textarchive.ru

Главная > Документ

1

Смотреть полностью







66.61(2)8 Ч-16

О ЧЕМ МОЛЧАЛИ СВОДКИ...

Трудовому подвигу советского рабочего класса в годы Великой Отечественной войны эту книгу посвящаю.

Автор

70302-005 Ч 078 (02)-81 БЗ-041-032-80. 4700000000

© Издательство «Молодая гвардия», 1981 г.

Урал сразу за Свердловском встретил самолет поры­вистыми ударами ветра. Небольшой «Дуглас-3» полка особого назначения с немногими пассажирами бросило вниз. Еще раз! Самолет, ища привычный ориентир, по­шел вниз, пробил один ярус облаков, другой... Вновь промелькнула колея железной дороги, идущей из Сверд­ловска на север, к Невьянску, Ивдели, к двум «Турам», Верхней и Нижней, двум «Саддам», тоже Верхней и Нижней...

Малышев, сидевший до этого полузакрыв воспален­ные после бессонных ночей и дней глаза, очнулся, при­стально посмотрел на открывшуюся внизу даль. Зима несла новые заботы. Малышев смотрел вниз долго, на­стойчиво... В овале иллюминатора становилась особенно заметной вся усталость его, народного комиссара танко­вой промышленности. Заострившееся, обветренное лицо с глубоко запавшими в складки его тенями, повышенная резкость движений. Когда он поворачивался к сидевшему справа помощнику, в глазах его, излучавших прежде го­рячий, словно «брызжущий», голубой свет, застывал под кустистыми бровями холодный синий огонек. Малышев, казалось, не замечал ни воздушных ухабов, ни того, что довоенные, его «скороходовские» ботинки и кожа­ный реглан, порядком истершийся в последних поезд­ках, — неважная защита от прохватывающих до костей уральских сквозняков.

В это утро — 6 ноября 1941 года — заканчивался второй месяц его затянувшейся прерывистой командиров­ки. События последних недель и ожесточенные бои под Москвой, на Юго-Западном фронте, и эвакуация, как туго скрученные витки, наслаивались друг на Друга...

Знакомый глуховатый голос Сталина узнавался сра­зу. Малышев отвечал четко — память никогда не под­водила его — и молча, напряженно хмурясь, выслуши­вал новый приказ, улавливая все, даже скрытые тре­воги и беспощадное, оправданное ожидание Верховного Главнокомандующего.

«Нужны танки! Сегодня без танков нельзя. Немцы берут массированными танковыми клиньями. Мы им должны противопоставить свои клинья». Ему, наркому танковой промышленности СССР, это было ясно. Танков

5

на фронте у нас было в ту осень в несколько раз мень­ше, чем у врага. В канун исторического Смоленского сра­жения — 10 июля 1941 года — в дивизиях первой линии Западного фронта было лишь 145 танков...

Время сейчас решало все. Малышева уже давно не покидало состояние того крайнего напряжения, которое выше обычной усталости, тревоги... Исчезал сон, но го­лова оставалась ясной, и мгновенные, даже рискованные, решения оказывались самыми верными.

И постоянная неприязнь к пустословию срабатывала ныне в Малышеве крайне бурно. Он мог яростно пре­рывать холостые речи, притуплявшие суровый смысл событий:

— Не чирикайте! Вы не то говорите, вы не на то совещание попали. Вы не в то время живете: враг под Москвой, а вы говорите так, будто у вас лампочка пере­горела в чулане!

Кипучая энергия, железная воля, непреклонное стремление круто изменить положение на заводах пере­полняли его, казалось, не умещались в нем. Он чаще, чем обычно, курил, а шишка на бугорчатом правом виске, и раньше выдававшая его волнение, гнев, сейчас то и дело становилась лилово-розовой.

...Снеговая целина за бортом светлела, становилась чуть синеватой, свет ноябрьского солнца скупо сочился на землю. Память неумолимо восстанавливала события.

Два раза за это время он возвращался в Москву. В конце сентября началась конференция трех держав, объединивших свои усилия в борьбе с гитлеризмом, — СССР, США и Англии... Государственный Комитет Обо­роны поручил ему, как заместителю Председателя Со­вета Народных Комиссаров СССР, А. И. Шахурину, нар­кому авиационной промышленности, адмиралу Н. Г. Куз­нецову представлять в советской делегации оборонную промышленность. Что ж, переговоры как переговоры... Для союзников, говоря их языком, «бизнес как обыч­но»... Неторопливые, подчеркнуто вежливые речи лорда Бивербрука, американского посла А. Гарримана. Иная скорость, иная академичная «тревога»!

Он улетел на Урал на третий день, не имея времени быть на традиционном приеме. Успешные во многих других аспектах, и прежде всего политическом, укре­пившие антигитлеровскую коалицию, эти переговоры в

6

«плане танковом» положения ничуть не спасали. Союз­ники обещали поставлять с 1 октября 1941 года лишь половину из того, что запросила советская сторона, что было крайне необходимо фронту и тылу. Несколько сот «стюартов», «валлентайнов», «матильд», «шерманов», танков с зеркалами, с мягкими, как в кабинете дантиста, креслами, часами со светящимися циферблатами. При­ходилось брать их скрепя сердце. Тысяча тонн броневого листа, триста тонн молибдена. Это нужно. Но... В те дни как раз началось новое наступление гитлеровских войск на Москву, замелькали названия — Вязьма, Можайск. Пресловутый гитлеровский «Тайфун» торопился про­мчаться, и эта помощь предстала почти микроско­пичной.

Второй раз — это было совсем недавно — он появил­ся в Москве перед 16 октября. Кризисная ситуация этих дней еще свежа в памяти. Кое-где не было никаких войск перед наступающими танками и мотопехотой вра­га. Введение в Москве осадного положения 19 октября, суровый лаконизм первой строки постановления Госу­дарственного Комитета Обороны: «Сим объявляется, что оборона столицы на рубежах, отстоящих на 100—120 ки­лометров западнее Москвы, поручена командующему Западным фронтом генералу армии тов. Жукову...» Начало интенсивной эвакуации Московского промышлен­ного района. В эти дни только героическая работа Со­вета по эвакуации во главе с Н. М. Шверником и его заместителями А. Н. Косыгиным (именно благодаря лич­ному участию А. П. Косыгина в эвакуации западных про­мышленных районов танковая индустрия на Урале была возрождена столь быстро) и М. Г. Первухиным спасла наши дороги от хаоса встречных грузопотоков, не дала им захлебнуться.

Эвакуация шла и сейчас... Небо чуть очистилось, и взгляд Малышева привлек длинный состав, черная, при­порошенная снегом цепочка теплушек, платформ с явно разногабаритным грузом. Состав шел внизу, под крылом самолета, в одном с ним направлении, то исчезая, то по­являясь вновь, упрямо брал подъемы, будто надеялся не отстать от «Дугласа».

Паровоз работал с одышкой, бросал то серые, то чер­ные завитки дыма прямо на крыши первых вагонов. Бы­ло видно, что сражение с подъемами дается ему нелег­ко. Опытным глазом бывалого машиниста Малышев оцепил

7

сразу все. Машину швыряло на «кривых» так, что коле­са высекали искры, ей не хватало пара к концу подъ­ема. Машинист вел состав явно наугад, не зная профиля пути, помощник, не давая сгореть углю до конца, швы­рял, видимо, в топку лопату за лопатой. Так и есть! Высокий, сразу переломившийся на ветру, столб черного плотного дыма повалил из трубы. «Медведь через трубу полез...» Это давнее словцо былого наставника в депо Подмосковная вспомнилось сейчас. И нечто подобное улыбке чуть смягчило лицо Малышева, он понимал этого машиниста... Откуда же знать ему и всей бригаде, рабо­тавшим где-нибудь на тяговом плече под Ясиноватой или Лисичанском, здешний профиль пути? Да и в этом ли главное? Главное — доехали. Главное — не сдались, не растерялись, вывезли все, успев разобрать, закрепить на платформах, протиснуться среди встречных военных грузопотоков.

Сражающийся народ! Отечественная война!..

Все осенние месяцы 1941 года Малышев почти физи­чески, как прямое продолжение самого себя, ощущал эти десятки тысяч составов с людьми, станками, заделом готовых деталей и заготовок, технической документа­цией. Они двигались в невиданной тесноте через станции и полустанки Поволжья, Предуралья, пропуская воин­ские эшелоны, скапливались у немногих волжских мо­стов. «Плечо» Южно-Уральской дороги от Златоуста до Челябинска — это сплошная цепь эшелонов.

Он видел свои составы, добравшиеся до Челябинска, Свердловска, Северного Урала... С темными полосами ко­поти на стенках теплушек — следы самодельных ды­моходов. Простроченные очередями вражеских самоле­тов. Буксы вагонов, несмазанные, готовые вот-вот за­гореться... Но прибывали в них не беженцы. Они не по­ходили на толпы испуганных, трясущихся, потерянных людей. Рабочие Запорожья, Ворошиловграда, Одессы, Ленинграда, Ростова, вывозя турбины и станки, котлы и кузнечные молоты, уже нанесли врагу первое пораже­ние, сорвав планы экономического подавления Совет­ской страны.

Второй удар по врагу — скорейший выпуск танков на новом месте! Без всяких перерывов, пауз! Сжать вре­мя до предела, соединить быстрее эти сотни заводов, уральских и прибывающих, в единые комбинаты произ­водства оружия...

В Малышеве в ту ночь с 6 на 7 ноября 1941 года ощутимо присутствовало еще и вошедшее в плоть и кровь его чувство человека переднего края. Случилось еще то, что буквально в полдень после многочасового ночного собрания, где говорил Малышев, вдруг «очну­лись» заиндевевшие репродукторы на столбах, динамики в кабинетах заводоуправления. Знакомый голос диктора возвестил о том, о чем все помнили, но на что в этот раз почти не надеялись:

«Говорят все радиостанции Советского Союза... Центральная радиостанция Москвы начинает передачу па­рада частей Красной Армии, посвященного XXIV годов­щине Великой Октябрьской социалистической револю­ции...»

Речь Малышева была созвучна тому, что донеслось сюда, на Урал, из опоясанной огненным полукольцом Москвы. И карандашная стенограмма тех дней, как ста­рый восковой валик, отчасти передает его интонацию, его голос:

«Сегодня у нас должно сердце зачерстветь и помнить только одно, что нам нужно выпускать танки. Необхо­димы жесткие средства и отсутствие всякого сострада­ния. Надо помнить, что, если мы будем добренькими, мы подвергнем опасности сотни тысяч людей. Нам надо выжимать тысячи танков!»

Поражало то, что нарком убежденно планировал вме­сте с людьми, только что пережившими эпопею эвакуа­ции, невиданное в истории военной индустрии контр­наступление на врага. Урал достаточно могуч, чтобы победить в яростной промышленной контратаке!

«...Завод этот прекрасный, — продолжал Малышев. — Но надо на ходу уметь перестроить его и давать про­дукции больше, чем на старых заводах. Вы должны быть организаторами повой промышленности на заводе и из мирного завода сделать танковый завод и должны да­вать через некоторое время 50 танков в день».

Из окон кабинета были видны внутризаводские пути, где повсюду еще лежали под снегом колеса, рамы, те­лежки... На стене висели циферблаты, совсем подавно показывавшие ход сборки вагонов... Цифра — 50 танков в день — ошеломляла, казалась немыслимой. Директор завода Юрий Максарев помнил: перед отъездом на вос­ток в августе и сентябре завод вышел, исполняя малышевский же приказ, на пять-шесть машин в сутки... Это

8

9

был подвиг даже в условиях налаженного производства.

Малышев не оставлял места для сомнений и коле­баний. Показав на застывшие «вагонные» циферблаты, Малышев выделил главное:

«Урал — это и кузница, это и огромная литейная... Взгляните на свой новый завод чуть пристальнее. Надо не ныть и сетовать — здесь нет станков, нет механиче­ской обработки, здесь не на чем делать танки... Здесь великолепные кузнецы, сварщики, литейщики. Они дава­ли тысячи колес, которые не надо было обрабатывать на станках. Надо опереться на заготовительную базу ураль­ского завода, пересмотреть конструкцию танка, соединить высокую культуру механических цехов танкостроительно­го завода с высокой культурой заготовительных цехов уральского завода...»

Это было смелое оперативное решение, обеспечившее в достаточно короткое время выход завода на 40—50 тан­ков в день! А перед 9 мая 1945 года, когда не осталось и следа от гитлеровских танковых клиньев, на пьедестал почета перед тем североуральским заводом был постав­лен последний из 35 тысяч танков, выпущенных здесь... И в этом танке на пьедестале, безмолвном и величавом, как и в десятках тысяч других, — частица разума, горя­чего сердца, железной воли Вячеслава Малышева, ком­муниста ленинского призыва.

В тот же ноябрьский день обращение Верховного Главнокомандующего прозвучало и здесь призывом к борьбе:

«На вас смотрит весь мир, как на силу, способную уничтожить грабительские полчища немецких захватчи­ков. На вас смотрят порабощенные народы Европы, под­павшие под иго немецких захватчиков, как на своих освободителей. Великая освободительная миссия выпала на вашу долю. Будьте же достойными этой миссии! Пусть вдохновляет вас в этой войне мужественный образ наших великих предков — Александра Невского, Дмитрия Дон­ского, Кузьмы Минина, Димитрия Пожарского, Александ­ра Суворова, Михаила Кутузова! Пусть осенит вас побе­доносное знамя великого Ленина!»

Военные сводки огненных дней 1941 года, естественно, не сообщали ни о бессонных ночах наркома, ни о полетах в пургу, ни тем более об инженерных его решениях. Чем

дальше уходит от нас эпоха Великой Отечественной вой­ны, тем удивительней становится тот факт: у мо­лодого Советского государства в момент самых суровых испытаний все нужное для победы оказывалось как бы... под рукой! Фашисты уже рассчитывали, как они пере­черкнут историю, былую, настоящую и будущую совет­ского народа. Буржуазные политики старого типа на За­паде самоуверенно взвешивали, «сколь велика еще спо­собность русских к сопротивлению». Но в сражавшейся великой стране нашлось все: и солдаты, что устояли пе­ред лязгом гусениц и огнем танков врага, и рабочие ру­ки, и маршалы индустрии, не испугавшиеся временпого превосходства врага.

ХЛЕБ РАННИХ ЛЕТ

В октябре 1947 года Малышев, министр транспортно­го машиностроения СССР и заместитель Председателя Совета Министров СССР, впервые за много лет подписал короткий документ, относящийся лично к нему, заста­вивший вспомнить прожитое. Написанный деловито, стро­го, он объясняет очень многое в его характере и стиле его жизни.

«В течение 10 лет я не был в отпуске. В нынешнем году в связи с очень напряженной программой, — писал Малышев одному из руководителей правительства, — и большой работой по восстановлению заводов я также от­казался от отпуска. В то же время чувствую потребность хотя бы в кратковременном отдыхе.

Учитывая, что в октябре месяце заводы работают с большим подъемом, особенно в связи с предстоящей 30-й годовщиной Великой Октябрьской социалистической революции, прошу Вас разрешить мне отпуск на одну педелю, с 12 по 19 октября с. г. и использовать эти не­сколько дней для охоты в районе Калининграда.

7.Х В. Малышев».

Десять лет!.. А кажется, совсем недавно, в предвоен­ный 1939 год, 37-летний Малышев принял дела первого «своего» наркомата... Это был именно его, малышевский, заново образованный в 1939 году Наркомат тяжелого ма­шиностроения. Прошел лишь год, и пришлось осваивать другой участок — в 1940 году он стал наркомом средне­го машиностроения... Отдых, семейные «тихие» радости,

10

11

поездки с семьей на лодках по Оке в воскресные дни, в Коломне это было возможно, — все ушло в далекое про­шлое... Война, Наркомтанкпром... Отдых тогда — это до­рога, вырывавшая на несколько часов из стихии совеща­ний, расчетов, переговоров.

Странная ассоциация, но перед Малышевым возника­ла недавняя картина военного времени... На одном дале­ком заводе он, ко многому привыкший, увидел (вернее, услышал вначале!) необычайное зрелище... Танк бешено вращал гусеницы, ревел мотор, но машина не двигалась!

  • Что за выдумки?

  • Это, Вячеслав Александрович, все та же обкатка, пробег... Дороги на десятки километров уже разбиты, ко­лея так глубока, что танки проходят под закрытыми за­водскими воротами... Так вот, ставим машину на сталь­ные листы, закрепляем ее и крутим. Испытываются и ходовая часть, и многие узлы.

Листы под машиной были отполированы до блеска, по­чти раскалены, стесаны кое-где траками... Металл ходил по металлу. Этот рев стреноженных тридцатьчетверок и много лет спустя оставался в памяти.

Послевоенные годы... Что ж, сейчас, в 1947 году, уже чуть легче, чем весной 1945 года, когда он вновь после танков взялся за паровозы, тепловозы, вагоны: дороги на­ши были тогда «разуты и раздеты»...

Малышев еще не знал, собираясь в эту недельную по­ездку на болота и затопленные, богатые утками поля Ка­лининградской области, что в декабре 1947 года партия вновь поручит ему новое дело: возглавить и, по сути дела, создать Государственный комитет Совета Министров по внедрению передовой техники в народное хозяйство (Гостехнику СССР).'

И так, в неистовом темпе, на огромной скорости, про­жил Малышев всю жизнь... Многое вспомнилось, но до впечатлений детских лет и мысль и чувство восходили редко: часто не было и времени для неторопливых вос­поминаний, рассказов о детстве.

Трудно судить, сожалел ли Малышев, что среди мно­жества дорог его жизни ни одна не привела его в дале­кий северный город Усть-Сысольск, переименованный в 1930 году в Сыктывкар (на коми языке — «город на Сысоле»)... Там многие годы прожили его родители, Александр Николаевич Малышев и Елена Константиновна Малышева, там родились еще шесть его братьев и

сестер, там 16 декабря 1902 года он появился на свет и прожил первый год жизни.

...В августе 1942 года, прилетев в Сталинград в канун ожесточенной воздушной атаки на центр города и про­рыва фашистских танков к тракторному заводу, Малышев при всей сложности своих дел вдруг смягчился, потеп­лел, встретив в обкоме партии земляка... Издали он узнал могучую фигуру с запоминающейся огненно-рыжей коп­ной волос, — это был Зосима Алексеевич Шашков, на­родный комиссар речного флота СССР. И поспешил ему навстречу.

— И ты здесь, земляк... Ну так давай помогай... Теперь я тебя не оставлю без дела.

Землячество их было странным... Познакомившись до войны, когда Малышев был директором Коломенского за­вода, а 3. А. Шашков, который тогда же, в тридцать пять лет, стал самым молодым наркомом, они скоро после го­рячих расспросов Малышева выяснили одну радостную подробность.

В те годы, когда Малышев работал машинистом на паровозе, когда еще был жив его отец (Александр Нико­лаевич Малышев умер в 1928 году в Великих Луках), Шашков плавал матросом, помощником капитана, нако­нец, капитаном на Сысоле, Вычегде, Двине... Малышев, узнав это, чуть покраснел и воскликнул:

— Да мы же, Зосима, земляки! Это же моя ро­
дина...

Голубые глаза его загорелись радостным блеском...

Когда же 3. А. Шашков сказал, что управ­ление пароходства, которое он возглавил в 1927 году, находилось в Усть-Сысольске, где родился Ма­лышев, чувство землячества стало несомнен­ным.

Излучина Сысолы... Устье Кирульской Курьи... Кот­лас, Усть-Кулом, Яренск и двухдечные пароходы «Се­верного пароходного общества». Ощущалось, что Малы­шеву в его зрелые годы необыкновенно дорогими стали эти слышанные в детстве названия, та среда, где жили отец, мать... Как занавесом время закрыло их, но эти неотчетливые, как размытые фотоснимки, образы, знако­мые по рассказам отца картины далекого города, чем-то волнуют. «А я вот не был там... И помню смутно толь­ко, как мы плыли — недели три — через все реки, из Сысолы в Вычегду, из Вычегды — в Двину... Вода...

12

13

Большая вода... Отец так и говорил, что я родился у большой воды, — признался Малышев. — Да и вся моя память о раннем детстве — это рассказы отца и ма­тери».

...История появления в Усть-Сысольске новгородско­го мещанина "Александра Малышева в 90-х годах XIX века, весь его характер идеалиста-бессребреника, гаснущего в серых буднях, в сумерках былой российской провинции, — это живой вариант судеб чеховских ге­роев.

Выпускник Петербургского учительского института Александр Малышев попал в Усть-Сысольск не сразу по­сле окончания института.

Он был послан вначале на работу даже не в Усть-Сы­сольск, а в более глухой угол Зырянского края городок Яренск. На гербе Усть-Сысольска был изображен мед­ведь — правда, не тот яростный, потрясающий острогой медведь ярославского герба, а медведь, лежащий в бер­логе. И это было выражением полудеревенского городка. Яренск же вообще, как говорят, «из лаптя вырос»... На­значение сюда было одновременно и ссылкой.

В Яренске молодой учитель преподавал зоологию, ботанику и был, конечно, сразу же замечен. В сплошь деревянном городке, выросшем у места слияния Яренги и Вычегды, было тогда около двух тысяч жителей. Очень скоро у него появилось множество друзей среди охотников, а в его квартире — десятки застывших в той или иной позе зверушек, чучела белки, совы, лиса с бу­синками глаз... Было чем очароваться в этом крае, на первый взгляд монотонном, получившем единственное богатство — обильные воды, леса да болота, осыпанные клюквой!

Красота эта не обжигала, как пышная яркость юж­ной природы, а скорее пленяла, покоряла души, склон­ные к идеальному созерцанию, к неспешному самоана­лизу. Любовь к природе, своеобразное тяготение к ней А. Н. Малышев воспитал и в детях. Два его старших сына — Авенир и Леонид стали затем художниками. А Вя­чеслав Александрович до конца жизни предпочитал лю­бому виду отдыха своего рода труд на природе — мно­гокилометровые дороги по болотам, топям за утками, по­гоню через сугробы и густые чащи лесов за зайцами, лисами...

В Яренске, Усть-Цильме, недалеком Сольвычегодске, на Печоре было много ссыльных. История, активная жизнь «ушла» из этого края. И одинокие монастыри, селения по рекам — на сотни верст один от другого — были удобным местом ссылки.

В Яренске ссыльные жили и во флигеле одного мест­ного мещанина, земского служащего К. Н. Попова. К ним и стал ходить в гости А. Н. Малышев. Едва ли он осо­знавал, что сам хозяин дома, отец восьми дочерей, из которых иные были уже на выданье, с некоторых пор более чем заинтересованно смотрит на нового учителя. Вскоре Поповы, как и прочие яренские жители, убеди­лись, что этот очень непрактичный, книжный, но чест­ный человек — достойный муж для одной из дочерей. В 1892 году Александр Николаевич и женился на Еле­не Константиновне Поповой. Вскоре же А. Н. Малы­шев переехал на новую работу, в Усть-Сысольское городское училище, где он и проработал вначале препо­давателем, а затем учителем-инспектором, вплоть до рождения Вячеслава, четвертого ребенка в семье.

А. Н. Малышев уже давно стремился выбраться в центральные губернии, вел переписку с друзьями, рабо­тавшими в таких же училищах на новгородской, псков­ской земле. В 1904 году, получив весть о том, что в училище в Великих Луках есть вакантное место, А. Н. Малышев пароходом по Сысоле, Вычегде, Северной Двине со всей семьей выехал в город на реке Ловать...

В последний раз сверкнул голубой купол Стефанов-ского собора, скрылся за поворотом и сам город на Сысоле, россыпь деревянных домов.

Все детские и отчасти юношеские годы Вячеслава Малышева, вплоть до 1920 года, когда он, по сути, во­шел в рабочий коллектив железнодорожников, обрел иной центр интересов, прошли под несомненным воз­действием отца, создавшего особый нравственный климат в семье. Но это взаимодействие характеров — отцов­ского и юного, формирующегося характера будущего командира социалистической индустрии — было удиви­тельным, почти парадоксальным. Вячеслав с его стре­мительностью и энергией, искавший какого-то реального дела, был полной противоположностью абстрактному мечтателю, становившемуся все более благообразным и кротким (соседи так и прозвали его «Аполлон»), отцу. Ни крупицы отцовской слабости, расплывчатой мягкости

14

15

пе унаследовал Вячеслав... И его ирония над атеизмом отца, достаточно добродушная, рождалась не случайно. Атеизм Александра Николаевича имел одну «слабую» сторону: его собственная жена, мать восьми его детей, была... верующей! И уже после революции посещавшие его диспуты со священниками прихожане спрашивали не без иронии:

— А ведь твоя же хозяйка устояла перед много­
мудрыми словесами? Не угас свет божественный в ее
душе...

Александр Николаевич обычно отвечал:

— Мне важно десять молодых жизней освободить от
глупого заблуждения, чем воинствовать против одной
старухи...

Удивителен сам факт — именно в этой «идеалисти­ческой» семье, жившей в Великих Луках на грани бед­ности, в трудные 1914—1920 годы сложился «кремень характера», родилась в Вячеславе необыкновенная сила воли, увлеченность машинами, сложной «стальной все­ленной» (так называл Малышев машиностроение), увле­ченность, ставшая судьбой.

Но при всем отличии Вячеслава от отца (уже на ранних фотографиях десяти-двенадцатилетний Вячеслав выделяется неким «огоньком», дерзостью, решимостью) было одно по-разному трансформировавшееся качество, объединявшее их.

Вячеслав любил в отце приподнятость над дрязга­ми мещанского быта, духовность, способность не терять «черты кристалла», не истираться в порошок, любил эти качества как противоположность мелкой, тщеславной суете, обывательским куцым меркам успеха, благоден­ствия. Отец не научился обменивать знания, авторитет, талант на материальные выгоды, на деловое поприще, сулившее богатство. В годы нэпа, когда к «рампе» при­лавков и галантерейных лавок придвинулись суетли­вые лица новоявленных торгашей, сменившие былую портретную галерею купцов Ягудиных, Бородулиных, Вя­земских, отец остался таким же. Он работал библиоте­карем в депо, был активным атеистом.

Именно он рассказывал так увлекательно об истории родного русского северо-запада, Великих Лук, что и много лет спустя Вячеслав Александрович помнил это. В част­ном доме на берегу бурной Ловатки, где жила семья Ма-

лышевых, собиралась, как вспоминала В. А. Гречишкина, ровесница В. А. Малышева, вся молодежь.

«Сын Ярославов, Изяслав, был посажен в Луках, чтоб быть защитою (оплечьем) Новгороду от Литвы... И по­слал князь Мстислав Димитрия Якуниця на Луки с Новгородцы города ставить; а сам иде на Тържък блюсть волости, из Творжку иде в Торопьчь, из Тороцця иде на Луки», — голос Александра Николаевича звучал возвышенно, таинственно. И, возвращаясь домой, мы как-то иначе видели и свой город, и Торопецкий тракт, и недальний Ржев... Рассказы его о том, как подсту­пал к Великим Лукам Баторий и «пустошил» окрест-ности, как временами отходили к польскому королю и «Луки Великие с волостями и Ржева пустая», а к шве­дам «Корельская земля, Корельский город со лопью (лопарями. — В. Ч.) с лешею и дикою...», за­вораживали. И внешне А. Н. Малышев выглядел очень импозантно — огромная седая шевелюра, красивая го­лова мыслителя, свободно льющаяся речь. Но одевался он неказисто, чувствовалось, что дома за ним не особенно ухаживали, а он в силу своей неприспособлен­ности к трудным условиям не умел себя «благо­устроить».

Вячеслав Малышев — юноша с голубыми, необык­новенно лучистыми глазами — одевался очень бедно, но, видимо, лишь изредка вспоминал об этом, как и отец. Он носил полубрезентовую куртку на вате, которую не снимал даже в комнате, ибо под нею у него — это в го­ды разрухи — не было ничего. Зимой в мороз он одал­живал нагольный тулупчик матери и смущался как-то сдержанно тому, что застежка была на женскую сторону. Однако вид у него был, несмотря ни на что, щеголеватый: этот вид создавала лихо заломленная тех­ническая фуражка. Роста он был среднего, но широко­плечий... Учился он хорошо, любовь к математике, физи­ке унаследовал от отца и увлек этим своих друзей — Колю Суетова, Иосифа Шпаковского, Колю Пригодича, Толю Герасимова. Почти все они затем пошли учиться в железнодорояшый техникум.

Высокое уважение к родной истории, к творениям народа А. Н. Малышев передал детям. На всю жизнь осталась в Вячеславе Малышеве любовь к музыке Ми­хаила Глинки. Он любил пение М. Д. Михайлова, особен­но сусанинское «Чуют правду» в бессмертном «Иване

16

2 В. Чалмаев

17

Сусанине», и голос Н. А. Обуховой... Это пение могло тронуть его, выжечь порой слезу.

Юный Вячеслав Малышев, может быть, и раньше, и острее всех почувствовал, что в этом отцовском идеа­лизме, житейской рассеянности таилось, как в зерне, другое качество, иная цельность и сосредоточенность. Ведь неприятие «пингвиньих», измельчающих мещан­ских норм, высокий уровень ожиданий и стремлений, принесшие семье бедность и неустроенность, могли при определенных условиях вырасти в полнейшую поглощен­ность делом, в счастье творца.

Октябрьская революция как раз и открыла большие возможности для миллионов талантливых людей. В Вя­чеславе Малышеве время раскрыло, отгранило идеальную черту — жажду дела, социального творчества, ак­тивное неприятие «тихих углов» в любом деле. Ничто не только мелкое, узкокорыстное, но даже оправдан­ное болезнью, усталостью торможение, пауза не суще­ствовали для него в момент исполнения дела. Беспре­дельная преданность делу, характер «человека-ракеты», как называли Малышева некоторые английские газеты в дни его поездки в Англию, — это ярчайшее выраже­ние созидательного духа партии, народа. Это был имен­но концентрат воли, идеально «отжатая» конструкция, избавленная от всего «сырого». Ссылок на болезнь даже у друзей он не терпел! Позднее, когда один из ближайших его помощников заболел перед важным делом, он... вначале не понял этого, а потом огорчился, что не по­мешало ему, впрочем, активно помочь этому человеку, и продолжал недоумевать: как же можно болеть?

  • Вячеслав Александрович! Но ведь вы же сами го­ворили, что Н. — лев советского машиностроения!

  • Больной лев — уже не лев...

В 1920 году восемнадцатилетний Века Малышев, проработав два года секретарем суда, поступил в Вели­колукское техническое железнодорожное училище. Это было важным решением, резко изменившим и положе­ние Вячеслава в семье, и всю последующую его жизнь.

...С апреля, когда под соснами, елями еще лежал снег, грязный, рыхлый, весь в иголках и сбитых ветром сучках и кусочках коры, Вячеслав вновь достал учеб­ники по математике, 'физике, с трудом добыл несколько

тетрадок, стал готовиться. С муками ожидания, томи­тельной паузой было покончено. Судебные протоколы, многочасовые споры истцов и ответчиков — он взи­рал на этот жирный, уездный быт, живучий и цепкий, с удивлением! — все наконец позади... Долой дряблость, расслабленность, эту книжную мечтательность!

Фигуры паровозных машинистов, неторопливо и важ­но идущих в депо за «вызывалыциками» — промаслен­ные куртки блестят, деревянный сундучок, фонарь в ру­ках, поезда. Главные железнодорожные мастерские, где возрождались искалеченные паровозы, — все увлекало его. Юношеское воображение Вячеслава опиралось на эти образы, рисовало картины жизни иной, полной ве­ликого смысла. Да и кто из подростков не смотрел заво­роженно, с испугом почтения на вознесенные, вписанные, как в портретные рамки, в окна паровозных будок лица машинистов!

Великие Луки вместе с близкими Новосокольниками и Невелем образуют своеобразный треугольник, в кото­ром сходится несколько стратегически важных железно­дорожных линий. Это придавало определенный путейско-деповский колорит всему городу. И первые рево­люционные кружки возникали именно на железной дороге. Для обслуживания Виндаво-Рыбинской и других дорог были созданы в 1902 году Главные железнодорожные мастерские. Но поскольку они не решали еще вопроса о кадрах — машинистов, дорожных мастеров, телеграфистов, — былые хозяева дороги в том же 1902 году в случайном здании открыли железнодорож­ное училище. Осенью 1906 года было выстроено и спе­циальное здание для этого училища, ставшее архитек­турной достопримечательностью города. «Спутник по Мос-ковско-Виндавской железной дороге» так представлял это здание, в котором с 1920 по 1924 год и учился Ма­лышев:

«Благодаря красивому внешнему виду, обработанному в романском стиле, а также благодаря расположению на возвышенном месте на здании училища невольно останавливаются взгляды пассажиров, подъезжающих к городу Великие Луки. Выдающемуся внешнему виду вполне гармонирует внутренность здания: прекрасный парадный вход, с обширною при нем шинельного на 200 человек, широкий светлый рекреационный коридор, роскошная парадная лестница с железной кованой ре-

18

2*

19

щеткой художественной работы, ведущая во второй этаж, обширные 3 класса, на 40 человек каждый, две чер­тежные, физический кабинет, библиотека, значительных размеров зал с пятью громадными окнами, обширные слесарно-токарная, столярная и кузнечная мастерские...»

Многое из этого было, естественно, утрачено за годы первой мировой и гражданской войн. Ушли в прошлое и строгие, как в юнкерском училище, вечера, соперни­чавшие с вечерами в духовной семинарии, где был и свой хор, и оркестр. Исчезла и заносчивость богатеньких студентов-белоподкладочников. В 1920 году не все уже ходили в форме. Сам Малышев имел лишь форменную железнодорожную фуражку. И директор училища в те годы, пожилой, важный инженер, некто Верховский, вос­принимался как величавый осколок империи, «обломок галактики».

«Училище, — как вспоминает недавний директор его С. И. Яковлев, — в те годы давало знания конструкции и ремонта подвижного состава (паровозов и вагонов). С этой целью было предусмотрено две практики в же­лезнодорожных мастерских и езда на паровозе. Учеб­ная программа, напоминающая программы техникумов, соответствовала конкретно-прикладной задаче училища в целом. Работа на станках, опыт, ремонт деталей паро­возов, эксплуатация паровоза в летних и зимних усло­виях, вождение — в роли помощника машиниста». Де­сять лет спустя, в 1930 году, поступив в Московское высшее техническое училище, Малышев узнал, что и его учитель, профессор А.Н. Шелест, когда-то, в 1896 году, окончил такое же Конотопское железнодорожное учили­ще. И предметы — математика, физика, механика, прак­тика железнодорожного дела, черчение, обработка метал­ла и дерева — были одинаковы.

Время скрадывает многие обстоятельства человеческой жизни. Но можно представить, как резко, прямо дохо­дили в 1920—1922 годах до сознания пестро одетой, пу­гливо жмущейся к наставнику среди шума и сквозняков задымленного депо кучки юношей, похожих на памятных «фабзайчат», суровые истины о положении дел в разорен­ной войнами стране, о разрухе на транспорте.

Да, они и сами видели многое. Чтобы снять с колеса бандажи, своеобразные обручи, «обувь колеса», на кото­рых колеса, собственно, и катятся по рельсам, направ­ляясь по ним (ребордой), чтобы обточить, залечить вы-

20

боины, а то и вовсе выбросить, разжигались костры... Колесо раскалялось, и бандаж сбивали. Эти костры Малышев вспомнит в суровую осень 1941 года, — они озарят цехи уральских заводов, оборку танков.

Положение было поистине катастрофическим. Если до 1919 года транспорт простаивал во многом из-за нехватки топлива, то весной 1920 года главная беда железных дорог России была в отсутствии действующих, «здоро­вых» паровозов и вагонов.

Плакат, — это, вероятно, термометр времени. Вся ко­леблющаяся температура событий, страстей, все биение пульса истории, весь жар, толчки и спады в переломные мгновения оживают в его орфографии, стилистике, пла­стике фигур. На всех станциях, в депо страны пламенел в те годы один плакат: «Железнодорожник! В твоих ру­ках судьба транспорта. Чем больше исправных парово­зов, тем меньше лишений и голода!»

Именно в 1920 году В. И. Ленин на конференции железнодорожников Московского узла сказал: «Сейчас железнодорожный транспорт висит на волоске. Если поезда станут — это явится гибелью пролетарских центров» '.

Для Вячеслава Малышева годы учебы в училище, поездки на паровозе были школой социального и нрав­ственного воспитания. Он увидел, как героически, бук­вально по крупицам собирали рабочие паровозы, «лепи­ли» вагоны из разрозненных тележек, рам, выдавали их паровозным бригадам. Это был подлинный трудовой пат­риотизм.

Вячеслав, внутренне изменившийся, в глазах сверст­ников оставался еще долго таким же — живым, склон­ным к шутке, озорству. На озорной частушечный лад переделал он популярное в те годы стихотворение Д. Бедного «Моя мольба перед саботажником паровозом» и, перепрыгивая с одной вагонной тележки на другую, напевал порой:

Поведай мне всю правду без утайки, Какой тебе должны мы дать уход, Чтоб завтра ты из-за пустяшной гайки Вновь не ушел в ремонт на целый год.

В училище Вячеслав Малышев избирается председа­телем студкома, возглавляет научно-технический кружок,

'Ленин В. И. Полн. собр. соч., т. 40, с. 111.

21

им же организованный, делает интересные доклады «Ра­дий и его свойства», «Будущее тепловозной тяги», демон­стрирует опыты по электротехнике... Эта широта инте­ресов, увлеченность всем новым в науке и технике — первый проблеск характера будущего Малышева.

Л на железных дорогах еще безраздельно царствовал паровоз...

Депо, в котором Малышев был на практике, депо «веерного» типа, было буквально перенасыщено износив­шимися, покалеченными на путях-перепутьях минув­ших лет паровозами. Здесь были и грузовые паровозы серий Э («эшаки»), Щ («щуки»), О (маломощные, с котлом, провисавшим между рамой, паровозы — «овеч­ки»), и пассажирские — Вв, С . Похожий на гончую собаку высокий локомотив серии С с высоко сидящим котлом, с легким костяком и развитой мускулатурой поражал смелостью инженерного решения... А «овеч­ка» — крайней выносливостью, пригодностью на все вре­мена.

Разнокалиберность, многообразие паровозной техники в депо, где студентов учили уходу за паровозом, всем видам ремонта — промывочному и подъемочному, — очень рано развили у Малышева и у его друзей кон­структорский интерес к машинам. Приходя домой из депо, возвращаясь затем из поездок в Москву (во вре­мя одной из его поездок в их доме и поселилась свет­лая, жизнерадостная девушка в красной косынке Таня Сметанина, ставшая его женой), он мог часами рассказывать о паровозах, о своих наставниках-ма­шинистах.

Первая поездка... Размеренное урчание в топке пе­рерастает в глухой рев огня. Сквозь контрольное отвер­стие в шуровке видно слепящее белое пламя, расплас­танное по колосниковой решетке. Оно кажется непод­вижным, застывшим. Как кусок декорации неведомого спектакля! Но любоваться им некогда. Машинист, почти не глядя, но все замечая, командует отрывисто:

  • Вячеслав?! Накачай воды!

  • Вячеслав! Продуй краники!

Сам он все время поглядывает на дымовую трубу. Практиканту это интересно... Что он выискал в ней, в трубе? Почему после каждого взгляда на нее, на дым рука машиниста сама по себе принимает решения? Не­ужели по одному дыму можно определять и степень

22

сгорания топлива, и наивысшую температуру горе­ния?

«Промывка котла», «очистка от накипи», «ремонт эки­пажной части», «дышловый механизм», «выкатывание колесных пар», «обточка бандажей». В доме Малышевых знали до этого музыкальные вечера, на которых Алек­сандр Николаевич пел, сам себе аккомпанируя, любимую песню «Среди сосен громадных», беседы на исторические темы... И вот зазвучали новые непривычные слова. Вя­чеслав врывался со своими друзьями в замедленное те­чение домашней жизни как метеор, его распирала жажда поговорить о «щуках» и «овечках».

— Чего наряжаешься? — тормошил он даже мать,
собиравшуюся в церковь. — Что у вас там, батюшка молодой? Ты послушай лучше, как мы вчера котел расхолаживали...

Но Елена Константиновна, степенная, суровая жен­щина, лишь отмахивалась от прилипчивого, как смола, сына. Она до конца жизни осталась немного патриар­хальной, признавала из всех лекарств одно лечебное средство при всех болезнях — «натереться скипидаром», много читала газет, журналов, но дочь Раю называла по-северному: Роиса. Неважный собеседник на новые темы! И диалог об увиденном за день, прочитанном за­мыкался, как правило, в кругу однокурсников — Юзьки Шпаковского, Ивана Семенова, Коли Суетова. Уди­вительно жадно впитывали эти юноши все, даже прозаи­чески обыденное, что связано было с тесной паровозной площадкой, огнем, превеликой мудростью машинистов! Нэп, не преодоленная страной разруха, извозчики на улицах, бедность родительского дома — ничто не заме­чалось.

  • Ты знаешь, что я подумал, — начинал обычно Вячеслав. — Ведь уголь, дрова сгорают на решетке, боль­ше сжечь их негде. А удлинять ее без конца нельзя, тогда не обслужишь всю топку. Я на шесть метров уголь ло­патой не заброшу. Да и ты тоже.

  • А зачем же ее удлинять?

  • Но ведь мощность паровозов будет же расти. А мощность создает топка, поверхность нагрева. Значит, надо ее расширять. И только в длину. Шире делать колею — это...

Шпаковский, высокий тонкий юноша, был, пожалуй, самым рассудительным, флегматично-спокойным. И мысль

23

о том, что паровозы морально устареют раньше, чем они поработают на них, его не тревожила.

  • Нет, решетку еще можно удлинять. Бросать мож­но будет и не лопатой. Есть уже и механический коче­гар, транспортер. А вот другое... Паровоз — такая гро­мадина, а сколько хрупких мест в нем. Два часа в пу­ти — давай ему воду. Резко охладить котел — сдвинут­ся связи, начинаются течи... Пар пробегает по трубам большой путь, мнется, ломается, продирается, как в лабиринте, чтобы только в конце пути сделать работу. Вот и сжигает транспорт до трети угля, добываемого в стране.

  • А что придумаешь?

Беседы такого плана стихийно начинались и преры­вались. И вскоре друзья, позабыв о буксовых и дыш­ловых подшипниках, тормозах Вестингауза, золотниках и кулисах, винтовых стяжках, бежали или в Богдановское на Ловать ловить раков, или в кинотеатр «Рекорд», где шли старые «немые» фильмы. Молодость оставалась молодостью...

Здесь он стал хорошим специалистом, способным и ра­ботать на самых различных паровозах, и ремонтировать их. Не без сожаления покидал он в 1924 году знакомые аудитории, мастерские техникума. В 22 года у Малышева своя семья.

К 1924 году железнодорожный транспорт в стране был полностью восстановлен до довоенного уровня, до молодого машиниста доходили статьи о новом локомоти­ве — тепловозе (он сам делал доклад об этом виде тя­ги). И дорога к месту будущей работы, в депо Под­московная, стала радостной; ожидания, надежды, неис­траченный пыл юности — все было в душе полного энер­гии юноши с умным острым взглядом...

МАШИНИСТ

Мгновения, когда талантливый человек в наиболь­шей мере похож на самого себя, когда он в «фокусе», обычно не остаются незамеченными окружающими. Все случайное, несущественное, затемняющее талант исче­зает.

В один из сентябрьских дней 1930 года помощник машиниста паровоза Вячеслав Малышев, парттысячник,

не сняв еще пропахшей потом и углем куртки, пришел учиться в МВТУ... Пришел как посланец рабочего клас­са. И в первые же дни вынужден был заявить об этом с беспощадной, запомнившейся многим прямотой и рез­костью.

«Незабываемы первые студенческие дни 1930 года в МВТУ. Еще не угасли страсти справедливого народного гнева по адресу оппозиционеров-троцкистов, возмущение вредительской деятельностью «шахтипцев», как вдруг в первые же дни нового учебного года было раскрыто де­ло профессора Р., — вспоминал на вечере в Коломне 16 декабря 1972 года, посвященном семидесятилетию В. А. Малышева, главный инженер тепловозного заво­да В. А. Илляшевич. — Актовый зал училища перепол­нен взволнованной негодующей молодежью, большинство которой — бывшие красноармейцы, парттысячники, ра­бочие от станков, рабфаковцы, молодежь по комсомоль­скому набору...

...С трибуны невнятно говорит что-то маститый пре­подаватель, не то отрекаясь от каких-то идей, не то изви­няясь за свое отречение.

Вдруг, энергично раздвигая плотную толпу, из зала, без предварительной записи, резко отодвинув с трибуны очередного оратора, на кафедру поднимается человек в поношенной кожанке паровозного машиниста, с очень бледным лицом, с плотно сжатыми тонкими губами, почти железным суровым взглядом голубых проницательных глаз.

