, как новая научная онтология и метафизика приводит к новой «расстановке сил», при которой «природное» и «культурное», «реальность» и «конструкция» понимаются по принципу дополнительности, создавая, таким образом, основы для нового междисциплинарного синтеза. В свое время определенные метафизические допущения вызвали к жизни критику метафизики, сегодня новые метафизические допущения приводят к реабилитации метафизики. STS находятся на переднем крае этой новой «природной» и «культурной» реальности.

Технонаука: история понятия.Онтология и эпистемология технонауки.

Если в первой половине XX в. философия науки отождествлялась с позитивизмом и его модификациями, что означало ее ориентацию на когнитивное измерение и строгое ограничение эпистемологической сферой, то к концу века ситуация сильно изменилась. В ракурс размышлений философии науки попали (не только попали, но и заняли устойчивые позиции, потеснив или даже вытеснив традиционные приоритеты) такие области человеческого бытия и культуры, которые ранее противопоставлялись научному познанию и принципиально оставлялись за пределами рассмотрения. В результате философия науки из четко очерченного дисциплинарного поля превратилась практически в безграничное исследовательское пространство, в котором сосуществуют подчас конфликтующие традиции, школы и направления, чьи принципы и методы извлечены из самых разных дисциплинарных областей - от собственно «первой» философии, социологии, психологии и истории до политологии, экономики, этнографии и культурологии. Прежняя философия науки утратила свой смысловой стержень, объединявшей всю совокупность ее школ и направлений вокруг центральной проблематики, касавшейся формальных когнитивных процедур и их объективно значимых результатов, и получила взамен многообразие науковедческих проблем и стратегий, число которых столь же неисчерпаемо, как и количество действительных и возможных ситуаций культуры (к которым приравниваются познавательные ситуации).

Похоже, что в ряде своих направлений философия науки расстается даже с собственным названием, сохраняя его лишь за ограниченным диапазоном школ, главным образом за теми, которые продолжают следовать позитивистским и аналитическим стратегиям, в то время как остальные предпочитают использовать менее определенный термин «исследования науки» (science studies), подчеркивая тем самым, что анализ научного познания больше не является делом только философии. О междисциплинарном характере исследований науки свидетельствуют разнообразные подзаголовки, которыми снабжены их программы - «исследования науки и технологии», «социологические исследования знания», «наука, технология и общество», «история и философия науки», «культурологические исследования науки», «феминистские исследования науки» и т.п.

Эти и подобные исследования имеют схожую мотивацию. Прежде всего они выражают ту или иную степень неудовлетворенности позитивистским образом науки. Подчеркнутый интерес к теоретической стороне научного познания, рассмотрение науки как гипотетико-дедуктивной объясняющей системы, производящей объективное и внеисторическое, всеобщее и необходимое знание о мире, - все это, по мнению исследователей науки, существенно обедняет и искажает ее образ, так как элиминирует «материальные» конституенты науки - телесные характеристики познающего субъекта и разнообразные аспекты культурной и практической детерминированности процесса и продуктов познания. Иными словами, подчеркивается, что абстрактная, «эпистемологическая» модель науки, или модель, по определению Э.Пикеринга, «наука как знание», не принимает в расчет социокультурные характеристики рациональности, что, в конечном счете, создает угрозу противопоставления живого, реального человека и науки, которая как чисто спекулятивная имеет очень отдаленное отношение к действительной практике жизненного мира. Так, Пикеринг характеризует этот подход как внеисторический, внепрактический и внеинституциональный, противопоставляя его модели «наука как практика» с обратными характеристиками 7.

Поворот к материальным составляющим науки и попытки переформулировать из этой перспективы модель научного познания можно считать конструктивной стороной программы исследований науки, которая складывалась в процессе интенсивного обновления проблематики философии науки и расширения понятия научной рациональности во второй половине XX в.

* * *

В конце 50-х и в 60-е годы было открыто историческое измерение научного знания и начался процесс «прагматизации» науки. В рамках критики основополагающих принципов позитивизма формировались постпозитивистские («неклассические») программы К.Поппера, И.Лакатоса, Т.Куна, П.Фейерабенда, М.Полани, Н.Хэнсона, С.Тулмина, в которых за научной рациональностью были закреплены такие характеристики, как изменчивость, проблемная ориентированность, региональность, историческая и культурная обусловленность. Результатом было появление первых «исследований науки», которые осуществлялись в рамках программ «история и философия науки» (HPS) в различных, поначалу преимущественно в англоязычных, университетах.