...Он не просто клеймит людей, посягнувших на за­воевания Октября, он раскрывает неустойчивую природу подобной «технической интеллигенции», раскрывает зло­вещую корпоративность, семейственность этих мелкобур­жуазных технических группировок, оппозиционных госу­дарству рабочих и крестьян.

Как бы принося клятву от имени новой советской технической молодежи, пришедшей в эти дни в вузы, он закончил выступление:

— Несмотря на ваше сопротивление, несмотря на злобу, которую вы питаете к нам, не умея скрыть ее, мы вырвем науку из ваших трясущихся рук, создадим новую всепобеждающую советскую науку и на основе ее построим коммунистическое общество. Мы сделаем это, даже если для нашей победы потребуется отдать жизнь!

24

25

Буря всколыхнула актовый зал. Единодушный воз­глас: «Да здравствует революция!»

Человеком в поношенной кожаной куртке и в фураж­ке паровозного машиниста был Вячеслав Малышев...»

Это был действительно Малышев... Но уже не тот мягкий, даже хрупкий, юноша, что покинул в 1924 году Великие Луки.

...Осенью 1924 года Малышев, техник первого разря­да, как значилось в дипломе, прибыл в Москву. На мос­ковских улицах тех лет — со множеством подвод, везу­щих березовые и сосновые поленья (дрова — основа отоп­ления заводов, транспорта), с импровизированными база­рами на Театральной площади и Охотном ряду — появил­ся невысокий юноша с сундучком в руках, с острым на­блюдательным взглядом. Изредка проносился грузовик, на выбоинах колеса попадали в лужу, и юноша сторонил­ся разлетающихся брызг...

Малышев вглядывается в улицы, лица людей, в жизнь огромного города, в поджидающих седоков извоз­чиков.

И в очередной раз спрашивал себя: откуда в нем это веселое чувство свободы, бодрости, открытости всех до­рог? Это чувство не покидало его и в пути, и здесь оно наполняет его... Не бродит ли эта радость в нем самом и не переносит ли он ее на все, что видит, с чем встре­чается? Нет, жизнь решительно прекрасна! Радостно все — и особенно эта Москва, медленно выбирающаяся из разрухи.

В том же бодром, уверенно-деловом состоянии Малы­шев вышел утром на первую рабочую смену.

...Депо Подмосковная Московско-Белорусско-Балтий­ской, или, как говорили по привычке, Виндаво-Рыбин-ской железной дороги, было «веерным» депо. С поворот­ного круга паровозы растекались в особые тупички, «стойла», где и готовились в следующий рейс. Пути, стрелки, блестящие после дождя, колонки для водозаправки, маячащие в отдалении, как буква «глаголь», гуд­ки паровозов, настойчиво запрашивающих путь...

Одетый в аккуратную, перешитую руками жены из отцовского пальто тужурку, Малышев, пробиравшийся в сырое октябрьское утро через этот шум и тесноту пу­тей к своему паровозу, не казался новичком. Навстречу или рядом вдоль путей шли старые машинисты, помощ­ники, одетые столь же пестро.

В дежурке, куда он заглянул, разыскивая своего ма­шиниста, уже висел грозный, в четверть стены плакат ликбеза, бог весть как сюда попавший, — с зигзагообраз­но начертанным лозунгом, Малышев не прочитал, а ско­рее осознал:

Грамотный,

ты в долгу у неграмотного,

расплатись,

обучив его!

Машинист ушел «получать» паровоз. То обходя гру­ду еще не остывшего, дымящегося шлака у ямы, то перелезая через узкие вагонные площадки, сосредото­ченно рассматривая все вокруг, Малышев шел к тому «стойлу», где готовился в путь до Волоколамска его па­ровоз.

«Стойла» — это сердцевина депо. Здесь изношенные, изработавшиеся паровозы «лечились», отсюда выходили они в очередной путь.

Тут чернели и ямы для промывочного и куда более серьезного подъемочного ремонта, стояли подъемники, мощные домкраты, позволявшие выкатывать колесные пары и «обувать» паровоз заново.

В глубине одного из «стойл» острый, цепкий взгляд Малышева выхватил один будто специально экспонируе­мый — так он был разъят — паровоз... Вот котел — как пуговицы в ниточку — сотни шляпок-заклепок. Вот топ­ка, осевшая на заднюю тележку, цилиндры, так сказать, легкие паровоза. Будка снята, и площадка, где она стоя­ла, открыта — видна и «пасть» топки, и водомеры, ма­нометры, клубок труб с торчащими там и тут рычагами управления.

«Пускать дым в трубу не значит вести паровоз», — любил повторять Малышев и много лет спустя. Он любил паровоз, «воплощение быстрейшего бега, наполняющего человека движением и непобедимой энергией, магически сближающего дали...» Так говорил о паровозе Уолт Уит­мен. И видимо, не случайно.

Первый машинист, с которым и начал работать Ма­лышев в 1924 году, Александр Иванович Гросс, бело­рус, попавший в Москву в связи с эвакуацией из Ба-рановичей в 1914 году, был именно таким старым масте­ровым, воплощением лучших рабочих традиций. Он от­лично знал все серии паровозов. И семья его, где в раз-

26

27

говоре то и дело мелькали незабытые белорусские обо­роты — «напрамок» (направление), «кали ласка», «сябры» (друзья), — досконально знала болезни кормильца-паровоза, легко угадывала, какая машина «шумнула», пройдя мимо пристанционного поселка.

Когда новый помощник наконец нашел свой паро­воз — это была старая «щука» (Щ), — представился, машинист как раз заполнял маршрутный листок, осве­домлялся у дежурного о ремонте путей, исправности во­докачек. Прислушиваясь невольно к этой неторопливой беседе, Малышев взял масленку, склонился к дышловой группе.

Машинист был явно недоволен вечным ремонтом, рас­шатанными путями, скверным углем. Дежурный, сам не­давний машинист, знал свои заботы. Ремонты путей, ломавшиеся колонки, плохой уголь — эти привычные частые жалобы машинистов были в его глазах уже ме­лочью. Зима... Москва и Ленинград опять недополучили тысячи тонн топлива. Со страниц газет в те дни не исче­зали грозные окрики: «В пеленках обезлички», «Скла­ды на колесах», «Волховстрой без цемента», «Встретить зимние грузопотоки здоровыми паровозами», «Уроки астраханской пробки», «Груз в мышеловке»...

Это было так, но вообще к 1924 году положение с по­движным составом стало все же заметно улучшаться. Косени 1926 года промышленность СССР достигла до­поенного уровня. Направленная еще в 1920 году за гра­ницу по инициативе В. И. Ленина Русская железнодорож­ная миссия во главе с профессором Ю. В. Ломоносовым купила пятьсот паровозов в Швеции (фирма «Нидквист и Гольм») и семьсот в Германии. В составе этой миссии был и А. Н. Шелест, будущий учитель Малышева, объ­ехавший заводы многих германских фирм, строивших за­казанные паровозы серии Э («Хепшель», «Ганномаг», «Рейнметалл», «Шварцкопф» и др.). Известная картина 20-х годов Б. Яковлева «Транспорт налаживается» зако­номерно появилась именно в это время. И паровоз серии Щ, на котором работал Малышев, был тоже шведский...

Но эти достижения уже с 1925 года, когда состоял­ся XIV съезд ВКП(б), — к этому времени Малышев уже был кандидатом партии, — стали вновь... «отстава­нием». На 1925—1926 годы намечалось начало строи­тельства 117 новых заводов, 28 шахт, в 1927 году нача­лось строительство Днепрогэса, в 1928 году — Свир-

ской ГЭС... А впереди вырисовывались, возбуждая неутом­ленное воображение, будущие стройки — автомобильные, тракторные заводы, химические предприятия, наконец, гигантский комбинат «Урало-Кузбасс», союз руды Маг­нитки и кузнецкого угля...

Машинист очень скоро, уже в пути уловил и стара­тельность нового помощника и, может быть, почувство­вал тот вихревой темп раздумий, праздничную увлечен­ность делом, что жили в молодой этой душе. Убедив­шись, что состав обрел постоянное напряжение, при ко­тором вагоны не стукаются, набегая друг на друга, ма­шинист, щелкнув часами — сплющенной луковицей, не отходя от окна, заговорил с новым помощником:

— Не рвись вперед машины. Следи за продушниками. Дело нехитрое — набросать про запас. А ты воздуху дорожку оставляй. Да не больно широкую, тогда про­дует, просквозит, а пара нет. Но и кучами не насыпай. Уголь бросай враструску, размажь его как... как масло на сковороде раньше размазывали. Пусть горит, да не выгорает. Потеряем пар, сразу засопим на подъеме. И бо­ковой огонь не распускай, он горит сам для себя, а не для дела.

Малышев остановился, раздумывая над этими сове­тами, затем разровнял все кучки угля в топке, передох­нул, тоже подошел к окну. Мерный перестук вагонных колес, полевые просторы, проглядывавшие сквозь дачные подмосковные платформы, леса... Где-то здесь, видимо, и начинается затяжной восьмитысячный подъем.

Действительно, вскоре он увидел, что машинист уве­личил расход пара, открыв больше регулятор, и стал раз­гонять состав, чтобы хоть часть очередного подъема пройти за счет инерции. «На подъеме не прохлаж­даться, а под уклон съезжать без ухарства» — это золо­тое правило Малышев знал. Он не услышал, а скорее ощутил, как заскрипели, натянулись сцепки вагонов — скорость локомотива передалась всему составу, как вол­на прокатилась вдоль него. И, не дожидаясь приказа, вновь вернулся к топке, начал бросать уголь то в один, то в другой край колосниковой решетки. Расход пара увеличивался...

И вновь — неторопливая беседа. У старого маши­ниста свой кодекс правил! «Затвердили — профиль пути, подъем, уклон. А посмотри, есть такие участки, где и то и другое встречается сразу, не в чистом виде, —

28

29

продолжал машинист. — «Хвост» состава еще на подъеме, а «голова», то есть локомотив, побежала вниз. Середина-то напряжена, того и гляди — обрыв».

Впоследствии очень многие отмечали у Малышева — студента МВТУ, инженера — прекрасное пространствен­ное воображение, позволявшее легко решать любые за­дачи из самых сложных пространственных построений по начертательной геометрии и проекционному черче­нию. «Зная это, многие подотставшие студенты, — вспо­минает один из бауманцев, — частенько поджидали Ма­лышева в чертежном зале («чертежке») института, куда он любил заходить по вечерам помогать отстающим по начерталке, черчению и другим графическим рабо­там».

Помогая исправить или переделать чертеж, набрасы­вая контуры деталей, развертки конусов, он нередко напевал бесхитростную белорусскую песенку своего на­ставника:

Чаму ж мне не петь, Чаму ж не гудеть, Коли в моей хатинци Парадок идеть...

Пространственное воображение, позволявшее уви­деть сложную деталь сквозь элементы конуса или ци­линдра, шаровой поверхности или плоскости, ощуще­ние веса, объема каждой риски на детали, родилось благодаря глазомеру машиниста, острому осознанию линий в реальном пути, линий движущегося состава.

Первые самостоятельные поездки, как вспоминают многие друзья, переживались Малышевым особенно ра­достно.

«Четыре часа пути до Волоколамска, до оборотного депо, — для Малышева это напряженный «диалог» и с котлом, который надо, как говорят, «форсировать», и с самой дорогой, каждый раз новой. Машина не утрачива­ла для него интереса, как некое конструктивное целое. Он становился своеобразным технологом, даже испыта­телем, намечающим и особые режимы работы агрегатов, заставляющим работать весь состав. Эта свобода, новые знания будут так увлекать его, что молодому машинисту буквально нужна была «аудитория», желательно внима-

30

тельная и хоть немного радующаяся его открытиям, — вспоминает его друг Андрей Косолапов, прибывший не­задолго до Малышева в это депо из Туркестана. — Иног­да он уговаривал и меня съездить до Волоколамска. Иногда этой «аудиторией», которой он объяснял все «хитрости» работы, была Татьяна Ивановна, его жена, 'друг всех дней его жизни».

В оборотном депо Волоколамска, сдав свой состав ржевской бригаде и приняв состав, приведенный ими, бригада Малышева отдыхала. Спадало постепенно на­пряжение... Появлялись на столах сало, хлеб, вареные яйца, заваривался чай. Оказывалось, что даже непре­рывная работа мысли и чувства, неуловимая быстрота реакций, позволяющая схватывать сразу и показания манометра, и рев пламени в топке, и изменчивый вес состава, не убивали живописной фантазии, искусства рас­сказчиков. Рассказы, в которых с юмором, шутейностью излагались нередко события тревожные, можно было слушать часами.

— Что было с Дмитриевским возле Паточной? Это я
точно знаю.

К рассказчику поворачивались, подсаживались из дальних углов...

— Было, собственно, то, чего... не было, не случи­
лось. Вел он состав осей на восемьдесят, пассажирский...
И счастье его — «на площадке» почувствовал сзади какой-то глухой стук и торможение. Не поймет что, но ход
явно замедляется чем-то. Надо решать: останавливать
вроде нет причин, из графика выйдешь, да и тормозить — места для торможения в обрез. Ехать дальше —
одолевают сомнения. Сколько он там думал, не знаю,
все же затормозил. А оказалось, что третий вагон от го­
ловы накренился набок — сломалась шейка оси. Вагон
навалился всей силой на колесо и в таком виде пробе­
жал... ну, метров двести. Еще бы минуту посомневался,
ось бы отвалилась, колесо набок, и вагон поперек пути.

Входили новые бригады, располагались на отполи­рованных до блеска ватниками, штанами округлых лав­ках, неведомо кем заимствованных из залов ожидания. За окном, сотрясая стены, проходили по первому пути поезда дальнего следования, а Малышев, уставший, сквозь полусон слушал и слушал эту бесконечную цепь рассказов...

Позднее многие будут отмечать у Малышева-дирек-

31

тора, Малышева-наркома редкое понимание рабочего класса, взаимоотношений людей в бригаде, в цехе, в кон­структорском бюро, роли мастера... Слушая чересчур оптимистический отчет иного начальника цеха или за­думываясь над иным чрезмерно грандиозным планом пе­рестройки, Малышев-директор мог вдруг неожиданно най­ти неувязку и оценить все на своеобразном языке:

— Планы у тебя грандиозные, да... своды Ваньки-печника!..

Откуда брался этот «эталон» — неведомый Ванька-печник? Откуда этот стиль, грубовато-прямой, этот язык, неожиданный после блестящего инженерного и научного анализа многих вопросов?

Вероятно, все мы, как деревья корнями, живем в из­вестной мере... на содержании собственной юности, вре­мени, когда «были новы все впечатления бытия». Исто­ки необычайной работоспособности Малышева, того тем­на труда, от которого изнемогали порой опытнейшие сотрудники, малышевского «дара разумения» самых различных людей — в этом периоде жизни наркома.

Много лет спустя, уже в 1947 году, подводя на кол­легии Министерства транспортного машиностроения ито­ги длительного обсуждения проекта котла ученого-ин­женера В., Малышев вспомнит и давнее октябрьское утро с лиловым небом, дождем, и промасленные спецов­ки машинистов, на которых подрагивали и скатывались капельки дождя, и тесноту паровозной площадки. С от­радной свободой, дающейся лишь полнотой знания пред­мета, позволяющей перейти от серьезного государствен­ного анализа проблемы к многозначительной иронии и шутке, скажет он и об эволюции самого котла, и об осо­бой мудрости конструктора, заключающейся и в том, чтобы видеть тех людей, что работают на твоей ма­шине:

«...Котел проф. В. по своим габаритам уже находит­ся на пределе, не вписывается в общую конструкцию паровоза Л, а паровозной бригаде просто нельзя выйти на площадку. Я не знаю, где при таких габаритах бу­дет расположен реверс, все обслуживающее хозяйство паровоза. Сбоку? Но и боковые габариты настолько ма­лы, что и тут реверс не поместить. Надо будет придумы­вать новую конструкцию реверса. А как удалять золу? Я прекрасно помню, что зола и зольник на паровозе — это очень уязвимое место, и конструктор имеет много

неприятностей из-за этого. А что значит мелочь, кото­рую отметили уже речники, изучая котел проф. В., — «сальники не работают, закипают»? Это значит — котел попросту взорвется».

Жили Малышевы в эти годы в двухэтажном доме в маленькой девятиметровой комнате. Половину ее зани­мала огромная печь. Дом стоял в полосе отчуждения, и гудки паровозов, шумные их вдохи и выдохи слыша­лись постоянно. Малышев возвращался домой из поез­док смертельно уставшим. Едва стащив тужурку, сапо­ги, бросался в постель. И только после отдыха припоми­нал вчерашнюю смену, слышанные новости. В стране еще существовала карточная система снабжения. И саму комнату, где в 1926 году у Малышевых появилась дочь Лия, надо было отапливать: с углем или дровами тоже было нелегко...

Нэп умирал медленно, он еще долго окружал депо своими «соблазнами». Сновали на вокзалах зажигалочники — иногда кадровые деповские рабочие. Мешки с махоркой, мелко нарубленным табачным стеблем, коро­бочки с сахарином, котлеты из конины и... зажигалки! Вот и весь рынок... Зажигалки были разных конструк­ций, делались с выдумкой, хитринкой, даже с грави­ровкой.

Иные машинисты, дежурные обзаводились своим хо­зяйством, начинали рассматривать как приложение к са­райчикам, клетушкам свою работу в депо. Для таких революция кончалась в собственном амбаре, стойле для коровы. Беспощадно сражались с ними, доходя порой до других крайностей: «Долой галстук», «Шуба для жены — обрастание», — комсомольцы тех лет. Сражались вез­де: в депо на диспутах о морали, в соседнем клубе «Красный балтиец».

33

«Малышев не просто отлично работал, — вспоминает А. И. Косолапов, уполномоченный ЧК в депо, рекомен­довавший Малышева в партию. — Помню, он очень жад­но, загораясь, расспрашивал меня о гражданской войне. Я воевал в 13-й армии, после Октября с частью проби­рался под командованием Киквидзе сквозь Украину, ку­да вскоре хлынули и немцы, и самостийники из Гали­ции... Малышева, помню, интересовал Махно, который на первых порах примыкал к нам в борьбе против белых,

3 В. Чалмаев

32

а затем основывал свое «царство-государство» на тысяче тачанок. Эту фигуру Малышев сразу назвал «классиче­ским выражением кулацкого самомнения».

С первых месяцев работы в депо Малышев — и по­стоянный лектор по вопросам внутренней жизни страны, руководитель кружков политграмоты, текущей политики. В 1925 году, когда было повторение ленинского призыва, мы приняли Малышева в кандидаты партии»,

Огромные слова «Мужика — на трактор, СССР — на автомобиль» возникали не раз перед взором Малышева в пути: и на фасадах вокзалов, и на насыпях дороги. Га­зеты сообщали о начале гигантских строек и на Днепре, и на Урале, сама жизнь к концу 20-х годов обретала устойчивый запах цемента, нефти, железа, гравия, гуде­ла всенародными паролями «Урало-Кузбасс», «Магнит­ка», «Автострой на Волге»...

Малышев с радостью узнавал и о пуске в 1925 году Шатурской и Балахшгаской ГРЭС, окончании строи­тельства Волховской ГЭС, о проектировании и строитель­стве сотен заводов, которые будут выпускать свои, со­ветские тракторы, автомобили, блюминги, самолеты... В феврале 1927 года в «Известиях» было опубликовано постановление Совета Народных Комиссаров СССР о пер­сональном составе правления строительства Днепрогэса... Люди его поколения, родственные 'ему по характеру и мировоззрению, уже выдвигались на командирские посты в индустрии.

В 1926 году директором пришел на АМО, крошечный заводик Рябушинских, недавний матрос Иван Лихачев.

В 1927 году, закончив Горную академию, пришел на завод специальных сталей Иван Тевосян, будущий глав­ный металлург страны...

В 1925 году в Ленинградский физико-технический институт пришел двадцатидвухлетний талантливый фи­зик, будущий руководитель разработок методов произ­водства атомной энергии Игорь Курчатов...

В декабре 1925 года состоялся XIV съезд Коммуни­стической партии, вошедший в историю как съезд инду­стриализации. Вопреки оппозиционерам, заявлявшим, что установка на возможность победы социализма в од­ной стране «отдает душком национальной ограниченно­сти», съезд принял решения, направленные на разверну-

34

тое строительство социалистического общества. В резо­люции по отчету ЦК отмечалось, что социализм все более и более превращается в реальную действительность, что налицо «экономическое наступление пролетариата на базе новой экономической политики и продвижение эко­номики СССР в сторону социализма».

Курс партии на индустриализацию, глубоко патрио­тическая и государственная мысль: «Мы отстали на 50— 100 лет, надо пробежать это расстояние в 10—12 лет, иначе нас сомнут», — овладевали широчайшими народны­ми массами. И прежде всего рабочим классом.

Все эти события имели решающее значение для судь­бы молодого машиниста. Увидев впервые тепловоз (это был один из трех первых локомотивов такого типа), Ма­лышев решил для себя: «Это транспорт будущего». И когда на подмосковной станции Люблино начали со­здавать первую тепловозную базу, он пришел к ее руко­водителю С. С. Терпугову и убежденно заявил:

— Хочу испытывать первые тепловозы...

Он и сам, вероятно, не предполагал в то время, что это решение ввело его в очень своеобразную сферу слож­ного научно-технического поиска, заставило пересечь некую незримую вначале границу в царство русской теп­лотехнической школы, в мир сложных исканий, имею­щих свою предысторию.

Советские тепловозы Щ-ЭЛ1 и Э-ЭЛ2 — они были первыми в мире — вышли на рельсовую сеть почти одновременно — 6 ноября 1924 года. Появление первого из них на линии Ленинград — Москва вызвало изумле­ние железнодорожников. На одной из узловых станций машинист тепловоза пришел к дежурному докладывать­ся, а дежурный в тревоге докладывает диспетчеру:

— Пришел состав, а паровоза ни в голове, ни в
хвосте!

Откуда же взялись в стране, еще покупавшей паро­возы, эти новые невиданные локомотивы, этот транспорт будущего? Как смогли увенчаться успехом усилия четы­рех ленинградских заводов («Красный путиловец», «Электрик», «Балтийский судостроительный» и «Электро­сила»), когда в стране в 1923 году выплавлялось лишь семь процентов чугуна и 16,7 процента стали по сравне­нию с довоенным уровнем?

3*

Позднее Алексей Нестерович Шелест, учитель Малы­шева в МВТУ, вероятно, раскрыл смысл того посвяще-

35

ния, которым был отмечен этот первый тепловоз: «В память В. И. Ленина»...

Уже в 1920 году, когда основные центры нефтедобы­чи старой России были отрезаны от Москвы, перед мо­лодой республикой был поставлен безотлагательный во­прос: срочно строить железную дорогу к Эмбинским нефтяным месторождениям. Ленину доложили об эконо­мическом, стратегическом и политическом значении всей этой линии Чарджоу — Александров-Гай: она соединяла центр страны с Хивой, давала выход хлопковым, хлеб­ным богатствам Средней Азии в европейскую часть страны.

— Почему же русские капиталисты не построили та­
кой дороги? Ведь проект был. Англичане не позволили? — спросил Ленин.

Владимиру Ильичу пояснили, что препятствием ста­ла... паровозная тяга. Дорога проходила на протяжении 900 километров по безводной пустыне. А паровоз надо заправлять водой через каждые 60 километров! Ради паровоза надо было строить вдоль всего пути водопро­вод — питать котел — от Амударьи. Одно это превы­шало стоимость всей дороги.

  • Значит, это безнадежная затея? — задумавшись на минуту, переспросил Ленин.

  • Нет, надо только паровоз заменить тепловозом.

  • Это автомобиль на рельсах? Не так ли? — ожи­вился Ленин.

  • Вот именно, — подтвердил докладывавший ему специалист. — Только он расходует не бензин, а более дешевую фракцию нефтеперегонки. И воды ему нуж­но во много раз меньше.

«Но вскоре после этого, — как вспоминает далее один из пионеров тепловозостроения, П. В. Якобсон, — Крас­ная Армия вошла в Баку, острая необходимость в строительстве железной дороги, тепловозов для нее от­пала».

И, однако, идея тепловозостроения не умерла...

В те же годы, когда покупали остро необходимые стране паровозы, В. И. Ленин направил миссии Ю. В. Ло­моносова телефонограмму:

«Товарищу Ломоносову:

Копии: Госплан, Транспортная секция

профессору Рамзину

НКПС, товарищу Фомину

36

Прошу сговориться с Госпланом, НКПС и Теплотех­ническим институтом об условиях на конкурс теплово­зов, считаясь с постановлением СТО от 4/1 — 22 г. Крайне желательно не упустить время для использования сумм, могущих оказаться свободными по ходу исполнения за­казов на паровозы, для получения гораздо более целе­сообразных для нас тепловозов. Прошу неотлагательно сообщить мне лично результаты последовавшего между вами соглашения.

Ленин» 1.

Это и послужило основой того, что в 1922 году на­чато было строительство сразу трех тепловозов различ­ных типов...

...Первые рейсы на тепловозе с механической переда­чей вновь поставили Малышева, опытного машиниста, в полузабытое положение новичка. На паровозе все ясно и просто: одна рукоятка регулятора меняет расход пара, другая меняет отсечку или степень наполнения цилинд­ров... А на тепловозе масса приборов и главное — ко­робка скоростей... Тепловоз с механической передачей, доставшийся Малышеву, многие машинисты вообще не могли водить...

Коробка скоростей, как известно, такой механизм в силовой передаче автомобиля, тепловоза, танка, кото­рый, меняя скорость вращения шестерен, позволяет в более широких пределах изменять тяговое усилие, ско­рость движения. Но условия ее работы на тепловозе усложняет огромная, несравнимая с массой трактора, автомобиля, сопоставимая по нагрузкам на силовые шестерни, пожалуй, с тяжелым танком, масса состава, инерция движения. «Какой же крепости должны быть зубья шестерен? — раздумывал Малышев. — Чтобы перейти с одной скорости на другую, надо почти оста­навливаться!.. Значит, тормозить?» Но тормозил тепло­воз, увы, плохо... При неумелом переключении могли поломаться ответственейшие детали.

Малышев уставал в первые недели работы необыкно­венно, хотя условия работы — в светлой защищенной кабине, куда но врывался ветер и дождь, — просто идеальные после тесной, шаткой площадки паровоза... Это была особая усталость: он ясно видел пороки кон-

'Ленин В. И. Поли, собр, соч., т. 54, с. 144—145.

37

струкции и страстно хотел конструировать сам. Вникая в кинематические схемы, в каждое звено громоздкой трансмиссии тепловоза, Малышев ощущал это несовер­шенство, «неотжатость» конструкции, страдал... как конструктор. Каждая поездка на тепловозе от Москвы до Курска, до Махачкалы и Грозного с составом до одной тысячи тонн, с цистернами нефти обнаруживала «сырые» элементы конструкции.

Идеи в технике чаще всего выражаются с помощью геометрических схем и чисел, на универсальном языке чертежей... Малышев, как вспоминают старые тепловоз­ники, с величайшим интересом, сразу схватывая суть, слушал споры о жестких кинематических связях, о муф­те и раме тепловоза, о способах гашения крутильных колебаний, об охлаждении дизеля в условиях средне­азиатской жары... Но, может быть, только он сам наиболее глубоко понимал — необходимо учиться дальше!

Язык жестов, кустарных рисунков, пояснений прак­тика... Этого мало. Вечерами, придя домой, все в ту же маленькую комнату на Подмосковной, где уже станови­лось тесно от книг, он еще долго оставался во власти новых впечатлений, расчетов на будущее. Дочке было два года, он горячо любил ее, а зачитываясь за полночь, заботливо отгораживал свет от лампы газетами, схема­ми. Позднее здесь же появится и большая чертежная доска.

Приходившие в гости знакомые машинисты, дежур­ные, А. И. Косолапов, старый друг и сосед, не раз гово­рили: «Да ты как пустынник при свечке! Расскажи-ка лучше, как идут дела...»

Малышев обычно выводил гостей на кухню, где мож­но было курить, и неторопливо, взвешивая каждое сло­во, рассказывал: «Если забыть, что движешься, ведешь состав, то впечатление такое, будто ты не машинист, а диспетчер тепловой электростанции... Следишь за ди­зелем — нагрузка, число оборотов, — за электрооборудо­ванием... Везде границы использования... Это не пар, он вылетит — и все. А тут... Амперметры генератора и тяговых моторов... Есть показатели силы тока, которые нельзя перескакивать. Так же и с напряже­нием...»

Он вспоминал, как с немалой радостью обнаружил уже в первых поездках, что тепловоз не «бьет» по рель-

38

сам, что вращающиеся части его уравновешены намного лучше и динамическое воздействие на путь, мосты он оказывает меньшее, чем паровоз. Отрадно было и другое: раз вращающиеся части лучше уравновешены, значит, и сцепление колес с рельсами у тепловоза значительно лучше, чем у паровоза... Поэтому он развивает на крюке, как говорят эксплуатационники, большую силу тяги, чем паровоз, а проще говоря, меньше буксует... Не надо по­сылать с песочницей помощника. В тепловозной кабине теплей, глаза не осыпаются искрами и дымом... Вообще, не надо за полтора-два часа до рейса приходить в депо и «разводить пары...».

В 1936 году эти и многие другие наблюдения, сооб­ражения, связанные с работой тепловозов первого поко­ления, — ведь Малышев был одним из немногих тогда тепловозных машинистов в стране! — он изложил в книге «Тепловоз Э-ЭЛ типа 2-5-1». Она вышла под его редакцией, им же написаны важнейшие теоретические главы и — с особой заботой и любовью — «Краткое на­ставление машинисту об управлении тепловозом и веде­нии поезда».

— А вообще, товарищи дорогие, — задумчиво говорил он, — надо учиться... И уже сейчас... Нутром всего не узнаешь, мы хватаем крошки с чужих столов. Кому же сейчас учиться, как не нам...

Фактор времени становился решающим. XIV конфе­ренция ВКП(б), проходившая с 23 по 29 апреля 1929 го­да, по докладам Г. М. Кржижановского и председателя ВСНХ СССР В. В. Куйбышева одобрила первый пятилет­ний план в его оптимальном варианте. 1500 новых пред­приятий предстояло построить до 1932 года!

Малышев видел, как менялись даже подмосковные пустоши: на Сукином болоте, которое знали лишь мусор­щики да бродячие цыгане, начиналось строительство «Шарикоподшипника» (ГПЗ-1), на Карачаровом поле под станцией Перово воздвигался другой гигант — завод режущего инструмента «Фрезер»... Инструмент — это вгрызающиеся в металл сверла фрезы, метчики, это лес трансмиссий в цехах, упругие барханы вьющейся, ломающейся, острой стружки... А подшипники? Это само движение. «Страна идет походкою машины...»

Надо учиться! Эта мысль не давала покоя Малыше­ву. Своей идеей учебы, причем именно в МВТУ, он увлек и Друзей юности — все тех же И. Шпаковского, И. Се-

39

менова - - и новых товарищей П. Кметика, С. Алеши­на. В 1930 году он после трехмесячной подготовки в со­ставе третьей парттысячи был направлен в это учи­лище.

Партия целенаправленно формировала в эти годы новую техническую интеллигенцию. Известный отход части старой интеллигенции от участия в социалисти­ческом строительстве, саботаж — все это настоятельно требовало вмешательства в дела высшей школы, пере­лома в руководстве промышленностью.

К началу индустриализации и коллективизации часть буржуазной технической интеллигенции, «технических директоров», работавших под руководством директоров из вчерашних рабочих, солдат, матросов, порой слабо знавших сложное производство, испытывала все более обострявшееся состояние испуга, разочарования и явной оппозиции к социализму. Это были внутренние смено­веховцы, полагавшие в начале 20-х годов, что «русский бунт, бессмысленный и беспощадный», как половодье, вой­дет в берега и они останутся хозяевами индустрии. Но уже первые гигантские стройки тракторных, авто­мобильных заводов на Волге, Уралмашзавода и Магнито­горского комбината, вытеснение и ликвидация кулаче­ства показали, что социализм и буржуазность ни фор­мально, ни тем более по содержанию не согласуются. Социализм проникал во все сферы жизни, общественной и личной.

Большевики должны овладеть техникой. Пора боль­шевикам самим стать специалистами. Техника в период реконструкции решает все. И хозяйственник, не желаю­щий изучать технику, не желающий овладеть техни­кой, — это анекдот, а не хозяйственник.

Это был социальный наказ для Малышева.

ЧАСЫ УЧЕНИЧЕСТВА

У людей, полных энергии, отлично знающих все, что им нужно на избранном поприще, надежда, или, как сказали бы в старину, чаяние быстро превращается в движение к ясно видимой цели. Трудности в пути, не­ожиданности не ослабляют их силу воли, не выкраши­вают по крупицам решимости. Их рвение опрокидывает все преграды.

40

Двадцативосьмилетний Малышев входил в великолеп­ное, выстроенное и перестроенное знаменитыми зодчими Д. Кваренги, М. Казаковым, Д. Жилярди здание Мос­ковского механико-машиностроительного института (ныне МВТУ имени Баумана) без традиционного юношеского трепета, без созерцательных ожиданий. Он знал, что нужно научиться конструировать тепловозы, продвинуть эти локомотивы на российские магистрали. Быстрее успеть и в первом деле и во втором!

В 1930 году училищу исполнилось сто лет. Это был удивительный век...

«Для зазорных младенцев, коих жены и девки ро­жают беззаконно...» Этой вывески не было при основа­нии на парадном подъезде училища. Но именно так вы­разился И. И. Бецкой, вельможа Екатерины II, опреде­ляя контингент первых абитуриентов созданного в XVIII веко воспитательного приюта, ставшего затем учи­лищем. Была в этом решении и высокая вельможеская воля, и стремление отдать дань молодым среди русских бар взглядам Локка и Руссо на воспитание. Екатери­на II увидела в проекте об организации домов-училищ и нечто государственно разумное. По докладу И. И. Бец­кого она издала указ «Об учреждении в Москве дома для найденных и оставленных родителями детей» по при­меру тех, коих он (Бецкой) «имел случай видеть во время путешествия своего по Европе», и приказала об­учать их мелким ремеслам, чтобы... Об этой цели недол­гое время спустя сказал М. В. Ломоносов:

Из тяжкого для общества числа Воздвигнуть нравами похвальны ремесла...

«Зазорные младенцы» были народ смышленый, ода­ренный нередко талантами неведомых, порой весьма родовитых отцов.

В статьях, посвященных юбилею в газете «Пролета­рий на учебе», даже в специальном сборнике «Сто лет», изданном училищем через три года, давние веления и даже сами строки Ломоносова, как якобы придворного песнопевца, преподносились ретивыми хулителями про­шлого не без дозы чванливого осуждения. Но молодые парттысячники, вчерашние рабфаковцы, пришедшие сюда по призыву партии из шахт, с заводов, из Красной Армии, добивавшей на окраинах страны басмачей, в душе

41

очень одобряли тот практический уклон, который уже при рождении получил этот втуз...

Науки, конечно, юношей питают... Но ведь и Малы­шев, которому было уже под тридцать (в 1931 году у не­го родилась вторая дочь Майна), и Степан Акопов, бу­дущий директор Уралмашзавода, в 1940 году заместитель Малышева, наркома среднего машиностроения, и Алек­сей Горегляд, будущий заместитель наркома, и Б. Л. Ван­ников, будущий нарком боеприпасов, и Д. Ф. Устинов, не­которое время учившийся здесь, и В. Э. Дымшиц, крупнейший инженер-строитель, — все они приходили сюда не юношами, а людьми с серьезным жизненным опытом. И им нужна была наука как образ действия, как веду­щий компонент индустриального развития страны. В научном потенциале страны — залог настоящего И будущего могущества государства.

«Мы стоим на таком уровне техники, когда чертежи и расчеты определяют уже 80—90 процентов успеха, — резко скажет позднее Малышев. — Мы не находимся в детски наивном возрасте техники, чтобы, на глаз видя принципиальные крупные недостатки конструкции, ее не­доработку, все же сказать: давайте попробуем сделать, может быть, в процессе изготовления агрегата мы все уясним, поймем... Это технический авантюризм... с продолжением».

Дух практической целесообразности, развития инже­нерной интуиции, изобретательности на основе виртуоз­ного глубокого применения научных знаний, что жил и в Н. Е. Жуковском, и в В. Г. Шухове, Е. А. Чудакове, окончивших МВТУ еще в XIX веке, и в выпускниках 20-х, 30-х годов А. Н. Туполеве, С. П. Королеве, А. А. Архангельском, Б. С. Стечкине, был драгоценней­шей родовой чертой училища. В лабораториях МВТУ тех лот Малышев с радостью, ценя весь добродушный юмор, слышал, как заведующий кафедрой «Детали ма­шин», один из его учителей, Михаил Алексеевич Саверин (сын фельдшера университетской клиники, инже­нер-практик), попрекал своего студента за неслыханную щедрость в допусках.

— С запасцем, голубчик, живешь, вольготно. Это у всевышнего, видимо, были под рукой любые материа­лы. Даже в последний день творенья. А как это все будут отливать, обрабатывать? Сколько металла уйдет в струж­ку? Вы подумали об этом?

Спокойствие вскоре совсем изменило ему, широкое лицо с массивным подбородком обретало свирепое вы­ражение, и, показывая на незадачливый курсовой проект, Саверпн метал громы и молнии:

— Да вы посмотрите, сколько он цветного металла
напихал зря! Где же мы тебе столько меди возьмем?
Разве что все самовары переплавим для твоего
проекта!

Это выражало весь характер преподавания в МВТУ...

В. П. Ветчинкин, сумев увлечь студентов какой-либо интересной, глубокой идеей, довольно потирал руки и, посмеиваясь, говорил:

— Все роздал, даже самому ничего не осталось!..

В дни столетия МВТУ отмечалось также восьмиде­сятилетие горячо любимого Малышевым гениального инженера-конструктора Владимира Григорьевича Шухо­ва, окончившего МВТУ в 1878 году. Шуховские ароч­ные покрытия, изумительные «гиперболоиды» башен с криволинейными поверхностями, его мосты, простран­ственные упругие системы были тем идеалом овеще­ствленного знания, к которому с замиранием сердца стре­мился Малышев. Важно было и другое. При безгранич­ном всемогуществе Шухова-механика, удивительном умении увидеть «математичность Природы» (идея кон­струкций, имеющих форму гиперболоида вращения вро­де радиомачты на Шаболовке, «пришла» к нему при рас­смотрении... плетеной корзины, перевернутой вверх дном и державшей тяжелый горшок с цветком!) ему была чужда кастовая технократическая позиция.

Даже казавшийся вначале высокомерным, не сразу принявшим новую аудиторию профессор И. И. Куколевский, читавший гидравлику («Что даст рабфаковец? Ведь он еще арифметики не знает?» — спрашивал он), был чужд идее технократической исключительности. Он мог безотказно по многу часов читать лекции по любимому предмету любым курсам. А когда в 20-е годы разладился московский водопровод, то Куколевский уди­вительно легко согласился помочь новой власти. И будучи награжден затем зимней военной формой, охотно но­сил ее.

В годы Великой Отечественной войны, когда училище эвакуировалось в Ижевск, Малышев с большой тревогой узнал, какие удары вынес престарелый, больной, но все еще подтянутый, строгий Иван Иванович. В ополчении

42

43

под Москвой погиб его сын Анатолий. Талантливый молодой ученый имел отсрочку от призыва, но с разре­шения, уместно сказать—благословения, отца не восполь­зовался ею... Сам Куколевский долго не хотел ехать из Москвы, веря, что Москву не сдадут. Л в 1943 году, по­лучив Государственную премию за комплекс работ и многолетнюю педагогическую деятельность, старый про­фессор всю денежную сумму перевел на счет института Склифосовского (госпиталь в эти годы), попросив орга­низовать на эти деньги госпитальную койку в память сына... В переполненной палате, среди раненых, что при­бывали с фронта, часами сидел он у своей койки, рас­спрашивал бойца о семье, следил за трудным выздоров­лением бойца. И провожал на фронт бойца, офицера, становившегося ему почти сыном...

Такие характеры, такие деяния оставляли неизгла­димое впечатление!

В традициях МВТУ была и та благороднейшая рас­сеянность, забывчивость, житейская несобранность, как форма глубочайшей сосредоточенности, преданности науке, которая связывалась чаще всего с именем Н. Е. Жуковского. Николая Егоровича любили все поко­ления бауманцев. Новичков уже на первых курсах зна­комили с легендами о его рассеянности.

Малышев, как вспоминают старые бауманцы, особен­но смеялся — искренне, звонко, когда рассказывали, как....

...Однажды, выручая всю группу на экзамене, в ка­бинет к Николаю Егоровичу входил, переодеваясь в раз­ные сюртуки, один и тот же студент. Жуковский, рас­сеянно глядя под стол, долго не замечал обмана. Но на­конец взмолился:

— Да что же это, господа! У всех отвечающих мне
я вижу перед собой одни и те же ботинки с трещинкой
у носка?

Добрейший Николай Егорович, выслушивая экзаме­нующегося, обычно нетерпеливо «забегал» вперед и не­вольно... подсказывал ответ! А увлекшись чтением одной статьи во время прогулки, он не заметил, как стал смеш­но ступать одной ногой по мостовой, другой по тротуа­ру, а заметив, спросил:

— Отчего это я охромел?

Доживал еще свой век и замечательный ученый из крепостных П. К. Худяков — он умер в 1935 году —

44

живая история училища, помнивший и былые карцеры, надзирателей с характерными прозвищами — Гроза, Столп и Утверждение, Язва, Пластырь...

Традиция — это незримые опоры жизни, это, вероят­но, итог многократных массовых душевных пережива­ний, закрепленных в известных формах. Это закон, дер­жащийся только на доверии к нему, не защищенный ничем, но и неуязвимый. Не было ничего плохого в том, что традиция МВТУ была избирательна: так, эта тради­ция долгие годы буквально «освящала» своим авторите­том... паровой котел! Тот не бауманец, кто не может сделать расчет хотя бы небольшой паросиловой установ­ки! Но итогом этих увлечений был и расцвет русской школы теплотехников во главе с В. И. Гриневецким и К. В. Киршем, и появление прямоточного котла, и мно­гое другое. Вскоре этим же авторитетом традиции был освящен ДВС (двигатель внутреннего сгорания). И об одном из преподавателей МВТУ тех лет, Е. К. Мазинге, так и говорили «Проникший в тайны ДВС»... PI выдаю­щиеся творцы авиационных, автомобильных моторов ака­демики В. Я. Климов, Е. А. Чудаков, Б. С. Стечкин, А. А. Микулин были его учениками...

Традиция МВТУ — это и искусство читать экспери­мент, искусство проектировать, опираясь на высший уровень технологии, и глубочайший инженерный уни­версализм, который продемонстрировал тот же В. Г. Шу­хов, н способность, особенно глубоко усвоенная Малы­шевым, видеть путь любой конструкции в сознании изо­бретателя. Училище воспитывало такую остроту математического зрения, при которой механики из МВТУ (и группа тепловозников была на механическом факультете) в самой сложнейшей машине могли рас­смотреть повторение элементарных механических средств, перевести все на язык математики. Малышев, сталкиваясь затем с конструкторами турбин, ДВС всех видов, тракторов, крейсеров и эсминцев, экскаваторов и автомобилей, танков и, наконец, мирных судов специаль­ного назначения, быстро, как инженер, оценивал и избран­ную схему, принцип компоновки, и материалы, тех­нологию изготовления и само направление творческой мысли.

Первые месяцы учебы... С пылким вдохновением пер­вооткрывателя писал один из вчерашних рабфаковцев в студенческой газете «Пролетарий на учебе»:

45

На научные вершины

Мы взорлим, взовьем.

Дружной, радостной гурьбою

Мы идем, идем.

Мы, студенты, мы познаем

Жизнь со всех сторон,

За страну свою родную

Нужно — так умрем.

Что ж, по мысли и чувству вроде все правильно... Но Малышева, бегло взглянувшего на газетный стенд с этими виршами, привлекло другое — расписания пер­вого-второго семестров, последующих курсов. Он сразу уловил, с каким рационализмом, будто прибывающие «кольца» в стволе растущего дерева, была составлена вся программа училища от первого курса до по­следнего. Непоколебимый фундамент учебной системы, как обруч, стягивал воедино начала и концы процесса об­учения.

Математика, начертательная и аналитическая геомет­рия... Сопротивление материалов... Нагрузки, деформа­ции, возникающие в чугуне, стали, дереве, камне, на­ходящихся в определенных условиях; сопротивление те­ла растяжению, сжатию, кручению, сдвигу (срезу)... Он вспомнил депо, где когда-то разглядывал оси, шатуны, деформированные множеством напряжений и на скру­чивание и на сжатие... Котлы, как поверженные мамон­ты, разорванные страшным усилием пара и сменой тем­ператур. Дороги по России, эти сотни тысяч шпал, как «упавшие» на землю лестницы, и мчащиеся по ним по­езда... «Три ярких глаза набегающих...» Все начинается здесь, во владениях «Сопромата»!

Машиностроительное черчение, умение сиять кроки, идти от детали к чертежу и обратно — от чертежа к детали...

Детали машин, термодинамика, где был и курс ДВС, гидравлика — насосы, компрессоры.

Диплом с отличными оценками, выданный Малыше­ву в октябре 1934 года об окончании курса обучения в МММИ имени Н. Э. Баумана, как и хранящиеся в му­зее МВТУ аккуратнейшие его конспекты, свидетель­ствуют о том, как благотворна была эта система, после­довательность предметов классического технического втуза.

И то, что она устояла от расшатывания, распыления в те годы ,— одна из заслуг парткома МВТУ во главе

46

с С. А. Акоповым и самого Малышева, долгие годы быв­шего членом парткома. Им нередко приходилось отстаи­вать многое из лучших традиций училища от чересчур ретивых ниспровергателей, псевдореволюционеров.

Та же математика... Малышев очень любил выраже­ние своего учителя А. Н. Шелеста: «Математика, подоб­но жерновам, перемалывает все, что под них подкладывают...» Чудесны эти «жернова»! Везде: и в теорети­ческой механике, и в термодинамике, и в сопромате — нужна она, эта якобы консервативная математика. В МВТУ благодаря усилиям С. А. Акопова, Малышева и других парттысячников не обрели доверия всякого ро­да левацкие разглагольствования, лозунги: «Выбросить высшую математику! Нужна практическая, средняя ма­тематика! В машиностроении высшая математика — это явление столь же инородное, как греческий язык и латынь из старой гимназии инородны в нашей школе!»

«Троглодиты!» — говорил Малышев о крикунах та­кого рода. При всяком пересмотре программ, уменьше­нии традиционного универсализма, господствовавшего в МВТУ, ради специализации и практики,' и дирекция и парторганизация, в которой ядром были парттысячники, неизменно сохраняли важнейшие теоретические дисцип­лины. Математика, как и чертежи, — это письменность науки, это и «язык» техники, и ее инструмент.

Система... Стабильность, чуждая реформаторскому зуду... При кажущемся консерватизме в системе засты­ли усилия многих поколений ученых, в ней заложен огромный порыв в будущее!

Однажды группе, в которой учился Малышев, доцент В. В. Уваров, читавший «Курс паровых турбин», выста­вил сплошные двойки.

Следует сказать, что выдающийся советский турбинист, патриот газовых турбин В. В. Уваров, человек, высоко ценивший остроумную колючую иронию, был фигурой и колоритной, и достаточно сложной. Он одним из первых почувствовал, что век дизеля, век бензинового мотора кончится в обозримом будущем: литровая мощ­ность, то есть пространство в цилиндре, где свершается вспышка, где ходит вверх-вниз поршень, приводя в дви­жение шатунно-кривошипную систему, явно не была без­граничной...

47

— О чем вы мечтаете? — иронично обращался он порой к своим оппонентам-дизелистам. — А о чем вам, беднягам, можно мечтать?.. О повышении КПД на один-два процента ценой чудовищных усложнений. Цилинд­ровая мощность уперлась в потолок. Газовая же турби­на, если за нее взяться серьезно, при давно достигнутых температурах может превзойти по КПД любой тепловой агрегат...

Вспоминая о давнем эпизоде с двойками, когда он впервые обратил внимание на Малышева, Владимир Ва­сильевич рассказывал:

  • Пригласили меня на так называемую предметную комиссию. Режу, мол, пролетарское студенчество. В ко­миссиях были и преподаватели и студенты. Но посколь­ку преподаватели, как правило, пропускали эти заседания, а студенты, особенно рабфаковцы, бывали в полном со­ставе, в большинстве, я заранее предчувствовал серьез­ный массаж для нервов. В самом деле, едва я вошел, раздались крики:

  • Вышибать Уварова!

  • Эти двойки — пощечина рабфаковцам!

И вдруг быстро поднимается студент Малышев. Ока­зывается, он староста всей группы, его уважают все, голоса смолкают. И он, нет, не защищая специально ни­кого, защищает систему, ставит меня опять в человече­ские нормы взаимоотношений с бурлящей аудиторией.

— Нет, товарищ Уваров не требовал ничего сверх про­
граммы, никого не. Надо было, готовясь к экзамену, повторить и зачет по математике. Одно вытекало из дру­гого. А многие облегчили себе задачу на свой лад:
с плеч долой — из головы вон.

Это была речь не мальчика, но мужа... И все разре­шилось мирным образом...

Впрочем, эпизоды, рисующие Малышева то в роли «мужа», то в роли увлеченного новой техникой «маль­чика», чередовались в эти годы. Он никак не мог, да и не стремился набрать должной солидности. Обычная его быстрота, импульсивность, привычка быстро схватывать все новое, читать чертежи почти «партитурно» не по­зволяла быть «мужем» в каждое мгновение. Порой эти качества — зрелость, дальновидность инженера-комму­ниста и пылкость, стремительность талантливого рус­ского юноши — оживали одновременно. Проявлялись, правда, уже и черты организаторского таланта.

...Однажды, когда группа студентов вернулась с прак­тики на заводе, парткому МВТУ пришлось разбираться в ситуации, которую в полном смысле создало время, темпы индустриализации. Студенты, попав на завод в момент реконструкции, получили задание — установить мотор для целого ряда станков...

— Какой мотор? — Малышев, член парткома, вни­мательно слушавший весь рассказ о практике, прервал
обретавший невесомую гладкость, дежурность отчет. —
С мотора все и началось... Мы тоже думали, какой
поставить — на пятнадцать или двадцать пять лошадиных
сил. Можно было поставить и тот и другой, оба станут
работать. Тут всплыл другой вопрос: сколько мощности
берет каждый станок? Этот же вопрос поставили иначе:
сколько мощности можно снять с него? Надо было опре­делять нагрузку на отдельные детали... И тут мы подо­
шли к тому, на что и намека нет в теоретических курсах... Оборудование тоже все новое...

Как говорится, типичный случай — жизнь обогнала учебные программы, подтвердила, что «теория, мой друг, суха, но вечно зелено древо жизни».

Но Малышев знал, откуда это новое оборудование, ради чего шла реконструкция, рождавшая и новые станочные линии, и целые заводы, основанные на новых принципах и технологии, — ради массового производства. Не жизнь вообще, а пятилетка поставила в тупик даже прилежных практикантов.

Малышев произнес без всякой подготовки темпера­ментную речь о пятилетке, о задачах высшей школы, о непрерывной производственной практике:

— Старая школа не имеет уже постоянного общего
языка с новым производством. Это два несообщающихся
сосуда. Мы должны научиться быстро переводить продукт теоретической мысли на фабрично-заводской конвейер. Можно поучиться у Рудольфа Дизеля, когда он
говорил, что изобретать — это значит извлекать из целого ряда заблуждений правильную основную идею и
через многочисленные неудачи и компромиссы привести
ее к практическому успеху. Но еще лучше учиться
прямо на новых заводах. Смотрите — исчезает уже традиционный тип завода, где неизбежно была своя котель­ная. Маленький заводик — и все же своя котельная,
своя труба. Днепрогэс заменит сотни таких котлов...
Сейчас обновляется все — и энергетика, и станочный

43

4 В. Чалмаев

49

парк, и технология. Ждать или двигаться медленно — значит консервировать отсталость, сохранять дистанцию отставания.

Первая пятилетка поставила сначала как мечту за­дачу, потом как объект восхищения одно новшество. Принцип массового производства! Конвейер! Большой конвейер! Так назывался даже роман о Сталинградском тракторном заводе... Стране были уже нужны директора, своеобразные идеологи массового производства, развер­нутой кооперации, специализации, точного экономиче­ского расчета. Таких идеологов старая Россия, естествен­но, выдвинуть не могла. Очень долго российская про­мышленность развивалась на основе огромных универ­сальных заводов вроде Путиловского, Сормовского, Ко­ломенского, способных «у себя» делать все — от турби­ны, трактора, паровоза, баржи до лопат, ведер, канатов. Сами проезды, дороги между цехами, нараставшими как грибы опята, новые участки представляли на таких за­водах запутанный лабиринт...

Инженерное мировоззрение Малышева — это будет видно по множеству его решений — сформировалось под решительным воздействием идеи массового произ­водства. В его воображении возникал завод — идеаль­ное воплощение идей специализации, кооперации, завод с могучими «тылами» — кузницей, литейной и инстру­ментальным цехом, с передовой технологией. Конзейер как гигантский насос вытягивает из цехов узлы, детали, связывает их воедино. Маршруты деталей точно выве­рены... Малышев ощущал великие преимущества этой системы. Дробление машины на детали, разбивка реки на ручейки, а в итоге гигантская экономия!

Как раз в 1930 году, когда у высокого берега Оки в Горьком началось строительство автомобильного гиган­та, подобные картины, бывшие золотым сном, мечтой многих будущих командиров индустрии, стали реаль­ностью. Обрело смысл новое заманчивое понятие — цена минуты, Minutkost. Машина быстроты — конвейер — это и машина времени. Об этом писали тогда с восхище­нием, как о новом измерении.

Цена минуты... Ее-то Малышев в эти годы осознавал все глубже. И уже в один из весенних дней 1931 года он пришел, скорее вбежал в кабинет заместителя директора училища В. В. Балабина, рабфаковца 20-х годов, крупно­го специалиста-литейщика. В. В. Балабип уже знал этого

50

студента из группы ПТ-72, Вячеслава Малышева, с лю­бопытством смотрел на него и сейчас.

  • Что такое?

  • Василий Васильевич! Прибыл тепловоз из Герма­нии. Он сейчас на Октябрьском вокзале. Я знаю, где он... Это просто... подарок судьбы.

  • Говори яснее, я в судьбу не верю. Что нужно?

  • Не хотите ли поехать и посмотреть его?

  • Только в пути, когда мы втроем — я, Малышев и, естественно, пионер тепловозостроения А. Н. Шелест — подъезжали к вокзалу, пробирались затем через рельсы, мимо пакгаузов к стоявшему в отдалении тепловозу, я чуточку понял конечную цель студента, — вспоминает В. В. Балабип. — Ведь и он, и его друзья были но при­надлежности к факультету паровозники. Сам тепловоз встречал еще яростное сопротивление ряда ученых.

Малышев предвидел многие сложности и выступил застрельщиком, как тогда говорили, интересного дела: всех бывших машинистов, попавших, скажем, в группу подъемных механизмов, как Петр Кметик, собрать в одну группу. А после окончания весенней сессии привлечь их для участия в длительной испытательной поездке на тепловозе. Так оно и случилось. Создана была группа, а через два месяца после окончания первого курса Ма­лышев и четверо других студентов-тепловозников двину­лись в Среднюю Азию — в испытательный пробег на этом тепловозе.

1 июля 1931 года с дальнего пути Казанского вокза­ла отправился не совсем обыкновенный состав. В голове его шел новенький тепловоз с механической переда­чей, он вел цепочку вагонов с грузом. Второй вагон был отдан пяти студентам. В вагоне для локомотивной брига­ды ехал опытный тепловозник-конструктор, старый зна­комый Малышева по тепловозной базе в Люблине А, Б. Домбровский.

Первый год учебы позади... Малышев не отрываясь глядел в окно. Промелькнул светлый клин Москвы-реки и Оки, сливающихся у станции Голутвин. Состав про­шел почти рядом с растянувшимся на несколько кило­метров вдоль правого берега Москвы-реки Коломенским паровозостроительным заводом, с Голутвинским мона­стырем, построенным в каком-то эклектическом «мавританско-зарайском» стиле. Позади не просто километ­ры пути. Год учебы — год трудный, год

4*

51

взаимной притирки преподавателей и студен­тов...

Нелегко было добираться в училище из Подмосков­ной на трамваях, пешком. Еще труднее в тесноте все той же комнаты, чуть не на коленях держа чертежную доску, выполнять задания, вести расчеты... Но так жили и учились почти все студенты-парттысячники. Так жили сотни тысяч строителей в степи у горы Магнитной, где ветер срывал палатки, в общежитиях Автостроя в Горь­ком, во времянках на окраине Свердловска, где сооружался Уралмашзавод.

Еще шли в кинотеатрах тех лет и заграничные филь­мы-боевики — «Лулу» с Луизой Брукс в главной роли, «Крест и маузер», но надо всем властвовало другое. Короткая цепочка кадров кинохроники... Сгибается настил под грузом тачек с песком, гравием, цементом. Гремящая сыпучая масса ползет в чрево бетономешалки. Замес! Еще замес! Триста шестьдесят замесов в смену! Кино­хроника — с площадки будущего ХТЗ или из далекого Челябинска, с тысячами телег-грабарок с землей, выпол­завших из котлованов, с обнаженными по пояс строите­лями, бешено носящимися по настилам и трапам, доно­сила и до Москвы этот неповторимый строительный быт, страстность споров о рекордах, о бетонных замесах. А вот новые кадры — сотни полукрестьян-полурабочих с де­ревянными сундучками и чайниками на поясах... Новая стройка. Казалось, сама жизнь грохотала, лязгала сцеп­кой составов, оглушала гудками. И забывалось все быто­вое неустройство...

. Раздумья Малышева были прерваны друзьями. Ока­залось, пробег их тепловоза — событие, удостоившееся освещения в печати. «Гудок» — своя для всех практи­кантов газета — послала в рейс корреспондента. Первое сообщение — «телеграмма с пути» — о пробеге появи­лось в день открытия в Колонном зале X съезда железно­дорожников:

«Мы, работники тепловозной базы Наркомпути и сту­денты-практиканты МММИ, сознавая необходимость перевода безводных железных дорог Советского Союза на тепловозную тягу, объявляем себя ударной бригадой

«Гудка».

Обязуемся в кратчайший срок выявить все требова­ния, которые будут предъявлены к тепловозам, и добить-

52

ся наиболее эффективной их работы на безводных и зной­ных участках дорог Средней Азии».

В эти жаркие дни 1931 года, когда газеты сообщали
о пуске Сталинградского тракторного и трудностях
освоения главного конвейера, о соревновании под лозун­гом «Догнать и перегнать!» (этот лозунг стал маркой
отечественного станка ДИП), сообщение о пробеге
одного тепловоза могло затеряться среди изменчивого
потока информации. Но этого не произошло.

Сам «железный нарком» тяжелой промышленности Серго Орджоникидзе заметил, как потом выяснилось, этот необычный состав.

9 июля газета сообщала вновь о пробеге.
«Тепловоз Э-МХ-3 без повреждений в пути прошел

полторы тысячи километров, вступив в район песков. Температура воздуха доходит до 60°. По всей линии сле­дования тепловоз привлекает внимание железнодорожни­ков: к тепловозу стекаются сотни людей.

Общее собрание участников экспедиции решило на остановках разъяснять рабочим технику тепловоза и за­дачи тепловозостроения в Союзе.

С большим вниманием выслушали сообщение, что тепловоз... на московской воде дойдет до Ташкента».

Чем реально занимались студенты?

Руководитель практики А. Б. Домбровский — чело­век большой культуры, очень деликатный, к тому же хороший музыкант, отлично игравший на скрипке, быст­ро распределил своих помощников — они были маши­нистами-наблюдателями по определенным постам. Малы­шеву достался пост у сердца тепловоза — дизель-мото­ра... В определенный момент, на подъеме, или «площад­ке», все пятеро записывали число оборотов, температуру, силу тяги, скорость, оценивали работу системы охлаж­дения...

— Будьте, мои друзья, внимательны. Мы испыты­ваем машину, состоящую из ряда в известной мере... самостоятельных машин. Как они ведут себя в один и тот же момент? Мы делаем... Что мы делаем — мгновен­ные и единовременные снимки, экспресс-анализы. Их бу­дет за поездку двадцать пять. И при встречном ветре, и на «кривых»... И за Рязанью, а в последующем и на Джизакском подъеме, и на Мугаджарском плоскогорье, и за Ашхабадом в ином температурном режиме...

Но как ни интересна была работа, студенты-северя-

53

не, к тому же впервые ехавшие в столь роскошных усло­виях, снабженные сверх карточек консервами, даже шоколадом, не могли остаться бесчувственными и к ды­ханию пустыни, к солнцу, к толстым глинобитным сте­нам строений, тяжелым песчаным холмам.

Пески, сушь, безводье — на сотни верст. Кое-где змеились по песку сухие ползучие травы, торчали ко­лючки с узенькими жесткими листочками... Ночами в свете лупы эта пустыня представала как желтоватое безмолвное море. Тени блуждали по этому лунному пей­зажу, кратерам барханов. Порой налетала из Каракумов красная пыль, и тогда трудно становилось дышать. Пе­сок хрустел на зубах...

Колодцы... Они, казалось, уходили здесь в бесконеч­ную глубину.

Малышев, вернувшись домой, рассказывал о том, как его поразили эти колодцы:

— Представьте узкое, круглое, как просверленное, отверстие в плоском камне... Каменное корытце у него. Ворот, с которого свешивается в темную бездонную глу­бину бадейка, кожаный бурдюк. Как он шит, не знаю, но воду дернил-. Конец веревки привязан не то к седлу, не то к подпруге верблюда. Бурдюк проскользнет в эту каменную дыру, опустится до воды, а потом верблюда отгоняют от колодца. Ничего, отходит. Дальше, дальше... Пока не вытянет весь бурдюк. Так и блеснет зеркальцем вода.

Эти верблюды с невозмутимым спокойствием, пока­чиваясь, откинув головки с глубоко запрятанными глаз­ками и шевеля миндалевидными, овальными ноздрями, переходили не раз железнодорожный путь. Царственно­го величия в них Малышев не увидел — шерсть была бурой, пропыленной, жара, сухая сизая муть, в кото­рой плавилось само солнце, делала их вялыми... Но лю­бопытство взяло верх, вспомнилась и родная институт­ская газета «Пролетарий на учебе», и одну из таких встреч Малышев запечатлел на фотоснимке с шутливым названием «Встреча двух видов транспорта»...

Перед Казанджиком, уже в сердце пустыни, составу пришлось остановиться: станция была занята бандой Джунаид-хана. Красноармейцы в потемневших от пота, просоленных гимнастерках вышибали, матерно ругаясь, басмачей. Гражданская война давно кончилась, а тут эти

54

единичные отрядики, мелкие ханы, нападавшие, как рысь, на мирные поселки и станции.

Когда затем проезжали станцию, Малышев при­стально оглядел все. И валявшихся за откосом убитых лошадей со вздутыми животами, и вокзал с выщерблен­ными пулеметной дробью стенами, пустые окна. На но-силк клали раненых, готовя к отправке первым же проходящим поездом... У стены былого постоялого дво­ра, караван-сарая, у кучи наметенного ветром песка — жалкая группа людей без оружия, в драных халатах — остатки банды...

Минареты мечетей, будто взлетевшие вверх и за­стывшие над зеленью садов, над пыльными узкими улицами... Звезды в темпом азиатском небе, как огонь­ки неведомого города, повисшего в небесах, медресе с нишеобразными кельями для мусульманских послушни­ков... Бурлящая, сверкающая Амударья. Все это вселя­ло в душу чувства необъяснимо странные. Узкая лента дороги с редкими станциями — особенно после Чард­жоу — это, в сущности, единственный пока путь в стра­ну, совершенно особую страну нераскрытых возмож­ностей.

В Красноводске студенты пережили событие, надолго запомнившееся. Огромная пробка. Уткнувшись в заты­лок друг другу, стояли у водозаборной колонки десятки паровозов — холодные, беспомощные. Нет воды. Ее во­зили сюда из Баку по морю, в железных баржах. Гру­зы простаивали уже несколько суток. Десятки размо­ренных, издерганных ожиданием людей «висели» на телефонных аппаратах. Ни войти на станцию, ни вый­ти уже невозможно.

Тепловоз пришел сюда в момент, когда, казалось, ни­какого выхода нет. Испытатели решили выручить паро­возников. И вот тепловоз Э-МХ-3, подцепив длинный хвост вагонов, целый состав весом в 2300—2500 тонн, плавно вывел их, рассосал пробку...

Эти впечатления, как цветистая мозаика, полные острой новизны для Малышева, знавшего дорогу до Ташкента, пожалуй, только по хлебной «одиссее» мало­летнего русского мальчика Миши Дадонова («Таш­кент — город хлебный» А. Неверова) в голодный 1921 год, не заслонили главной инженерной цели про­бега. Болевые точки, критические ситуации в работе локомотива были определены очень точно. Студенты, ес-

55

тественно, и Малышев среди них, представили столь не­обходимые практикам отчеты, что в приказе № 127 от 20 февраля 1932 года дирекции института было запи­сано:

«Отмечаю выделение технического отчета о произ­водственном обучении группой ПТ-72 (паровозы-тепло­возы) в составе тт. Малышева, Шпаковского, Кметика, Семенова, Алешина образцовым как по методу составле­ния, так и по содержанию технического отчета... Дан­ный отчет может быть использован как ценный матери­ал при прохождении дисциплины «Описательный курс тепловозов».

А в приказе по Наркомтяжпрому в связи с юбилеем МВТУ, отмечая работу всего училища, профессоров, преподавателей, директора училища А. А. Цибарта, Серго Орджоникидзе следующими словами выделил студен­тов: «Особо отметить из числа студентов... следующих товарищей, являющихся застрельщиками социалисти­ческого соревнования и примерными студентами и об­щественными работниками...» Далее рядом с именами Павла Зернова, Александра Аравина, Павла Юдина шло и имя Вячеслава Малышева.

Жизнь обретала ускоренный, радостный для Малыше­ва ритм, нагрузки возрастали. Все словно увеличивало силу сцепления его судьбы и дел государственных.

Получилось так, что не успел еще сойти с его лица загар, вернее, ожоги от туркестанского палящего солн­ца, как Малышев попал первый раз в Коломну. При­был в том же 1931 году еще один тепловоз из Герма­нии, его надо было собрать, привести в рабочее состоя­ние. Где? Естественно, в одном из цехов Коломенского паровозостроительного завода.

Сборку импортного тепловоза и осуществили в Ко­ломне осенью студенты-бауманцы, а в ноябре — декаб­ре 1931 года Малышев уже в роли машиниста-испыта­теля провел его несколько раз от Москвы до Ленин­града. И в Бологом, и в Ленинграде, как и в Средней Азии, он нередко рассказывал железнодорожникам о новом локомотиве, приводил расчеты напряжения зубьев, ударные нагрузки при переходе с одной скорости на другую, объяснял причины поломок конических колес...

Поездка в Коломну имела особое — и духовное, и житейско-материальное, так сказать, значение. Коломенцы уже в период сборки тепловоза увидели в Малыше-

ве талантливого инженера... и предложили — это бы­ло распространено тогда — договор, «контрактацию». Согласно ей завод платил студенту довольно высокую зарплату (в несколько раз, это важно было для семьи Малышева, превышавшую тощую студенческую сти­пендию), добавлял ежегодно даже семьдесят пять руб­лей на покупку книг, но ставил одно отвечавшее и жела­нию Малышева условие: весь процесс обучения связать, не снижая теоретического уровня, с задачами конкретно­го производства, а после окончания института прийти на работу сюда, в Коломну.

Поэтому неудивительно, что темой диплома стал про­ект тепловоза на 2 тысячи лошадиных сил.

Автомобиль на рельсах... Малышев, готовясь к раз­работке диплома, вновь уже не как машинист едет на тепловозную базу в Люблино, где, в сущности, сосредо­точена вся история этого локомотива. Не спеша обхо­дит знакомые пути, уголки, где застыли тепловозы первого поколения, угадывая как инженер весь путь конструкции в сознании ее создателя.

Вот первенец тепловозостроения, памятный

Щ-ЭЛ-1 — детище Я. М. Гаккеля. А ведь он был ин­женером-электриком, создателем первых русских само­летов... Ленинградские заводы создали этот локомотив на паровозной основе. Не было тогда и двигателя. Я. М. Гаккель использовал дизель Виккерса с затонув­шей английской подводной лодки.

Э-ЭЛ-2, Э-МХ-3... Тепловозы, созданные советскими инженерами и построенные в Германии. Откуда у них мотор?! Малышев запомнил название немецкой фирмы МАН («Машиненфабрик Аугсбург — Нюрнберг»), по­ставлявшей моторы. С ней, этим мировым дизельным кон­церном, как и с фирмой «Бош», державшей в своих ру­ках секреты производства сложнейшей топливной аппа­ратуры, Малышев, уже не студент-дипломник, столкнет­ся через шесть-семь лет в Коломне, а перед самой вой­ной — на других участках.

Тепловоз А. Н. Шелеста, учителя Малышева, руко­водителя всего тепловозного дела в МВТУ. Его не было здесь, он вообще не был построен, и, однако, он... был, воздействовал на сознание, нравственное чувство.

С кем дерзнул поспорить А. Н. Шелест в 1913 году, будучи еще студентом! С самим творцом двигателя Р. Дизелем... Он заметил, что тепловоз, созданный швей-

56

57

царской фирмой «Братьев Зульцер» с участием Рудоль­фа Дизеля (незадолго до таинственной смерти замеча­тельного инженера), не имел перспективы. «Нельзя непосредственно соединять двигатель с колесами локомо­тива! Нужна особая передача, трансмиссия, — настой­чиво говорил Шелест. — Она преобразует энергию ди­зеля и передаст ее колесам в таком виде, в таких до­зах, которые дадут возможность получать наивысшую силу тяги при наименьшей скорости. Какой должна быть эта передача — механической, со знакомой коробкой перемены передач, как у автомобиля, электрической или какой-либо иной? Это уже иной вопрос...»

Вскоре же А. Н. Шелест создал оригинальнейший проект — а это был лишь студенческий диплом! — теп­ловоза с газовой передачей. Горизонтальный дизель свою энергию подает в виде газа в газовый резервуар. По выходе из двигателя температура газа достигает 850—1000 градусов. Для понижения этой температуры производится впрыскивание воды.. Возникает по просто пар, а смесь пара и газа с температурой около 400 гра­дусов, при давлении в восемь-десять атмосфер.

Неискоренимое, самой природой заложенное в чело­веке стремление высказаться в полную меру сил, дан­ных и приобретенных, «состояться» в роли творца про­явилось в этом проекте. И пусть такого тепловоза еще нет, но сама идея заставить работать в паровозных ци­линдрах смесь продуктов сгорания и пара очень плодо­творна.

Творчество — это всегда немного удивление, утрата обыденного взгляда, подобие конфликта восприятия с миром установившихся в нас понятий. Такой конфликт может быть интенсивным, острым, если его вдохновляют, помимо круга технических идей, еще и романтические порывы молодости, великие образцы гуманистической мысли.

Были ли такие примеры перед духовным взором мо­лодого инженера?

От своего учителя А. Н. Шелеста, учившегося у гла­вы русской теплотехнической школы В. И. Гриневецкого (1871 — 1919), директора Высшего императорского тех­нического училища (так до революции называлось МВТУ), Малышев знал о своеобразной книге «После­военные перспективы русской промышленности». Вы­шедшая в год его смерти, привлекшая внимание

В. И. Ленина, эта книга В. И. Гриневецкого завещала всем новым поколениям русских инженеров глубокую веру в будущее родины, в ее инженерный гений, в мощь делового подхода к разрешению всех вопросов.

«Наше будущее, как бы ни были тяжелы ближай­шие политические условия, все же остается в наших ру­ках. Но для того, чтобы можно было реализовать бла­гоприятные возможности, нужен гораздо более интен­сивный труд, нужно больше творчества в сфере про­мышленности... нужно больше общественной делови­тости и энергии, нужна творческая вера в националь­ные силы, которой нам не хватало в прошлом и кото­рая будет крепнуть по мере достижения успехов на тяжелом пути возрождения России и восстановления промышленности... Естественные природные богатства России, ее пространства, труд ее населения, быстрая исправимость культурным и духовным творчеством де­фектов невежества и неорганизованности масс могут быстро восстановить наши производительные силы...»

В библиотеке самого Малышева сохранилась одна из книг К. Э. Циолковского с дарственной надписью ав­тора — подарок Малышеву, студенту МВТУ, от пионе­ра вселенной, врученный ему в Калуге, после внезап­ного подсказанного каким-то глубоким порывом при­езда Малышева и беседы с удивительным, одиноко жив­шим гениальным «чудаком». Что повлекло недавнего машиниста в Калугу? К автору повестей «На Луне», «Грезы о Земле и Небе», «Вне Земли», «На Весте», книги статей о звездоплавании?

«Что может быть возвышеннее овладеть полной энер­гией Солнца, которая в 2 миллиарда раз больше той, что падает на Землю! Что может быть прекраснее — найти выход из узкого уголка нашей планеты, приоб­щиться к мировому простору и дать людям выход от земной тесноты и уз тяжести!» — было в словах Ци­олковского, сказанных в это же время, нечто походив­шее на грезу, на сновидение разума, если бы... Если бы не спокойствие, ясность, с которыми он произносил их. Можно только вообразить, как удивляли Малышева, как ломали сложившиеся представления о чуде эти де­ловитость и спокойствие. Землю Малышев любил, тес­ноты ее еще не ощущал, но мысль фантаста, мысль ве­ликого безумца — такой яркий, такой негасимый свет...

Диплом Малышева, нашедший затем практическое

58

59

применение в Коломне, опубликованный, по сути дела, дважды, естественно, не мог вобрать всего его опыта, знаний и тем более высоких романтических порывов. Это было уже некое «слишком». Все получилось проще и быстрее.

Готовя проект, Малышев вновь приехал в Коломну, где работал в Центральном проектном локомотивном бюро (ЦЛПБ) и его руководитель Б. С. Поздняков (он был и доцентом в МВТУ). Как раз в это время завод выпустил магистральный тепловоз 2-5-1 серии Э-ЭЛ-9 с двигателем мощностью 1150 лошадиных сил. Федор Яковлевич Устепко, старый коломеиец, вспоминает, что Малышев-дипломник не только изучил путь каждой де­тали из заготовительных цехов к сборке. Малышев сразу отметил, что двигатель — сердце локомотива — 42БМК6 — имел прототипом все тот же двигатель 42/45, установленный фирмой МАН на тепловозе Э-ЭЛ-2, построенном для СССР в Германии. Это его не очень удовлетворило — налицо была полная зависимость от немецкой фирмы. Он увидел и отрадную новинку: глав­ные генераторы изготовил отечественный южный элект­ромеханический завод, а тяговые электродвигатели — московский завод «Динамо»...

Малышев еще раз убедился, что тепловоз с ЭЛ (электрической передачей), бесспорно, победит в бу­дущем — это «трамвай в эксплуатации». Но генераторы, электромоторы, медь! Дорого, очень дорого пока для нас!

Защита диплома, состоявшаяся 4 ноября 1934 года (до этого Малышев защищал его на Коломенском за­воде), превратилась, по существу, в творческое со­беседование о тепловозах равного с равными. Диплом был принят быстро. Но и председательствующий про­фессор Е. К. Мазинг и другие члены комиссии знали, что только что студент Малышев опубликовал в серьез­ном научном журнале «Локомотивостроение» статью «Опыт оценки тепловоза».

  • Скажите, Вячеслав Александрович, вы уверены, что для серии Э-ЭЛ-5 ужо готов? Как велик компромисс между теоретически возможным и практически осуще­ствимым?

  • Да, его молено проталкивать в серию... Но, как я уже отмечал, надо поискать новые конструктивные ре­шения в ряде узлов. Та же муфта, она передает вращаю-

щий момент от дизеля к генератору. Но она же должна и поглощать крутильные колебания вала двигателя, беречь раму от деформации. Этого еще нет. Тепловоз по-прежнему плохо тормозит. Пополняется же за­пас тормозного воздуха одним способом — вхолостую прокручивается главный дизель. Не знаю, почему нем­цы так дешево ценят нашу нефть: эта работа дизеля об­ходится излишним расходом 90 килограммов нефти в час, изнашиванием дизеля... А ведь нефть уже нужна и тракторной, и автомобильной промышленности, и авиа­ции, и танкам. Я бы не разбазаривал так мощность ди­зеля, не жег бы горючее так щедро. И самое существен­ное — много пока «деликатных» приборов, реле, ламп. Надо многое упрощать...

Комиссия слушала внимательно. Перед ней стоял зрелый инженер. Это был новый тип выпускника. Пора­зительная свобода сопоставлений, деловитость анализа и нечто новое, еще трудноопределимое — инженер-поли­тик, инженер с государственным складом мысли.

— Если это будет выполнено, я полагаю, страна по­
лучит достаточно жизненный тип тепловоза, который смо­
жет на ближайшее время разрешить вопрос тепловоз-
нон тяги в Средней Азии. А за это время возможно, что
научная и конструкторская мысль и работа создадут
более жизненный тип тепловоза с механической переда­
чей, компрессорной передачей, которые, может
быть, более кардинально разрешат тепловозную проб­
лему.

Чувство исторической перспективы, политический подход к технической проблеме, свобода от подобостра­стия перед «гайкой» только потому, что она из Гер­мании...

Защита кончилась тем, что А. Н. Шелест вос­кликнул:

— Да это же прирожденный директор!

И эти слова старого профессора, пионера тепловозо­строения, оказались, в сущности, пророческими.

Некоторое время, уже работая в Коломне, Малышев, правда, был и аспирантом. Впоследствии среди многих своих дел он находил время и для написания статей, рецензирования статей для многотомной энциклопедии по машиностроению, членом редколлегии которой он был многие годы. Как талантливый инженер-ученый, до конца своих дней он работал вместе с крупнейшими уче-

60

61

ными в послевоенные годы. Он был ученый... Но уче­ный особого склада, способный на равных говорить с Крупнейшими специалистами, мгновенно схватывая ре­шающие новаторские моменты их открытий, помогая пе­ревести эти открытия из состояния лабораторной сенса­ции в средство, орудие прогресса промышленности. Та­ким образом, находил он то желаемое для себя состояние души: жить с сознанием абсолютной, а не относи­тельной полезности своего дела для страны. В мире в период гонки открытий, побед научной и технической мысли, гонки, перешедшей в то, что ныне называют научно-технической революцией, Малышев, как никто дру­гой, понимал, что «надо очень быстро бежать, чтобы... остаться на месте». И потому есть радость, которая вы­ше диссертационного тщеславия, — суровая радость брался за крупные дела и целиком брать на себя от­ветственность за них...

КОММУНИСТ, ИНЖЕНЕР, ОРГАНИЗАТОР

...Когда вокруг бушуют волны техниче­ской революции... нужны более свежие, более смелые головы '.

Ф. Энгельс

Дорога от Москвы до Коломны — отрезок старин­ного Астраханского тракта. Десятки лет, поднимая пыль, роняя на обочины густой деготь, двигались по нему в Москву с Волги и Дона, из краев полуденных России обозы с солью, хлебом, рыбой, тянулись гурты скота.

У въезда в Коломну — застава с двумя екатеринин­скими въезжими столбами. Заспанные сторожа-обходчи­ки нехотя выходили к обозникам, спрашивали, куда едут, поднимали «шламбой» (шлагбаум), клянчили связку-другую вяленой рыбешки. Так было вплоть до середины XIX века, когда через Коломну, Рязань, Сара­тов прошла «чугунка»...

Сразу за Окой, на правом берегу Москвы-реки, начи­нался и сам Коломенский паровозостроительный завод, основанный в 1863 году обрусевшим немцем Амандом Струве. Окруженный рабочими слободами, бывшими се-

'Маркс К. и Энгельс Ф. Соч., т. 22, с. 395. 62

лами, сохранившими и в 1934 году старые, цеховые на­именования улиц — Литейная, Котельная, Тендерная (ныне Малышева. — В. Ч. ), Пароходная, Кирпичная, Модельная и полудеревенский облик, старый завод, этот индустриальный богатырь Подмосковья, был хорошо знаком Малышеву.

Выпустивший на своем веку тысячи паровозов, этих «быстрых колесниц прогресса», десятки пароходов, ты­сячи тонн металлоконструкций для мостов (в частности, для Литейного и Дворцового в Ленинграде, Крымского, Москворецкого, Краснохолмского в Москве), с низкого лугового берега Москвы-реки завод с десятками задым­ленных корпусов, с жарко дышащими трубами и сам казался огромным застывшим составом. Коробки цехов будто прижали огонь к земле, приручили, но красные блики его плясали в окнах. Березовые рощи, низкие тра­вянистые берега реки смягчали скрытое напряжение производственных циклов.

«Коломна-городок, Москвы уголок»... Малышев вы­ехал в Коломну налегке, с небольшим чемоданом, тя­желой связкой книг, журналов, несколькими рулонами чертежей. Привычка отдыхать в пути, когда легкое до­рожное возбуждение становилось необходимой предпо­сылкой снятия иных, более серьезных возбуждений, ста­новилась устойчивой.

Как и в первый переезд 1924 года, когда он оставил Великие Луки, он ехал на новое место работы один.

Десять лет! Время спешит, будто обтекает незамет­но, превращает в невесомые воспоминания многое. Но его делают ощутимым дети, подрастающие быстро и неза­метно. И, вспоминая сейчас о Тане, о дочерях: Лии, иду­щей в школу в этом году, трехлетней Майне — он ощу­щал, как возникает чувство щемящей нежности к ним. Мысль о том, что дома он как гость, что рвущиеся к не­му, радующиеся его появлению после работы дети так мало видят его, приходила и, оставшись без ответа, ухо­дила. Тихой жизни он не видел и впереди.

XVII съезд ВКП (б), работавший в Кремле с 26 января по 10 февраля 1934 года, съезд победителей, — это новый исторический рубеж в жизни всей страны. Какая искренняя, глубокая радость охватывала всех — как про­пагандист райкома партии Малышев не раз рассказывал о работе съезда, его решениях, — когда он произносил за­помнившиеся на всю жизнь слова из отчетного доклада

63



ЦК ВКП (б): «Среди бушующих волн экономических по­трясений и военно-политических катастроф СССР стоит отдельно, как утес, продолжая свое дело социалистиче­ского строительства и борьбы за сохранение мира...»

Чувство исторического оптимизма, душевная окрылённость были столь захватывающими, что радость объединяла людей, вырывалась с удивительной естествен­ностью...

Фильм «Встречный», турбинный завод, главный ге­рой, старый рабочий в промасленной кепке... В финале он, желая доказать, что собранная после неудач паровая турбина высокого качества, ставил ребром медный пятак на торце турбины, запускал ее, и... пятак не падал во время работы!! Словно волна поднимала всех с мест, зал бурно аплодировал, и Малышева подхватывала эта же радость. Коллективная душа! Забывалось на минуту, что такого рода наглядное доказательство — мол, отсут­ствует вибрация, дисбаланс, что все гармонично в тур­бине, — слишком житейское, внеинженерное. Главное — и здесь, и на Севере, где спасли челюскинцев, и в небе, куда взлетел выше всех В. Коккинаки, — победа!

Тысячи новых предприятий, и среди них гиганты ме­таллургической, химической, автомобильной и трактор­ной промышленности, промышленные и нефтяные рай­оны в стратегической глубине страны, на Востоке. Все, что радовало до этого порознь, — и первый торжествую­щий гудок паровоза у горы Магнитной в июне 1930 года, и нефть, этот таинственный, беспокойный обитатель недр, незримо кочующий по пластам, «пойманный» в мае 1932 года на склонах Южного Урала, в Ишимбае, и 150 тракторов в день, которые стал наконец давать СТЗ, — все вместе взятое предстало ныне как невидан­ное, невероятное свершение.

Но уже за год до XVII съезда в Германии пришел к власти Гитлер... Пожар рейхстага, военные програм­мы нацизма. Фашизм становился модным товаром сре­ди воинствующих буржуазных политиков.

Война! Мысль о ней была неестественной, трудной для советских людей после таких побед. Грядущее, пол­ное новых свершений, не вмещало ее, войну... Малышев слушал в дни работы съезда «своего» наркома, возглав­лявшего огромный Наркомат тяжелой промышленности, Серго Орджоникидзе и ощущал, как много еще дел да­же на новых заводах.

64

Усть-Сысольск. 1910 г. Родина В. А. Малышева.

Великие Луки. 1912 г. Вячеслав Малышев (второйслева) с отцом А. Н. Малышевым, матерью Е. К. Малышевой (вто­рая справа).


Великолукский железнодорож­ный техникум. Мемориальная доска в память В. А. Малы­шева.



Главный вход в МВТУ имени Н. Э. Баумана в годы учебы В. А. Малышева (1930—1934).

В. А. Малышев (в первом ряду третий справа) среди конструкторов Коломенского паровозостроительного завода.

«Встреча двух видов транспорта». Фотография, сделанная В. А. Малышевым в дни пробега тепловоза в Средней Азии.




Коломна. В. А. Малышев с мастером Н. О. Вяликовым.

в гостях

В. А. Малышев у коломенцев.

Коломна. Мемориальная

доска на стене дизель-мо­торного цеха № 2.



Паровоз серии Л — юбилейный...

Митинг в дни выборов в Верховный Совет РСФСР. Справа налево: В. П. Чкалов, И. В. Липатов, Е. Э. Рубинчик, В. А. Малышев, Н. 3. Игнатов. 1938 г.

Грузовой тепловоз ТЭ-50. Первый послевоенный тепловоз конструкции коломенского завода.

Последний предвоенный год. В. А. Малышев с семьей на даче.






Москва, Кремль, 1939 г. М. И. Калинин вручает В. А. Малышеву орден Ленина.

В. А. Малышев на Урале. Осень 1941 г.





Танкоград. Стены у проходной.


Бригада сборщиков Танкограда.




Серия подростки танкокограда» музея Челябинского тракторногозавода.

Сборочный участок, установка орудия. Танкоград.

Из серии «Подростки Танкограда».







Первый серийный танк Т-34. 1942 г.

Участок сдачи танков.



Двор танкового завода в годы войны.

Самоходная артиллерийская установка — гроза «тигров» и «пантер» («зверобой»).



Ж. Я. Котин.

Н. Л. Духов.

В моменты таких дорожных раздумий, когда ожида­ния, тревоги сменяют друг друга в сознании, Малышев становился, пожалуй, в наибольшей мере похож на са­мого себя. Иногда говорят, что жест пластичен, а мысль молниеобразна. Уже в тот далекий 1934 год о Малышеве можно было сказать иначе: и жест, и быстродействую­щая его мысль, и весь склад характера, добрый, реши­тельный, вихреобразный, полный кипучей энергии, — все искрилось молнией.

Перерыва в делах он не знал. И радости и тревоги сразу же отражались на его лице, худощавом, обычно бледном, сосредоточивались в остром, но не колючем взгляде умных, проницательных глаз.

...Малышеву впоследствии приходилось исключитель­но быстро принимать множество важных решений... И без этой постоянной незримой работы мысли, анализа он, вероятно, труднее вырабатывал бы эти решения. Он любил, когда при нем резко, принципиально спорят два специалиста по вопросу, который требует немедлен­ного решения. «Они и для меня зажигают фонари... над проблемой, — говорил в таких случаях Малышев. — Без этих споров и я отчасти в темноте». Впрочем, так ли уж незрима была эта работа мысли Малышева? Обычно «погоня» за интересной мыслью так увлекала его, что можно было видеть, как напрягается лицо, прочерчи­ваются суровые жесткие складки. Они уже в юности делали его старше, гасили озорной блеск глаз, не соот­ветствовали юношеской порывистости движений. Да, эти жесткие бороздки, острый взгляд из глубины постоянно напряженной, небездельничающей души, чуждой буд­ничной самоуспокоенности, — все было в нем уже в пер­вые годы работы в Коломне.

...Впереди блеснула лента Москвы-реки, поезд сбавил ход, въехал на мост. Справа открывалась панорама ста­рой Коломны. Осыпающийся кремль с торчащими среди кирпича березками, с «Марипкиной башней», где неког­да окончила свой век честолюбивая сподвижница Лжедимитриев Марина Мнишек. Ничто почти не говорило, что именно здесь, в Коломне, 20 августа 1380 года со­брал наконец огромную русскую рать великий князь Дмитрий Иванович и коломенцы, торжественно встретив князя и его войско, добавили к нему в количестве тыся­чи человек коломенскую дружину.

65

5 В. Чалмаев

Кони ржут на Москве,

Звенит слава по всей земле русской.

Трубы трубят на Коломне...

Трубят трубы... Малышев улыбнулся скорее про се­бя, лишь в глазах на миг сверкнула искорка. Будущая война — война моторов... Трубный глас не расслы­шишь...

Центральное локомотивопроектное бюро (ЦЛПБ), куда Малышев пришел вначале как инженер-конструк­тор, а вскоре стал заместителем начальника особого сек­тора по дизелям, представляло интересный творческий коллектив. Здесь совсем недавно за сто дней был спроек­тирован и мощный грузовой паровоз серии ФД (Феликс Дзержинский), и скоростной пассажирский локомотив ИС (Иосиф Сталин)... Здесь рождались и первые отече­ственные тепловозы, электровозы. И многие из конструк­торов — Б. С. Поздняков, будущий Герой Социалисти­ческого Труда, Л. С. Лебедянский, М. Н. Щукин, К. Н. Сушкин, Г. А. Жилин, А. А. Кирнарский и др. — на долгие годы останутся затем постоянными сотрудни­ками Малышева-наркома, участниками больших государ­ственных дел.