В 70-е годы границы между наукой и «не-наукой» размываются еще сильнее: к философии науки добавляется проблематика и методология социологических дисциплин. Параллельно с постпозитивистами, продолжившими линию «прагматизации» научной рациональности (М.Хессе, Л.Лаудан, Т.Найт, Х.Патнэм, Р. Рорти) и отчасти в рамках полемики с ними приверженцы социологического подхода заговорили о необходимости рассматривать науку как институциональную деятельность, как равную среди прочих форму социальной организации, характеризующуюся региональными правилами, нормами поведения, социальными предписаниями и формами практики, которые должны быть приняты во внимание и включены в модель научного познания. Дальнейшее развитие социологии научного знания, за которой закрепляется название «социальный конструктивизм» (Б.Барнс, Д.Блур, С.Вулгар, Б.Латур, Э.Пикеринг, Г.Колинз, Т.Пинч, С.Шейпин, С.Шаффер, Д.Гудинг, М.Калон, С.Фулер), пополнило исследования науки программами «социологические исследования науки», «социология научного знания», «исследования науки и технологии» (SSS, SSK, STS) 8.

В 80-е годы междисциплинарная ориентация исследований науки усиливается, что происходит во многом благодаря социальному конструктивизму, продолжающему открывать разнообразие практических измерений науки, и под его влиянием. Социальный конструктивизм прочно обосновался в лаборатории - месте, где наука разворачивается как экспериментальная и социальная деятельность, включающая материальные отношения с вещами (инструментами, приборами, технологиями), заговорил о процессе получения научного знания как о социокультурной практике, о детерминирующей роли материальных ресурсов в этом процессе 9.

Программы социального конструктивизма осуществлялись как этнографические, антропологические, политические, экономические исследования, фокусировавшиеся на анализе конкретных ситуаций научной практики и их социокультурных контекстов. Эта стратегия открыла перед науковедением множество новых перспектив, что незамедлительно привело к дальнейшему взаимопроникновению дисциплин, имеющих дело с научной практикой, и вступлению в игру новых персонажей.

Так, в начале 80-х годов заявляет о себе «феминистская теория науки», выделившись из социального конструктивизма в качестве самостоятельного направления (К.Кнорр-Цетина, Д.Харавэй, И.Фокс Келер, С.Хардинг, Э. Лонжино). «Феминистская теория» дополняет анализ научного познания исследованиями родовых характеристик участников научной практики и проблем взаимоотношения полов внутри науки как института 10, что стимулирует внимание философов и социологов науки к «телесным детерминантам» рациональности и научной рациональности. К тому же феминистская теория существенно расширяет материал, с которым работают науковеды, предпочитая физике (традиционно бывшей в качестве образца научного познания в фокусе внимания философии и даже социологии науки) биологические (собственно биологию, биотехнологию, социобиологию) и антропологические дисциплины.Эта устойчивая тенденция отражает общий сдвиг философии и методологии науки в сторону наук о человеке 11.

Вместе с тем в рамках постпозитивистских стратегий философии науки (исторический рационализм, научный реализм) и программы «история и философия науки» продолжается критика позитивистской и аналитической моделей науки и разработка альтернативных моделей, учитывающих культурно-историческую и практическую воплощенность научной рациональности. Это, соответственно, сближает собственно философию науки и философски ориентированную историю науки с социологической и феминистской науковедческой проблематикой. Одна из областей сближения - экспериментальная наука и определяющая роль инструментальных форм практики в формировании научного знания (П.Галисон, Р.Акерман, Я.Хакинг, Э.Франклин). Данная тематика, которая уже с середины 70-х годов успешно осваивалась социальным конструктивизмом при едва ли не полном пренебрежении со стороны философии науки, теперь получает признание и в последней 12.

Таким образом, к концу 80-х годов поле философии науки было существенно расширено, и модель «наука как практика» утвердилась в качестве альтернативы модели «наука как теория». Процесс формирования и утверждения «практической версии» научного познания разворачивался как синтез эпистемологических («объясняющих») и культурологических («понимающих») парадигм, что выглядит вполне закономерно. Исследования науки имели дело не с «логической машиной», а с социокультурным явлением, не с единым, всеобщим и необходимым знанием, а с конкретными познавательными ситуациями и локальными формами практики, культурно и телесно конституированными, и это определило приближение философии науки к традиционно герменевтическим областям и ее взаимодействие с ними. Действительно, в противоположность англо-американской философии науки континентальная философская традиция имела значительный опыт размышлений о практике и культуре, что постепенно востребовалось и адаптировалось науковедением в Великобритании и США. Так, исследования науки используют результаты неомарксизма, постструктурализма и семиотики, философии М.Фуко, феноменологии, экзистенциально-герменевтической традиции, неофрейдизма.

Пересмотр понятий «наука», «научное познание», «научная рациональность» происходит как часть более общего движения мысли, направленного на ревизию новоевропейского дискурса и таких его основополагающих концептов, как «субъект», «знание», «рациональность». Традиционный образ независимого субъекта как источника и движущей силы рационального постижения и преобразования мира вызывает все больше недоверия. Деконструкция фундаментализма и трансцендентализма затрагивает все сферы философии. Подчеркивается зависимость «независимого субъекта» от разного рода материальных составляющих универсума, которые традиционно считались пассивными объектами, предназначенными лишь для теоретического и практического овладения ими. Вследствие этих тенденций на сцену философии, вступают «вещи» как «действующие лица с собственными правами» (по меньшей мере, как диалоговые объекты), что определяет направление движения «наук о духе», которые в 60-70-е годы начинают осваивать материальную сферу, ранее находившуюся в компетенции естественных наук и их методологии 13.