Коллектив конструкторов-дизелистов, унаследовавший славные традиции инженерной мысли прошлых десяти­летий, тоже был очень сильным. Теорию рабочего цикла поршневых двигателей, теорию крутильных колебаний, специфику судовых, тепловозных, стационарных дизе­лей, пути повышения мощности дизеля — через те или иные формы форсирования теплового процесса, кинема­тику трансмиссий, способных «воспринять» возрастаю­щие мощности двигателей, — все это изучали, разраба­тывали, анализируя немецкий, швейцарский опыт, мно­жество людей. Деятельными помощниками Малышева стали и С. А. Степанов, и К. К. Яковлев, и В. Н. На-шин, и М. П. Маркин, и А. И. Козякин, и П. М. Мерлис, в М. И. Репин, и такие старейшие специалисты, как Г. В. Тринклер, В. П. Терских.

Малышев сразу оценил все своеобразие новых усло­вий для научно-технического прогресса: огромное бюро, целый научно-исследовательский институт, и рядом — гигантское универсальное, по сути дела, многоотрасле-

вое предприятие с замечательными революционными и инженерными традициями.

Малышев на всю жизнь сохранил чувство глубокой признательности к этому заводу. Прекрасные коломен­ские мастера, обладатели такой технологии, которая способна была оживить любую конструкцию, — они вос­питали в Малышеве постоянную привычку: когда не идет дело, когда замер или «затрясся» на стенде мотор, иди к рабочему классу! Обращайся еще раз к его таланту и мысли! Он быстро «схватит» и суть новой конструкции, даст второе зрение творцу самой машины.

Вот старый коломенец слесарь Алексей Михайлович Юсов... Еще подростком привел его на завод из села Сергиевского мастер. Прячась от начальства, этот не­учтенный «струйский» (таков был эпитет от фамилии Струве) рабочий подглядывал, учился у секретничающих мастеров «по искре» определять, с какой сталью тот ра­ботает: «Желтые искры! Это самокал...», «Красная! Быстрорез...»

Долог был час ученичества! Но как основательно знал и Юсов, и другие старые мастера всю технологию, ка­чество резцов, значение числа оборотов! Он мог интуи­тивно корректировать технологический процесс. Попав в годы войны вместе с заводом в Вятку, где ничто не было готово для развертывания производства, коломенцы, и среди них А. М. Юсов, быстро мобилизовав всю рабочую смекалку, нашли выход. Нет тепла в цехах? Найдем выход! Два своих же паровоза были приспособ­лены для подачи горячей воды. Нет воды? Был вырыт тут же, на территории завода, артезианский колодец. Нет песка для замешивания раствора, закрепления станков на фундаментах? И вот исхитрились проморо­зить до дна проруби в речке Вятке, «оградиться» льдом же от воды и черпать речной песок со дна. А когда исчез и цемент, научились ставить станки на брусья и закреплять болтами. И ничего, не «заплясал» ни один из них. Таков был рабочий класс Коломны.

Этому доверию к рабочему классу, преодолению ка­бинетной замкнутости Малышев будет учить и других конструкторов:

— Мы не Иванушки-дурачки — нашел перо жар-птицы и спрятал именно... в тряпицу, в драный кафтан! Если видишь, что твоя идея — то же «перо», сверкает, горит, освещает горизонт проблемы, не гаси ее, не

66

5*

67

прячь за пазуху. Ссорься, если нужно, дерись за нее, не ищи мирной жизни. Наш парод талантливый, ини­циативный, он поймет н оценит новую идею глубже тебя!

Завод в середине 30-х годов — это Малышев сразу оцепил — и сам был в движении, он реконструировал­ся, усваивал опыт новейших предприятий массового производства. Еще жива была и старая «чугунка», чугу­нолитейный цех с подслеповатыми окнами, вросшими в землю стенами... Но рядом — новый литейный с плани­ровкой для массового производства, механизацией, им­портным оборудованием. В этот цех пришел в эти же годы Н. Н. Смеляков, видный советский металлург, бу­дущий директор завода «Красное Сормово». Работали старые участки паровозного производства, но уже вырос огромный новый корпус для дизель-моторного производ­ства (скоро Малышев станет руководителем этого слож­нейшего участка).

На первых порах в ЦЛПБ молодому инженеру-ком­мунисту пришлось выдержать разного рода испытания. Кое-кто иногда и не совсем доброжелательно попробо­вал его, Малышева, грубо говоря, прощупать, даже сва­лить при малейшей оплошности.

«В те годы, — рассказывает один из старейших ин­женеров Коломенского завода, Матвей Петрович Маркин, в 1920 году проектировавший первый коломенский трак­тор, — у нас работало немало старорежимных специа­листов, которые свысока смотрели на выпускников со­ветских вузов. Как-то в субботний вечер, к концу смены, Малышеву принесли большую кипу чертежей, которые ему нужно было срочно проверить и подписать. Расчет был прост: по неопытности и за недостатком времени новый начальник или второпях, или демонстрируя пре­словутую широту души, подпишет, подмахнет чертежи, не вникая в подробности... А потом все, криво улыбаясь, будут выставлять его техническую безграмотность. Ма­лышев взял все папки, ничего не сказав, и в понедель­ник утром, собрав конструкторов, технологов, развернул чертежи. Они были испещрены серьезными замечаниями и поправками. Не знаю, понял ли он испытательный смысл этого субботнего дела. Но только покрасневшие глаза выдавали его: он работал две ночи... Но больше никто и никогда не сомневался в его высочайшей инже­нерной квалификации».

Заметить смысл этого испытания было нетрудно. Но в это время было не до игры самолюбия.

Что значат эти булавочные уколы, забавные разве только для тех, кто их устраивает, если Малышев знал, сколько иронии и злости, угроз высказывали но поводу темпов индустриализации иные зарубежные недоброже­латели?! «Хватаешься за голову! У нас, да и в других странах качественная металлургия строилась многими десятилетиями, искусство производить этот металл пере­давалось от отца к сыну. А большевики хотят, чтобы опьяненные революционными лозунгами комсомольцы, еще вчера ухаживавшие за свиньями, под руководством юнцов инженеров, только сошедших со школьной скамьи, плавили легированные стали. Нет, не выйдет это... И впредь советская автомобильная, тракторная, авиа­ционная промышленность будет зависеть от пашей метал­лургии. Стоит нам только прекратить поставку Советско­му Союзу качественных металлов, и конвейеры его за­водов-гигантов замрут», — писала буржуазная газета Германии.

«Юнцов инженеров»... Читая эти строки — их пере­печатывала в декабре 1934 года газета «За индустриали­зацию», — Малышев относил всю иронию и к себе... Он был достаточно прозорлив, чтобы увидеть и в этой насмешке, и в надежде на «станколомство» на новых заводах и крупицу истины. В самом деле, можно было иметь сколько угодно «простого продукта» — чугуна, простых сталей, — но не уметь выплавлять особую ка­чественную сталь для коленчатых валов — трактора, ав­томобиля, танка. Она, эта сталь, составляет лишь неболь­шой процент в общем производстве металлов. Но этот «процент» подрезал все, сразу же аукалось на всех уча­стках индустрии.

И все же в иронии недругов было больше страха, не­уверенности в своей способности затормозить движение молодого, полного сил Советского государства, вступив­шего на путь индустриализации.

Положение с дизелями было тоже достаточно слож­ным. Когда-то Коломна сама опережала многие страны в создании новинок дизелестроения. Но, к сожалению, в годы первой мировой войны, разрухи — и это было хо­рошо известно молодому конструктору, — когда немец­кие подводные лодки стали основным средством блока­ды Англии, орудием неограниченной подводной войны,

68

69

Коломна резко отстала и от заводов в Аугсбурге и Нюрн­берге, и от крупповских верфей в Киле (верфь «Герма­ния»). В этих условиях Коломенский завод и заключил в 1924 году с разрешения правительства лицензионный договор с немецкой фирмой МАН сроком на десять лет...

Работа по освобождению от иностранной зависимо­сти началась в ЦЛПБ, в КБ завода уже раньше. Но именно Малышев, как руководитель особого сектора в бюро, особенно резко, с верой в силы своего коллектива поставил этот вопрос:

— Хватит смотреть фирме МАН в рот младенчески ясными глазами! Они же подбрасывают нам хлам, конструкции вчерашнего дня! Надеяться на патентован­ную добросовестность? Для фашизма договоры, услов­ности — это столб дыма: на него... не обопрешься. Фир­ма и раньше не позволяла улавливать все новшества, снимать, так сказать, «нектар оттенков» с новейших кон­струкций. Нужны собственные дизели, и прежде всего они нужны флоту...

Малышев отлично понимал, что в мире уже бушуют объявленные и необъявленные экономические войны, что где-то на стендах или еще на чертежных столах уже рождаются моторы для будущих войн. Техника — это перекресток путей, где сталкиваются самые различные интересы. Многие зарубежные фирмы, вроде швейцар­ской фирмы «Броун Бовери», поставлявшей в Ко­ломну турбокомпрессоры, как убедились коломенские инженеры, охотно пускали иностранцев на сборочные участки, но с величайшей неохотой — в испытательные, доводочные, где на стендах моторы разбираются, под­вергаются балансировке и т. д. Главный секрет всякого мотора но столько общая схема, не принцип компонов­ки, а нередко история доводки! История доводки — это история ультраупорства, сверхтерпения. «Найдется ли оно в коллективе? Найдется ли оно в себе самом?» — ду­мал Малышев.

Серьезное испытание не заставило себя ждать...

Старейший инженер завода Н. М. Урванцов с груп­пой конструкторов в августе 1936 года завершил работу над первым отечественным судовым дизелем 47ЛН-8, на­званным У-1 в честь самого Урванцова. Рабочие дизель-

ного цеха, мучившиеся с деталями для этого дизеля, — конструктор предусмотрел на редкость жесткие допус­ки, — называли его проще — «Елена». Детали были столь сложны в изготовлении, допуски столь жестки, что Малышев усматривал в этой «нетехнологичности», трудности изготовления деталей элементы... «садиз­ма» над рабочими! Работа над двигателем, задуманным в целом неплохо, шла как-то нервозно. Отдельные груп­пы конструкторов не знали дел других, работавших над этим же двигателем, все брал на себя сам Н. М. Урван­цов и себя же невольно из-за перегрузки, возможно, са­молюбия превращал в слабейшее звено всей системы! в истории техники бывает и такое.

Партком завода во главе с Е. Э. Рубинчиком, та­лантливым организатором, присланным МК ВКП (б), не­однократно обращал внимание на задержки, изыскивал формы помощи конструктору. Н. М. Урванцов упрекал цех, где не могли изготовить детали с его допусками. Ма­лышев, разбирая конструкцию, указывал на сложность, «нетехнологичность» узлов, на элементы усложнен­ности...

Что же произошло в дальнейшем? Двигатель 47ЛН-8 был наконец собран, поставлен на испытания... На по­следнем этапе испытаний вдруг появились трещины на ответственнейшей детали — коленчатом валу!

Что это означало? Конструкторам, собравшимся тот­час же в кабинете Малышева на третьем этаже цеха ДМ-2, все было предельно ясно. Коленчатый вал в дви­гателе подвержен изгибу и кручению, напряжения кон­центрируются, возникают усталостные разрушения, имеющие вид винтовой трещины. Распадается все, дви­гатель выходит из строя.

Но это было далеко не все. Очень скоро стало заметно, что дизель работает с «одышкой». С большим напря­жением дает он расчетную мощность в 2 тысячи лоша­диных сил! Эта огромная махина буквально «задыха­лась» на стенде: она словно брала и теряла воздух... Новинка, которую ввел конструктор, — воздухораспреде­лительные золотники — не справлялась со своей задачей. Воздух утекал, рабочий процесс проходил крайне мучи­тельно.

Чтобы понять это явление, весь смысл наддува, надо представить усилия авиаконструкторов. На большой вы­соте, где воздух разрежен, мотор может «самовывуклю-

70

71

чаться». Надо как-то увеличить плотность горючей сме­си в цилиндрах, уйти от неустойчивой зоны работы топливовпрыскивающей системы. В борьбе за усиление сжатия в цилиндрах и был введен наддув, увеличение наполнения, повышение весовой подачи воздуха.

Язык цифр, чертежей, математических расчетов не позволяет сверх меры драматизировать события. Он до­статочно красноречив, но голоса, взгляды конструкторов, многочасовые раздумья самого Малышева в колонках цифр и лабиринте линий не записаны. И для рассказа об этих полных драматизма событиях далеких предвоен­ных месяцев следует понять, что означала «одышка», неестественность дыхания двигателя. С кругом сходных проблем, вызванных стремлением к увеличению мощно­сти мотора и уменьшению его габаритов, Малышев столк­нется затем в 1943—1945 годах, когда мощность ди­зельного танкового двигателя станет недостаточной для того, чтобы сохранить маневренность танков с более мощной пушкой и усиленной бронезащитой.

Как снять большую мощность с данного литража, не увеличивая цилиндров, не прибавляя их числа? Увели­чить габариты двигателя, число цилиндров? Но не было такой возможности. Выход один: увеличивать «весовой заряд воздуха», повышать силу вспышки. Этот очень разумный путь и избрал тогда, применив объемный на­гнетатель «Рута», Н. М. Урванцов, человек талантливый и честный. Но нагнетатель, забирая часть мощности дви­гателя, повышая расход топлива, все же не обеспечивал полностью воздушного заряда, необходимого для процесса сгорания...

Малышев, как вспоминают старые коломенцы, выслу­шав всех, сказал:

— Ищите выход! Если вам понадобится в связи с
новым конструктивным решением увеличить вес, если не
уложитесь в вес, заданный заказчиком, то...

Он знал, что необоснованных обещаний давать не вправе никто, что конструкцию с новым весом судострои­тели могут и не принять — превышение веса ломает их расчеты. Но надежность — это выход на пол­ную мощность без «одышки»! Это важнее всего. И он до­бавил:

— Я беру на себя переговоры с заказчиком об увеличении веса...

Ситуация складывалась очень тревожная. И люди,

немного знавшие Малышева, ощущали, что при всей сдержанности, сухости он был в смятении, во власти очень противоречивых раздумий. Новый двигатель со­здается десятилетиями. «Специальность дизельного кон­структора — седая», — говорил он, зная историю мно­жества моторов. Доводка «Елены», как всякая довод­ка, — длительный процесс с тысячами неизвестных.

Совещания, беседы с отдельными конструкторами, бесконечные ночные раздумья. Малышев, не теряя само­обладания, работал и как конструктор и как организа­тор. Что же все-таки делать? Продолжать дальнейшие испытания двигателя, видимо, бесполезно. Что даст, если мы прокрутим его еще сотню-две часов, «доломаем» ко­ленчатый вал в надежде выявить новые дефекты? Не на руках же его носить? Но, может быть, эти новые буду­щие осложнения лишь следствие нынешних? Да и времени нет, ведь постройка некоторых кораблей закан­чивается. Есть другой путь: уменьшить мощность дви­гателя, таким образом снять часть нагрузок на колен­чатый вал, избавиться от «одышки», слабости «Руты». Это уже предлагали... Завод выходил из тупика. Он от­верг этот путь как чисто «ведомственный»... Тогда умень­шается скорость...

Пойти на ухудшение качеств корабля?!

Эта мысль возмутила.

— Этого нельзя допускать. Да мы и не имеем пра­ва на это...

Но что же все-таки происходит с коленчатым валом?

Одно высказанное в пылких спорах замечание, уто­нувшее среди других, вдруг вспомнилось. Это, правда, скорее догадка! Но в ней что-то есть. Дело в том, что огромный коленчатый вал дизеля, как и куда более меньшие по размерам валы, тракторные, автомобиль­ные, был изготовлен из легированной стали... Дань мо­де — везде совать именно эту сталь! Легирующие при­садки, как предположил один инженер, в большой от­ливке и поковке распределились не столь равномерно, как они распределялись в малых отливках, не по всему «телу». Они скопились в определенных зонах («ликвационных зонах») и... исчезли из других! Как приправы в тесте: где пусто, а где густо. Места излома вала сви­детельствовали действительно о скоплении легирующих присадок...

— Если это так, то надо срочно отказаться от валов

72

73

из легированной стали, изготовленных по сомнительной технологии, создать новый вал из высокоуглеродистой стали, но освоенной отечественными заводами техноло­гии! Какой же завод просить?

Принятие решения по марке стали было нелегким для Малышева.

Наконец Малышев принял несколько решений:

  • Срочно переделать конструкцию двигателя, бросив на это все силы завода. Но при всех переделках сохра­нить габариты двигателя, мощность, все другие экономи­ческие показатели. Детали, которые выдержали испыта­ние, запустить в производство.

  • Но ведь это риск, Вячеслав Александрович!

  • Иного выхода у нас пет... И самое важное — убрать объемную воздуходувку «Рута» и перейти на но­вую систему наддува, на турбокомпрессор (ТК), приво­димый в движение энергией выхлопных газов...

Эти решения Малышева были исключительно сме­лыми, вдохновившими весь коллектив конструкторов, особенно молодежь. Такие решения, принимаемые, как сейчас говорят, в условиях неполной информации и при остром дефиците времени, свидетельствовали о способности человека к научному предвидению, о развитой инженерной интуиции. Всем этим обладал Малышев: направление было избрано верное. И в работе над усо­вершенствованием турбокомпрессора, других узлов рас­крылся яркий талант молодых инженеров В. Н. Пашина и К. К. Яковлева, будущих директоров завода в военные и послевоенные годы, А. И. Козякина, Д. Г. Адашева, С. А. Степанова, М. И. Репина и др. Утвердилась на многие годы даже своеобразная традиция: многие дирек­тора завода после Малышева — бывшие начальники ди­зель-моторного цеха (ДМ-2).

Трудности, как говорится, рождают новые возможно­сти. Но в эти недели и месяцы перестройки «Елены», фактически создания нового двигателя, случалось, что новые возможности, успехи рождали очередной каскад трудностей. Стоило двигателю заработать надежно, как выяснилось, что не жёсток блок цилиндров, что появ­ляются трещины в раме. Это, конечно, не столь страш­но, но... Пришлось воспользоваться и добавкой в весе: двигатель стал весить уже больше. Увеличилась толщи­на чугунных стенок блока — новые задачи встали перед литейным цехом. Сделали более жесткой раму, появи-

лись новые связи, обеспечившие и жесткость и проч­ность. Наконец, возникло само производство центробеж­ных нагнетателей с газотурбинным приводом, то есть турбокомпрессоров. Весь опыт, накопленный дизелиста­ми во взаимоотношениях и со швейцарской фирмой, по­ставлявшей воздуходувки «Броун Бовери», с немцами (ради этого ездил в Швейцарию коломенский конструк­тор М. И. Репин), проблема высокооборотных подшипни­ков — все было использовано.

Был момент, когда швейцарская фирма «Броуп Бо­вери», поставлявшая турбокомпрессоры, предложила в от­вет на рекламацию со стороны Коломны: «Допустите группу наших инженеров к работам по доводке двигателя, и мы обеспечим должное повышение мощ­ности!»

Малышев вызвал группу инженеров, ознакомил их с предложением швейцарцев и сказал:

— Неужели сами не переделаем этот турбокомпрес­сор? Будем допускать чужое око в наши цехи? Знако­мить со всеми узлами, параметрами двигателя? Этого делать нельзя...

Новый двигатель 1Д, давший возможность вскоре создать семейство двигателей — 2Д, 4Д и 6Д, был со­здан.

Малышев воспитал в эти месяцы у многих высокое чувство ответственности, научил искусству работать по-фронтовому, вести непрерывную борьбу с неожиданностями. Научил тому, что называется коммунистической пар­тийностью инженера в действии. И уже в 1938 году в статье «Завод — кузница новых кадров» Малышев рас­скажет о новом стиле работы, об инициативе, ведущей к выигрышу времени:

«Недавно на заводе изготовлялась новая машина. Завод «Красное Сормово» задержал поставку необходи­мого для машины колончатого вала, что грозило сорвать сроки сборки машины. Многие в таких случаях «умывают руки», заявляют, что они тут пи при чем, мол, налицо «объективные причины». Но в цехе поступили по-дру­гому. Был изготовлен временный, «фальшивый» вал, повторяющий конфигурацию настоящего. С помощью его можно было приступить к сборке машины. Когда наконец прибыл долгожданный вал с «Красного Сор­мова», работа была уже закончена почти на две трети. После того как вал установили, сборка машины вместо

74

75

пятнадцати дней по графику была закончена в шесть дней».

Это был уже не случайный эпизод, а малышевский стиль действий!

На стене цеха ДМ-2 много лет спустя, как знак ува­жения к одному из первых творческих и организатор­ских подвигов Малышева, появился барельеф с его изо­бражением и подпись:

Здесь работал в 1934—1937 гг.

видный государственный деятель

ВЯЧЕСЛАВ АЛЕКСАНДРОВИЧ МАЛЫШЕВ.

«...Второе поколение революции шло на войну в це­ментном дыму. Танки экскаваторов расчищали ему путь, артиллерия бетоньерок прикрывала его наступление, за­крепляя цементом взятые окопы. Счастливы те, у кого было мужество не укрыться в тылу, кто бросил себя на самое трудное, что было тогда в стране, кто всю жизнь потом будет нести на сердце этот орден боевых воспоми­наний, которые уже никогда не дадут ему поскользнуть­ся, обратиться в бегство», — писал о людях 30-х годов, сражавшихся на индустриальных рубежах первой и вто­рой пятилеток, один из очеркистов газеты «За индустри­ализацию».

И это было правдой, если брать только новостройки 30-х годов. Там фронт индустриализации пролегал с пре­дельной очевидностью. Он оттеснял вначале природу, затем тысячи людей действительно вгрызались в землю, закрепляя бетоном, решеткой металлоконструкций, «гре­бенкой» плотины, вышками буровых взятые рубежи. Следующим этапом, тоже наглядным, было переучива­ние вчерашних землекопов, плотников, бетонщиков в кадровых рабочих.

Иначе и сложнее все было на старых, исторически сложившихся заводах, сочетавших нередко и «древнее», грубоватое паровозное дело, и новейшее, куда более тонкое, дизель-моторное... Но и здесь проходил фронт индустриализации! И Малышев — вскоре после эпопеи с «Еленой» он стал уже главным инженером завода — требовал от руководителей наркомата четкого осознания этого. «Не погружайте нас в текучку будничной работы, не превращайте в толкачей, доставал», — твердил он руководителям главка (Главдизеля) с непривычной рез-

76

костью, вновь выявляя глубоко партийный подход к лю­бой даже узкотехнической проблеме. На одном из сове­щаний в Коломне, где были представители всех мотор­ных заводов страны, он говорил так:

— Главку, когда его организовывала паша партия,
ставилась, видимо, главная задача: он должен стать организационно-техническим штабом данной отрасли. Видим
ли мы сегодня наш главк на положении организационно-
технического штаба? Я считаю, что нет. Пока мы видим
со стороны главка только бесконечные распоряже­ния: «приказываю», «указываю», «предупреждаю»
и т. д.

Я считаю, что Главдизель не сумел еще заиметь своей технической политики, а это весьма важный вопрос.

Есть ли у Коломенского завода, у завода «Русский дизель» и завода «Двигатель революции» перспективы работы на три-четыре года? Таких перспектив работы нет...

Участники этого совещания в Коломне, куда при­ехало все руководство Главдизеля из Москвы, невольно переглядывались, слушая эту смелую, не скованную никакой оглядкой речь Малышева... Кто здесь хозяин — руководители главка или этот молодой главный инженер из Коломны? А Малышев продолжал:

— Мы сейчас реконструируем завод. Но спросите
директора, меня или начальника конструкторского бюро,
на что мы затрачиваем миллионы рублей, какие типы
дизелей будет строить завод... Каково главное направ­ление в дизелестроении, что мы будем делать через семь
лет? Отчетливой рабочей перспективы, позволяющей и
технологам внести кое-что в будущее производство, нет,
потому что ее нет и у Главдизеля. Главк плохо работает
именно как главк.

Приход Малышева на пост главного инженера, сме­лое решение им лично многих вопросов создали на заво­де прекрасную атмосферу для работы конструкторов. Малышев увлекал людей на борьбу за новое, в его ка­бинет шли инженеры, конструкторы,, из всех цехов, нередко забывая о том, что он все-таки дизелист по преимуществу! Завод в 1936—1938 годах переживал, бесспорно, полосу интенсивного расцвета конструктор­ской мысли. В 1936 году на заводе по заданию Наркома-

77

та путей сообщения был создан тендер-конденсатор к паровозу серии СО: паровоз начал работать рядом с тепловозом в безводных районах. В 1937 году Л, С. Лебедянский и М. Н. Щукин вместе с коллективом конструкторов создали пассажирский паровоз 2-3-2. Это был красавец в своем роде! Одетый в обтекаемый капот, «спрятавший» трубу, он рассекал воздух, развивая ско­рость до 160 километров в час. На буксах тележек локо­мотива впервые применены были роликовые подшипни­ки. Эти паровозы попали на линию Москва — Ленин­град, и когда вернулась из Арктики экспедиция И. Д. На-панина, то состав с папанинцами вез 2-3-2. Вел его Н. А. Ошац, замечательный машинист-испытатель, ста­рый друг коломенцев. Малышев очень любил его, назы­вал его «железнодорожный Чкалов»...

Очень скоро в Малышеве окрепло то начало, кото­рое можно назвать «диалектикой директора». Это искус­ство соединять и направлять тысячи человеческих та­лантов (свыше десяти тысяч человек работало тогда на Коломенском заводе), выявлять в знакомом нечто неожи­данное, способствующее подъему производства, рождению повой ситуации.

Старые универсальные заводы, где все делалось «у себя», где не было однородной продукции, где весь производственный цикл распадался на массу «ручейков», казались в то время сущей «дробилкой для директоров». Директор зачастую терялся среди обилия производств, разнохарактерных, не допускающих унификации, пере­вода на поток. Вечно возникали заторы и на пути заго­товок из кузницы и литейной в механические цехи, и в снабжении. Взаимосвязи цехов, ритм работы наруша­лись, к концу месяца «всем миром» вытягивали план, что-то запуская, директор превращался в доставалу, за­бывая о перспективах развития завода.

Все чаще мысль Малышева — главного инженера, а вскоре директора — обращалась к проблемам весьма сложным, носившим не частный коломенский, а общего­сударственный характер. Он не случайно требовал от главка определения главных направлений, буквально за­ставлял «заиметь техническую политику», заработать в роли штаба научно-технической мысли. Еще резче он заспорил со своим прямым руководством, когда стало «смущать» сочетание на Коломенском заводе и локомотивостроения, и дизель-моторных цехов... «Не бояться это-

го надо, — думал Малышев, — а искать выгоды от это­го исторически сложившегося соседства!»

— Нужно сказать, что сочетание локомотивостроения и дизелестроения на нашем заводе усиливает его пре­имущество, — говорил Малышев. — Ни один завод не имеет такого прекрасного сочетания разных производств для дальнейшего выдвижения и развития новых техниче­ских идей в области строительства новых локомотивов — паровозов, электровозов и тепловозов. И мы будем и впредь высоко нести марку Коломенского завода в этой отрасли промышленности.

Эти на первый взгляд буднично деловые раздумья, вся борьба за единство моторного и локомотивного про­изводства на общей заводской площадке — дело част­ное, заурядное. На самом деле Малышев — стихийно или осознанно — затронул существеннейшую проблему. Дизель, сердце тепловоза, и новый тепловоз должны рождаться одновременно, чтобы предельно соответство­вать* друг другу, соотноситься, проходить доводку и испытания рядом. Мотор нельзя просто взять и поста­вить в локомотив: может возникнуть реакция отторже­ния !

В эти же годы в одном городе, где параллельно, на одном заводе рождался и танк Т-34, и новый дизель-мотор к нему, знаменитый В-2, сердце танка, именно это со­вместное развитие и позволило мотору органически вписаться в новую машину. И никаких реакций оттор­жения, как это было с другими двигателями, возникав­шими в иной среде, заимствованными для танка, не воз­никало затем никогда.

Эти новаторские идеи, как и сам стиль работы Малы­шева — он не боялся принимать смелые решения, вы­двигать молодых специалистов, — не остались незамечен­ными. В мае 1938 года народный комиссар машино­строения, до этого директор Харьковского и Челябинско-го тракторных заводов, А. Д. Брускин обращается в ЦК ВКП(б) с, письмом на имя Андреева А. А. следую­щего содержания:

«Прошу, освободить от работы директора завода име­ни Куйбышева тов. Доценко И. С. и утвердить директо­ром этого же завода тов. Малышева Вячеслава Александ­ровича, рождения 1902 года, члена ВКП(б) с 1926 года, инженера-механика, окончившего в 1934 году Москов-

78

79

ский механико-машиностроительный институт имени Баумана.

Тов. Малышев в настоящее время исполняет обязан­ности директора завода имени Куйбышева Главдизель. Тов. Малышев — депутат Верховного Совета СССР. Тов, Доценко прошу оставить в распоряжении наркомата. В настоящее время он длительно болен.

А. Д. Брускин».

14 мая 1938 года появился соответствующий при­каз по Наркомату машиностроения, разосланный со­гласно правилу множеству лиц, среди которых встречаем и имя П. И. Паршина, будущего наркома общего маши­ностроения, наркома минометного вооружения (в его хо­зяйстве были и знаменитые «катюши») в Великую Оте­чественную войну, и А. П. Завенягииа.

Это не только внешняя веха биографии Малышева. Серго Орджоникидзе, отметивший когда-то успехи Ма­лышева-студента. А. Д. Брускин, В. И. Межлук, Авраамий Завенягин, Петр Паршин. Малышев наследует замечательные революционные традиции выдающихся руководителей индустрии, их пламенный энтузиазм в деловитость, искусство управления сложнейшими инду­стриальными комплексами.

...Обычное заводское утро. Сотни рабочих идут на завод через железнодорожные пути, через луга из дере­вень за Москвой-рекой. Гудит гудок, всем знакомый, со своеобразным выразительным многоголосьем. В годы войны коломенцы и его возьмут в эвакуацию в далекий Киров с собой, и, когда он запоет и там, над холодными еще цехами, радостно вздрогнут все сердца: «И здесь будет жить завод!»

Малышев с утра в цехах. Нередко один, иногда с двумя-тремя людьми, начальником цеха, технологом. Обходит участки, зорко подмечая все. Без шутки, «под­девающей под ребро», он обойтись никак не может.

Цех холодильников для тендер-конденсаторов паро­воза СО. Бесчисленные трубочки, пучки трубочек, метал­лические соты. Идет опрессовывание их. Пар должен растекаться по ним, остывать, чтобы вода вновь шла в дело. На пол хлещет вода. Работницы вынуждены ходить по доскам, надевать резиновые сапоги. Малышев оста­навливается:

— Что это?

Все — и мастер, и механик, и начальник цеха Кон­стантин Петров, потомственный коломенец, выдвинутый Малышевым сразу же после службы в армии на ответ­ственный пост, — смущены:

  • Мы докладывали, что пресс неисправен, мы...

  • Доложили — и на душе сразу легче стало?

  • Да нет...

Малышев дает распоряжение вызвать главного меха­ника, ремонтников, подводит и их к прессу:

  • Что это?

  • Это?! Пресс...

  • Пока это не пресс, а скорее кобыла, которая мочит­ся... на пол! Где же ваше инженерное достоинство? Вы спросите работниц, что они думают о таком инже­нере...

В этом «и на душе сразу легче стало?» и весь Малы­шев в миниатюре. Расхлябанность, даже временную, — признак простофильства он распознавал сразу. Позднее стоило одному начальнику цеха в Челябинске сказать, что незавершенные тракторы, стоящие во дворе, они сдадут, как только потеплеет, растает снег, как Малышев сразу же его остановил:

— Это нечто новое в технологии! Так и запишем в
технологический процесс: «Это делается при теплой
погоде»!

Но во всем сарказме, в иронии, даже самой хлесткой, никогда не было ничего лично обидного, не было уни­жения человеческого достоинства. И на Малышева нель­зя было обижаться: он не щадил и себя, не выключал из бешеного темпа созидания. Измученный, сраженный его вопросами, работник, как вспоминает Артемий Хабахпашев, один из руководителей броневого главка в Танкпроме, порой готов был взмолиться, начинал роптать:

— Да что вы, Вячеслав Александрович, все ругаете
да ругаете! Может, мне на завод вернуться...

И тогда следовал типично малышевский ответ:

— Работайте... А я только дураков не ругаю — бес­
полезно...

...Обход цеха продолжался. Выясняется новое обстоя­тельство: цех лихорадит, все задерживает лудильный участок, где эти трубочки опускаются в ванны, травят­ся, получают внешнюю защиту от коррозии. Молодой начальник цеха показывает участок директору — цепоч­ка ванн, вдоль них ходят мастера, следят за лужением.

80

6 В. Чалмаев

81

  • Кто у тебя дает больше всех готовых трубочек?

  • Мастер Абрамов.

  • Где он сейчас?

  • Он, Вячеслав Александрович, живет в приго­родном селе Лукерине, сегодня его нет. Надо вызы­вать.

  • Вызывайте. С ним надо поговорить...

«Когда пришел старый мастер, — вспоминает К. П. Петров, — мы уже изучили все пути «расшива­ния» узкого места. А оказалось, что самое простое про­глядели...

Мастер был молчаливый, но колючий человек... Ма­лышев спрашивает: «Ты делаешь четыреста-пятьсот тру­бок за смену. Надо же семьсот...» Он не дослушал... Сра­зу же резко и горячо сказал: «Сам знаю, что надо. Надо одно сделать — чтобы я два раза в Лукерино не хо­дил!» — «Да ты в разговоре крут! К тебе без рукавиц не подходи, о твой характер уколешься... А что же пред­лагаешь?»

Уже не директор, а мастер всех повел на участок, показал Малышеву и технологам всю случайность рас­положения ванн, где травились трубочки. Ванны, где шло травление, промывка, лужение, нейтрализация, были вы­тянуты в цепочку, мастер ходил по фронту вдоль нее то с одной стороны, а затем с другой...

«Пока я туда и сюда хожу, я фактически и сбегаю два раза до Лукерина. А если все ванны поставить квад­ратом, чтобы я изнутри его двигался, а по внешней сто­роне пусть работает подсобница... Я в два раза больше сделаю...»

Малышев немедленно распорядился все переставить, выделить мастеру работницу. И в тот же день Абрамов дал девятьсот трубочек».

...Турбинно-редукторный цех. Около верстака, за ко­торым один слесарь нарезает резьбу, другой сидит в не­принужденной позе, покуривает, Малышев предельно спокойно спрашивает:

  • Товарищ, вы что же — на пляже или на работе? Давно на заводе?

  • Да я пришел посоветоваться, какую мне лучше по­лучить квалификацию. Не век же быть чернорабо­чим — или учиться здесь, или... Сами понимаете.

82

— Об этом надо или в обеденный перерыв беседовать, или дома...

Малышев шел в кабинет начальника цеха и эти же вопросы поднимал уже в более общем плане:

«Обратите внимание на две цифры. На заводе — 20 тысяч рабочих. За 1938 год уволилось 5380 человек, вновь принято 5388 человек. Выходит, примерно чет­верть рабочих то приходит, то уходит, начинает работать и опять куда-то откочевывает, оставляя оголенными десятки станочных линий, превращая цехи в проходные дворы... Велика цена текучести. Часы, человеко-часы, а реально недодали стране 19 паровозов. Вывод один: своим влиянием мы охватываем главным образом тех, кто бывает на наших собраниях. Но ведь женщины, многие молодые рабочие после работы не задерживают­ся на предприятии, торопятся домой. Кто же постоянно находится в рабочей массе, кто может и подсказать мо­лодому рабочему выбор профессии, научить приемам работы, вообще удерживать людей от кочевничества, воспитывать устойчивость? Только мастер, фигура пока и у нас и везде обезличенная... Об этом мы еще пого­ворим...»

В директорском кабинете на втором этаже, из кото­рого видна и главная заводская проходная, Малышева обычно ждали новые дела, новые люди, тревожные звонки.

Машиностроительный завод — да еще с таким слож­ным профилем, как Коломенский, — это огромный ин­дустриальный организм, где непрерывно взаимодей­ствуют заготовительные, механические цехи, сборочные участки, где велика потребность в инструменте, в поставках извне. Заторов, срывов, неполадок всегда много.

Бывает так, что литые детали, которые какое-то вре­мя идут в производство нормально, вдруг начинают по­лучаться с трещинами, раковинами. Брак этот возни­кает неожиданно и иногда столь же неожиданно пре­кращается. А в самой детали, в чертежах ничего не менялось. «Опять литейная шалит», — ругаются мастера, бригадиры в цехах механической обработки, с огорчением глядя на раковины в уже обработанных де­талях.

...К концу рабочего дня, когда Малышев успел про­вести несколько совещаний, принять вновь пришедших

на завод инженеров, подготовиться к завтрашней поезд­ке в Москву на совещание по расширению производства на заводе — в Европе уже идет война, гитлеровская Гер­мания «округляет» свои границы! — неожиданный зво­нок из дизельного цеха. Контролеры чуть не в канун Нового года отказались принимать моторы.

  • Пашин! — Опытнейший конструктор, буду­щий директор завода Василий Пашин сразу угадывает тревогу в голосе Малышева. — Что творится в цехе?

  • Отказывают регуляторы, число оборотов неустой­чиво...

  • Никому не уходить... Собери один мотор через комнату точных обмеров...

Малышев быстро идет в цех. И директор в нем на время исчезает, в эту ночь вновь все видят Малышева-конструктора...

Двигатель, собранный из деталей, прошедших повы­шенный контроль на точность, отказал, как и восемь предыдущих. Малышев попросил собрать всех бригади­ров, слесарей по сборке регуляторов, вспоминает В. Н. Па­шин. Каждый рассказал о всем технологическом пути де­талей, о подготовке деталей к сборке...

Малышев неожиданно спросил начальника цеха:

— А какие изменения в составе рабочих в цехе?
Пришлось вызвать табельщицу, и выяснилось, что

не работает один лишь старый мастер, который занят был — нет, не сборкой, а всего лишь подготовкой ре­гулятора к сборке. Делал он это несложное дело с ре­месленниками, а сейчас... Сейчас в 70 лет ушел на пен­сию... На директорской машине он был привезен утром на завод. И тут выяснилось, что, уходя, он забыл пере­дать одну тонкость, мелочь: мельчайшую риску, давав­шую точную фиксацию продольной оси блока, он делал по-своему...

  • Я «поймал» этот размер при первых моторах, все было хорошо...

  • А чертеж? Ведь там же тринадцать милли­метров.

  • Это не мое дело. Работал — и все...

Малышев поблагодарил мастера, его отвезли домой. И эта счастливая поправка, не записанная нигде, была внесена в чертежи. Двигатели вновь «пошли»...

84

Эта повседневная работа вовсе не была серыми, мо­нотонными буднями. Малышев-директор, как полководец на войне, ощутил одну важнейшую закономерность: движение его приказа, любой идеи на заводе — это дви­жение в плотной и изменчивой человеческой среде... И там, где имеет место кустарщина — доисторическая организация труда, — там бессильны самые грозные приказы. В дело контроля за качеством, за бережным отношением к оборудованию надо включить весь кол­лектив!

Вскоре по инициативе Малышева, секретаря партко­ма, завода Е. Э. Рубинчика в паровозомеханическом це­хе началось новое, вошедшее в историю социалистиче­ского соревнования движение — «общественный смотр оборудования».

Эта форма народной борьбы с кустарщиной, расхля­банностью, как говорил впоследствии Малышев, увидев, как на уникальном прессе штампуют детальки с чайное блюдце, — живое отражение его характера, его прин­ципов руководителя. Отдельный стахановец, «маяк» мо­жет появиться и на отстающем в целом предприятии. И именно там он — удивительное дело — светит даже чуточку ярче...

Коломенцы пошли иным путем. Были созданы, как отмечает историк завода Г. П. Ефремцев, смотровые бригады из начальников пролетов, мастеров, технологов, лучших рабочих. Они выявляли состояние машин, стан­ков, агрегатов, записывали, в каком ремонте они нуж­даются, собирали рационализаторские предложения. Об­ращалось внимание цеховых коллективов на все: захлам­ленность, варварское отношение к инструменту, грязь в цехе. Дошли даже до конюшни (на заводе в то время была и конюшня) и вычистили ее... Заработали ремонт­ные службы, общезаводская комиссия (в ней уже были и ведущие инженеры, и конструкторы) вскоре подвела итоги смотра. Малышева не смутило то, что комиссия смело вынесла «сор из избы», и, кстати говоря, довольно внушительный: оценку «хорошо» и «отлично» получили только 36 процентов станков!

Но правда глаза не колет, если человек сознательно идет на полное преодоление трудностей, умеет вызвать во всем коллективе заботу о родном заводе. В октябре 1938 года начался второй тур смотра, и уже 90 процен­тов станков и агрегатов получили высокие оценки. От-

85

крылись новые возможности увеличения мощностей и улучшения режимов работы. Поломок оборудования, случаев небрежного отношения к нему стало намного меньше.

Затем прошел новый смотр, более узкий, смотр со­стояния инструмента и приспособлений, технологической оснастки... Это убедило Малышева в одной очень глубо­кой истине: машиностроительный завод без прочной ин­струментальной базы попросту безрукий великан! Став наркомом, он будет затем резко останавливать все попыт­ки «растащить» инструментальщиков, их станки по цехам для выполнения текущей программы.

...Эти общественные смотры оборудования — своеоб­разная форма народного контроля и социалистического соревнования — не случайно родились именно в Колом­не. Уже в 1935 году, когда только началось стахановское движение, в дизель-моторном цехе появилась одна из первых в стране стахановских бригад, руководимая Геор­гием Бусыгиным, однофамильцем известного кузнеца-горьковчанина. Затем началось массовое движение рацио­нализаторов, «двухсотников». И Малышев уже в июле

1938 года писал в газете «Машиностроение» о своем за­воде как кузнице кадров, как заводе, где командиры производства дают «правильные направления творческой
мысли стахановцев».

Впоследствии Малышев неоднократно будет давать это правильное направление творческой мысли рабочего класса, решительно поддерживая и движение многоста­ночников, фронтовых бригад, почин Егора Агаркова на одном из танковых заводов, объединившего две брига­ды в одну.

Малышев в эти стремительно мчавшиеся дни 1938—

1939 годов успевал всюду. Он прозорливо заметил, что
паровоз 2-3-2, в сущности, опередил время — на его скорость 130—140 километров в час не были рассчитаны
пути, не хватало и роликовых подшипников, которые покупали тогда в Швеции. Он услышал как-то, что тот
паровоз СО с тендер-конденсатором, который должен был
произвести «революцию» на транспорте, рабочие называ­ли... «мокрушей». Как вспоминает старейший коломенский инженер Ф. Н. Потапов, оказалось, что воды такой
паровоз имел на тысячу километров, а топлива — на
двести, все равно приходилось делать остановки. Оказалось, что завальцованные трубки пропускали воду.

Это заставляло призадуматься о будущем таких локомо­тивов.

...Образ Малышева-директора остался в памяти мно­гих коломенцев прежде всего как образ пламенного ком­муниста, решительного, смелого руководителя. Взаимо­действие цехов, соревнование, развитие конструкторской мысли достигли в 1938—1939 годах большого масштаба. Завод получил за первое полугодие 1938 года перехо­дящее Красное знамя наркомата. А несколько раньше, когда началась вторая избирательная кампания — по выборам в Верховный Совет РСФСР, — именно коломенцы получили право открыть ее.

И вот 26 апреля 1937 года два специальных пассажир­ских поезда с рабочими, инженерами, техниками и слу­жащими Коломенского завода прибыли в Москву. Коломенцы побывали в Центральном музее В. И. Ленина, Музее Революции, на выставке изобретательства в Поли­техническом музее. А вечером они собрались в Боль­шом театре.

...Поднимаясь на трибуну перед непривычно большим залом, гудящим множеством голосом, Малышев видел перед собой не только знакомые лица коломенцев. Он вспомнил декабрь 1936 года. VIII Чрезвычайный съезд Советов СССР, принявший новую Конституцию. Известие о том, что он, тридцатипятилетний инженер, выдвинут кандидатом в депутаты в Верховный Совет от Коломенского избирательного округа, было неожи­данным... Встречи с избирателями, незабываемые, не­изменно праздничные, в Озерах, Луховицах, Зарай­ске, Песках. В последнее место будущему депута­ту пришлось ехать на дрезине... Так и проходил он всю предвыборную кампанию в рабочем костюме, который уже стал протираться в локтях, кое-где лос­ниться.

Таково было то время, героическое по существу, но удивительно скромное, сдержанное во всем. То, что именно коллективу старейшего русского завода было предоставлено это почетное право открыть первую избирательную кампанию по выборам российского Верховного Совета, заставляло вновь пережить прой­денное...

«Мы, граждане РСФСР, вступая сегодня в избира­тельную кампанию, испытываем особую радость, ибо наша республика — первая среди равных братских рес-

86

87

публик Советского Союза. Наша республика простирается ОТ Балтийского моря и до Тихого океана. Наша респуб­лика является родиной великого и могучего русского ра­бочего класса, который родил славную большевистскую партию, повел за собой народы всей России на штурм капитализма.

Мы горды сознанием, что нашу республику любят все трудящиеся СССР», — говорил Малышев в этот день.

А события развивались в невиданном темпе...

В начале 1939 года произошла реорганизация, имев­шая важное значение и для всего советского машино­строения, и для судьбы Малышева. В связи с ростом промышленности, появлением новых отраслей, необходи­мостью более гибкого и оперативного руководства в фев­рале 1939 года, за месяц до XVIII съезда партии, На­родный комиссариат машиностроения (Наркоммаш) был разделен на три новых наркомата. Вновь образованные наркоматы — среднего машиностроения, общего маши­ностроения и Наркомат тяжелого машиностроения — возглавили И. А. Лихачев, П. И. Паршин и В. А. Ма­лышев.

Было ли это полной неожиданностью? Конечно, нет... Появление нового поколения руководителей социалисти­ческой индустрии, таких, как Н. А. Вознесенский, А. Н. Косыгин, Д. Ф. Устинов, И. Ф. Тевосян, Б. Л. Ван­ников, М. В. Хруничев, А. И. Шахурин, 3. А. Шашков, А. П. Завенягин, А. А. Горегляд, П. М. Зернов и др., было абсолютно закономерным, необходимым в предгро­зовых условиях 1939—1941 годов.

...Вызов в Москву, в Кремль застал Малышева в гор­коме партии, где он — обычное дело — докладывал о со­стоянии техники безопасности на заводе.

Прямо с бюро он поехал на заводской легковой ма­шине в Москву. Знакомая дорога через Конобеево, Пес­ки, Люберцы на этот раз показалась особенно длинной. К тому же дважды, как назло, приходилось менять бал­лон. Запасных не было, всего в те годы было в обрез... И будущий нарком помогал шоферу быстро латать бал­лоны. Впервые в жизни, именно в Кремль, Малышев опоздал... на целых полтора часа.

— Вы что, из Коломны через Тверь ехали? — ска­зал, внимательно глядя на него, Сталин.

Малышев кратко объяснил причину опоздания.

88

  • Да, техника подводит, когда ею не владеют... Мы вызвали вас, чтобы назначить народным комиссаром тя­желого машиностроения.

  • Я на этот пост не готов, я и директором работаю всего год. Я могу быть свободен?.. —- еще не очень уве­ровав в свершившееся, не найдя других слов, заговорил Малышев.

В этот момент все его волнение, столь понятное на­пряжение легко сиял К. Е. Ворошилов. Поймав нового наркома за руку, он дружески задержал его:

— Как это так свободен? А где же бутылка на наковальню? У нас, старых паровозников в Луганске, так
раньше было. Не знаю, как у вас в Коломне... Вот тогда
и свободен...

Быстро сдав дела новому директору, своему другу С. Д. Новоторцеву, Малышев вскоре появился в хорошо знакомом ему здании Госплана, где под одной крышей временно поместился тогда Наркомтяжмаш. В Госпла­не уже работал Н. А. Вознесенский, ему было тогда тридцать пять лет.

«СТАЛЬНАЯ ВСЕЛЕННАЯ» ПЕРЕД ГРОЗОЙ

Все искусство управления и политики состоит в том, чтобы своевременно учесть и знать, где сосредоточить свои главные силы и внимание '.

В. И. Ленин

В февральские дни 1939 года, когда Малышев при­ступил к работе во вновь созданном наркомате, наука управления еще не была систематизированным знанием. Машин, способных стать быстродействующей памятью, накопителями информации, способных, как ныне гово­рят, решать вариационные задачи, то есть задачи на­хождения максимумов и минимумов, облегчать жизнь в «информационном» поле, еще не знали. Все заменяла обычная невооруженная человеческая память, естествен­ный, а не алгоритмический язык приказов и распоряже­ний, прямое изучение производств. И проверка органи­заторских способностей руководителей происходила, как

'Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 40, с. 85.

89

правило, в напряженнейшие моменты труда, в ситуа­циях, создававшихся скоростью исторического процесса, грандиозным объемом и новизной дела. Человек, как наиболее универсальное и наиболее пластичное звено системы управления, и принимал и перерабатывал ин­формацию, вносил поправки, отвечал за ошибки, радо­вался успехам...

Это было — в конце 30-х годов в особенности — ужо не очень легким делом. Мощности социалистической ин­дустрии, особенно машиностроения, необыкновенно вы­росли за годы первых двух пятилеток.

В резолюции XVIII съезда ВКП(б) «Третий пяти­летний план развития народного хозяйства СССР (1938—1942 гг.)» отмечалось: «По сравнению с 1932 годом — с последним годом первой пятилетки — продукция промышленности в 1937 году выросла на 120,6 процента. Установить объем продукции по всей промышленности СССР в 1942 году, на последний год третьей пятилетки, в 184 миллиарда рублей против 95,5 миллиарда рублей в 1937 году, то есть рост промыш­ленной продукции за третью пятилетку на 92 процента». Фактически каждую пятилетку шло удвоение количе­ства производимой продукции!

Что означало это для народных комиссаров?

Гигантское возрастание объема работы, новые слож­ности «дирижирования» взаимосвязями отраслей и пред­приятий. Зрелость индустрии, помимо масштаба произ­водства, выражается, как известно, в развитии специа­лизации предприятий, кооперирования, в интенсивном «отпочковывании» отраслей, ускоренном развитии их. Накануне Великой Отечественной войны в создании ав­томобиля на Московском автозаводе участвовало в по­рядке кооперирования 258 предприятий, в выпуске трак­тора на СТЗ — 283 предприятия...

Малышев с глубоким пониманием относился к забо­там И. А. Лихачева, работавшего рядом с ним (в «лиха­чевский» Наркомат среднего машиностроения попали ав­томобильные, тракторные заводы)... Автомобиль подго­нял многих. Он заставлял металлургов учиться постав­лять высококачественные стали вместо «торгового же­леза», годного на поделку телег, тарантасов; станкостро­ителей — давать новые станки, нужные для изготовле­ния более сложных деталей; химиков и резинщиков за­ставлял создавать новые краски и резину, годную уже

не для одних калош. Лихачев воевал со смежниками го­рячо, с необыкновенной решительностью. Он и устав­ший, гордый очередной победой, отдыхая, не упускал случая посмеяться над паровозниками:

— Вам, паровозникам, легко — вы дюймами еще работаете. А мы да еще Авиапром микроны ловим...

Сложности наступали... И Центральный Комитет партии очень своевременно, учитывая, как тяжки стали «бразды правления», произвел реорганизацию прежде всеобъемлющих Наркомтяжпрома, Наркоммаша и Нар­комата оборонной промышленности. К XVIII съезду ВКП(б) вместо 15 наркоматов стало 34. Эта перестрой­ка была важной предпосылкой роста, усиления опера­тивности, гибкости руководства, серьезной мерой на слу­чай прямой военной опасности.

Дюймы, микроны... Указ Президиума Верховного Совета СССР от 5 февраля 1939 года «О разделении Комиссариата машиностроения» — Малышев запомнил его почти целиком — убеждал в одном: хватало в его «хозяйстве» и того и другого. И паровозов, и сверхточ­ных производств...

Заводы — и каждый со своим характером, самобыт­ной историей — были известны пока лишь в общих чертах. Заводы, освободившие нашу страну от импорта дорогостоящего оборудования для домен, мартенов, угольных шахт, создававшие прокатные станы, машины для агломерации руды...

Что же еще? Три богатыря паровозостроения, и каж­дый со своим лицом — Коломенский, Ворошиловградский имени Октябрьской революции, брянский завод «Красный Профинтерн»...

Наконец, целое семейство станкостроительных пред­
приятий — «Станколит», «Красный пролетарий», «Калибр» и «Фрезер» — первенцы первой пятилетки, заводы массового производства, Горьковский завод фрезерных станков, «Комсомолец» в Егорьевске... Меньшие по масштабу, но важные дизельные заводы — «Русский
дизель», «Двигатель революции»... И всего 86 заводов,
пять научно-исследовательских институтов, четыре учебных института, двенадцать техникумов и даже свое издательство,

Таково было «хозяйство» Малышева, знавшего до этого один лишь завод. В сущности, это был экономи-

90

91

ческий фронт со сложнейшей конфигурацией и передо­вых линий, и тылов. Наркомат был, как говорят, много­отраслевой. В своем развитии он должен был опережать другие, вооружать все остальное машиностроение стан­ками, кузнечно-прессовым оборудованием новейшего типа. На нем держалась в известной мере черная, цвет­ная металлургия... Везде, где надо было «мять», «об­жимать» металл, «вгрызаться» в него резцом, фрезой, где должно было забиться сердце мотора — в автомобиле, тракторе, локомотиве, — везде было дело до Наркомтяжмаша.

В эти зимние вечера и ночи февраля 1939 года, ког­да поезда, приходившие в Москву, были опушены снежным инеем, а на улицах московских застывали не­глубокие сугробы, Малышев впервые задумался о харак­тере людей, которые необходимы ему в аппарате наркома­та. «Как получается, — думал он, — что многие посред­ственные работники аппарата, средние, бесцветные, ка­кие-то «неосязаемые» люди — их много! — на более низших постах, в цехах отличались обычно смелостью, отвагой? Что они порой утрачивают? Сознание, даже «рефлекс цели», как говорил академик Павлов, эту основную форму жизненной энергии, жажду нового, спо­собность стремиться к постоянно достигаемой, но никог­да не достижимой цели».

Позднее эти раздумья о качествах руководителя, ин­женера, работающего в генеральном штабе индустрии, Малышев изложит в форме своеобразных кратких тези­сов, изложит на одном из собраний.

«Надо беспощадно искоренять консерватизм и воспи­тывать в себе чувство нового.

Нас несколько сот человек, а технику делают десят­ки и сотни тысяч людей.

Мы не контролеры и не учителя. Мы инициа­торы...

Не хвататься за все дела сразу, а наметить основные, решающие задачи и довести их до конца.

Уметь любой технический вопрос рассмотреть и оце­пить со всех сторон, особенно с точки зрения его эконо­мического эффекта, материальных возможностей и пер­спектив развития».

Чувство нового... Оно всегда стояло на первом месте в ряду его требований.

Второе, не менее важное, характеризовавшее его требование, было всецело рождено и временем, и его жизненным опытом... Скорость, искусство "Сжимать" Он неоднократно говорил «Я скорее пойму и прощу работ­ника, который девять из десяти дел выполнит своевре­менно, точно, а в одном деле... ошибется, собьется с но­ги, чем того человека, который никогда не рискнет, все дела исполнит аккуратно, но... с опозданием.

Человек, который не рискует, не использует всего богатства, шансов на успех, тех возможностей, которые еще неочевидны, не выявлены, таятся в потоке случай­ного...»

Эта идея: использовать время, отсрочку от войны, научиться работать на повышенной скорости— в различных
вариациях звучалав его распоряжениях, речах, прика­зах. В годы войны Малышев буквально за несколько ча­сов собирал в Горьком директоров заводов — автозаво­да, завода фрезерных станков, старых полукустарных за­водов на Оке — и, разложив перед ними все составные (чертежи) танка, легкого или Т-34, говорил: «Танк буде­те делать все на основе кооперации. Берите, что кому под­ходит по профилю — корпус, коробку скоростей, катки, редукторы, электрооборудование, траки... И думайте сей­
час не над тем, как «убедительней» отказаться, этого не
может быть. Думайте — чем я могу вам помочь...»

Малышев не претендовал на то, чтобы эти требова­ния были его личным открытием. Человек, для которо­го самосозидание, творчество были главной стихией жизни, он усваивал эти идеи из коллективного опыта народа и партии, из атмосферы предгрозового вре­мени.

В декабре 1938 года ЦК ВКП(б), Совнарком СССР и ВЦСПС приняли постановление «О мероприятиях по упорядочению трудовой дисциплины», — рабочий день был увеличен, уплотнен, самовольные переходы, теку­честь рабочей силы были пресечены. Сроки ввода новых заводов, реконструкция старых в третьей пятилетке со­кращались. За время боролись все. На XVIII съезде ВКП(б) Л. Н. Косыгин, тогда народный комиссар тек­стильной промышленности, вскоре ставший заместителем Председателя СНК СССР, сказал:

«Ни один день третьей пятилетки не должен быть потерян для народного хозяйства, так как сроки для со-

92

93

ревнования с капиталистическим миром... у нас очень ко­роткие и каждый день этого соревнования для пас дорог, дорог для нашей партии, для всего нашего великого на­рода».

...В марте 1938 года гитлеровская армия захватила Австрию. В сентябре 1938 года состоялся позорный мюн­хенский сговор премьера Франции Даладье и главы ан­глийского правительства Чемберлена с Гитлером — у Чехословакии были отторгнуты Судеты. В марте 1939 года Чехословакия была расчленена. Через не­сколько месяцев — в сентябре 1939 года — начнется захват Польши, «странная» война тогдашней Англии и Франции с Гитлером. Война? Узнавая постоянно, как интенсивно шло пополнение военных ресурсов Герма­нии ценой сдачи ей целых арсеналов, промышленных комплексов, запасов сырья, Малышев порой видел в этом не войну, а форму... уступки Гитлеру того, что входило в военные потенциалы стран, уступки буржуазных дея­телей, ослепленных антисоветизмом.

28 февраля в «Правде» появилось сообщение о том, что СНК СССР утвердил коллегию Наркомтяжмаша «под председательством Народного Комиссара тов. Малы­шева В. А. в составе: тов. Ефремова А. П., первого за­местителя наркома, Степанова С. А., зам. наркома, Бело-головского А. Ф., зам. наркома, Акопова С. А., зам. нарко­ма, Будякова Г. П. и Тараничева П. Ф.».

Двое — Степан Акопов, директор Уралмашзавода, заме­чательный инженер, коммунист, боровшийся еще в годы гражданской войны с буржуазным национализмом в Гру­зии, Сергей Степанов, «свой», коломенский конструктор, главный инженер, — были хорошо знакомы Малыше­ву, отвечали самым строгим его требованиям. Двое дру­гих — бывшие директора московских станкостроитель­ных заводов — имени Орджоникидзе и «Красный пролета­рий» Алексей Ефремов и Петр Тараничев — были тоже достаточно известны. Само введение их как крупнейших станкостроителей (в будущем А. И. Ефремов стал нарко­мом станкостроения) в руководство наркомата отразило глубину государственного подхода Малышева к делу: станкостроение в третьей пятилетке должно было сделать резкий рывок вперед, перевооружить все наше машино­строение!

Как формировались следующие звенья аппарата? Штат наркомата — 850 человек — весьма скромный.

Но и его заполнить при общей установке молодого нар­кома — привлекать людей, знающих конкретное дело, способных, как говорил Маркс, добиться «технологиче­ского приложения науки к производству», — оказалось нелегко. В справке относительно работы с руководящими кадрами, поданной в ЦК ВКП(б) в конце 1939 года, Ма­лышев писал: «В аппарате наркомата, главных управле­ний и заводов на руководящую работу выдвинуто новых товарищей с предприятий свыше 700 человек. Напри­мер, начальник производственного отдела наркомата тов. Петросьянц ' — орденоносец, ранее работавший на­чальником планово-производственного отдела Уралмаш­завода... Абсолютное большинство выдвинутых товарищей имеют высокую техническую культуру и большой опыт заводской руководящей работы. Тов. Веллер В. А. на Ко­ломенский завод пришел в 1927 году, работал техником, потом заместителем начальника цеха, заместителем глав­ного инженера, в настоящее время работает директором крупнейшего Ворошиловградского паровозостроительного завода. Тов. Музруков на Кировский завод пришел в 1929 году, работал рядовым инженером, заместителем начальника цеха, главным металлургом завода. В настоя­щее время работает директором Уралмашзавода имени С. Орджоникидзе...»

Но формирование наркомата, текущие дела, знаком­ства с директорами, ведущими специалистами не могло отвлечь Малышева от самого главного и нового для него дела...

Планирование и управление — это специфический социальный процесс, это организация деятельности це­лого общества, ведущей к экономическим победам. К то­му же третий пятилетний план создавался в условиях фактически начинавшейся мировой войны, растущей военной угрозы. Идеалом успешного решения организа­ционных задач в области планирования было бы осуще­ствление ленинской идеи: «Организация учета, контроль над крупнейшими предприятиями, превращение всего государственного экономического механизма в единую крупную машину, в хозяйственный организм, работаю­щий так, чтобы сотни миллионов людей руководились од-

1 А. М. Петросьянц — ныне председатель Государствен­ного комитета СССР по мирному использованию атомной энергии.

94

95

ним планом, — вот та гигантская организационная зада­ча, которая легла на наши плечи» '. (Выделено мной. — В. Ч.) Но как добиться этого идеального решения?

Оставаясь ночами в своем кабинете на Садово-Кудринской улице, где стал помещаться Наркомтяжмаш после недолгого пребывания под одной крышей с Госпланом, Малышев успевал изучить, переработать невиданное ко­личество информации. Директивы ЦК ВКП(б), отчеты главков, заводов, предварительные предложения Госпла­на, отчеты Наркомата финансов СССР, справки ЦСУ, доклады Госплана СССР в Экономический совет при Сов­наркоме СССР — все эти документы, и особенно послед­ние, в которых ощущалось прямое воздействие аналитиче­ской мысли молодого председателя Госплана Н. А. Воз­несенского, он изучал с особым вниманием. Н. А. Воз­несенский, энергичный человек, жестко и нередко кате­горично формулировавший излюбленные идеи (он в 16 лет вступил в партию, был слушателем Комвуза име­ни Свердлова с 1921 года, затем преподавателем Инсти­тута красной профессуры), был еще и председате­лем хозяйственного совета оборонной промышлен­ности...

Что же вырисовывалось из множества документов?

Металл... Есть особое счастье в анализе, который переходит в дело. Мысль тогда не бесцельна, она ве­сома, упруга, осознается высшая целесообразность внешне эмпирических подробностей. Металл — исход­ный продукт для машиностроения. Малышев видел эти миллионы тонн проката, поковок, отливок, пучки «прут­ков» на пороге механических цехов, где в этот металл войдут десятки тысяч фрез, сверл, разверток, метчиков. В 1937 году в стране производилось 14,5 миллиона тонн чугуна, 17,8 миллиона тонн стали, 13 миллионов тонн проката... То, что стали стало больше, чем чугуна, озна­чало очень существенный сдвиг в «металлическом пайке» для заводов. Во всех развитых странах выплавка стали опережает выплавку чугуна на 25—30 процентов. У нас наоборот — выплавка стали долго отставала от выплавки чугуна. Доколе это могло продолжаться? Теперь ведь уже нельзя считать, что мы страна «деревянная», что у нас нет в стране железного лома и т. п. Теперь мы страна металлическая. Не пора ли покончить с этой

' Ленин В. И. Поли. собр. соч., т. 36, с. 7.

диспропорцией между чугуном и сталью? — не раз обра­щались к металлургам руководители советской промыш­ленности.

Что происходило за минувшие годы с рабочим клас­сом? Новый ворох документов, справок, заботливо подо­бранный аппаратом, уже усвоившим темпы труда, «партитурность» чтения народного комиссара.

За период с 1926 по 1939 год население СССР вы­росло на 16 процентов. А количество квалифицирован­ных рабочих? Всесоюзная перепись 1939 года показала: количество фрезеровщиков увеличилось в 13 раз, тока­рей — в 6,8, слесарей — в 3,7, инструментальщиков — в 12,3, рабочих-механиков — в 9,5 раза... Былая Россия, та, что отвертывала гайки на железнодорожных путях для грузила («тяжелая и с дыркой»), та, что в зипунах дивилась на «чугунку», как на заморскую хитрость, ушла в прошлое.

Это тоже отрадный факт для машиностроителя... Но Малышев знал и трудности, которые он как машино­строитель не мог не учитывать. После 1936 года в тече­ние трех лет выплавка чугуна почти не росла. В 1939 го­ду снизится и выплавка стали и выпуск станков. Вре­менами в стране резко исчезали в связи с нуждами интенсивно развивавшейся индустрии, нуждавшейся в приборах, часы, радиоприемники, фотоаппараты.,. Памят­ны простейшие ходики с гирькой, «двигавшей часо­вой механизм, смазанный керосином. Целые поколения вырастали под их ход, под взмахи их легоньких маят­ников! Массивные фотоаппараты на треногих деревянных штативах, перед которыми деревенели лицами в течение всей многосекундной выдержки — ведь светочувстви­тельность пластин в кассетах была низкой — рабочие семьи, солдаты, снимаемые у знамени, награжденные стахановцы с неизменным М. И. Калининым в центре многофигурной композиции, — это тоже свидетельство предвоенных вынужденных ограничений '.

' «В сентябре 1939 года ЦК ВКП(б) и СНК СССР обязали Наркомат авиапромышленности и заводы ускорить окончание строительства или реконструкцию 18 действовавших самолето­строительных заводов и приступить к выбору площадок для строительства 9 новых самолетостроительных заводов», — вспо­минает ныне, объясняя очень многое в предвоенной эпохе, А. И. Шахурин, бывший парком Авиапрома («Авиационная про мышлепность накануне Великой Отечественной войны». — «Во­просы истории», 1974, № 2).

96

7 В. Чалмаев

97

Третий пятилетний план — это Малышев учитывал и в своем плане — составлялся таким образом, чтобы за полтора-два года после начала второй мировой вой­ны увеличить производственные мощности оборонной промышленности в 2—2,5 раза. Именно в 1939—1941 го­дах заканчивались испытания и проталкивание «в серию» многих видов новейшего оружия — от штурмовиков Ил-2, истребителей Як-1 (для серийного производства его в 1940 году выделили даже комбайновый завод!) до танков KB и Т-34 и ракетных установок БМ-13 («ка­тюши»).

В области металлургии новая пятилетка должна бы­ла стать пятилеткой качественных сталей... А в маши­ностроении?

Нужен не план-прогноз, не план — субъективная догадка наркома или коллегии, а план-директива, обяза­тельный для всех, потому что в нем выражено единство воли и единство цели, чтобы он стал незаменимой орга­низующей силой...

Станкостроение... Постепенно из множества данных, цифр, расчетов, после бесед в ЦК ВКП(б) Малышев, как вспоминают заместители, четко определил как одно из главных направлений работы именно ускоренное раз­витие станкостроения. С предельной свободой и убеж­денностью, показавшей, как неисчерпаемы его возмож­ности роста, как остр «резец мысли», Малышев обосно­вывал эту идею.

Коллегии, проходившие под председательством Ма­лышева, — это замечательная школа целеустремленного партийного руководства. Его речи — это раздумья вслух, раздумья политика, инженера, зачастую ученого, неот­делимые от действия. Малышев увлекал идеями, выра­женными в очень зримых образах, картинах, он легко, как художник, передавал все сдвиги, изменения в «стальной вселенной».

«Конечно, сейчас можно многому радоваться. Я по­мню старые механические цехи... Низкие потолки, по­серевшие, неотмываемые окна. И от каждого станка к потолку тянутся ремни трансмиссий. В цехах, как на конюшне, — первое слово шорнику. Под потолком кру­жатся шкивы, ремни — то широкие, то узкие, то резко устремленные вниз, а то параллельные потолку. Они опутывали цехи, как лианы... Оборвется и как хлыстом ударит по станине станка. Станки с индивидуальным

электроприводом изменили облик цехов, исчезли шкивы, ремни.

Но стоит подумать над другим: станочный парк — это не безликое море. Сколько у нас станков занято на черновых операциях, на обдирке, сколько рабочих способно только к работам низкого класса точности? Ка­ково число станков для чистовых, «финишных» опера­ций? В этом сейчас все...»

И в дальнейшем, обходя заводы, Малышев обычно обращал внимание на «остроту острия». Он хмурился, словно содрогался внутренне, видя, как на ином участке из-за чрезмерных припусков точить заготовку на токарном станке приходится чуть ли... не ударами. Станок от ударов терял скорость и точность.

А обилие стружки! Эти горы изрезанного металла, огромные горы сизоватых скрученных стальных завит­ков, колечек, рассыпчатых, как галька, ползущих по-ужи­ному лент всякий раз словно задевали его за живое. Проходя по заводам, даже хорошо работающим, он при виде этих «стогов» изрезанного впустую металла не вы­держивал, начинал в своем духе, не без дозы рез­кой иронии, способной «поддеть под ребро», подшучи­вать:

  • Хорошо-то у вас, да... Но до тех только пор, пока вы не перестанете свои успехи, свои удои по навозу подсчитывать...

  • Как это так, Вячеслав Александрович?!

  • А вот так... Если судить об удоях коровы по на­возу, по скормленному сену, то... — и он показывал на очередной, уходящий под самые мостовые краны завал стружки. — То у вас все на высоте... А вы взгляните иначе: не высекаете ли вы спичку из полена?..

Уже в предвоенные годы, вскоре после XVIII съезда Малышев выработал и стал деятельно проводить в жизнь свою линию в машиностроении. Суть ее — она раскрыта прежде всего в подготовленном им в 1940 году как заместителем Председателя СНК СССР постановлении Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) «О развитии кузнечно-прессового машиностроения в СССР» — в одном: идти от резания к давлению!

Вместо снятия стружки с «пухлой» заготовки — штам­повка заготовок, предельно близких к размерам деталей.

Цельность и последовательность Малышева в реше­нии этих вопросов, борьба за переход от «резания к дав-

98

7*

99

лению» сказались и в том, что и после воины, когда на­чалось увлечение «скоростным», «силовым» и т. п. реза­нием, он вновь занял свою особую позицию.

...XVIII съезд партии открылся 10 марта 1939 года в Кремле, в торжественной, впрочем, достаточно строгой обстановке. Испания переживала трагические дни, гит­леровцы после Мюнхена ужо заполучили Судетскую область, назревали провокации японской военщины у озера Хасан и на Халхин-Голе.

Малышев как недавний коломенец входил в самую большую — 208 делегатов — московскую делегацию, разместившуюся в зале в первых рядах слева. В ней были и С. М. Буденпый, и Д. 3. Мануильский, и Б. Л. Ванников, и И. А. Лихачев, герои-летчики Г. Ф. Байдуков, В. К. Коккинаки, старый знакомый Ма­лышева И. Д. Папанин, стахановец И. И. Гудов. Воз­главляли делегацию секретари Московской партийной ор­ганизации А. С. Щербаков, Г. М. Попов, Б. Н. Черноусов.

Для Малышева этот день был особенно праздничным. В день открытия съезда в «Правде» появилась статья Всеволода Иванова «Народный комиссар». Известный пи­сатель, автор пьесы «Бронепоезд 14-69», побывав в Ко­ломне еще до переезда Малышева в Москву, рассказал о том, как начался подъем дизельного производства и завода в целом. Читая ее, Малышев вспомнил и дорогу в Коломну со студенческим чемоданом, все, что было пе­режито в этом замечательном рабочем городе на границе Рязанщины и Подмосковья.

Тень прожитой жизни становилась все длиннее...

...Газетная полоса как будто доносила эхо близких и далеких событий. «Покорение Волги»... Главный инже­нер Куйбышевского гидроузла С. Я. Жук рассказывал о начало работы у Жигулей. «Правда» сообщала и о награждении конструктора-оружейника Ф. В. Токарева «за успехи по конструированию образцов стрелкового оружия для Рабоче-Крестьянской Красной Армии», и о трагическом для республиканской Испании исходе боев за Мадрид и Валенсию.

Но сегодня внимание Малышева, как и вниманий всего зала, было приковано к трибуне, к Отчетному докладу о работе ЦК ВКП(б), с которым выступил И. В. Сталин.

Малышев, сидевший рядом с И. А. Лихачевым, с до-легатами из Коломны, слушал доклад в том же молча­ливом напряжении.

Доклад начинался с анализа международной обста­новки. И картина постепенного, провоцируемого невме­шательством нарастания размаха агрессии возникала с предельной, исключающей всякие иллюзии очевид­ностью. Война уже бушует и в Европе, и в Азии, старые «парламентские державы» пятятся перед агрессорами, на­прягая усилия дипломатов и политиков на решение одной традиционной задачи. Какой?

«...не мешать, скажем, Германии увязнуть в европей­ских делах, впутаться в войну с Советским Союзом, дать всем участникам войны увязнуть глубоко в тину войны, поощрять их в этом втихомолку, дать им ослабить и исто­щить друг друга, а потом, когда они достаточно ослаб­нут, — выступить на сцену со свежими силами, высту­пить, конечно, «в интересах мира» и продиктовать осла­бевшим участникам войны свои условия.

И дешево и мило!»

Глубочайшее презрение к изворотливым политиканам старого, «меттерниховского» плана, все еще убежденным, что на раутах, в теневых кабинетах, резиденциях развед­ки творится мировая политика, передавалось залу. Деле­гаты съезда, выражавшие социальный и государственный разум миллионов трудящихся, подлинных творцов вели­кой политики преобразования мира, осознавали веролом­ство мюнхенских умиротворителей. Но нет, игрушкой, средством в их руках советский народ не будет!

Сталин не изыскивал никаких утешений, не смягчал общую картину развязного, истерично-отчаянного торже­ства агрессоров и дряблости буржуазных демократий. Он подчеркнул, что «далек от того, чтобы морализировать по поводу политики невмешательства, говорить об изме­не, о предательстве и т. п. Наивно читать мораль людям, не признающим человеческой морали...». Но мысль каж­дого сидящего в зале, сознание миллионов советских лю­дей искали, ждали ответа на жгучий вопрос: как же ото­двинуть угрозу нападения? Договоры, пакты, соглаше­ния? И на это невольное ожидание ответил докладчик, резко, строго перечеркнув как неизжитую слабость, как мелкое, ненужное утешительство эти надежды на пакты, договоры, дискуссии в Лиге Наций.

Как ответ на все эти тревожные ожидания, невыска-

100

101

занные вопросы следовал один вывод, вытекавший из до­клада, вывод, который был выше любых иллюзий, уте­шений, который не предполагал и впредь легкой жизни, расслабленности, отдыха, — сила только в нас са­мих, защита от агрессора — в могуществе социалисти­ческой державы, в любимом детище народа — Красной Ар­мии! Это было уже понятно каждому. Этот вывод накла­дывал новую ответственность на наркомов и директоров, мастеров и рабочих, крестьянство и интеллигенцию, но он же и придавал новые силы, не обманывал ни в чем.

...Малышев выступал на съезде 18 марта после маши­ниста Баданова из Ленинграда. Он заметно волновался, поднимаясь на трибуну, первые слова произнес быстро, торопливо. Но постепенно раздумье вслух о характере станочного парка в стране сделало его речь спокойнее, излагательнее.

А вот и первая поддержка зала, радостные, торже­ствующие овации. «Сейчас мы строим наши металлурги­ческие заводы на своем металлургическом оборудовании, строим шахты с нашим собственным шахтным оборудо­ванием, вооружаем наши заводы своими собственными мощными кранами, прессами, молотами и другим цен­ным оборудованием, еще до недавнего времени ввозив­шимся из-за границы...»

В тот момент, когда Малышев подробно объяснял смысл предстоящего изменения в структуре станочного парка, объяснял перевес «чистовых» шлифовальных стан­ков над «точилками» как признак технического прогрес­са, в президиуме съезда появился И. В. Сталин. Он по­слушал Малышева и обратился к молодому наркому с рядом вопросов...

«Сталин. А как у нас с автоматическими станками?

Малышев. Автоматы есть. Только мало выпускаем их — 2,5 процента. Они решают дело. Это высокопроиз­водительные станки. В третьей пятилетке удваиваем удельный вес автоматов до 4,5 процента.

Сталин. Маловато.

Малышев. По сравнению с Америкой мало.

Сталин. Это ведь лучшие станки?

Малышев. Конечно, это наиболее производительные и наиболее точные станки. Отстаем тут, догонять надо.

Надо заметить, товарищи, что в деле максимального увеличения отдачи станочного парка мы отстаем от Аме­рики. Наши станки, зачастую не уступающие по своим

техническим качествам американским образцам, плохо оснащены инструментом, приспособлениями, штампами, то есть всем тем, что резко увеличивает производитель­ность труда рабочего...»

Сейчас, по прошествии многих лет, можно понять и осо­бый смысл этих вопросов. Новые наркоматы возглавили в эти годы многие бывшие производственники —В. В. Вах-рушев, П. Н. Горемыкин, Б. Л. Ванников, И. Ф. Тевосян, П. И. Паршин, А. И. Шахурин. Внимание к их заботам было своеобразной помощью, одобрением, оно придавало авторитет решениям Малышева как молодого руководи­теля.

Полностью преодолев волнение, Малышев закончил речь сообщением о планах работы наркомата на третью пятилетку. Наркомат должен выпустить в ближайшие годы 50 прокатных станов, оборудование для 20 до­менных печей. Огромный труд! «И назрела, — заявил Малышев, — настоятельная необходимость постройки, по крайней мере, еще двух заводов тяжелого машинострое­ния, двух новых Уралмашзаводов».

Съезд закончился 21 марта 1939 года. Малышев был избран членом ЦК ВКП(б). Он переизбирался в состав ЦК ВКП(б) (затем КПСС) на XIX, XX съездах.

Семейная жизнь Малышевых в это время мало изме­нилась. Дети незаметно подрастали, и в новой квартире на одной из тихих московских улиц, недалеко от Москов­ского университета, становилось шумно. В недолгие ча­сы, когда Вячеслав Александрович появлялся в доме, во­царялась атмосфера веселой игры, озорства. В воскрес­ные дни, если это было даже осенью на даче в Архан­гельском, вся семья уходила с Вячеславом Александро­вичем на реку, в лес... Охоты, собственно, не было, хоть рядом бежали и собаки. Где-то спугнут зайца, зафыркает и ощетинится иглами еж... Главное в другом — в ходьбе по лесам, вдоль Москвы-реки. И к обеду, когда многие из соседей только выходили на прогулку в шубах, семья и сам Вячеслав Александрович возвращались усталые, раскрасневшиеся от ветра, движения...

Малышев прекрасно знал и историю русской и миро­вой живописи, любил классическую русскую музыку, по­ражал редким обилием ботанических сведений — мог ча­сами говорить о деревьях, растениях, травах...

102

103

Но как часто в разгар беседы, в редкие моменты игры в бильярд, которую тоже любил Вячеслав Александрович, раздавался звонок. Этот кремлевский телефон в доме зна­ли все. И, торопливо простившись, если в доме были гос­ти, Вячеслав Александрович уезжал...

В ноябре 1939 года нарком обороны К. Е. Вороши­лов, нарком тяжелого машиностроения В. А. Малышев и парком среднего машиностроения И. А. Лихачев, отме­чают авторы «Истории Коммунистической партии Совет­ского Союза», сообщили в ЦК партии, что советские тан­костроители в короткий срок «добились действительно вы­дающихся результатов, сконструировав и построив танки, равных которым нет».

Что скрывалось за этой строкой, сжатой как пружина, не утратившей напряжения и силы и ныне, строкой, что вобрала эпический сюжет судеб, проблем, целую исто­рию в лицах?

Откуда они взялись, эти танки, которым не было рав­ных в мире?

Пожалуй, этот документ — первая ступенька в огром-еой лестнице, вводящей одновременно и в историю жиз­ни Малышева, и в определенную «главу» истории совет­ского танкостроения. Речь идет о тяжелом танке KB, создававшемся на Северном заводе, и о среднем Т-34, созданном на юге, на одном из заводов. Третья важней­шая новинка — дизель-мотор В-2, сердце KB и Т-34, не упоминался, но и он уже был на полпути к серийному выпуску. Рапорт наркомов в ЦК партии был подан в ка­нун боев на Карельском перешейке, в канун первого безуспешного штурма линии Маннергейма (вся эта война длилась с 30 ноября 1939 года по 13 марта 1940 года)... И KB испытывались сразу в боевых условиях. Что касает­ся Т-34, то, как ни спешил коллектив создателей, в тот раз на фронт он не успел.

«Вхождение» Малышева в курс танковых наук было поистине стремительным.

— С чем это северяне приезжали в Москву для до­клада в Политбюро? — спросил он в один из февральских дней.

Эпизод был действительно любопытный.

...Северяне-конструкторы под руководством Ж. Я. Ко­тина создали трехбашенный тяжелый танк СМК

(С. М. Киров). В таком трехбашеипом виде макет СМК они и привезли в Москву для обсуждения в Политбюро. Главный конструктор тридцатилетний Жозеф Котин, вы­пускник бронетанковой академии, и его помощник инже­нер Афанасий Ермолаев давали пояснения. Уже в ходе обсуждения после нескольких вопросов руководителей партии и правительства Сталин подошел к макету, по­смотрел еще раз на башни. И неожиданно, сняв одну башню, очень убежденно — об этом вспоминает ныне Ж. Я. Котин, — глуховато сказал:

  • Нечего делать из танка... Мюр и Мерилиз1. Убе­рите одну башню. Сколько весит эта? — Он тронул один из кубиков.

  • Две с половиной тонны, — ответил Котин.

  • Что ж, обратите этот вес на усиление бронезащиты.

Был «рассыпан», как узнал Малышев, весь проект, была решена и научная и производственная проблема, почти «закрыт» век многобашенных танков. Танки, напо­минающие буддийские пагоды, удобные как мишени, тан­ки, как потом узнает Малышев, с «большой парусностью» отходили в прошлое. И одновременно задуманный, уже вчерне определившийся танк KB решено было делать однобашенным.

Что ж, такое сокращение дистанций между КБ, заво­дом и правительством, налагавшее, конечно, особую от­ветственность на директора, инженеров, нравилось Малы­шеву. Не оставалось места для мелких процессуальных словопрений, келейного безделья, переписки, само де­ло, мысль обретали новые скорости, сверхзадачи, ученый видел конечную цель своего труда. Ведь работа мысли, которая не выдерживает внезапных осложнений, ситуа­ций, вызванных внешними силами, ничего не значит, это эфемерная ценность.

Этот эпизод не забылся...

Итак, «внимание, танки!». Везде — в КБ, на полиго­нах, изрытых траками, с разбитыми «карточками» (опыт­ные квадраты бронелиста), рядом с моторами, оглушав­шими грохотом, — Малышев проходил курс танковых наук...

В 1934 году вышла в свет книга отставного немецко-

1 Мюр и Мерилиз — бытовое название магазина в 30-е го ды в здании нынешнего ЦУМа.

104

105

го генерала австрийской службы Эймансбергера «Танко­вая война». «Напасть на противника и застать его еще не вполне подготовленным, — писал он, — сможет из воюющих сторон та сторона, которая будет готова рань­ше». Время — это все... Время в ходе войны «уплотняет­ся» танковыми катками. «Благодаря подвижности танка... все более сжимается пространство, которого у карликовых государств и так мало... Любое поражение, оставляющее самый незначительный прорыв фронта, может иметь ка­тастрофические последствия, так как нет никакой воз­можности разминуться с противником, обладающим трех­кратной скоростью по сравнению с пехотой», — разъяс­нял Эймансбергер принципы действия танков.

«Понятно, — думал и Малышев. — Особых открытии тут нет. Столетних и даже тридцатилетних войн в наш век не будет...» И впоследствии уже в годы войны в бе­седах с конструкторами в Москве он, как вспоминает один старейший советский дизелист, скажет так:

— Военную технику нельзя делать вечно. Это не тракторы. И нельзя «брать тиражом», надеяться на ко­личественное преимущество. Ресурсы страны небезгра­ничны. Надо оторваться от нынешнего уровня техники, сделать технику врага как бы бездейственной на поле боя... Качество — это более прямой путь к преимуще­ству...

Но из этой идеи — военную технику нельзя делать вечно! — Малышев никогда не делал следующего, каза­лось бы, очевидного вывода: раз век танка короток, то в развиваться он, танк, должен, так сказать, «дисгармонич­но», рывками. То становясь воплощением одной скорости, то представая как малоподвижная броневая крепость, то как «чистое» орудие. Малышев приходил к мысли: «Танк, — гармоничное единство огневой мощи, бронезащи­ты и скорости». Эта идея, которую затем защитил Малышев, подводя под нее соответствующую базу, вы­кристаллизовывалась в сложной борьбе, спорах. При ка­жущейся ясности она не была столь очевидной, а от ре­шения этого вопроса, казалось бы, всецело относящегося к компетенции танкистов и конструкторов, зависел сам характер использования мощностей индустрии.

Авантюристическая доктрина «молниеносных» побед определила в эти же годы работу гитлеровской танковой промышленности, сам дух создания «панических» кон­струкций (для сеяния паники в рядах противника), ког-

да за основу брался лишь один элемент танка. Какой именно?! В 1939—1941 годах — ставка на скорость, на мо­тор, двигатель и пулеметы... В книге «Внимание — тан­ки!» и проявился этот авантюризм мышления Г. Гудериана. Как недавний кавалерист, автор книги воспевает голую скорость на свой лад: «Двигатель внутреннего сго­рания до тех пор, пока он получает горючее, работает беспрерывно и не испытывает преждевременного истоще­ния, как человек или животное... Им (танкам. — В. Ч.) принадлежит инициатива в бою, ибо они сами выбирают наиболее удобную для их действий местность и наносят противнику внезапный удар... Как охотник в засаде, рас­чет противотанковой пушки должен... в течение многих часов и даже дней ждать, пока перед ним не появятся танки, а они появлялись обычно внезапно и в большом количестве».

Для нужд «молниеносной» войны и были сконструи­рованы новейшие немецкие танки T-III и T-IV. Ско­рость — это бог! Танки эти появились в 1937 году, год спустя пошли в серию. Но при захвате Австрии, Поль­ши удалось обойтись и танком T-II с его броней в 15 мил­лиметров, с его 20-миллиметровой пушкой...

...Северный завод, куда Малышев приехал уже вес­ной 1939 года в связи с рядом вопросов, связанных с бро­ней, выпускал до войны танк Т-28... Собственно, с этой основной машиной и шла армия на штурм еще не раз­веданных дотов, целых подземных городов из бетона. Это был средний танк, не уступавший лучшим зарубежным образцам. Скорость его — 37 километров в час, экипаж из шести человек укрыт 20—30-миллиметровой броней, пушка — калибром 76,2 миллиметра (эта огневая мощь выводила танк далеко вперед!) и три пулемета (в главной и носовых башнях)... Но уже первые бои показали: все три башни танка имели слабую броню, не «держали» снарядов новейшей противотанковой артиллерии.

Уже в ходе финской кампании и после нее началась спешная экранировка Т-28, на лоб наваривались «экра­ны» — листы броневой стали, толщина «лба» доводилась до 50—80 миллиметров... Но и вес прибывал, что дела­ло машину тихоходнее. Малышеву это «латанье» старой конструкции — Т-28 создан был в 1932—1933 годах —-было не совсем по душе.

События развивались стремительно. Изучать танковую «диалектику» спокойно Малышеву не было времени.

106

107

Первые штурмы линии Маннергейма начались в пер­вых числах декабря, а уже 19 декабря 1939 года нар­комат и главный Военный совет вынесли решение о се­рийном выпуске KB и испытании его в боевых условиях. Одной из причин этой ускоренной «мобилизации» были, конечно, первоначальные неудачи в ведении войны. «И все же больше всех досаждали доты. Бьем мы по ним, бьем, а разрушить не можем, так как снаряды не пробивают их. Неэффективные военные действия могут сказаться на нашей внешней политике. На нас смотрит весь мир. Авторитет Красной Армии — это гарантия безопасности СССР. Если застрянем надолго перед таким слабым противником, то тем самым стимулируем антисо­ветские усилия империалистических кругов», — вспоми­нал позднее о напряжении тех дней маршал К. А, Ме­рецков.

И настал час сказать свое слово KB...

...Танки KB и один СМК — несколько машин — до­ставлялись к полосе дотов, надолб («зубы дракона»). И двигатель В-2 на них был новый, не испытанный в бою. За действиями танков постоянно следил и Маршал Совет­ского Союза С. К. Тимошенко, и командующий войсками Ленинградского военного округа К. А. Мерецков, и секре­тарь Ленинградского обкома А. А. Жданов. В первой ли­нии наступавших войск был и главный танкист Д. Г. Пав­лов (начальник Главного автобронетанкового управления Красной Армии), и, естественно, руководитель коллекти­ва конструкторов северян Ж. Я. Котин... Вели танки СМК и KB механики-водители с Северного завода.

...Когда несколько необычайно массивных грозных ма­шин, переваливаясь на камнях, пробивая в сугробах глу­бокую колею, двинулось на самые крепкие орешки вра­жеской обороны вроде «миллионного дота», все напряг­лись в ожидании. Подминались ели, крошились надолбы, снежная пыль окутала ходовую часть... Но вот ударили противотанковые орудия. Снаряды «чиркнули» по броне,.. Танки продолжали движение, срывая сетки проволочных заграждений, стреляя на ходу. Снова вспышки орудийных выстрелов. Специалисты сразу установили, что стреляют из пушек «бофорс» шведского производства. Танки идут вперед как заговоренные. И вот уже стали покидать пер­вую линию вражеские солдаты, намечался если не про­рыв, то «прокол» в сплошной обороне...