В смысловых рамках этого специфического «поворота» философии к вещам самим по себе, которые, как пишет Д.Айди, «имеют право голоса и должны быть услышаны» 14, поворота, связанного с переоценкой роли материальных объектов в жизненной практике, происходит становление новой генерации философов технологии (Г.Дрейфус, Д.Айди, Л.Винер, А.Боргман, А.Финберг). Вплоть до 70-х годов XX в. философия технологии была принципиально незаинтересована в науке и науковедческой проблематике. Эта философская субдисциплина изначально ориентировалась не на теорию (что характерно для философии науки), а на практику, так как технология традиционно трактовалась как практическое следствие и приложение теоретического разума, как «овеществленная» рациональность. В основе такой трактовки лежит фундаментальная предпосылка западной философии, противопоставляющая технику (практику) науке (теории). Критический пересмотр этой основополагающей оппозиции становится задачей нового поколения философов 70-80-х годов, занятых исследованием технологии, понятие которой расширяется до всей совокупности объектов материальной культуры 15. В данном случае пересмотр и «преодоление» картезианства (которое выступает эмблемой традиционной философии) заключается в том, что технология (практика) трактуется как онтологически и эпистемологически предшествующая науке (теории), как практически-перцептивный контекст, опосредующий теоретическую активность («эпистемологический двигатель», по определению Д.Айди), как разнообразные «тела», «включенные в познавательную ситуацию и маркирующие воплощенное знание» 16. Признание конститутивной роли материальных фактов и артефактов в дискурсивной практике стимулировало интерес философии технологии к науке и философии науки, которая, в свою очередь, осваивала проблематику инструментально опосредованного знания, что определило взаимопроникновение дисциплин.

Итак, к началу 90-х годов «исследования науки» вполне утверждаются в качестве совокупности междисциплинарных стратегий, стирающих традиционные границы между «науками о природе» и «науками о духе», наукой и не-наукой, философией науки и философией технологии. Гибриду дисциплин отвечает гибрид дисциплинарных объектов - наука, воплощенная в технологии, наука как практика и производство, технонаука, что позволяет употребить по отношению к «исследованиям науки» термин «исследования технонауки» (technoscience studies).

* * *

Термин «технонаука» возник в 60-е годы XX в. и к середине 90-х получил устойчивое употребление, появляясь не только в текстах, но и в названиях науковедческих программ, конференций и авторских работ 17.

В последнем десятилетии XX в. технонаучная проблематика находит все больше приверженцев в различных научных сообществах, группах, департаментах, институтах Северной Америки, Австралии, Северной, Центральной и Восточной Европы, Японии 18. Возрастающий интерес к подобным программам вызван прежде всего проблемой самоопределения современного человека, застающего себя в мире, чей облик стремительно меняется под воздействием высокоразвитых и направляющих друг друга науки и технологии. Повсеместно проникая в нашу жизнь, научно-технологические факторы становятся едва ли не доминантами культуры, что, с одной стороны, усложняет и даже драматизирует процессы нашего самопонимания, а с другой - требует пристального внимания к феноменам науки и технологии и глубокого осмысления нашей вовлеченности в научно-технологическую культуру. При этом, по мнению адептов «технонаучной модели», традиционная рефлексия философии по поводу науки и технологии не в состоянии удовлетворить запросы нашей эпохи.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Гидеон фройденталь ( израиль) 1 возникновение механики марксистский взгляд 1 введение

    Документ
    В статье развивается тезис Б.Гессена и Х.Гроссмана, согласно которому теоретическая механика Нового времени формировалась в русле исследования технологии той эпохи.
  2. Правительство российской федерации (29)

    Пояснительная записка
    Спецкурс посвящен новому направлению социальных наук – «исследованиям науки и технологии» (STS). STS – это область междисциплинарных исследований, которые охватывают различные традиции и подходы, имеющие объектом изучения науку и технологию.
  3. Правительство российской федерации (167)

    Пояснительная записка
    Курс продолжает анализ направления «исследования науки и технологии» (STS), которое характеризуется междисциплинарным подходом к изучению науки и технологии.
  4. Правительство российской федерации (335)

    Пояснительная записка
    Курс продолжает анализ направления «исследования науки и технологии» (STS), которое характеризуется междисциплинарным подходом к изучению науки и технологии.
  5. Дэвид Уилкок Наука Единства Перевод Lyubov

    Автореферат диссертации
    Что, если однажды вы проснулись и обнаружили, что вплоть до настоящего момента вся природа и структура Вселенной действительно ускользала от господствующей тенденции в науке?
  6. Дэвид Уилкок Наука Единства Перевод Lyubov (1)

    Автореферат диссертации
    Что, если однажды вы проснулись и обнаружили, что вплоть до настоящего момента вся природа и структура Вселенной действительно ускользала от господствующей тенденции в науке?

Другие похожие документы..