«Позднее, — как вспоминает Ж. Я. Котин, — води-

тели, сидевшие в СМК и KB, рассказывали, что они испытывали довольно сложное ощущение. В танке гро­хот, снаряды один за другим бьют по башням, рикошети­руют или «срабатываются»... Движемся к доту, а сами гадаем: «пробьет — не пробьет». Психологическая реак­ция у каждого была разная. Один из водителей вел счет попаданиям, другой торопил со стрельбой, а третий... Этот вдруг начинал просить пустую гильзу для совсем уж не­подходящего дела...»

Малышев расспрашивал больше всего об одном обстоя­тельстве, связанном с броней. Известно, что при прокат­ке бронелиста особое внимание должно быть обращено на тщательное удаление окалины. Запрессовать ее, просто «пришлепнуть» к листу никак нельзя. Когда на одном из полигонов испытывали корпуса, башни, то иногда «са­жали» на места экипажа куклы с тряпичной головой... И иногда оказывалось, что броня «держала» снаряд, а «лицо» у куклы... изорвано мелкими осколками! Малы­шев не спрашивал, откуда они взялись. При ударе снаря­да или крупного осколка броня устоит, но тысячи острых металлических частиц, та же окалина, запрессованная, закатанная в нее, отлетит внутрь, поражая лицо, глаза экипажа.

— Боец в бою должен безгранично верить в свое оружие! Берегите его доверие! — говорил Малышев.

Ничего подобного не случилось — броня отечествен­ного производства была превосходна.

Вскоре линия Маннергейма — подоспели еще и новые орудия — была прорвана. Взят был и дот «миллионный». Но у одного KB повредило пушку, СМК наткнулся на фугас, и взрывом прогнуло днище, повредило электро­оборудование, смяло баки. В других случаях — новые танки вводились в дело несколько раз — новые откры­тия, радующие и осложняющие работу.

Маршал К. А. Мерецков запомнил действия некоего опытного тяжелого танка KB с мощным орудием — это был КВ-2, далекий предшественник будущих танков и артсамоходов с орудием калибром 152 миллиметра (на КВ-2 была поставлена вместо 76-миллиметровой пушки... 152-миллиметровая гаубица).

Ж. Я. Котин отметил, что у одного подбитого KB кто-то весьма опытный в танковых делах пробовал вытащить новинку — торсионный вал. Это был тревожный сигнал. Кто это мог быть? В дотах могли оказаться и немецкие

108

109

инструкторы, и, как это ни удивительно, офицеры фран­цузского генерала Вейгана, забывшего про «странную» войну, ослепленного ненавистью к Советской стране.

Торсионный вал — это упругий элемент подвески, сме­нивший прежние винтовые и листовые рессоры. Это стержень из легированной стали, который при наезде катков танка на препятствие «закручивается», поглощает вместе с балансиром энергию толчка, смягчает удары на корпус.

«Родился торсион после одного из предварительных обсуждений KB в Политбюро, — вспоминает Ж. Я. Ко­тин. — Один из представителей Автобронетанкового управления вдруг обратил внимание членов Политбюро:

— Надо бы защитить ходовую часть. Пусть конструкторы предусмотрят фальшборты.

И это было понятно... По у нас опять, как когда-то после снятия башни с СМК, изменился вес. Фальшборт — это стальная юбка вдоль катков, с немалым весом.

Я вернулся к коллегам и прямо сказал в КБ: «ГАБТУ опять нам «поросенка» подложило! Надо защищать хо­довую часть».

Один из конструкторов тогда сказал:

— А давайте уберем крупповскую пружинную под­веску и поставим торсионную подвеску! А ее защищает уже корпус.

Первые торсионы испытывали в цехе, надо сказать, варварским способом, спешно. Стержень заделывали в стене намертво (один конец его и в танке так же заде­лан), а на другой вешали чугунную чушку, испытывали его методом нагрузки. Сначала стержень «потек». Затем новые испытания, новые чушки и постепенное приближе­ние к «рубцу жизни»... Однажды вся подвеска взлетела кверху, едва не убила конструктора».

И танкисты и конструкторы отметили — эта оценка дошла и до Малышева, — что башня KB может быть за­клинена (уязвим еще зазор между башней и корпусом). что новый дизель-мотор В-2 трудно пока заводится на морозе... Правда, морозец был весьма изрядный — до ми­нус 40 градусов.

Зато рабочие, мастера корабельной и танковой бро­ни, могли торжествовать: их броня была на высоте... Броня KB в 76 миллиметров «стояла» перед снарядами, а широкие траки обеспечивали высокую проходимость.

Малышев анализировал итоги испытаний KB, пожа­луй, и дольше и основательнее всех. Для него победа — прорыв линии Маннергейма, завершение войны — не означала закрытия всех работ. Смущало пока многое. И не только дефекты компоновки мотора В-2... Пушка... Она все-таки была слабовата для KB при такой броне, большом весе. И на Т-34, и на KB была одинаковая, 76,2-миллиметровая пушка, то есть он, тяжелый танк, был равен вооружением среднему танку, уступая ему в ма­невренности, в «геометрии» корпуса. Уменьшать тяжесть KB, толщину брони — это значит совсем приближать его к среднему танку! Оставлять в нынешнем виде тоже нельзя — необходимо, чтобы он и по броне и по калибру орудия отличался от Т-34. Двигатель В-2, обеспечивавший среднему танку подвижность и маневренность, «таскал» эту махину все же с большим трудом. И наконец, короб­ка перемены передач (КПП). Малышев вспомнил, что переход с одной скорости на другую тепловоза с механи­ческой передачей был самой «деликатной» процедурой. Приходилось почти гасить скорость, чтобы смягчить уда­ры на зубья, шестерни передач. В тяжелом танке КПП — это, вероятно, тоже очень трудный узел. Истирание тор­цовых поверхностей, поломка зубьев шестерен — это не­устранимый дефект в боевых условиях.

Учесть все дела, все тревоги, сомнения Малышева, вновь объединившего в своем лице по меньшей мере три фигуры — министра, инженера-конструктора и организа­тора — невозможно. Он же раздумывал о технологии но­вого производства — о пушке, броне... А тут еще слож­ности с КПП.

Отложить модернизацию? Но он знал, что недостатки, недоработки, «заложенные» даже в исторически прогрес­сивную конструкцию, увы, зачастую движутся вместе с ней в будущее. Избавиться от них нередко труднее, чем создать новую конструкцию. Сложность работы наркома состояла в том, чтобы быстро отсеять зерно от «плевел», не допустить, чтобы пролезали и в массовую, серийную продукцию слабые элементы опытных образцов. «Дово­дить» же без конца, забыв о том, что уже сейчас нужна машина, нельзя. От Клайпеды до Перемышля стояла уже на наших границах огромная фашистская армия. Она в 1940 году имела директивы, различные варианты плана «Барбаросса», предписывавшие и «быстротечную кампа­нию», и «захват переправ через реку Днепр в районе

110

111

Киева», и свободные повороты на север, юг, предотвраще­ние «отступления боеспособных русских войск в обшир­ные внутренние районы страны», и планы «воздушного воздействия на Урал, последний промышленный район, остающийся у русских!»

Отражать натиск врага нужно было не идеями, зафик­сированными в расчетах, даже не опытными образцами, а сотнями и тысячами готовых боевых машин. Нужны были заранее подготовленные мощности заводов, способ­ные мобильно наладить уже в ходе войны массовое про­изводство.

И как ни любил Малышев конструкторов, он иногда вынужден был останавливать поток улучшений, модер­низаций, поправок. Это случилось и с КВ.

— Что за народ вы, конструкторы!.. Одна идея обго­няет у вас другую. Только приняли модель, а вы уже го­товы ее снять с производства и «строгать» дальше. Для вас отовсюду торчат в ней сучки и задоринки. «Пороки» вы­
растают из всех узлов... Но вы готовы забыть, что во всякую машину закладывается, если говорить о прочности,
не максимальная прочность, не идеал, а доля идеала.

В первые же месяцы после финской кампании Малы­шеву — он вскоре стал, оставаясь наркомом тяжелого машиностроения, и заместителем Председателя Совета Народных Комиссаров — пришлось спешно отыскивать завод — дублер Северного завода по производству КВ. Решался этот вопрос быстро и четко.

Очень скоро в кремлевском кабинете Малышева по­явились инженеры с востока. Среди них выделялся высо­кий светловолосый сибиряк, бывший машинист, А. П. Никаноров. Он, пожалуй, энергичней и толковей других разъяснил непредвиденную сложность:

— Совмещать производство в одних цехах нельзя!
Запутаемся в деталях, грузопотоках, потеряем время
в беготне, нарушим все. К тому же подъемное крановое
хозяйство цехов не рассчитано на танковые детали...

Малышев, выдержавший до этого десятки натисков по другим вопросам, внимательно поглядел на молодого талантливого инженера, нахмурился: «Нет, кажется, никакого испуга, стремления переложить новое дело на других. Тут что-то другое...» И, выслушав до конца, спросил:

— То, что будет трудно, мы знаем. Что же вы пред­лагаете?

— Строить новые цехи и линии. Вез этого не обой­тись.

Корпус? Огромное капитальное строительство. Тысячи тонн цемента, металлоконструкций, сложные монтажные работы, последний резерв времени. Первая реакция Ма­лышева была протестующей. Но он промолчал, на минуту задумался. Медленно провел карандашом черту на све­жем листке бумаги.

— Это риск... Хотя полумера тоже лишь полуответ.
Попробуем поставить этот вопрос перед Госпланом, Гос­строем. Это заманчиво и, может быть, более надежно.
А вы, не теряя времени...

Он уже н сам не терял времени, он был увлечен но­вой идеей. И начал тут же заносить на лист столбики цифр... Инженеры с востока прислали свои предложе­ния. Но Малышев — его ждали и другие дела — досказал свою мысль:

— Лучше всего съездите на Северный завод, подго­товьте проект постановления Совета Народных Комисса­ров о строительстве нового корпуса, о завозе оборудова­ния, о сроках...

Как ни интересен был мир конструкторов, технологов, Малышев постоянно ощущал, что в конечном счете все успехи промышленности связаны с многомиллионным ра­бочим классом, с теми людьми, на которых замыкаются усилия руководителей, наркоматов и предприятий, инже­неров, ученых. При огромных масштабах социалистиче­ского производства морально-политические качества рабо­чего класса, высокий уровень его технологической куль­туры, мастерства создавали предпосылки для очень зна­чительных экономических побед.

Рабочий класс не был для него огромным, серьезным, но... безликим великаном, статистической величиной.

Рабочий класс — это стахановцы середины 30-х годов, такие, как машинист Петр Кривонос, способный из паро­воза серии Э выжать скорость в 47 километров, что было нелегко, и кузнец Горьковского автозавода Александр Бусыгин, отковавший 1100 штук коленвалов за смену, и старый мастер Коломенского завода Д. Ф. Ахтырский, проработавший на заводе более пятидесяти лет. Это все были люди высокого профессионального уровня и беспре­дельной преданности революционному долгу.

112

8 В. Чалмаев

113

Но сколько еще в его составе вчерашних крестьян, но­вичков, испытывающих испуг, когда над головой прохо­дит кран, когда вспыхивает фейерверк электросварки?

Малышев-нарком, изучая данные о составе рабочего класса на заводах, увидел, что велик еще процент таких рабочих, которые пришли в цехи из землекопов, знавших в лучшем случае лопаты, пилы, топоры. Сел такой рабо­чий за машину, скажем, маленький импортный двухкубовый экскаватор «марион». И вот — как на ладони — весь внутренний мир, его ощущения, ориентировка: «Попервости что? Ясно — чувствуешь еще маленько себя не так себе, еще не усвоил как следует машину. Прислу­шиваешься — ладно ли она гудит-ревет... Правильно ли это все? Применяешься к ее верному визгу. Где не забренчало ли? Не греется ли где что? За всем смотришь.

Но уже чувствуется: на такой сидишь машине — все преодолеваешь. Видишь перед собой такие, так сказать, глыбы, что все это шевелится, качается, когда черпаешь — приятно».

Но ведь сигналы бедствия: «забренчало», «греется где-то» для точных станков, для прокатного стана, для испытательного стенда — это уже состоявшееся бед­ствие!

В 1939—1940 годах Малышев как никогда остро осо­знал, что необходима целая серия государственного масштаба мероприятий по укреплению звеньев, участков, поднимающих уровень технической культуры рабочего класса. В это время он и вернулся к давней своей идее повышения роли мастера на производстве.

Прошедшая в январе — феврале 1939 года на страни­цах «Правды» дискуссия о роли мастера, в которой при­нял участие и Малышев, еще будучи директором, оста­валась, в сущности, безрезультатной... Уже в первые ме­сяцы работы Малышев увидел, что подъем производи­тельности на многих заводах Наркомтяжмаша сдержи­вается именно тем, что младший комсостав заводов, по сути дела, обезличен, низведен до роли рассыльных, утратил воздействие на организацию производства, на технологическую дисциплину.

На одной из коллегий наркомата Малышев поднял этот созревший вопрос и, как вспоминает Герой Социа­листического Труда И. И. Гудов, сказал:

— Мы превратили мастера в мальчика на побегуш­ках, чуть что — лупим ею и в хвост и в гриву... Требу-

ем от него отвечать за все на свете, но сам он безликий. Это мы его таким сделали. Распоряжаться расстановкой рабочей силы он не может — на это требуется согласие начальника цеха, заместителя начальника цеха, помощ­ника начальника. Поощрять рабочего материально он не может, налагать взыскания тоже. Устанавливать тариф­ный разряд не имеет права. Нормирование труда переда­но нормировщикам, приемка готовой продукции — конт­ролерам ОТК. Что же делает у нас мастер? В основном выколачивает детали и материалы... А зарплата мастера? Да она сплошь и рядом ниже, чем у квалифицированного рабочего. А мы еще удивляемся, почему опытные рабо­чие не идут в мастера. А зачем им идти в мастера? Ни те­бе уважения, ни получки...

Кто же должен решать этот вопрос? Малышев добился того, что по решению Политбюро была создана комиссия ЦК ВКП(б) и Совета Народных Комиссаров. Она-то и выработала известное постановление Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) «О повышении роли мастера на заводах тя­желого машиностроения» (27 мая 1940 года).

Постановление предусматривало расширение прав мастера — отныне «полноправного руководителя на по­рученном ему участке производства», — повышение его роли в борьбе за технологическую дисциплину, повыше­ние оплаты и, наконец, не менее важное: «Мастер назна­чается из числа инженеров, техников и высококвалифи­цированных рабочих».

При всем прозаизме подробностей, будничности вопро­сов, затронутых в постановлении, оно может считаться историческим по глубине и силе предвидения. Вероятно, пе раз все руководители, знавшие и не знавшие Ма­лышева, вспоминали это постановление, укрепившее са­мое массовое командное звено промышленности, уже через полтора года, во время Великой Отечественной войны. На заводы пришли, заменяя ушедших на фронт отцов, братьев, подростки, домохозяйки, люди, не знавшие оборудования и технологии. Единственным их «универси­тетом» были на первых порах только уроки мастеров и их практический показ приемов работы. Мастера... И они — эти малозаметные старшины, сержанты, пра­порщики советской индустрии — вынесли всю тяжесть труда с новым контингентом рабочих.

В этой коллизии времен войны - пожилой мастер и группа подростков на его попечении — звучало и немало

114

8*

115

человеческих тревог, забот! Подростки, в сущности, еще дети тринадцати-четырнадцати лет, нередко стоявшие у станков на подставках, табуретках, в перерыв или к кон­цу смены полустихийно могли затеять игры: прыгали с разбегу, как в сугроб, на кучи пружинящей стружки, принимались ловить случайно залетевшую в цех замерз­шую птицу... Хоть ругай их, хоть плачь! И вот мастер в промасленной фуфайке, в старых очках, оберегаемых пу­ще зеницы ока, ищет нужные слова, учит их всему и в итоге дает продукцию — танки, моторы, орудия! Иные из них, как токарь П. К. Спехов на Уралмашзаводе, при­меняли и замечательные патриотические приемы воспита­ния: брали учеников и работали с ними... по одному наря­ду! Зарплата с первого дня учебы делилась поровну. Как это отзывалось в юных душах, понимавших и малую меру своего вклада, и всю щедрость души мастера!

Позднее Малышев добился и принятия специального постановления Совета Народных Комиссаров «О соблюде­нии технологической дисциплины на машиностроительных заводах». Он уловил одну из слабостей нашего предвоен­ного машиностроения, особенно молодых его отраслей, за­ключавшуюся в привычке полагаться на стародавние навыки и приглядки. Чертеж нередко игнорировался, для «удобства» изменялись на глазок методы обработки, отступали от стандартов. Это была самая настоящая кус­тарщина. В результате рождалась лавина брака, устано­вить причины которого было нелегко.

Кустарщина приводила к тому, что сужалась база для серийного и массового производства, немыслимого без кооперации. Детали, одинаковые в чертеже, получались в итоге различными. Трудно было положиться на другой завод, исчезала взаимозаменяемость, появлялось ог­ромное количество некомплектной продукции, «незавер­шенки».

Готовя это постановление, Малышев не уставал повто­рять: «Новые точные механизмы, которые появились на наших заводах, требуют строжайшего соблюдения техно­логии. Нельзя допускать даже талантливой самобытно­сти, ведущей к отклонениям, допускать работу на глазок. Как ни подмывает изнутри стремление обойти техноло­гию, положиться на золотые руки, но мы должны заста­вать все производство идти навстречу современной тех­нологии, а по обходит! ее. «Обходная» технология — это кустарщина, может быть, и очень талантливая, но беспер-

116

спективная... Исходный ее принцип — «голь на выдумку хитра». Но так ли мы уж бедны?»

Эти постановления, как и два последних предвоенных постановления — «О развитии кузнечно-прессового маши­ностроения в СССР» (29 декабря 1940 года) и имевшее ис­ключительное значение постановление СНК и ЦКВКП(б) о судьбе автоматической электросварки по методу Е. О. Патона (21 декабря 1940 года), были прямым раз­витием решений XVIII съезда партии. В очень большой мере они послужили материалами и для XVIII Всесоюз­ной конференции ВКП(б) в феврале 1941 года, где по-военному строго были поставлены вопросы о беспланово­сти, штурмовщине, хвостистском отношении к новой тех­нике, «партизанщине» всякого рода в области техно­логии.

Малышев уловил во всем нечто большее: не затраги­вают ли новые задачи одну чрезвычайно чувствительную «струну», не требуют ли они психологической перестрой­ки от очень многих?

Что есть величие в мире техники?

Есть величие в создании магнитогорских домен, но есть оно и в освоении тончайшего искусства изготовления форсунок, плунжеров, всех микроэлементов топливной аппаратуры дизель-мотора. Есть подвиг в перекрытии порожистых рек, в передвижке с места на место миллио­нов тонн земли для котлованов, в Геракловом подвиге вычищения авгиевых конюшен с помощью целой реки. Но не менее велик подвиг технолога, способного «рассы­пать» сложнейшую модель машины на сотни деталей, вы­брать для каждой лучший вид заготовки, пустить эти сотни заготовок с самыми экономными допусками но столь оснащенной линии, что ничто не может прервать «поток», помешать собрать в итоге тысячи машин...

Научить такому героизму массы рабочих, инженеров, директоров было не так-то легко. Привычка, исторически сложившаяся, мерить все большой мерой, шагать гигант­скими шагами — появление огромных металлургических, машиностроительных, энергетических мощностей в преж-де пустынных местах даже укрепляло эту меру на мил­лионы тонн, киловатт-часов, тысячи штук, — иногда ста­новилась психологической преградой на пути к тому, что бы видеть размах и глубину в расчете, экономии, в микронах. «Сто рублей не деньги, сто верст не дорога...» Но вот обозначилось некоторое отставание приборострое-

117

ния, химии. Буквально в 1940 году обозначилось на ряде заводов резкое отставание с самостоятельным, независи­мым от немецкой фирмы «Бош» производством топлив­ных насосов... И десяткам инженеров, сотням мастеров пришлось проявлять величие технического дерзания, осо­знавать свою силу через победу на фронте незримых отверстий, крохотных деталей. «Всесильный бог деталей», оказывается, имеет огромную власть над целым.

И победить на этой новой площадке — в царстве «ме­лочей», микронов — можно было только в упорной, цеп­кой борьбе, в постоянной борьбе за новое.

...Впервые о конкретном использовании открытия ака­демика Е. О. Патона — автоматической сварке под сло­ем флюса — на заводах Наркомтяжмаша Малышев узнал в конце 1939 года от своего заместителя С. А. Сте­панова. Побывав на одном заводе, С. А. Степанов уви­дел, что сварка под слоем флюса, не шедшая вначале, вскоре помогла резко увеличить выпуск цистерн. Эффект использования ее превзошел все ожидания — целые бригады клепальщиков, потоки «крепежа» стали излиш­ними. Но нужно было воображение Малышева, чтобы увидеть завтрашний день, увидеть, что сварка — это не только согбенная фигура человека среди искр, треска, си­неватого дыма. Открытие Патона превращает сварочный аппарат в огненную иглу, способную «сшить» листы, части деталей. Сварка способна помочь создать иной агрегат, ко­торый по общепринятой схеме «кузнечный слиток — по­ковка — механическая обработка» в будущем не со­здашь. Сварка ускоряет сборку, монтаж, она нужна везде, где есть стыкующиеся поверхности, кромки, она позволя­ет подняться над существующими затратами времени.

А если это так, то... Как вспоминают члены совета по машиностроению, созданного Малышевым, Г. Р. Фрезе­ров, до этого работавший директором завода режущих ин­струментов «Фрезер» в Москве, и секретарь совета П. Е. Оболенцев, «Малышев принадлежал к числу вперед­смотрящих руководителей, умевших серьезно анализи­ровать содержание рассматриваемого вопроса, он точно определял главное в развитии техники и значение того или иного открытия для будущего промышленности». И очень скоро Е. О. Патов был приглашен в Москву, стал одним из членов совета по машиностроению.

Это был уже совсем иной масштаб связи науки с про­изводством, нежели прежние то затухающие, то возго-

рающиеся вновь взаимоотношения института с заводами, переписка, «просительство». «Еще так недавно мы двига­лись на ощупь, растирали в порошок бутылочное стекло, старались разгадать тайны дугового процесса, происходя­щего под слоем сыпучего флюса. Но как только мы вы­брались на дорогу, оказалось, что нашего ответа ждала вся промышленность и, едва мы добились первых реаль­ных успехов, немедленно приняла на вооружение наш ме­тод», — вспоминал Е. О. Патон об этих предвоенных днях, о кипучей энергии Малышева.

Порой Е. О. Патона (ему было уже семьдесят лет) смущала нежданно свалившаяся известность, внимание... Однажды он подошел к Малышеву после заседания в кремлевском кабинете:

— Вячеслав Александрович, наш институт еще очень
мало сделал, мало показал, а нам уже дают такие на­
грады, премии. Это излишне, неудобно как-то.

Малышев засмеялся:

— А это у нас, у большевиков, Евгений Оскарович,
такой порядок заведен. Мы тех людей, которым верим,
отмечаем сразу и за прошлое, и за будущее... Мы еще
с вами поработаем... '

Совет по машиностроению поддержал и предложение академика П. Л. Капицы о получении технического кис­лорода из атмосферного воздуха, и новый вид термооб-

1 Вероятно, от истинно великого до смешного действительно один шаг. Это соседство даже обязательно. Только мещанство, способное имитировать все, что угодно, — и энтузиазм, и горе­ние, и творчество, быть и «генератором идей», и гонимым пая­цем, — все же не рискует предстать простодушным, наивным, опасаясь показаться в исходной торгашеской наготе.

Однажды, уже во время войны, зная, видимо, как заботливо относится к Е. О. Патону «сам Малышев», к нему же в тревоге, смятении дозвонилась тетя Дуся, дежурная той заводской гости­ницы, где был поселен семидесятилетний ученый...

  • Вячеслав Александрович! Академик...

  • Что? Что случилось...

Оказалось, что все были насмерть перепуганы тем, что в хо­лодной гостинице, где не было теплой воды, Е. О. Патон, как и всегда, наполнил ванну ледяной водой и... принял не минутный, а получасовой душ.

— Полчаса не выходит. А вода — руки крутит от нее. Так и
до беды недалеко.

Малышев, встревоженный вначале, побледневший, не выдер­жал и облегченно рассмеялся:

— Ну, это мы поправим. Обяжем академика отменить эти
ванны.

118

119

работки, закалку токами высокой частоты (ТВЧ) по ме­тоду члена-корреспондента АН СССР В. П. Вологдина, и работы инженера В. С. Вихмана по созданию приборов для размерного контроля деталей в машиностроении.

Энергии Малышева, казалось, хватало на все. Полу­чалось порой так, что напряженнейший трудовой день оказывался всего лишь прелюдией к новому спешному делу. И так работали в этот период, понимая, что отсроч­ка — ее создало заключение пакта о ненападении с Гер­манией 23 августа 1939 года — это резерв времени для промышленности, все крупнейшие деятели оборонной промышленности, сотни конструкторов, коллективы мно­гих заводов. В КБ, руководимых В. Г. Грабипым, И. И. Ивановым, Ф. Ф. Петровым, создавались новые, со­временные образцы дивизионной, корпусной тяжелой и зенитной артиллерии, пушек для танков. Одновременно конструировались и новые виды снарядов. Прошли испы­тания реактивные установки, в близком будущем их на­зовут «катюшами».

Новые победы одержало в это же время и самолето­строение '.

Малышев работал в теснейшем контакте с замечатель­ными организаторами, руководителями наркоматов вооружений, боеприпасов, приборостроителями, с создателями авиационных моторов вроде А. Д. Чаромского, А. А. Микулина и др.

Во второй половине 1940 года эти контакты стали еще более тесными. Произошло сразу два события, означавшие только одно — молодой парком тяжелого машиностроения становился поистине главным инженером страны...

1 «Самолеты начали выходить на аэродромы с января бук­вально один за другим. Первыми появились МиГ (конструкции Микояна и Гуревича), Як (Яковлева), ЛаГГ (Лавочкина, Гудкова и Горбунова), Пе-2 (Петлякова)... На заводах и ОКБ работали с большим напряжением и подъемом. Из цехов заводов, где стро­ились машины, конструкторы буквально не выходили... Кадро­вые рабочие, опытные мастера своего дела, не раз подсказывали наиболее рациональное технологическое и иногда даже конструк­тивное решение задачи», — вспоминает А. И. Шахурин, народ­ный комиссар авиапромышленности, подчеркивая затем, что Авиапром постоянно опирался на помощь всей страны, в том чи­сле машиностроения, которое возглавляли Вячеслав Александрович Малышев, Степан Акопович Акопов, Александр Илларионо­вич Ефремов, Петр Иванович Паршин («Авиационная промышлен­ность накануне Великой Отечественной войны». — «Вопросы ис­тории», 1974, № 2).

В 1940 году Малышев почти одновременно стал и заме­стителем Председателя Совета Народных Комиссаров СССР и наркомом среднего машиностроения.

Танковая индустрия — это разумное соединение мно­жества энергий, один из высших показателей экономиче­ской мощи государства. Для инженера танк — это син­тез немыслимых, противоположных, не существующих нигде вместе качеств. Скорости машины и стойкости бро­ни, то есть веса, тяжести, мощности мотора... Дальности хода, то есть запаса горючего, и одновременно пожарной безопасности... Пушка танка должна иметь достаточно вы­сокие баллистические показатели — высокую начальную скорость вылета снаряда из ствола, мощный заряд, но вес и габариты снарядов должны быть таковы, чтобы боекомплект был достаточно велик, чтобы башня враща­лась и держалась при откате. Энергия отката огромна... Как погасить ее в башне? Какие к тому же нужны тор­моза? Эти проблемы — объект приложения мысли артил­лерийских конструкторов. Танки, движущиеся в колонне, особенно летом, поднимают пыль, «всасываемую» и двига­телем... Это уже новая проблема.

И можно понять изумление фашистских генералов и конструкторов, когда они впервые столкнулись с тан­ком, идеальным в своем роде. И создан он был не в Гер­мании.

«...Видные конструкторы, промышленники и офицеры управления вооружения приезжали в мою танковую ар­мию для ознакомления с русским танком Т-34, превосхо­дящим наши боевые машины, — вспоминает Г. Гудериан о событиях осени 1941 года. — Непосредственно на месте они хотели уяснить себе и наметить, исходя из получен­ного опыта боевых действий, меры, которые помогли бы нам снова добиться технического превосходства над рус­скими. Предложение офицеров-фронтовиков выпускать точно такие же танки, как Т-34, для выправления в наи­кратчайший срок чрезвычайно неблагоприятного поло­жения германских бронетанковых сил не встретило у кон­структоров никакой поддержки. Конструкторов смущало, между прочим, не отвращение к подражанию, а невоз­можность выпуска с требуемой быстротой важнейших деталей Т-34. Кроме того, наша легированная сталь, качество которой снижалось отсутствием необходи­мого сырья, также уступала легированной стали рус­ских» .

120

121

Для фашистской Германии с ее промышленностью, ра­ботавшей в благоприятнейших условиях, оказался непо­сильным уже в 1941 году сам темп экономического сорев­нования в производстве военной техники.

Но немецкий генерал не сказал полной правды. Сде­лать точно такой же танк никогда в ходе войны невоз­можно. Любой конструктор знает, что, даже разобрав ма­шину, сняв точные чертежи, получив все размеры, запу­стив ее по этим чертежам в производство, ни к чему удач­ному не придешь. Все дело в том, что никакая машина не приносит с собой секретов своей истории, технологической истории каждого узла и агрегата, истории их доводки, не­редко многолетней. Одна металлургия — эта «химия вы­соких температур» — таит очень многое. И неизвестный процесс термообработки, преобразующий «душу метал­ла», предотвращающий «судороги» металла под действием скрытых напряжений, может свести к нулю усилия кон­структоров-копиистов. А работы над артериями ходовой части, мотором? Муки и даже ошибки, которые были спутником и «повивальной бабкой» легендарной три­дцатьчетверки, стали своеобразной защитой ее, секретом, запрятанным немыслимо далеко. А этих мук было немало и у главного конструктора Михаила Ильича Кошки-на (1898—1940), и у его соратников и друзей А. А. Моро­зова, Н. А. Кучеренко, М. И. Таршинова.

Уже во время войны, когда создателям прославленной машины присуждалась Государственная (в те годы Ста­линская первой степени) премия, Малышев — он пред­ставлял на премию этот коллектив — вновь перечитал и личное дело М. И. Кошкина, вспомнил подробности, кото­рые память раньше просто отмечала, но которые стали почти легендарными.

Анкета... В Музее Революции в Москве среди немно­гочисленных документов о М. И. Кошкине есть несколько листочков — бесхитростные, простые воспоминания его жены В. И. Кошкиной, написанные после войны. Соб­ственно, это та же анкета с едва ощутимой нотой печали, нотой женской русской «жалости», сдержанной гордости за подвиг мужа.

«Родился в бедной крестьянской семье в деревне Брынчаги Ярославской губернии Угличского уезда.

В одиннадцать лет он уже работал в Москве на раз­ных кондитерских фабриках. Детства он не знал.

122

За 20 дней до падения царизма его призвали в армию, служил при Керенском.

С 1918 года он сражался за Советскую власть, ушел добровольцем в Красную Армию. С 1919 года в партии.

После гражданской войны учится в Коммунистическом вузе имени Свердлова. После окончания его рабо­тал в Вятке на хозяйственной, а позже на партийной ра­боте. Одновременно готовится к поступлению в ин­ститут.

В конце августа 1924 года Михаил Ильич уехал из Вятки.

С. М. Киров рекомендовал директору завода присмот­реться к Михаилу Ильичу как талантливому конструк­тору.

...Первые два Т-34 вышли из заводских ворот в нача­ле 1940 года. В дождь, снег, распутицу проходили испы­тания машины, и он тяжело заболел. Уже будучи тяжело больным, он не оставлял мысли о создании новой ма­шины.

Он любил наших дочерей, только в выходные дни он бывал с нами, и то не всегда.

...Могила Михаила Ильича не сохранилась, фашист­ской бомбой она была уничтожена».

Типичная судьба многих замечательных патриотов, главных конструкторов, сражающихся на незримом для всех фронте, людей, неизвестных при жизни и долго но рассекречиваемых после смерти! Дома он был гость, вре­мени для развлечений не было.

«В театре он, — как вспоминает М. А. Духова, жена и верный друг замечательного творца тяжелых танков и самоходов П. Л. Духова, — начинает уже после второго акта догадываться обо всем, тяготиться, ощущать, что мысль его, чуть отдохнув среди «пустяков», опять верну­лась в КБ...»

Но этот «идеализм» Духова, Кошкина, Королева, Кур­чатова, Стечкнпа, конструкторов-корабелов выражал ни с чем не сравнимое стремление к могуществу, торжеству творческой мысли. Фактор силы, без которого жизнь тускла, энергия мужества, драматизм первооткрыватель­ства, который много лет спустя истаивает в восторгах и трепете публики, человеческой «галерки», до этого кон­центрируется в немногих душах. Такие люди наиболее

123

близки Малышеву. Этот тип деловых людей — наиболее родственная ему среда.

...Не более богат подробностями и некролог о смерти М. И. Кошкина в заводской многотиражной газете, под­писанный директором завода Юрием Максаревым, глав­ным инженером Сергеем Махониным, преемником М. И. Кошкина главным конструктором Александром Мо­розовым. В сущности, хотя все любили самого Михаила Ильича, говорится не о нем, а снова о... Т-34:

«Свои идеи, воплощенные в эскизы, он давал коллек­тиву н вместе с ним обсуждал их, без сожаления отбра­сывая негодное... И люди, имея направление, готовили проект.

В задание заказчика он вносил коррективы, упрощая и улучшая качество механизмов. Он твердо и до конца отстаивал свои идеи. В 1939 году товарищ Кошкин в при­сутствии И. В. Сталина высказал свои сомнения в отно­шения требований заказчика.

Обращаясь к заказчику, товарищ Сталин предложил не стеснять инициативу завода, дать коллективу возмож­ность работать.

Это указание осуществили. Завод изготовил два меха­низма. Один — по предложению заказчика, другой — но идее товарища Кошкина. Механизм, изготовленный по предложению товарища Кошкина, принят в серийное про­изводство» (механизмами здесь названы, конечно же, танки — один из них и есть будущий Т-34. — В. Ч.).

Немного поймешь из этого. Получается и очень про­сто, и сложно: заказчики (бесспорно, танкисты) хотели получить что-то свое. Кошкин предложил им некий дру­гой «механизм», создаваемый в инициативном порядке. Его, кстати говоря, и называли «подкидыш» в коллекти­ве! Сталин косвенно поддержал эту инициативу, дав воз­можность создать и «то» и «это»... У такой сюжетной канвы одно достоинство — точность. Но нет оттенков, реальных подробностей. А в них весь человек.

Малышев сразу после принятия дел наркомата стал стремительно изучать и историю создания этой машины, и путь скорейшего налаживания серийного ее произ­водства.

История этого «народного танка» — новая глава в курсе танковых наук, который продолжал изучать Ма­лышев.

...Летом 1937 года из Севастополя в Испанию отплыл

не совсем обычный пароход. На нем выехала советская танковая часть. В трюмах парохода «Кабо Сан-Агустин», переименованного в «Туркестан», стояло пятьдесят но­веньких танков БТ-5. Вместе с ранее прибывшими добро­вольцами-танкистами, среди которых был и Д. Г. Павлов, будущий командующий Особым Западным военным окру­гом, располагавший танками Т-26, новый батальон соста­вил основу республиканских бронетанковых войск.

Уже после первых сражений на каменистых испан­ских плоскогорьях, где колесный ход танков не выявлял своих слабостей, обнаружилось, что итальянский танк «Фиат Ансальдо» у мятежников (без пушки, без башен­ной установки) вообще беспомощен. Пули по могли про­бить броню пушки — пет... Наши танки могли просто... столкнуть его в пропасть! Не выдерживал никакого срав­нения с советскими БТ и Т-26 и немецкий Т-1...

Но быстро стали ясны и неприятные обстоятельства. Во-первых, броня, защищающая БТ-5 от пуль и осколков, совсем не «стояла» перед снарядами противотанковой ар­тиллерии. Во-вторых, бензиновый двигатель был огне­опасен. И в-третьих, громоздок, сложен, ненадежен был колесно-гусеничный движитель.

«Танковая» литература на столе у Малышева прибав­лялась... Он, как это было с тепловозами, изучал весь на­личный танковый парк страны, все модели средних и легких танков.

Что такое танки Т-29 и Т-46-5?

Т-29 — колесно-гусеничный танк, развивавший на ко­лесах скорость до 80 километров в час, Т-46-5 — танк, имевший уже броню толщиной 60 миллиметров... Вновь и вновь вникая в историю танковой техники, оценивая и мертворожденные решения, Малышев приходил к выво­ду, что наше танкостроение шло к Т-34 как отечественной, независимой от зарубежных прототипов машине. Из ог­ромного комплекса цифр, параметров выкристаллизовы­валась общая идея танка, опередившего время...

Было бы, бесспорно, преувеличением при оценке «тан­ковой ситуации» в стране делать одного Малышева, Кош-кипа, Котина — или кого-либо другого — единственным полномочным вершителем судеб танкового цеха страны. Центральный Комитет партии, Политбюро ЦК ВКП (б) непосредственно и каждодневно занимались вопросами танкостроения. Десятки коллективов, руководители ряда наркоматов и ведомств — и особенно Главное автоброне-

124

125

танковое управление во главе с Д. Г. Павловым, затем Я. Н. Федоренко, генералами И. А. Лебедевым, Б. М. Коробковым, Н. Н. Алымовым и другими — активно вклю­чались в работу по созданию новой техники. К концу второй пятилетки в Красной Армии насчитывалось 15 ты­сяч танков! Это, впрочем, естественно для огромной су­хопутной державы. И весь танковый мир следил за на­шими действиями.

Но анализ Малышева носил особый характер, его глаз инженера улавливал в этом скоплении множества разно-системных машин не только сильные стороны. Мало воз­можностей дают эти машины для развертывания танковой индустрии как крупносерийного и тем более массового производства. Малышеву, хорошо знавшему организую­щую силу конвейера, было ясно, как трудно будет их ре­монтировать в случае войны! Все детали разные .— вплоть до траков. Все двигатели — от авиационного М-17, ва­зовского автомобильного», дизельного — тоже разные. Возникали большие трудности для промышленности в случае обрыва тех или иных связей заводов, создавалось напряжение для металлургов, двигателистов, станочни­ков. Кооперация, подключение к производству танков заводов, далеких от танковых дел, — все усложнялось.

К тому же бензин... Дело даже не в том, что бензино­вый двигатель пожароопасен, что снаряды, даже взмы­вая свечой вверх, рикошетируя, дают искру, и бензиновые пары воспламеняются. Малышев смеялся, когда ему рас­сказывали, что Кошкин очень просто, как Галилей вра­щение Земли, доказывал преимущества дизеля.

  • Как же это было? — спрашивал он.

  • Очень просто... Николай Кучеренко, помощник главного конструктора, прямо во дворе завода проделывал простейший опыт. Он брал зажженный факел и подносил его к ведру с бензином... Следовало почти взрывное вос­пламенение, столб огня поднимался вверх. Потом этот же факел опускали в ведро с дизельным топливом — пламя гасло, как в воде.

  • Это, конечно, убеждает, — сказал Малышев...

«Но что за народ конструкторы! В стране растет про­изводство тракторов, автомобилей с газогенераторными двигателями. Это производство было уже на ЧТЗ... «Пере­вести на газогенераторы все машины на лесозаготовках, а также значительную часть тракторного парка сельского хозяйства и автомобильного парка» — так было записано

в решениях XVIII съезда ВКП(б). На «чурках» тоже можно ездить! Дорога нефть, но особенно дорог бензин! Это должно быть ясно всем. Все машины с ци­линдрическими колоннами сбоку, «самоварами», едущие на «чурках», мазуте, солярке, как и паровозы, — это на­глядный пример борьбы за экономию дефицитного бензина. Это великая жертва народа. А тут опыты с факелом!»

Позднее он узнал, что на сборке первых моторов В-2, когда стали свободно курить, заводские пожарники заби­ли тревогу. Курить на сборке строжайше запрещалось! Тогда им предложили обследовать горючее — газойль. И они составили акт, в котором было записано: двига­тель использует «горючее, которое... не горит!».

В науке нет безрезультатных экспериментов. Малы­шев знал, что даже отрицательный результат на что-то дает ответ, избавляет от новых ошибок. И он с необыкно­венной внимательностью, вникая во все подробности, из­учал все этапы рождения Т-34... Предстояло, как это было с KB, искать и завод-дублер для головного завода. Ма­лейшая ошибка, вырастая количественно, грозила пре­вратиться в серьезный просчет.

М. И. Кошкин пришел в КБ завода в тот момент, ког­да колесно-гусеничный БТ-7 уже начинал подвергаться сомнению. Уже знали, что на полигоне в лугах, в пойме реки танк нередко увязал. Уже военный инженер Цыган­ков пробовал добавить один каток к гусеничному вариан­ту, но это был не ведущий, а «пассивный» каток, и опыт мало что дал. На А-20, тоже предшественнике Т-34, ко­лесном танке, все колеса были ведущими! Это страшно усложняло конструкцию: проходя по бурьянам, танк на­матывал на приводы траву, скрежетал, ломался... Нако­нец, появился «подкидыш» — Т-32, танк гусеничный, с ведущим колесом.

Свой путь проходили и отдельные узлы, детали ново­го танка.

Корпус Т-34... Сейчас уже азбучной истиной является то, что противоснарядная стойкость броневого листа воз­растает, если лист расположен наклонно. Снаряд встре­чается с броней в ситуации, когда он не может «рас­крыть» всю свою разрушительную мощь. Он или рикоше­тирует, или врезается в броню под углом и проходит

126

127

«путь» более длинный, броня как бы становится толще. Но какой угол наклона, какая геометрия корпуса наибо­лее оптимальны?

Десятки фанерных макетов корпуса, как спичечные коробки, теснились в КБ. Помощники М. И. Кошкина Михаил Таршинов и Николай Кучеренко рассчитывали все: и угол наклона, и удобство работы экипажа, и разме­щение агрегатов. Ведь корпус — это основа всей машины, ее рабочее тело и скелет. И одностороннее увлечение гео­метрией, внешней обтекаемостью не было на первом плане.

У корпуса — этой коробки из броневых листов и бро­невых деталей — есть и менее эффективная, незаметная, но очень важная работа. Прежде всего корпус должен быть жестким и прочным, чтобы обеспечить ударную силу танка и высокую скорость движения по пересеченной местности. Это учитывали Михаил Кошкин и его помощ­ники. Ведь все движение танка по рытвинам, через во­ронки и траншеи, сухие русла рек, пни и камни — это постоянное сосредоточение нагрузок в одном или несколь­ких местах.

Судостроители знают, например, что при спуске ко­рабля со стапеля после сигнала «Отдать курки!» корабль начинает медленно двигаться к воде. И зрелище, захваты­вающее непосвященных, совсем не идиллично для спе­циалистов. Вот корабль коснулся воды, врезался в нее и погнал перед собой кормой широкую волну. А нос его еще на стапельной дорожке! И в этот момент, когда корпус уже не весь на стапеле и еще не весь на воде, на корабль воздействует большой изгибающий момент. Средняя часть фактически без опоры! И здесь создается такое напряже­ние, которое бывает при очень сильном шторме.

Танковый корпус, подразделяющийся на борт, нос, корму, подбашенную коробку, днище, крышу, соединен­ные специальными ребрами жесткости и связями, по­стоянно испытывает не меньшие напряжения. Во-первых, корпус воспринимает все нагрузки, связанные со стрель­бой, с преодолением внешних препятствий, с ударами сна­рядов. Во-вторых, в нем находится и моторное и боевое отделения, и вся трансмиссия, то есть система, преобра­зующая энергию двигателя в движение катков.

Башня... Она должна быть удобной для размещения 76-миллиметрового орудия. И важно было предусмотреть откат орудия, уравновешенность ее. Ведь передняя часть

ее — маскустановка, на которой крепится пушка, должна уравновешиваться так, чтобы центр тяжести башни ле­жал на оси ее вращения. Любопытно, что это новое, не 45-миллиметровое, а 76-миллиметровое орудие вызвало особое напряжение мысли Кошкина. Даже он, новатор, дерзнувший отбросить колесный ход редуктора и поло­житься на одни гусеницы, которые в то время были еще недостаточно надежны, изнашивались, обрывались, был озадачен.

— Как же так? Танком разбивают стены, валят де­ревья, давят повозки, автомашины... А 76-миллиметровая
пушка выходит за обрез носовой части? Что же, машина
будет наезжать на препятствия, повернув орудие? Как
фуражку козырьком назад? — говорил он, нервно поти­
рая подбородок. — Если же пушку поворачивать назад,
то танк будет терять цель, упускать ее из виду. А вдруг
вскоре же после преграды — цель? И цель не пассивная?
К тому же танк при движении вниз и вверх то и дело
будет клевать землю?

В пору было, как в шутку говорили, «поперечной пи­лой укорачивать пушку»...

Малышев мог знать о подобных сомнениях не только от конструкторов. Как вспоминает Герой Социалистиче­ского Труда В. Г. Грабин, даже комкор Д. Г. Павлов испытывал нередко сомнения: «...У мощной пушки длин­ный ствол. А длинный ствол для танковой пушки опасен, так как при движении танка через ров или кювет ствол может зачерпнуть землю. При выстреле это может вы­звать разрыв ствола».

Позднее Малышев столкнется с иным, исходящим уже от артиллеристов мнением:

— Что танк? Это пушка прежде всего... Без нее это
повозка. И пушку не ставят на танк, ее одевают броней
и гусеницами, вокруг нее формируют танк!

Это была другая крайность, возникшая на новом этапе.

На Т-34 башня и пушка скоро подошли друг к другу. Появилась башня, усеченный конус, продолжавший гео­метрию корпуса. В ней не только разместилась пушка ка­либром 76 миллиметров, но был и некий задел, счастливо предусмотренное пространство для пушки калибром в 85 миллиметров. Конструкция была, как говорят, «не предельная».

И модернизация в ходе войны — в итоге ее появился Т-34-85 — была произведена в 1943 году без коренных

128

9 В. Чалмаев

129

изменений башни! В условиях войны это было огромным успехом.

Но в тот предвоенпый год, когда вся слава Т-34 была еще впереди, не все смотрели на новый танк восхищенно. Как верно отмечает бывший представитель военной при­емки инженер-полковник Василий Вишняков в книге «Танк на пьедестале», М. И. Кошкин, сам того, может быть, не ведая, поломал множество представлений о ро­ли танка, о его месте в бою.

Все в Т-32 казалось и новым и как бы излишним! Смущало буквально все. «Огневая мощь... У танка А-20 была пушка калибром 45 миллиметров, но на Т-32 кон­структоры установили 76-миллиметровое орудие, — отме­чает В. А. Вишняков. — Это потребовало увеличить раз­меры башни и диаметр ее погона, разместить в танке бо­лее тяжелый боекомплект, несколько сократив количество снарядов. Оправданно ли все это? Немецкие танки, дей­ствовавшие в Польше, были вооружены пушкой калиб­ром в 20 миллиметров. Да и их новый средний танк Т-Ш при том же весе в 20 тонн вооружен лишь 37-мпл-лиметровой пушкой. Избыток огневой мощи?!

Скорость, броня... Снова какая-то неясность: колесно­го хода нет, броня уже намного прочней, чем у крейсер­ских танков, предназначавшихся для маневренных дей­ствий в оперативной глубине, а скорость благодаря ново­му мотору — даже на гусеницах 55 километров в час! Это меньше, чем хотелось бы для крейсерского танка, но больше, чем требуется — согласно установившимся пред­ставлениям — танку непосредственной поддержки пе­хоты».

...Один из участников войны в Испании, Александр Ветров, вспоминая о давних спорах, показывает, как на­стойчиво, последовательно выясняли руководители партии и правительства все пути ускоренного развития танковой индустрии '. И в результате прямой помощи руководи-

1 На одном из совещаний в Комитете Обороны после Испании выступили и «промышленники» и военные. Танкисты, побывав­шие в Испании, отметив отличную маневренность, огневую силу наших танков, впервые, вероятно, коснулись вопроса о целесооб­разности симбиоза колес и гусениц.

— Именно это мы и хотели услышать от вас, — перебил ме­ня (А. А. Ветрова. — В. Ч.) Сталин.

Высказав удовлетворение тем, что наше замечание, касаю­щееся замены бензинового двигателя дизелем, учитывается про­мышленностью, я от имени однополчан попросил присутствовав-

телей партии и правительства танк Т-34 и был создан уже к концу 1939 года.

...В сырой мартовский день 1940 года из заводских ворот вышли две первые тридцатьчетверки. Снега бы­ло еще много. Кошкин сам сел на место командира одно­го из двух новых танков и, превозмогая головную боль, озноб, «поехал» в Москву. Все предшествующие недели шла спешная работа, хотелось послать эти машины на Карельский перешеек, испытать их в боевых условиях... Но и сам этот пробег через сугробы, суровое испытание двигателя, коробки передач, фрикционов были близки к фронтовым. Остаться дома, поехать поездом Михаил Ильич отказался.

— Раньше не болел, а теперь просто не имею права на это. Я должен ехать.

Как только боль, озноб проходили, Михаил Ильич сам садился за рычаги и вел машину. По воспоминаниям людей, работавших тогда в танкостроении, волей случая именно он вел первый Т-34.

О необычном пробеге тридцатьчетверок знали

шего в зале танкового конструктора М. И. Кошкина и остальных конструкторов увеличить бронезащиту танков, сделав ее снарядостойкой, повысить надежность КПП.

После того как я обосновал необходимость увеличения запа­са хода, Сталин спросил:

— Расскажите, как показала себя в испанских условиях ходовая часть танков в, в частности, система колесного хода?

Должен признаться, что этот вопрос озадачил меня. Очень уж не хотелось раскрывать разногласия в оценке колесно-гусеничного движителя, и я, по-видимому, не совсем убедительно оха­рактеризовал его, сказав при этом, что мои однополчане высказа­лись за колесно-гусеничный ход.

Но последовал следующий вопрос:

  • Какого же мнения придерживаетесь вы? Большинства?

  • Нет, я сторонник чисто гусеничного танка, — после неко­торого колебания ответил я.

...В конце заседания Сталин одобрительно отозвался о проек­те нового танка А-20 и предложил принять его за основу «с уче­том замечаний и пожеланий вернувшихся из Испании товари­щей». Затем он взял в руки макет танка и, обратившись к чле­нам Политбюро, сказал:

— Думаю, что, кроме представленного нам колесно-гусеничного образца с мощным дизельным двигателем и 76-мпллиметро-
вой, а не 45-миллиметровой пушкой, следует разработать и изго­товить схожий танк, но на гусеничном ходу. После сравнитель­ных испытаний двух образцов окончательно решить вопрос о
принятии на вооружение армии показавшего лучшие результаты
танка. К этой работе привлечь танкистов с боевым опытом.

130

9*

131

в Москве. В Серпухове испытателей встретил А. А. Горегляд. Он сообщил, что бои на Карельском перешейке, куда так стремился Кошкин, окончились.

— Тому, что окончилась война, нельзя не порадовать­ся, — сказал Михаил Ильич. — Но жаль, что мы опоз­дали.

И вот наступило 17 марта 1940 года. Обе машины до этого привели в порядок на одном из заводов, ночью доставили под руководством инженера-танкиста П. К. Во­рошилова на Ивановскую площадь. Состоялся смотр тан­ков, на котором среди ответственных руководителей Глав­ного автобронетанкового управления промышленности (был здесь и Малышев) присутствовал и И. В. Сталин.

Эта площадь в Кремле и раньше, и затем, уже во время войны, — своеобразный исторический проходной пункт новой техники — танков, орудий. Когда танки с шумом, грохотом, высекая искры из брусчатки, будут проходить перед представителями бронетанковых войск, иной раз Сталин, обращаясь к Я. Ы. Федоренко, началь­нику Главного автобронетанкового управления, человеку, глубоко уважаемому им, бывшему черноморскому матро­су, командиру бронепоездов, шутливо скажет:

— Хороший конь! Покупай коня, Федоренко!

Но для Кошкина эти минуты были полны невиданного напряжения.

...И вот заработали двигатели, обе машины двинулись по кремлевской брусчатке, развернулись, пошли навстре­чу друг другу. Водители их, Дюканов и Носик, были подлинными мастерами своего дела. Трудно судить с полной достоверностью, какие чувства испытывали при­сутствующие. Но, вероятно, простота конструкции (но не примитивность), плавные очертания, «солдатский», народный характер машины стал ощутим в какой-то миг. Это танк на все случаи изменчивой фронтовой обстановки! И Сталин, прервав всеобщее молчание, ска­зал:

— Это будет ласточка в наших танковых войсках! '

И вот вновь танки на шоссе Москва — Украина... Можно удивляться той беспощадности к себе, той само­отдаче, которая окрашивала последние месяцы жизни Кошкина. И обратно на завод он поехал не поездом, а

с танками... Он весь жил мечтами о новой компоновке узлов и агрегатов, об утолщении брони до ста милли­метров.

Вскоре последовало решение, подписанное В. А. Ма­лышевым, И. А. Лихачевым, завизированное А. А. Гореглядом, в котором говорилось, что машины Т-32 прошли трудные испытания с удовлетворительными результатами, что обнаруженные дефекты устранимы, что надо увели­чить лобовую броню, уклон и именовать машину Т-341. Рабочие чертежи выдать. Одновременно испрашивалась некая сумма для награждения товарищей, участвовав­ших в создании KB, Т-34 и мотора В-2...

Малышев в особенности был далек от пылких слов. Шел последний предвоенный год, и надо было совершить самое трудное: замечательную победу конструкторской мысли, патриотический подвиг инженера-коммуниста М. И. Кошкина и его коллег надо было сделать обще­народной победой, наладить серийное производство этой машины.

В июне 1940 года Политбюро ЦК приняло решение «О производстве танков Т-34 в 1940 году», в котором обязало Наркомат среднего машиностроения изготовить в 1940 году шестьсот танков Т-34. Изготовлено было 115 Т-34 и 243 KB... В дни разгрома Франции первый серийный танк был выдан и спешно направлен на уце­левшие участки надолб, противотанковых рвов линии Маннергейма, напоминавшей челюсть с выломанными зу­бами. Эта линия использовалась как полигон... Несколь­ко последующих машин совершили опытный пробег, прой­дя свыше 2 тысяч километров, среди которых были и пес­ки, и болотистые грунты. Выводы комиссии, проводившей пробег, и особенно ее руководителя полковника Черняе­ва были вновь далеко не сплошь оптимистичными. Сотни замечаний по работе двигателя, главного фрикциона, за­биваемого пылью, трещин на траках, плохой работы четырехскоростной коробки перемены передач (нужна бы­ла пятискоростная), тесноты в башне (надо ее увеличи­вать, не уширяя погон) и т. п. породили новую волну споров между военными и промышленниками, поток тре­бований модернизации, «закрытых» только 22 июня 1941 года. Сам Михаил Ильич Кошкин в это время был

1 Иногда это высказывание И. В. Сталина относят ко времени Великой Отечественной войны.

1 Принятие Т-34 на вооружение произошло еще до окончания работы — 19 декабря 1939 года.

132

133

уже безнадежно болен. И, несмотря на все усилия врачей, он умер 26 сентября 1940 года во второй половине дня в заводском санатории.

Освоение Т-34 в серии оказалось делом очень слож­ным, хотя занимались этим опытнейшие советские танко­строители — директор завода Ю. Е. Максарев и глав­ный инженер С. Н. Махонин. Оказалось, что в цехах низ­ки подкрановые пути, что даже руки кадровых рабочих «грубоваты» для новой машины.

«Корпуса мы получали «россыпью» с одного южного завода, — вспоминает С. Н. Махонин. — В декабре 1940 года сделали 80 корпусов. И на всех почти трещи­ны. Как правило, в одном месте: два листа, стык, кромка сострогана, тут идет сварной шов... Как раз у шва тре­щинки. Совсем небольшие, но контролер ловко их обна­руживал: берет он металлическую пыль из-под шлифо­вального круга и посыпает «больное» место... Там нечто вроде усика получается, обнаруживается расслой, тре­щинка.

Это сразу встревожило Малышева, он приказал мне:

— Пошли людей на Север! Пусть посмотрят, как де­
лается КВ. Они начали серийное производство раньше
вас на шесть месяцев.

Об этих же трудностях отлаживания серийного произ­водства на головном заводе вспоминает и бывший его директор Ю. Е. Максарев:

— Постепенно обросли мы стендами, где устанавли­вали детали корпуса, фиксировали их и сваривали. Вскоре по просьбе Малышева приехал к нам Е. О. Патон,
обошел цех 700-й. Сварщиков нам не хватало, мы были
заинтересованы в его автоматической сварочной системе.
Трещины в корпусе действительно мучили, военпреды
быстро сигнализировали в Москву, и приемка останавли­валась. Тогда Малышев прислал профессора Грачева с заданием: «Вводить поправки в режим сварки! Если же
трещинки не страшны — пусть танки идут с ними! Сна­
ряд рассудит...» Оказалось, что трещинки никакой роли
не играли. Стоит добавить чуть больше мела в обмазку,
открыть ворота в цехе («застудить шов») во время сварки — и появятся трещинки.

Помощи Малышева ждали нередко и конструкторы. Вдруг открылось, что не получается должная кучность

боя. Сказывалось и отсутствие опыта обработки погона на карусельных станках, и отсутствие необходимых под­шипников.

Вновь и вновь разгорались схватки с военными, тре­бовавшими и новой коробки перемены передач, и воору­жения танка оптикой, средствами наблюдения.

В этих условиях и были выпущены 115 тридцать­четверок до конца 1940 года, и 1100 машин в первом полугодии 1941 года. К 22 июня 1941 года пограничные военные округа располагали 967 танками Т-34. На всех машинах был установлен высокооборотный дизель-мотор В-2...

...Увидев на одном из полигонов, как, упрямо пере­страиваясь на новый режим, незримый танковый мотор — сверхтруженик — то бросает танк в податливую сырую пашню, где сразу появляется вода, то в полоску песка, то в ров, где на подъеме заглох бы «мотор-белоручка», приученный к иному режиму движения, то на эскарп (вертикальную стенку), Малышев сказал:

— Этот мотор воюет!..

Малышев знал характер работы множества двигате­лей — авиационных, судовых, тепловозных, тракторных, автомобильных. Но ни один из них, не говоря уже о ста­ционарных, закрепленных на фундаменте, работающих в более или менее стабильной, однородной, среде, не знал столь резких перегрузок, такой смены режимов. В зыбу­чем песке, среди осыпающихся камней, на крутом подъ­еме мотор должен, как тяжеловес, замедленно, расчетливо выжать вес, напрячь всю мощь в одном тяговом усилии; в бою, когда нужен был маневренный рывок, он должен был мчаться, как спринтер.

Мотор В-2, созданный в середине 30-х годов, отвечал этим сложным требованиям, обладал удивительным уни­версализмом. Он работал на простейшем топливе — га­зойле, сберегал для авиации бензин, особые масла, давал боевой машине дальность хода в 200—250 километров, был во много раз безопаснее в пожарном отношении, чем бензиновые двигатели немцев ЮМО-21 и «Даймлер-Бенц-503». И главное — он был рожден вместе с тан­ком, готов был, как сердце, перестраиваться соответствен­но нагрузкам, боевым задачам танка. Еще до рождения Т-34 этот мотор, как узнал Малышев, испытывали не­редко для этой не рожденной еще машины: тонкобронный

134

135

танк загружали болванками, доводили вес до того уров­ня, который имел бы танк с броней в 45 миллиметров...

Двигатель В-2 — когда-то он назывался БД-2 (быстро­ходный дизельный) — был готов к тому моменту, когда Малышев стал наркомом среднего машиностроения. Его задача была предельно ясна: быстрее развернуть это производство, учитывая, что ускоренными темпами растет выпуск Т-34, KB, набирают мощность и заводы-дубле­ры... Ни один завод не желал, естественно, ставить на свои танки старые танковые двигатели, которые, услов­но говоря, можно назвать несостоявшимися авиамото­рами...

Малышев, приехав в город, где рождался В-2 и нахо­дился завод, осваивавший серийный выпуск моторов, сра­зу поинтересовался:

— Как рос моторесурс мотора?

Оказалось, что при первых испытаниях на стенде мо­тор ломался именно «беспощадно» — он не щадил само­любия конструкторов. «От него буквально летели куски. И мы боялись, как бы не попало в кого. Заклинивало узлы, перегревалось все. Летели шпильки, «задирало» в цилиндрах, поршень «хлюпал», — вспоминает и приезд Малышева, и все этапы работы Е. М. Лев, главный конструктор сибирского моторного завода в годы вой­ны. — Недалеко от нас «крутила» свой образец с вели­чайшим береженнем группа К. Ф. Челпана. Несколько раз меняли компоновку узлов, ездили в Москву изучать опыт доводки двигателя АМ-34. И до начала серийного производства довели ресурс до 120—150 часов... Малышев выслушал все это, осмотрел один прибор, так называемый «дымомер», которым определялась дымность выхлопа, изучил индикаторные диаграммы. Надо сказать, что тан­кисты очень не любили «осмоления» в двигателе. Так называли они нагарообразование, вернее, следствие несо­вершенного рабочего процесса. Малышев особое внима­ние обратил на это:

— Ищите идеальную камеру сгорания, продолжайте
исследовать рабочий процесс. Учтите, что будущая вой­
на будет идти наверняка не на одних магистралях, до­
рогах. Она пройдет и по проселкам, и по болотам, через
степи, речки, леса. Опыт войны на Халхин-Голе свиде­тельствует об этом. Военные прямо заявили, что танку
даже на фронтовых дорогах нет места! Дороги забиваются обозами, артиллерией, пехотой, танк «выталкивается»

даже с дороги. Мотор должен обладать сверхнадеж­ностью».

...А на заводе в это время уже полным ходом шло освоение серийного производства В-2, своеобразная до­водка двигателя методами технологии. Еще до Малышева сюда попали из ЦИАМа (Центральный институт авиаци­онных моторов) два прекрасных специалиста — конструк­тор Т. П. Чупахин и технолог-виртуоз М. П. Поддубный. Это были люди целиком в духе Малышева, и они обрели теперь полный простор для раскрытия своих незаурядных дарований.

Каждый из этих людей по богатству творческого вооб­ражения, яркости характера был равен создателю Т-34 М. И. Кошкину или одному из соавторов KB H. Л. Духо­ву. Тимофей Чупахин, орловский крестьянин из села Лаврово, в четырнадцать лет прибился в роли своеобраз­ного юнги к отряду знаменитого русского пилота Не­стерова... Летал затем на всех типах самолетов, работал в ЦИАМе над авиационными двигателями. А Михаил Поддубный — участник партизанской войны на Дальнем Востоке (как и молодой Александр Фадеев), рабфако­вец, прекраснейший инженер-технолог! И к тому же че­ловек исключительной отваги...

Доводка, как всегда, обескураживает, возвращает назад. Все сочленения оказываются непригодными. Те­чет масло, обнаруживается перегрев подшипников, дви­гатель «ревет» на стенде слишком малое количество ча­сов, крепления оказываются нежесткими, обнаруживает­ся детонация, сгорание явно неполное... Но доводка при проталкивании в серию, когда любая ошибка или сложность обретают «тираж», — дело еще более ответ­ственное.

М. П. Поддубный и Т. П. Чупахин не просто «до­водили» мотор... Они начали с главного — обеспечения хороших показателей рабочего процесса на всех режи­мах работы дизеля, снижения расхода топлива, устране­ния дымности выхлопа, выброса масла.

Бывали дни, когда Малышев по нескольку раз в день звонил на завод и вызывал или Чупахина, или Поддубного. Он помнил, что новый сложный мотор делается, в сущности, руками вчерашних паровозников. И входив­шие в кабинет Малышева или застигнутые в нем звон­ком с завода сотрудники сразу понимали, о чем идет речь. Звучали термины непривычно «нежного» плана:

136

137

  • Перекос! Непараллелыюсть...

  • Овальность вместо бочкообразности...

  • Корсетность и притирка...

  • Задиры и натяги...

«Оказалось, — как вспоминает один из технологов, — что раньше напрасно не придавали значения полировке, всем этим мелочам — фаскам, рискам. Они оказывались местами сосредоточения напряжений».

Чупахин с Поддубным составили таблицы допусков и зазоров на все детали, научились осваивать цветное ли­тье, спецстали. Они порой говорили: «Конструктор со­здает куклу, технолог должен вдохнуть в нее жизнь!» И на этом пути они решительно дорабатывали детали, упрощали, находили новое.

Возникло к тому же еще одно затруднение, имевшее истоки скорее в мире большой политики... На первона­чальном этапе проектирования В-2 было решено исполь­зовать топливовпрыскивающую аппаратуру немецкой фирмы «Бош».

Эту фирму Малышев знал отлично. Он помнил, как во время своей службы в саперном батальоне под Ленин­градом в 1927 году видел такую картинку: застывший танк с бензиновым двигателем, танкисты возятся с зажи­ганием, пехотинцы, подшучивающие над ними...

Магнето «Бош», Почему искры не даешь?

И вот сейчас оказалось, что аппаратура фирмы «Бош» не приспособлена для работы на В-2.

Остаться без топливной аппаратуры?

Чупахин и Поддубный буквально сутками не выхо­дили из цехов, учили рабочих всем тонкостям изготовле­ния клапанов и седел, плунжеров и гильз, игл и форсу­нок. Эти «топливные пары» и сам класс точности, когда пришлось идти даже на так называемый «селек­ционный отбор», были замечательной школой для всех технологов.

Малышев знал, что подобный процесс шел и на Вос­точном гиганте, где тоже осваивали производство топ­ливной аппаратуры для другого мотора. И для него эти муки и победы были понятны. Во всей «стальной вселен­ной», особенно в области приборостроения, оптики, авиа­промышленности, шла борьба за овладение теми тонко­стями, «мелочами», без которых нет величия целого.

138

...В последний день 1940 года, последнего мирного го­да, Малышев прочитал в «Известиях» статью, не во всем еще ясную, тревожившую память и воображение. Вспо­мнились вдруг и юношеские времена, когда он прочитал своим же товарищам по техникуму доклад «Радий и его свойства». Открытия В. Рентгена, Марии и Пьера Кюри, потрясавшие мир юношеского воображения...

В статье, называвшейся «Уран-235», говорилось о яв­лениях, почти таинственных, говорилось скорее в популя­ризаторском плане...

«...Оно (ядро атома. —В. Ч.) состоит тоже из частиц, по столь яростно, столь дьявольски прочно сцепленных друг с другом, что вторгнуться в эту слитность почти невозможно.

Ядро атома — это самая маленькая и самая прочная крепость на свете. Как бы предчувствуя, что рано или поздно человек обратится к ее осаде, природа защитила ее по самым совершенным методам военного искусства».

Малышев был так увлечен, что не слышал несколько мгновений телефонного звонка, его лицо приняло редкое уже мечтательно-задумчивое выражение... В статье опи­сывался далее обстрел ядра нейтронами, начинающаяся цепная реакция. «Курок спущен, выстрел направлен в самую жизненную точку природы, в тот секретный, сверхзащищенный пункт, который она берегла так рев­ностно...»

Он легко пробирался сквозь частокол художествен­ных образов, этот слой накладывающихся извне беллет­ристических красок ему был не нужен. Но незнакомое еще название «циклотрон», обстрел нейтронами, почти незнакомое имя строителя этого сооружения, названного «атомной пушкой», И. Курчатова, сам разговор об ура-не-235 — одном из изотопов урана!..

Неведомые виды энергии, к которым подбирались со­ветские ученые, тот факт, что Центральный Комитет пар­тии находил возможным даже сейчас выделить немалые средства для строительства этих «пушек», — все вселяло в сознание Малышева, государственного деятеля и инже­нера, уверенность и особую беспокоящую радость.

Борьба за топливную аппаратуру, подвиги в царство миниатюр, прорыв в крепость атома... Достанет ли вре­мени, чтобы закрепить эти успехи в новой сфере? Закре­пить до такой степени, чтобы чрезвычайное стало есте­ственным...

139

Малышев подошел к окну кабинета. Снег, почти не­весомый, падал на брусчатку кремлевских площадей, воз­вращал и мысль и чувство к домашним, новогодним ра­достям. Но некий незатихающий отзвук прочитанного не смолкал, заставлял по-новому видеть привычный мир.

В середине марта 1941 года Малышев приехал в один уральский город. Это была одна из последних предвоен­ных поездок. Вместе с ним прибыла и группа ответствен­ных работников наркомата — II. С. Кучумов, в недавнем прошлом главный инженер Горьковского автозавода, Г. Р. Фрезеров.

Ровно месяц назад закончилась XVIIIВсесоюзная партийная конференция, на которой было сказано, что «успехи освоения новой техники и рост оборонной про­мышленности позволили значительно повысить техниче­скую оснащенность Красной Армии и Военно-Морского Флота новейшими видами и типами современного воору­жения». Но ощущалось, что на все явно не хватает средств и сил. Заложенные в 1938—1940 годах три линейных корабля и два тяжелых крейсера из-за нехватки метал­ла и производственных мощностей были приостановлены строительством. Идея большого флота в полном объеме из-за перегруппировки мощностей и ресурсов оказалась не вполне реализованной.

Конференция вскрыла много недостатков, объясняе­мых только неизжитой расхлябанностью, излишней щед­ростью в расходовании ресурсов. Страна имела в 1940 го­ду, это хорошо знал Малышев, 710 тысяч металлорежу­щих станков. Стало возможным добавлять кое-что к го­лодному пайку предприятий. Но сколько еще станков простаивают и в цехах, и на складах! Дефицитные, ред­кие агрегаты используются не по назначению.

Восточный машиностроительный завод переживал трудные дни. Уже летом 1940 года Малышев подготовил постановление, обязывавшее завод готовить производство для выпуска нескольких сот танков KB в год! Замести­тель наркома Госстроя П. А. Юдин уже был на Урале, создал строительную организацию, и началось строитель­ство нового танкового корпуса. Но дело еще развертыва­лось крайне медленно.

Другим серьезным заданием, которое дано было Малы­шевым, было изготовление одного авиационного двигате-

ля. Конструкция, рожденная в ЦИЛМе, была совсем не­технологичной, и ТН-12 (топливный насос) не «шел»... Малышев слушал доводы технологов А. И. Глазуно­ва и Н. Н. Перовского, припоминал подобные случаи освоения, жалобы технологов на конструкторов, улавли­вал, что они справедливы. Но если пойти им навстречу, то мотора не будет.

  • Что же предлагаете?

  • Принять наши изменения!

  • Сколько же этих изменений?

  • Около семисот...

  • ?!

Спокойно решить вопрос было невозможно. Малышев знал, что на Урал по поводу насосов директору 12 фев­раля звонили из Москвы. На следующий же день И. Со­ломонович, директор, объявил об этом на совещании. Не выполнялся заводом план и по транспортным маши­нам С-2.

И на совещаниях в дирекции, на хозяйственном акти­ве 18 и 20 марта 1941 года, на которых присутствовал и первый секретарь обкома, руководители ощутили в полной мере и суровость, бескомпромиссность решений своего наркома, и его выдающиеся инженерные и организатор­ские способности.

Сохранившиеся на заводе стенограммы этих совеща­ний позволяют увидеть наступательный характер Малы­шева, разгадывающего среди потока речей, обещаний, за­верений слабости завода, «болевые» участки.

Инструментальный цех... В течение года он, оказы­вается, не дает никакой оснастки, приспособлений.

Малышев. Откуда он может давать, если инструмен­тальный цех не что иное, как кустарная мастерская. Разве можно иметь на заводе такой инструментальный цех в 130 станков при наличии в цехах трех тысяч ме­таллорежущих станков? Уважающий себя цех имеет та­кую инструментальную мастерскую. Вы проваливаетесь и будете проваливаться, пока не укрепите свой тыл. Вы будете проваливаться и по С-2, и по KB, и по ТН-12, будете проваливать все народное хозяйство и оборону нашей страны, пока не укрепите свой тыл, а первым тылом для машиностроительного завода является инстру­ментальный цех. У вас это не цех, а несчастье.

Либерман. Я свою оснастку и всю продукцию имею и, исходя из этого, укрепляю свои тылы.

140

141

Малышев. Вы как хуторянин живете.

Либерман. Да, я завел «свой хутор» и программу вы­полняю неплохо.

Малышев. Вам это делает честь как начальнику цеха, но мы хотим решить задачу с заводской точки зрения, а также и с точки зрения государственной.

Малышеву удалось создать перелом и на этом сове­щании, и на активе у директора.

Надолго запомнились и конкретные советы, и общие идеи Малышева:

«Техникой на заводе, по существу, не занимаются. Всех захватили вопросы снабжения, все заняты диспет­черскими делами, беготней за деталями, выколачиванием «дефицитки» на главный конвейер. Директор, главный инженер, руководящие работники заводоуправления пре­вратились из технических организаторов производства в снабженцев. Но снабжением легче заниматься, чем тех­никой. И в итоге потеряли инженерный опыт. Восемь лет завод выпускает один вид продукции, а никаких улучшений не внесено.

...Нельзя на девятитонных молотах штамповать разные мелкие детали, с чайное блюдце величиной... Это азиат­чина, варварское использование оборудования».

В Москве Малышева ждали дела, которые невозмож­но было ни отложить, ни передать другому.

Вновь вспыхнули споры с \ «танкистами» о модерни­зации Т-34 на головном заводе, споры, разрешившиеся в первый день войны.

Поездка на завод в эти последние дни перед войной не уходила из памяти.

РОЖДЕНИЕ ТАНКПРОМА

На всем протяжении фронта от Барен­цева до Черного моря идут ожесточен­ные бои...

Из сводки Совинформбюро (лето 1941 года)

Огромный Львовский выступ Юго-Западного фрон­та, перерезаемый с севера на юг Саном, Днестром, Бу­гом, прикрытый со стороны Белоруссии длинной полосой припятских болот и лесов, устоял в первый и второй день Великой Отечественной войны. Лихорадочное стрем-

ление группы немецких армий «Юг» запереть советские войска в «котле» между Перемышлем — Дрогобычем — Львовом но увенчалось успехом. Все, кажется, шло но давно намеченным планам гитлеровских генштабистов, но хитроумные комбинации с обходами, клещами, с предполагаемыми «функционирующими переправами» у Киева путались, не доводились до конца. Горели тихие галицийские деревни, мелькали то и дело нарисованные еще во Франции и на Балканах на бортах танков оска­ленные пасти волка, тигра, но танковые колонны отка­тывались от неожиданного, скорее досадного вначале огня, сворачивали с дорог и вязли в болотцах с изумрудной зеленью. Под Равой-Русской, где сражалась 41-я стрел­ковая дивизия А. Г. Микушева — за два дня до начала войны он собрал все распыленные подразделения диви­зии, вывел со сборов ее артиллерию, отменил все отпус­ка, — пять вражеских дивизий шесть суток не могли одолеть рубеж государственной границы!

Много сводок и приказов услышали за бесконечно трудные годы страна и армия после памятного воскре­сенья 22 июня 1941 года, когда в полдень прозвучали слова народного комиссара иностранных дел СССР:

«Сегодня, в 4 часа утра, без предъявления каких-либо претензий к Советскому Союзу, без объявления вой­ны германские войска напали на нашу страну, атакова­ли наши границы во многих местах и подвергли бомбеж­ке со своих самолетов наши города — Житомир, Киев, Севастополь, Каунас и некоторые другие, причем убито и ранено более двухсот человек...»

Но вся страна, и особенно бойцы, уже сражавшиеся на всей огромной огненной дуге фронта от Либавы до Перемышля, запомнили первое радостное сообщение:

«На Шяуляйском и Рава-Русском направлениях про­тивник, вклинившийся с утра в нашу территорию, во второй половине дня контратаками наших войск был разбит и отброшен за госграницу...»

«Чем стремительнее наступление, тем меньше жертв», — повторял во всех трудах гитлеровский тан­ковый стратег Г. Гудериан. Сейчас он скорее подстегивал этими словами, чем теоретизировал на эту тему. Но пе­ред танковой группой Клейста уже к вечеру 23 июня вырисовалась совсем иная перспектива. Фронтальные удары, медленное вытеснение, призрак изнуряющей бес­перспективной позиционной войны и даже... отступления!

142

143

Все это без надежды выйти на оперативный простор, ско­рее «сожрать» стратегическое пространство, для вообра­жения бандитов нечто страшное, непосильное, пугаю­щее, чтобы перемолоть его гусеницами танковых армий, заставило фашистское командование спешно искать но­вых решений.

К 24 июня, нащупав на Ровенском направлении раз­рыв шириной около 50 километров в стыке 5-й и 6-й со­ветских армий, командование армий «Юг» ввело в него массированный «танковый клин», все наличные силы 1-й немецкой танковой группы. Гул множества моторов затопил тихие сельские дороги от Ковеля, Сокаля до Луцка. Смрадный дым и копоть оседали на белых, уто­нувших в зелени хатках, покалеченные, смятые танка­ми повозки, скелеты обгоревших самолетов усеяли поля, кюветы дорог. Кажется, еще небольшое усилие — и до­садная «заминка» исчезнет, все пойдет строго по утверж­денному графику. Потоки машин со снарядами, весело гогочущими солдатами в касках, автобусов с армейскими тылами, штабных машин, за стеклами которых виднелись фигуры в генеральских мундирах, в фуражках с высокой тульей над строгими лицами, будто окаменевшими в вы­сокомерном презрении ко всему, что посмело нарушить их математически точный расчет, хлынули на юго-восток...

Шли грузовики немецкого, французского и чешского производства, солдаты сидели аккуратными рядами — два ряда спинами друг к другу, два ряда — снова спи­нами друг к другу. Иногда достаточно громко, но столь же машинно слышались песни, заботливо вложенные в эти уже отделанные пропагандистским ведомством Шираха головы: «Барабаны гремят по всей земле», «Вперед, вперед». Мир не имел тогда возможности вслушиваться в эту чудовищную возбуждающую патетику.

Если весь мир будет лежать в развалинах, К черту, нам на это наплевать. Мы все равно будем маршировать дальше, Потому что сегодня нам принадлежит Германия, Завтра — весь мир.

Весь этот поток машин, фургонов, мотоциклистов с закатанными по локоть рукавами гимнастерок, броне­транспортеров двигался на восток, глотая километ-

ры, деревни, поля, обдирая кору деревьев, разваливая хаты.

...Экипаж новенькой, еще не бывавшей в бою три­дцатьчетверки — механик-водитель Михаил Шитов, за­ряжающий Георгий Кухалашвили, командир Тимофей Шашло — ожидал вражескую колонну, «танковую сви­нью», у кромки леса. Они не знали еще, что командова­ние Юго-Западного фронта спешно подтянуло на направ­ление главного удара немецких войск, в район Луцк — Броды — Ровно, многие механизированные корпуса. Уже подходил 9-й корпус, которым командовал генерал-майор К. К. Рокоссовский, подтягивался, преодолев спешно рас­стояние в двести километров, 19-й корпус генерал-майо­ра Н. В. Фекленко... Не знали эти танкисты, еще не бы­вавшие дальше привычного танкодрома с его «стенками», обрывами, участками «сплошного песка», и всех возмож­ностей новой своей машины.

Еще меньше знали они, эти простые советские бойцы 1941 года, что, помимо военных начальников, за пер­выми боями тридцатьчетверок пристально следят и лю­ди в штатском, люди, успевшие изготовить эти первые 1225 танков Т-34 и 636 KB... Следят и конструкторы, и все рабочие коллективы, и нарком. Малышев отлично знал, что именно Особый Киевский военный округ (ныне Юго-Западный фронт) получил перед войной... Что же он по­лучил? Да, только в дислоцированном под Львовом 15-м мехкорпусе генерал-майора И. И. Карпезо было 100 танков Т-34 и КВ. Грозная продукция южного завода шла в последние предвоенные месяцы в части, располо­женные во вновь воссоединенных с Украиной западных землях. Там строили танкодромы, спешно переучивались старые танкисты и молодые солдаты весеннего призыва, обучение которых предполагалось закончить к 1 октября (1941 года. Но в отличие от KB, уже повоевавшего на Карельском перешейке, тридцатьчетверка еще не была в массовых сражениях '.

1 Не только Малышева интересовало это особое, может быть, частное обстоятельство. Разговаривая 24 июня с командующим 5-й армией генералом М. И. Потаповым, начальник Генерального штаба Г. К. Жуков спрашивал: «Как действуют ваши KB и дру­гие? Пробивают ли броню немецких танков и сколько примерно танков потерял противник на вашем фронте?» И в ответ на до­клад М. И. Потапова: «Танков KB больших имеется 30 штук. Все они без снарядов к 152-мпллиметровым орудиям. У меня имеются

144

10 В. Чалмаев

145

...Бой медленно приближался. Танкисты с удивлени­ем и даже недоумением проводили последнюю пеструю, возбужденную толпу беженцев, бежавших из пригра­ничных сел, местечек, галицийских городков.

...Самолеты с раздвоенными хвостами появились над лесом, где стояли тридцатьчетверки, неожиданно. Нет, они не бомбили. Было что-то непривычное в том, что лет­чики будто разметили участки поражения, сбросив дымо­вые шашки, очертили фланги боевых порядков и улете­ли... «на завтрак». Вслед за ними, словно демонстрируя силу расчета, представляющую поступь единого меха­низированного чудовища, прилетели бомбардировщики. И сразу же двинулись на «обрабатываемое» простран­ство колонны танков с крестами на башнях.

Ждать нечего! Только стремительное сближение, бой снимет тревожное напряжение, невольную неуверен­ность... И вот взревели моторы, машины двинулись через пшеничное поле навстречу гитлеровцам.

Вспоминая об этом сражении, одном из многих в эти жаркие июньские дни, Тимофей Шашло, впоследствии Герой Советского Союза, точно воспроизвел тогдашний строй чувств своих друзей:

«Ревут двигатели, вспыхивают взрывы... В нашу ма­шину ударило чем-то тяжелым. В танке поднялась ме­таллическая пыль. «Все — подумал я, — приехали! По­пал, гад! Танк дальше не пойдет». К счастью, ошибся. Механик-водитель Михаил Шитов спокойно взглянул в смотровую щель и перешел на третью скорость.

Мелькают деревья, кусты, земля убегает вверх, а ку­сок неба летит под гусеницы. Вот он, враг! Его силуэт у меня на прицеле. Делаю первый выстрел. Сердце зами­рает: попал или нет? Нет. Промах. Теперь его очередь, но наш танк производит удачный поворот — и вражеский снаряд взрывается где-то сбоку.

Второй выстрел. И снова промах. Что это значит? Стреляю, кажется, правильно, но не попадаю! Начинаю понимать: враг не глупый — увертывается. В третий раз нажимаю на спуск — на гитлеровской машине вспых­нуло яркое пламя. Танк завертелся на месте, далеко в сторону отлетела его башня.

танки Т-26 и БТ, главным образом старых марок, в том числе и двухбашенные», — Жуков напомнил командарму, что KB, воору­женные 152-миллиметровой гаубицей, стреляют и бетонобойными снарядами... (Г. К. Ж у к о в. Воспоминания и размышления.)

146

— Первый! — задрожал мой голос в танкофоне.

Первая победа над врагом окрылила нас. И мы на­чали охотиться за вторым танком. Вскоре заряжающий Гера Кухалашвили воскликнул:

— Второй! Горит, сволочь...

Бой продолжался шесть часов. Он закончился раз­громом противника. Наши потери оказались совсем не­значительными: из строя вышло несколько машин, баш­ни которых были сорваны прямыми попаданиями авиа­ционных бомб. Фашистские снаряды не брали нашу броню. На своей машине мы обнаружили двадцать вмя­тин».

И такие бои, где словно в слоеном пироге смешива­лись танковые колонны, где громились клинья фашист­ских танковых «носорогов», на шесть дней остановили движение врага.

В этих боях было все и стремление больше да­вить вражеские машины гусеницами, забывая о силе ог­ня, заставлявшее командиров рот, батальонов кричать по радио «Огонь! Огонь! Огнем прокладывайте дорогу, гусе­ницами завершайте!», и скрытая радость от того, что броня прекрасно «стоит» перед снарядами врага, особен­но броня KB, и ощущение маневренности машины, и за­висть «безлошадных» танкистов, потерявших в боях ста­рые, изношенные «бетушки» и Т-26.

Что делал в эти дни начиная с 22 июня Малышев — и как нарком среднего машиностроения, и как один из заместителей главы Советского правительства?

Малышев 22 июня в четвертом часу утра приехал на дачу в Архангельское. Суббота и ночь на воскресенье прошли в тревожном ожидании. Он несколько раз воз­вращался из наркомата в Кремль, беседовал с Я. Н. Федоренко. На даче еще горел свет в одном из окон, хотя уже рассветало. Но вскоре, едва машина въехала во двор, свет погас. Он догадался сразу: значит, Лия, учив­шаяся в седьмом классе, опять зачиталась до утра, но, услышав знакомый шум автомобиля, быстренько «усну­ла». Но ни посмеяться, ни пожурить ее за это так и не пришлось. Едва он вошел в дом, зажег свет на кухне, как резко зазвонил телефон. И как ни тревожны были все предшествующие дни, по изменившейся интонации Малышева, молчанию все домашние сразу поняли, что произошло что-то необычное. Малышев положил трубку и тихо, как будто про себя, произнес:

10* 147

— Война!

В эти несколько первых суток после 22 июня время исчислялось буквально часами, минутами. С утра 22 июня, когда все работники наркомата, услышав о чрезвычайном сообщении, срочно явились на Ново-Рязан­скую, они увидели и своего наркома — он то появлял­ся в наркомате, то уезжал в Кремль — предельно суро­вым, собранным, требовавшим одного:

— Будьте готовы к самым неожиданным заданиям в
ближайшие же часы! Изучайте любое сообщение с фрон­та о наших машинах.

Но и его собственные представления в эти первые дни, как и представление многих других руководителей промышленности, стремительно менялись, преображались. Об этом свидетельствуют два любопытнейших факта.

Военные — прежде всего Я. Н. Федоренко, руково­дители полигона — почти настояли на своем: решение о снятии Т-34 с производства, создании танка Т-34М (мо­дернизированного, или «малышевского», как шутили работники завода) почти состоялось, перед заводом выри­совывалась перспектива — делать вновь БТ-7М... И вой­на не случайно застала директора завода Юрия Макса-рева в Москве: все эти решения ломали и без того еще не отлаженное производство.

Узнав о начале войны, Ю. Е. Максарев сразу позвонил Малышеву. Неизменный помощник нар­кома В. С. Сумин снял трубку, узнал директора, все эти дни не покидавшего наркомат, и сразу предложил:

— Срочно приезжайте! Вячеслав Александрович ско­ро будет, вы понадобитесь...

Разговор у наркома был кратким, не оставлявшим места сомнениям. Ощущалось, что Малышев полон энер­гии, что мгновенное оцепенение при известии о начале войны позади. И он обрел новый взгляд на довоенные — уже довоенные! — споры.

— Немедленно возвращайтесь на завод... Никаких
модернизаций Т-34, задерживающих выпуск машин.
Улучшение, модернизация — в ходе производства, без
снижения выпуска машин. План, — и тут Малышев сделал, как всегда, отметку в записной знакомой «красной
книжечке», — двести пятьдесят машин в месяц уже в
июле. Считай это не приказом наркома, а... постановле­нием Совнаркома. Для выполнения его вооружим тебя, —
он протянул Максареву мандат СНК СССР со знакомой

подписью «Малышев», на котором стоял порядковый номер «первый», — этим документом... О помощи тебе мы позаботимся. И немедленно по возвращении на завод всю документацию на Т-34 отправить с группой специалистов на Волгу.

  • Как? Судостроителям?..

  • Да, в ближайшие дни, вероятно, многое прояснит­ся. Но Верхневолжский промышленный район слишком серьезная величина в нашей промышленности, чтобы... не делать танки...

Это был первый документ военного времени, подпи­санный Малышевым, цифра плана в 225—250 машин — все оказалось лишь началом, шагом к новой системе мер и оценок.

Уже через несколько дней, как вспоминает П. -С. Кучумов, в те дни начальник технического управления Средмаша, Малышев на одном из ночных совещаний медленно, четко выделяя цифры, зачитал два коротких сообщения с фронта, относившихся к тому же приграничному сра­жению:

«На Луцком направлении в течение дня разверну­лось крупное танковое сражение, в котором участвовало до 4 тысяч танков с обеих сторон. Танковое сражение продолжается» (29 июня 1941 года).

«...На Луцком направлении продолжаются крупные танковые бои, в ходе которых наша авиация нанесла ряд сокрушительных ударов по танкам противника. Резуль­таты боев уточняются» (30 июня 1941 года.)

Зачитав эти сообщения, Малышев посмотрел на Сте­пана Акопова, других работников ряда отделов Средмаша и добавил:

— Вот это бой! Четыре тысячи танков! А над чем мы
пока бьемся? Двести-триста в месяц на головном заводе!!
А ведь военную продукцию изготовлять вечно никто
не позволит. Рассчитывать на то, что Германия не выдержит
такого темпа? Не восполнит потери? Мы не можем идти на
это... Где, где нам организовать так производство, чтобы
довести выпуск до ста танков в день?

Это была совершенно иная мера событий, задание чрезвычайно сложное. Танк на конвейере! Даже вид­ные специалисты по организации массового производ­ства задумались: нигде в мире не было только массово­го, но и крупносерийного производства танков. Первые предложения были высказаны осторожно.

148

149

Малышев ненадолго задумался, подошел к карте, ви­севшей на стене кабинета:

— Готовьте проект постановления правительства...

Но это предложение, закрепленное затем в постанов­лении ГКО №1, многие другие решения, предложения — был момент, когда этот план о ста танках в депь связы­вался и с московской и подмосковной группой заводов, — лишь частица, эпизод в потоке дел наркома, его заме­стителей, всего аппарата. Между 22 июня и 3 июля, ког­да Малышев слушал речь И. В. Сталина 3 июля, изла­гавшую основные положения Директивы ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 года, произошли события, еще более серьез­ные, родились решения, имевшие поистине величайшее значение для судеб танковой промышленности, для обо­роны страны и создания — уже к весне 1942 года и до конца войны — полного преимущества советских танко­вых войск.

Освещая развитие этих событий, авторы «Истории Коммунистической партии Советского Союза» говорят об одном заседании, показывающем, как уже с первых дней руководил героической борьбой советского народа Цент­ральный Комитет Коммунистической партии:

«На заседании Политбюро ЦК партии 24 июня группа работников танкостроительной промышленности во главе с членом ЦК, наркомом среднего машиностроения В. А. Малышевым доложила о нуждах танкового произ­водства. На следующий день, 25 июня, Политбюро приняло решение об увеличении выпуска тяжелых и средних танков. В соответствии с этим вынесены два совместных постановления ЦК ВКП(б) и СНК СССР: «О производстве брони и танков KB» и «Об увеличении выпуска танков KB, Т-34 и Т-60, артиллерийских тягачей и танковых дизелей на III и IV кварталы 1941 года».

Глубочайший смысл этих решений, раскрывавшийся не сразу — в ночь с 25 на 26 июня Малышев с группой директоров, специалистов, конструкторов, с заместителем наркома государственного строительства П. А. Юдиным, своим однокурсником по МВТУ, вылетел в Горький и на Урал, — состоял в одном: у нас еще нет массового произ­водства танков, у нас должна быть мощная комплексная танкостроительная промышленность.

Что для этого нужно? Переключение на новый про­филь гигантов советского машиностроения, перераспреде-

ление в пользу танкового производства ресурсов металла, оборудования, топлива, рабочей силы. В руки Малышева попадало и судостроение, и станкостроительная промыш­ленность.

Без промедления были решены и другие организа­ционные вопросы.

Удовлетворяет ли этим задачам организационная структура, при которой броню для танков дают заводы, принадлежащие Наркомату судостроения, тяжелые тан­ки создает Наркомтяжмаш, средние и легкие — Средмаш, моторы для танков — тоже по крайней мере два наркомата, а станки — Наркомстанкопром? Нет, на данном этапе уже не удовлетворяет. И хотя уже с 24 июня фактически все вопросы танкового производства сосредоточивались в руках Малышева, было решено вско­ре — это произошло 11 сентября 1941 года — создать Народный комиссариат танковой промышленности во гла­ве с В. А. Малышевым. Наркомы судостроения и станко­строения, А. А. Горегляд, директора Северного и Запад­ного заводов М. Н. Попов и И. М. Зальцман, создатель KB Ж. Я. Котин, позднее А. М. Петросьянц стали замести­телями Малышева.

Историческим, круто изменившим весь строй оценок, предположений и чувств Малышева, всех, кому вручалась судьба танкостроения, было решение, принятое по пред­ложению И. В. Сталина на этом же заседании 24 июня, об эвакуации броневых станов.

Вспоминая об этом, один из участников совещания 24 июня, бывший директор Северного завода и замести­тель Малышева в Наркомтанкопроме, Михаил Попов от­метил в своих воспоминаниях и рассказах об этом со­бытии один момент:

  • Сталин неожиданно спросил: «А где у пас броне­вые станы?» Я ответил, что это известно всем присут­ствующим. В основном у судостроителей. У пас на Севе­ре, в Приазовье, относительно небольшой стан есть на одном старом заводе.

  • Эвакуируйте их немедленно на Урал, в Западную Сибирь...

Нас, директоров, выезжавших в Москву еще 23 июня, председателя Госплана Н. А. Вознесенского, В. А. Малы­шева, наркома тяжелого машиностроения Н. С. Казакова, можно понять в этот миг, если представить следующее: такое предло5кение, услышанное где-то на более частном

150

151

совещании в наркомате, было бы, всего вероятнее, рас­ценено как преждевременное, малодушное... Да и сам по себе демонтаж стана, прокатывавшего листы длиной до 10—12 метров, шириной от 3 до 4 метров, — это дело колоссальной трудности. Десятки валков, электромоторов, нагревательные колодцы, система коммуникаций... Но, представив сразу же этот гигантский объем работы по демонтажу уникальных сооружений, представив клети, электромоторы, всю гидравлику, километры проводки, мы тут же оценили всю разумность этого предложения. Если эвакуировать их, то работы надо начинать сейчас же. Иначе можно не успеть.

Эта мысль вскоре же перестала быть ошеломляющей новостью, все стали называть уральские города, куда сле­дует вывезти тот или иной стан. Но вопрос о месте эва­куации тогда, 24 июня, до конца не был решен. Его дол­жен был решить Малышев, в эту же ночь улетавший на Урал.

26 июня судьба южного стана была обсуждена на совместном заседании представителей разных наркоматов с участием И. Ф. Тевосяна, С. 3. Гинзбурга, Н. С. Каза­кова, И. И. Носенко и двух руководителей главков, Я. В. Юшина и А. А. Хабахпашева. Было решено (и записано в особом документе) начать демонтаж стана в Приазовье с 15 июля, чтобы уже 15 сентября 1941 года пустить его.

Документы, приказы, переписка... Сейчас может по­казаться удивительным эта основательность, документированность решений. Как ни суровы, ни угрожающи бы­ли обстоятельства, но все решения ЦК ВКП(б) и СНК СССР всегда опирались на точный анализ, расчет развития производственных мощностей, сосредоточенные в Госплане, руководимом Н. А. Вознесенским. И когда ди­рективой ГКО от 4 июля 1941 года было предложено Гос­плану пересмотреть всю хозяйственную политику, «выра­ботать военно-хозяйственный план обеспечения обороны страны, имея в виду использование ресурсов и предприя­тий, существующих на Волге, в Западной Сибири и на Урале, а также ресурсов и предприятий, вывозимых в порядке эвакуации», была вновь создана ответственная комиссия. В комиссию вошли Н. А. Вознесенский (пред­седатель), В. А. Малышев, М. Г. Первухин, М. 3. Сабу­ров. В короткий срок, к 16 августа, комиссия представила этот военно-хозяйственный план на IV квартал 1941 года

и на 1942 год по районам Поволжья, Урала, Западной Сибири, Казахстана, Средней Азии, где вновь пред­усматривалось «резкое увеличение производства танков на заводах Народного комиссариата среднего машино­строения, а также увеличение выпуска танковых дизелей...»

Но документы, планы опережались порой конкретны­ми событиями. Шла напряженнейшая — и снова при непосредственном участии Малышева — перестройка за­водов. Годы были втиснуты в месяцы, недели спрессова­лись в часы. Те безвестные порой бойцы, что притупля­ли, крошили, ломали бронированный оскал «свиньи фа­шизма», бросались с гранатами, бутылками горючей смеси под танки врага, создавали пусть стесненный, но крайне необходимый простор для перебазирования, для действий заводов. Этого единства фронта и тыла, скрепленного кровью бойцов, Малышев никогда не забудет: «Наша танковая промышленность за годы войны прошла в об­ласти внедрения техники и технологии путь, на который в довоенное время было бы затрачено 10—15 лет. Не­смотря на трудности, вызванные войной и, в частности, переводом сотен и тысяч предприятий на восток, Совет­ское правительство сумело выделить танковым заводам большое количество нового оборудования, которое и со­здало базу для массового выпуска танков». Но это будет сказано уже в 1946 году. В июне 1941 года это все толь­ко началось...

УРАЛЬСКИЙ РУБЕЖ ОБОРОНЫ

...В навязанной нам войне с фашистской Германией решается вопрос о жизни и смерти Советского государства, о том — быть народам Советского Союза свободными или впасть в порабощение. Теперь все зависит от нашего умения быстро организоваться и действовать, не теряя ни минуты...

Из Директивы Совнаркома СССР И ЦК ВКП(б) 29 июня 1941 года

Уже в пути на Центральный аэродром (бывшее Ходынское поле, с него-то всю войну и летал Малышев на Урал, в Сталинград) он узнал, что ввиду важности зада­ния его самолет поведет В. С. Гризодубова.

152

153

  • Как? Валентина Степановна? — переспросил Ма­лышев.

  • Да, она... Полк специального назначения будет ор­ганизован позднее.

Валентина Гризодубова, как и ее боевые подруги Ма­рина Раскова, Полина Осипенко, была для Малышева че­ловеком более чем известным. Полет «Родины», начав­шийся на подмосковном аэродроме 24 сентября 1938 года, посадка среди дальневосточных сопок, многодневные тре­вожные поиски Марины Расковой в тайге, — даже встре­воженная событиями последних двух суток память легко восстанавливала все. Друзья В. С. Гризодубовой — В. П. Чкалов, М. В. Водопьянов, И. Д. Папаинн — бы­вали в те же годы в Коломне.

Малышев вспомнил и мартовские дни 1939 года, Кремлевский дворец, работу XVIII съезда ВКП(б). Он, делегат рабочей Коломны, молодой нарком тяжелого машиностроения, знает, что на следующий день он будет выступать, волнуется необыкновенно. И как легко вдруг стало на душе, когда на трибуне появилась эта про­славленная летчица, чтобы приветствовать съезд от име­ни москвичей! «Пусть жe знают враги, что непобедим и могуч советский народ, превративший свою Родину в могучую, грозную, несокрушимую крепость социализ­ма» — эти слова всколыхнули весь зал. Как на далеком экране, когда не слышно голосов, шума аплодисментов, на мгновение отчетливо вспыхнула в сознании Малыше­ва эта, теперь уже довоенная, картина...

Директора, инженеры уральских и приволжских за­водов, увидевшие Малышева 25—27 июня, партийный и хозяйственный актив, перед которым Малышев выступал в ночь на 3 июля, множество работников аппарата Сои-наркома и Наркомата среднего машиностроения едва ли догадывались, что он, неизменно собранный, энергичны.!, буквально дробящий всякие преграды на пути к «тан­кам массового производства», пережил в эти дни и ночи немало тревог, ломки многих довоенных представлений. Даже его, жившего на огромной скорости, в предельной боеготовности, опередил, больно ударил ворвавшийся в сознание вихрь событий.

Предложение Сталина на совещании в Политбюро 24 июня эвакуировать броневые станы, исходную базу танкостроения, на восток смяло, жестко отбросило все, что каждый из наркомов, директоров, танкистов до этого

думал о войне. Никто не потерял самообладания: ни Н. А. Вознесенский, ни Я. Н. Федоренко, главный тан­кист, ни Н. С. Казаков, нарком тяжелого машинострое­ния, ни М. Н. Попов, директор Северного завода. Но Ма­лышев почувствовал себя — и это чувство не уходило и сейчас, когда он ехал по ночной, не изменившейся еще Москве, — в положении машиниста, которому вдруг на полном ходу, на подъеме, когда и локомотив работает на пределе, добавили сотню тяжелых вагонов. От неожидан­ной тяжести судорожная волна пробегает в таком случае по составу, запоют, заскрипят, напрягаясь, сцепления.

Малышев видел этот бронелист, который вылетает в шуме и грохоте из-под валков, «правится» на особых прессах, режется «огнем и мечом» для деталей корпусов KB и Т-34... И вдруг этот поток прекращается, а враг, уже подходящий к Минску, будет взламывать оборону на Смоленском направлении, под Ленинградом и Моск­вой. И на сборочных стендах нет листа, а сами станы в десятках эшелонов, рассыпанные на тысячи узлов, еще проталкиваются — месяц-два — сквозь встречный поток военных грузов на перегруженных железнодорожных пу­тях?! И сейчас, закрывая порой смыкающиеся от уста­лости глаза, Малышев не знал ответа на этот формули­руемый ходом событий вопрос. Перерыв в производстве танков был неизбежен, и... перерыва быть не должно!

...Поднявшись по короткой лесенке в салон «Дугласа», Малышев торопливо поздоровался с В. С. Гризодубовой (война застала ее на посту начальника Управления меж­дународных авиалиний), сел в одно из кресел и долго, не замечая ни гула заработавшего мотора, ни взлета, глядел невидящим взглядом перед собой.

Группа людей, летевших вместе с Малышевым на Урал, была небольшой — один из секретарей (Е. Н. Круглов), несколько военных из ГАБТУ, П. А. Юдин, заме­ститель наркома государственного строительства (Гос­строя) СССР, несколько инженеров. Другая часть «мис­сии Малышева», как будут писать позднее историки, — будущий начальник производства Уралмашзавода И. С. Исаев, крупнейший инженер-металловед Д. Я. Бадягин с Севера, главный технолог крупного завода И. А. Маслов и др. — уже выехала.

В полутемном салоне самолета в первые часы полета было тихо. Скрытое напряжение малышевской мысли, ощущавшееся даже в непривычной для его сотрудников

154

155

неподвижности, молчаливости, тугое закручивание незри­мой «пружины» воли, яростной решимости, о которой до­гадывались работники, знавшие этот характер, передава­лось всем.

Трудности не пугали его и раньше. Сознание ответ­ственности, делающее других чрезмерно осторожными, его скорее окрыляло, чем страшило. Даже неудачи, трево­ги он привык переносить не без некоторого своеобраз­ного удовлетворения, как ту бурю, которая рождает же­лание «поспорить и помужествовать с ней». Власть, вы­сокие полномочия для него, как и для многих других руководителей тех лет, грозных директоров военного вре­мени, была прежде всего рабочим инструментом, острым, многогранным, для достижения общегосударственного успеха. Иного использования власти он просто не знал, она—была не его личное достояние, а именно доверенный

народом, партией сложный, ответственный инструмент. Но, помимо этих качеств, в известной мере социаль­ных, общих для всего поколения железных наркомов и директоров 30-х годов, в характере Малышева, как сверх­прочные пластинки на режущей части инструмента, были и особые, лишь ему присущие свойства. Он давно уже привык объединять в каждом решении и политический взгляд, оценку коммуниста, и инженерный расчет, и орга­низаторскою дальновидность. И если для многих между планом, острейшей необходимостью спешно наладить производство танков на Урале и нынешним положением (еще шла мирная продукция) был, по сути, огромней­ший «зазор», промежуток, дистанция, то только не для него. И привычки заполнять эту дистанцию «раскачкой», сомнениями, колебаниями у него никогда не было. Пере­ходное состояние, когда «глаза страшатся», а руки еще «не делают», этого замедленного оглядками подхода к но­вому делу, для него и раньше не существовало. План — это не гипотеза, не плод досужего воображения.

Главные моменты этого плана уже вырисовывались достаточно отчетливо. Во-первых, едва оборвется огнен­ная лента бронелиста на Южном и Северном заводах, Урал должен подхватить ее, дать свой лист, из которого мастера бронекорпусного дела выкроят сотни корпусов на новом месте. Во-вторых, вслед за станами, вслед за броней на Урал пойдут сами танковые заводы с тысячами станков, моторным и пушечным производством. Они долж­ны быстро найти те производственные площади, где

они сразу стали бы звеном в уже готовой цепи коопера­ции, получили энергетическую, сырьевую базу. В-третьих, сами заводы-дублеры...

Урал кажется с самолета сглаженным, «размолотым». Это сплошной развал осыпающихся скал, обломков, осев­ших вершин. «Туча здесь побродит от одной горы до другой — и просыплется мелким дождем», — говорят уральцы. И это обилие влаги даже при бесплодной каме­нистой почве ощущалось во всем. Сползают с гор целые «языки» валунов, щебенки, сминая деревья. По бокам эту каменную реку окаймляют кусты черемухи, жимоло­сти. Теснится на солнцепеке дикая малина. Камни места­ми поросли светло-серыми лишаями, треснули: их разъяли неистовым усилием цепкие, въедливые корешки мха... Трещины тотчас же забило песком, иголками горных елей, выкрошившейся прелью веток, и на искусственном ложе расселились зеленые кустики горной полыни.

Лес, отступавший с одного бока горы, стираемый этой каменной рекой, легко взбегал по другому ее боку до плоской «лобастой» вершины, мягкими полосами уходил вдаль, спускался к невидимой сверху горной реке.

Опытный глаз мог отличить резкие перепады и в са­мой тайге... Когда-то пробежал, видимо, широкой полосой лесной пожар, оставляя гарь, скопление обугленных стволов, омываемых дождями. А вслед за ним ходко идет сосна. На вырубках и порой среди гарей, будто выбежав из темных таежных сумерек, селится береза, жадно ищет свет, простор, вольно омывающий ее воздух. Но все от­ступает, особенно в котловинах, перед елью, не страша­щейся тени, тесноты, исподволь теряющей тяжелые лапы ветвей, усыпающей мягким игольником, сухими сучьями землю...

Но вот горы расступились, открылась огромная движу­щаяся панорама нового металлургического завода. Выше всех поднялись железные кожухи кауперов с огромными, напоминающими кольца и сочленения доледникового чу­довища воздуховодами. Над заводом, над сложной сетью поблескивающих железнодорожных путей, то уходящих за его территорию, то теряющихся среди цехов, — облака дыма, белесого пара, вскипающего у коксовых батарей...

Взгляд Малышева отыскал и длинные ряды более низких, будто прикрытых парниковыми рамами, цехов,

156

157

где уже но видно было огня. Пламя, горячий металл были не просто пойманы в изложницы, а и «прокатаны», смя­ты, вытянуты в длинные широкие листы или змееподоб­ные узкие ленты балок, прутка... Прокатные цехи.

Это и был тот уральский город, где рядом с металлур­гическим комбинатом, на сугубо мирном предприятии — уральском первенце пятилеток, и предполагалось развер­нуть новое производство.

...В кабинете директора уральского завода сразу же после прибытия «миссии Малышева» собрались работники горкома партии, заводоуправления, инженеры. Директор доложил обстановку на заводе.

Малышев выслушал сообщение спокойно, посматривая на часы, попросил лишь «считать себя свободными» не­скольких железнодорожников, задержавшихся в директор­ском кабинете, — и сказал:

— Пятнадцать минут на завтрак — и по цехам... Полный учет кранового хозяйства, мощностей кузницы, энергетической базы, мощностей литейного оборудования. В расчете на узлы и детали Т-34... Полную справ­ку о составе рабочего класса, об орсе, жилье в городе... И отыщите — он должен быть здесь — академика Патона...

Таежный завод-гигант... Он воспринимался сейчас ими и инженерами-танкистами в ином, смещенном плане, все говорило об отлаженном мирном труде большого мас­штаба.

Пластический язык конструкций достаточно красно­речив. И прежде всего для человека высокоразвитой инженерной интуиции. Малышев сразу понял и оценил за­вод: это было идеально распланированное предприятие массового производства. Принцип «потока» заявлял о себе во всем. Линии цехов — литейные, кузнечные, тепло­централь — на всем отпечаток поточности, циклично-воз­вратных движений деталей.

Вот он, чугунолитейный цех. Гудели вагранки, оран­жевые струи чугуна полились в огромный ковш-миксер, затем в меньших ковшах, поблескивая желтым огоньком, по монорельсам этот чугун подъехал к конвейеру, хлынул узкой струйкой в заформованные опоки. Незримые для глаза емкости в опоках были заполнены — будущие из­делия были готовы... в жидком виде. Конвейер сдвинулся, струя полилась в следующую форму. А в конце линии уже шла выбивка. «Новорожденная» огнедышащая отливка

освобождалась от черной формовочной земли, шла в то­мильные печи, в очистку, обрубку...

Проводив взглядом исчезающую в туннеле тележку — она «вынырнет» в другом цехе, в главном пролете, — Малышев задумчиво произнес:

— Танковые детали надо именно здесь перевести на
поток... Если бы это уже сейчас были не мирные изделия.

И рядом, рассказывая наркому о мощностях подъемных кранов, об энергетической базе завода, о типоразме­рах станков, о специфике парогидравлических прессов, ковочных молотов, шли тоже люди мирных профессий. Многих из них — и главного инженера Илью Перцовского, и технолога Ивана Окуиева, и опытнейшего литей­щика Павлина Малярова — Малышев знал и раньше. Это были подлинные мастера своего дела.

— Кстати, не забыть бы, — обратился Малышев к секретарю, — сразу же по возвращении в Москву найти на
паровозостроительном заводе Павлина Петровича Маля­рова и направить снова сюда. Литья здесь понадобится
много. И прежде всего литыми будут башни...

...После обхода завода вся группа «танкистов» и хозяе­ва завода — инженеры вновь собрались в кабинете ди­ректора. Малышев подвел итоги рекогносцировки:

  • Завод пока — огромный заготовительный цех для танкового производства. Кузница, литейная прекрасны. Надо спешно начать изготовление новых штампов, форм. И тысячи танковых поковок, отливок, пойдут...

  • А вот куда они пойдут, Вячеслав Александро­вич? — перебил один из «танкистов». — Где, на чем их резать и строгать?

  • Станки действительно придется завозить, создавать целые новые линии. Но вы осознайте другое... Ни один наш танковый завод не имеет такой огромной литейной и кузницы. Да, станочный парк любого нашего танкового завода окажется здесь малым. Придется многое взять у станкостроителей. Эвакуацию надо спланировать так, что­бы сюда попали все нужные станки...

Здесь же, не обращая внимания на гул завода, до­носившийся и в кабинет, Малышев написал предваритель­ный проект важного приказа, позднее посланного на еще действующий головной танковый завод:

«Директору завода Максареву безотлагательно, вне всякой очередности направить на мирный завод... Стенд для сварки корпусов и остро необходимые приспособле-

158

159

ния, группу рабочих сталелитейного цеха, занятых на литье бронедеталей, комплект моделей, стержневых ящи­ков...»

Эти приказы, сейчас кажущиеся математически стро­гими, сухими, Малышев писал, вновь возвращаясь к то­му мучительному состоянию, которое он пережил после решения об эвакуации бронестанов. Тронуть заводы Юга! Вселить мысль о подготовке к эвакуации на головном за­воде, наиболее отлаженном... Шел лишь четвертый день войны, и даже Малышеву это давалось нелегко-Уже перед отъездом Малышеву доложили, что «на­шелся» Евгений Оскарович Патон. Академик изумился, узнав, что «его разыскивает заместитель Председателя Совнаркома Вячеслав Александрович Малышев».

— Малышев? — удивился он. — Да ведь мы на днях
расстались в Москве.

Старый украинский ученый рассказал Малышеву о всех событиях последних дней. Вечером 21 июня он вы­ехал из Москвы в Свердловск, чтобы затем ехать дальше. Постановление правительства об освоении скоростной сварки состоялось, оно заставило его пуститься в дальнюю дорогу.

Позднее Е. О. Патон вспомнит и дорожные свои впе­чатления, и всю беседу с Малышевым.

«В несколько мгновений исчезал из поля зрения пас­сажирский состав, а мой наметанный глаз успевал заме­тить обилие заклепок на боковинах вагонов. Нелепо тратить столько времени, труда и металла на клепку, когда доказана возможность постройки двадцатипятимет­ровых цельносварных вагонов! Снова нескончаемые со­ставы цистерн. Хотелось на остановке подойти к стоящему рядом составу, стереть грязь на стыках стальных полот­нищ, проверить, склепаны или сварены цистерны. Но я и так знал, что на сотню цистерн попадутся только одна-две сварные...»

  • Где же узнали о нападении, начале войны? — спросил Малышев.

  • В поезде и услышал. И Киев, оказывается, бомби­ли, и мой старый мост через Днепр. Решил не возвра­щаться, а ехать в пункт назначения. Но не теряю ли я время здесь, ведь мой институт в Киеве...

  • Сейчас, дорогой Евгений Оскарович, еще не все понимают, даже, пожалуй, не все способны это быстро сделать, размеры опасности. Враг вооружен до зубов тан-

ками, авиацией, он уже продвинулся на двести пятьде­сят — триста километров на Западном, Северо-Западном направлениях. Война резко изменила положение, страна в величайшей опасности. С благодушно-мирными настроениями, кустарщиной, неповоротливостью будем бороться жесточайшим, образом.

Малышев впервые за последние сутки закурил и за­говорил уже спокойнее:

— Тут, на Урале, холодно, природа сурова, но скоро
здесь будет очень жарко. Этот хребет — великое наше богатство. Мы еще только прикоснулись к тому, что составляет его мощь и силу, — к окрестным землям, окай­мляющим Урал с запада и востока. Сила Урала, так сказать, и в Предуралье и в Зауралье! И нам, машинострои­телям, все это — и уголь, и нефть, и цветные металлы —
весьма кстати. Сюда скоро начнут прибывать заводы Юга,
Ленинграда, Центра. Здесь уже сейчас есть главное —
металл и готовые цехи, крыши. Есть дороги, рабочая си­ла. Опыт будем приобретать в кратчайшие сроки. Без скоростной сварки танкостроителям не обойтись, особенно в
бронекорпусном производстве...

Малышев прервал вдруг речь, будто что-то припоми­ная, возвращаясь к исходному моменту, и сказал:

  • Сейчас с вами, Евгений Оскарович, прощаюсь. Ес­ли хотите, можете воспользоваться моим самолетом, вер­нетесь в Москву, а оттуда в Киев.

  • Это очень заманчиво, — ответил Патон, — боль­шое спасибо, но мне еще нужно побывать в Свердловске, на Уралмашзаводе...

  • Вероятно, и там мы еще встретимся...

Директора Уралмашзавода Бориса Музрукова, бывше­го морского офицера, в недавнем прошлом главного ме­таллурга завода Северного, Малышев знал еще с 1939 го­да. С ноября 1939 года приказом Малышева Б. Г. Муз-руков — ему было тридцать пять лет — был назначен директором Уралмашзавода.

И вот новая встреча на четвертый день войны...

Уралмашзавод, возникший десять лет назад недалеко от Свердловска, по Верхотурскому тракту, был сейчас, в июне 1941 года, первоклассным заводом тяжелого машино­строения. По сути дела, до войны в стране было два таких гиганта — Уралмашзавод и Новокраматорский в Дон-

160

11 В. Чалмаев

161

бассе. И тогда это были «близнецы-братья»... Когда осенью 1941 года на громадном уралмашевском прессе лопнула рубашка, так называемый «архитрав», механики знали только одно место в стране, где следует искать эту «запчасть»: другой такой же пресс мог быть только среди эвакуируемого оборудования краматорцев...

Малышев знал, что Уралмашзавод, способный изго­товлять прокатные станы, доменное и шахтное оборудо­вание, дробилки и шаровые мельницы, экскаваторы и оборудование для буровых установок, целые комплексы машин индивидуального производства, — это ключ к металлу, нефти, углю, газу.

Время, бесспорно, безвозвратно унесло многое из спешных деловых распоряжений Малышева. Но все ста­рые уралмашевцы запомнили исключительно государ­ственный подход Малышева к своему заводу, глубокое понимание его места в народном хозяйстве. Да, танки! Они сейчас нужнее всего... Но металлургия, угольная промышленность?

Малышев отлично представлял, что агрегаты метал­лургического завода изнашиваются чрезвычайно сильно. Безостановочно, интенсивно крутятся валки, рольганги прокатных станов, принимают металл ковши и изложни­цы. Изложница весом в 7 тонн послужит для отливки 50— 70 болванок и приходит в негодность. Каждые три-пять лет останавливается на ремонт доменная печь, требуя огромного количества металлоконструкций и литья. Мар­теновская печь требует капитального ремонта каждые два года... А буровые установки, подъемные механизмы шахт, рудников, коксохимические батареи, где спекшийся, горя­чий, рассыпающийся кокс «тушится», обрастая султанами белого пара! «Отец заводов» — так называли, пе счи­таясь с его молодостью, Уралмашзавод. И нельзя было лишать другие отрасли этой отеческой заботы Уралмашзавода!

И хотя многое — и мощная металлургическая, энер­гетическая база завода, станки-гиганты, и прессы — ра­довало Малышева, но он уже тогда предвидел, что прой­дет немного времени и сюда, на Уралмашзавод, неизбеж­но обратятся и металлурги, и «угольщики», энергетики с заказами на валки, краны, те или иные части ТЭЦ. Об­ратятся, не считаясь с тем, что Уралмашзавод ныне кузница танков, пушек, самоходных артиллерийских уста­новок...

Сложность перестройки заключалась и в том, что Уралмашзавод — это ярко выраженный завод индиви­дуального, единичного производства. Даже для организа­ции мелкосерийного производства придется многое пере­страивать, пополнять, обновлять. Задача была не из легких, место Уралмашзаводу в системе будущего Танкпрома находилось не сразу.

Вспоминая о характере работы в эти дни (26 и 27 июня), один из участников комиссии, главный техно­лог Западного завода Илья Маслов, рассказывает:

«Мы прилетели в Свердловск, на «Уралмаше» встре­тились с В. А. Малышевым, нашей задачей являлось ра­циональное размещение на Урале эвакуируемой танковой промышленности. В. А. Малышев прилетел на сутки рань­ше нас. Вместе с Малышевым осмотрели цехи «Уралмаша», строящийся и частично действующий Турбомоторный завод, осмотр закончили около четырех часов утра. К этому времени был вызван парикмахер, по очереди нас побрили, и вслед за этим выехали на аэродром; и вылете­ли в Челябинск на самолете В. А. Малышева.

Во время осмотра цехов «Уралмаша» В. А. Малышев беспрерывно делал замечания главному инженеру завода в связи с отдельными упущениями, причем делал это с иронией, неизменно точно. Я бы сказал — это было в его характере. Положение главного инженера было незавид­ное... На Турбомоторном мы предложили разместить танковое производство нашего (то есть Западного. — В. Ч.) завода. В. А. Малышев с нами не согласился. На­до сказать, что он принял правильное решение, на Турбомоторный завод было эвакуировано производство мото­ров с нашего завода, перестроенное в дальнейшем на из­готовление танковых моторов В-2...»

Судьба самого И. А. Маслова в те дни определилась довольно быстро. При таком же целенаправленном осмот­ре комиссией Челябинского тракторного директор завода М. И. Шор, осознав все масштабы предстоящей перестрой­ки завода, сразу же потребовал от Малышева: «Сейчас же оставьте члена комиссии Маслова на заводе!» В ответ на просьбу самого Ильи Александровича — разрешите сле­тать за семьей — Малышев ответил:

— Правительство позаботится об этом, немедленно начинайте работу здесь!

Но это произойдет уже в Челябинске. А в Свердлов­ске — и в дирекции завода с участием Б. Г. Музрукова,

162

11*

163

главного инженера Д. А. Рыжкова, главного технолога С. И. Самойлова, и в обкоме партии — шла напряженней­шая работа. Вести с фронта — потрясшее всех сообще­ние от 26 июня о подвиге капитана Н. Ф. Гастелло, направившего самолет в скопление цистерн и автомашин на дороге Молодечно — Родошковичи, постановление ЦК ВКП(б) и СНК СССР «О порядке вывоза и раз­мещения людских контингентов и ценного имущества» от 27 июня — все торопило, заставляло беречь время. И вызов парикмахера, и десять минут на завтрак, и сон по два-три часа — все это достаточно точно отражает харак­тер работы Малышева и его сотрудников.

Суету и малодушное поспешательство Малышев реши­тельно пресекал:

— Нельзя просто вывозить заводы на восток... Вос­ток — это абстрактное для нас, знающих специализиро­ванное производство и межзаводскую кооперацию, поня­тие. Эвакуация — это не бегство по принципу — подаль­ше бы! От нас ждут глубоко обдуманных рекоменда­ций: где, в какой точке востока предприятие заработает сразу же и с полной отдачей!

Собственно, Уралмашзавод имел уже задание. В по­становлениях ЦК ВКП(б) и СНК СССР, готовившихся после заседания Политбюро 24 июня, вопрос о бронекорпусах для KB был связан с Уралмашзаводом... Контуры будущего комбината Свердловск — Челябинск уже про­рисовывались: Уралмашзавод должен был поставлять корпуса KB Челябинскому тракторному. В свете этого становится понятным, почему Малышев отклонил пред­ложение об эвакуации танкового производства Западного завода в Свердловск, на площадку Турбомоторного: оборудование прибудет в Челябинск, и в итоге возникнет гигантский Танкоград...

Итак, корпуса KB, огромные коробки длиной до шести метров и шириной почти в три метра с массой свар­ки, газорезки, расточкой кромок... Это было не­легким делом!

Как вспоминает С. И. Самойлов, главный технолог за­вода, профессор Уральского политехнического института, положение было более чем трудным:

«Все детали корпуса танка KB — производство нача­лось с него — требовали в большей или меньшей степени механической обработки до сборки и последующей свар­ки. После сварки корпус — громоздкая тяжелая коробка

сложных очертаний — подвергался окончательной меха­нической обработке на крупных станках, так называемых «расточных». Технология изготовления корпусов KB предусматривала подбор 700 станков. С оборудованием же на Уралмашзаводе — это уже после отъезда Малышева, когда началась технологическая подготовка производ­ства, — было трудно: очень мало было радиально-сверлильных станков. Их буквально собирали по всем заво­дам, так как нужно было сверлить в броне огромное ко­личество отверстий. Да и пригодных крупных и вообще расточных станков оказалось меньше, чем мы думали. Если с радиально-сверлильными станками с помощью В. А. Малышева и обкома уже в сентябре положение из­менилось к лучшему, то нужных расточных станков прос­то негде было взять... Потребовались новые, неожиданные технологические решения».

Сам Малышев по приезде на завод сразу же пошел в термический цех... Все сразу стало ясно: мощность тер­мических печей была ничтожно мала...

— Сколько же они могут пропустить деталей? —
спрашивал Малышев, осматривая эти немногочисленные
термические печи.

Ответы главного инженера были предельно точными. Вывод Малышева был столь же недвусмысленным:

— Броневые детали будут ждать своей очереди на за­калку... Выход один: спешно рыть котлованы и строить
печи. Капитального строительства не избежать.

Термическая печь, где облагораживается «душа» ме­талла, изменяется структура, рождается особая прочность брони и особенно поверхностных ее слоев, — это огромное сооружение из огнестойких материалов с выдвижной платформой, с подводом для топлива, создающего в печи температуру свыше 1000 градусов. Закалка, отжиг — это особое искусство, особая отрасль металловедения. И про­медление тут было бы смерти подобно.

Малышев распорядился немедленно начать строитель­ство десяти термических печей на площадях прессового цеха. Там же впоследствии были построены и особые закалочные венцы для термообработки брони.

«Печи строили день и ночь. Несколько сот рабочих круглые сутки не выходили из цеха — здесь же обедали, спали... Весь июль, август были заполнены этим трудом. До войны такие печи строились свыше шести-семи меся­цев», — вспоминает С. И. Самойлов:

164

165

...Главная заводская «улица» Уралмашзавода, начина­ющаяся с невысокого корпуса инструментального цеха, где ныне в сквере стоит на постаменте последний танк, из­готовленный в цехах завода, с надписью на цоколе:

Снарядами, танками, Тоннами стали Уральцы священную Клятву держали, —

в последние июньские дни 1941 года внешне еще мало преобразилась... Все так же шла работа в чугунолитей­ном и сталелитейном — уралмашевцы спешили доделать заказы металлургов, энергетиков, машиностроителей. Еще не изменилась и огромная коробка трех механических цехов, где в 1942 году возникнет главный конвейер три­дцатьчетверок. Все напоминало о молодости завода, о том, что всего лишь в октябре 1931 года повез отсюда в Москву первую фасонную отливку героический строитель завода Александр Банников... «Берите Перекоп техни­ки!»—еще недавно звучал здесь лозунг. Не забылись и первые удары топоров в тайге, и зимняя, через сугробы, дорога на Уралмашстрой, так называемая «веревочка», ко­торую каждое утро проделывала лошадь с санями... Бан­ников не выдержал до конца невиданного напряжения и незадолго до завершения стройки — 13 апреля 1932 го­да — безвременно скончался. Невысокий скромный бюст его стоял у главного входа в завод.

Успеть до войны во всем, начав с санной тропы, мы не могли!.. Малышева не раздражало само по себе от­сутствие тех или иных видов оборудования, сырья, произ­водственных площадей. Была бы ясной и глубокой идея, значительным и верным направление, избранное для дви­жения вперед,— приложится все. Но его приводила в ярость успокоенность, пассивное ожидание подсказки. Он заглянул в предварительный план завода. И не пове­рил вначале... То, что о танках там не было даже туман­ного намека, это еще извинительно. Но как можно бы­ло — и становится понятной его ирония, раздражение в беседах с главным инженером, человеком, бесспорно, яр­ким и талантливым, — так сузить план; что главным за­данием на случай войны было изготовление бетонобойных снарядов! Разве нельзя было поспорить, — если нужно и с ним самим, и с Госпланом! — доказать, что для Урал­машзавода это не бог весть какая нагрузка!

Вот она, линия Маннергейма... Рикошет!.. Малышев усмехнулся про себя, представив весь путь этой идеи. До­ты и бетонированные казематы линии Маннергейма, ви­димо, всколыхнули воображение некоего военачальника, ему показалось, что и в будущей войне вечно придется «долбить» такой же бетон... И идея «рикошетом», ударив­шись о разбитые дзоты и надолбы, влетела в план за­вода!

Но ведь после линии Маннергейма был опыт с линией Мажино. Гитлеровцы обошли эти укрепления, так и не из­ведавшие проверки именно бетонобойными снарядами. Линия Мажино осталась стоять как безмолвный знак во­проса, на который никто не стал «отвечать». Механизиро­ванные войска Гитлера прошли по классическому мар­шруту, завещанному Шлиффеном, «чтобы плечо право­флангового касалось пролива», не пробуя решать вопроса о превосходстве артиллерии над долговременным укрепле­нием.

...Совещания в дирекции, переносившиеся порой в ка­бинет первого секретаря обкома, были в эти дни предельно конкретны. Вновь и вновь излагали и Д. Я. Бадягин, и И. А. Маслов, и И. С. Исаев весь путь деталей корпуса. Заседания были бурные, горячие. О мелочах Малышев просто говорить не разрешал: терялся темп, нужная ост­рота, высота мысли.

«Бронелисты, а точнее, детали корпуса после термо­обработки...» Тут лица у многих невольно напрягались. Печей еще не было... «После термообработки, — продол­жал Бадягин, — правятся, разглаживаются на прессах...» И слышался возглас: «А где они, эти прессы?»

Следовали подсказки членов комиссии Малышева: «Можно править и на ковочных прессах... У вас же есть они».

В ответ на это уралмашевцы резонно замечали: «А где же мы будем производить поковки для артиллерии — стволы орудий и казенника? Вы не знаете нашей програм­мы по артиллерии».

Цепочка обрывалась — не было нужного звена. Не­ожиданный выход, реализованный уже осенью, подсказал, а затем и осуществил конструктор Д. Г. Павлов. На заводе до войны создавался пресс для производства дельта-фане­ры для самолетостроителей. Это должен был быть гигант в своем роде: он развивал усилие в 12 тысяч тонн! Но пресс не был готов. И потому не был отправлен. Это бы-

166

167

ло спасением: решили разобрать его и из трех цилиндров с вспомогательным оборудованием сделать три бронеправильных пресса.

Так шла работа — инженерная и организаторская, кон­структорская и технологическая... Малышев успевал за эти часы съездить на Турбомоторный, на другие заводы Сверд­ловска, позвонить в Москву или ответить на ее вызов, на­писать множество приказов, распоряжений.

— Своего оборудования вам явно не хватит, особенно
станочного. Маловато и аппаратов для резки и сварки ли­стов. Предполагаю, что вам и сейчас и в последующем будет нужна, так сказать, правовая основа для проявления смелости, — он и тут не удержался от шутливой
интонации: — Давайте сразу же запишем, кто вам будет нужен, как говорили в старину, «под вашу высо­кую волю...». Все задержки, споры пресечем в зародыше...

«Для изготовления отдельных деталей и узлов по спецпроизводству в порядке кооперирования прикрепить к Уралмашзаводу следующие предприятия гор. Сверд­ловска...»

Малышев вписал около десятка заводов, мастерских, даже ремесленных училищ, передал секретарю, поставив перед своей подписью: «Заместитель Председателя СНК СССР...»

— Свердловск еще не вся страна... А воевать танки
будут везде. Заставим поработать на танки и еще кое-кого.
И прежде всего вашего непосредственного хозяина... нар­
кома тяжелого машиностроения.

Он продиктовал несколько правительственных теле­грамм.

«Москва Наркомтяжмаш Казакову. Выполнения нового задания спецпроизводству предлагаю немедленно обеспе­чить Уралмашзавод газосварочной аппаратурой...»

После этого Малышев так же быстро продиктовал еще две телеграммы — одну в Наркомчермет Тевосяну с прось­бой обязать ревдинский завод производить протяжку Уралмашзаводу малоуглеродистой электросварочной про­волоки (нужды электросварки. — В. Ч.), другую в Наркомэлектропром и Наркомат путей сообщения — с тре­бованием изготовить и доставить на Уралмашзавод как воинский груз пятнадцать сварочных агрегатов комплект­но с трансформаторами...

— А теперь вопрос более сложный, требующий особо-

го внимания... — Малышев вновь вынул красную запис­ную книжку, полистал ее. — Речь идет о судьбе известно­го всем стана одного судостроительного завода. Если не все, то Борис Глебович прекрасно знает его. У нас в стра­не таких станов, способных прокатывать корабельную и танковую броню, весьма немного.

Вопрос о его эвакуации практически решен. Но пока остается на месте смежный завод, до тех пор будет ра­ботать и этот стан. Тем не менее мы должны наметить ме­сто, куда его вывозить. Есть уже предложение завезти этот стан сюда, на Уралмашзавод... Но где вы его разме­стите? И чем «накормите»? Ведь он заберет все слитки, весь ваш металл...

Этот вопрос был последним, который решался комисси­ей. Все понимали, что он, видимо, предрешен Малыше­вым, но мысль о судьбе этого уникального сооружения взволновала всех.

— Вячеслав Александрович! — поднялся член комис­сии Бадягин. — Я этот стан знаю хорошо... Это уникаль­ный дуо-реверсивный стан, созданный еще до револю­ции. Вес его с паровой машиной в старом исчислении 61 тысяча пудов. Каждый валок весит по 400 тонн. На него должен работать весь завод. Следует учесть не только это. Стан забирает огромное количество электроэнергии, а надо предполагать, что заводскую ГРЭС обяжут давать ток «в кольцо», работать не для одного Уралмашзавода. Сама работа на этом стане — дело исключительно тонкое. Есть ли такие прокатчики здесь? «Хозяин» этого стана на том заводе Владимир Андреевич Орлов учился долго на заводах Крупна, изучал методы отливки крупных слитков, методы их обработки «нагоряче». Стан нельзя загружать по мелочам — он будет зря изнашиваться. А самое главное — это уже по моей ча­сти — мартеновский цех на «Уралмаше» едва ли совме­стим с этим прокатным станом. Он уже совместился — и по мощности, и по сортаменту — с нынешним кузнечнопрессовым оборудованием завода... Вы сразу посадите на голодный паек все другие цехи, вам просто не хватит слитков, стан заберет весь металл.

Высказались и некоторые другие работники... Малы­шев слушал, одновременно что-то записывая, иногда зада­вал вопросы. Ощущалось, что он страшным усилием волн скрывает усталость, мертвящее и расслабляющее перена­пряжение последних дней. Тяжело поднявшись, в момент,

168

169

когда кончил говорить один из уралмашевцев, Малышев сказал:

— В Москве, после Челябинска, мы, видимо, этот во­прос окончательно проясним. Но уже сейчас следует изло­жить наше мнение... хотя бы в таком виде...

«Москва. Кремль. Вознесенскому.

Предложение Казакова установить стан... завода Уралмаше неправильно тчк Свободный пролет прессового цеха занимается под новый трехтысячетонный пресс и термиче­ские печи нового производства тчк Других площадей где можно установить стан на заводе нет тчк Директор за­вода сделал предложение установке стана не зная объема работ новому объекту...

27.VI.41 г. Малышев».

Все окончательно встало на свои места... Малышев четко и кратко обобщил весь многочасовой труд — и поиски места, стройматериалов для термических печей, и изыскание пресса для правки листа, облегчил отчасти кризисную ситуацию с газорезчиками.

Можно было лететь дальше...

Во время полета от Свердловска до Челябинска Ма­лышев сидел рядом с В. С. Гризодубовой, на месте вто­рого пилота. Шум мотора, движение, особенно ощутимое здесь, успокаивали, снимали напряжение последних ча­сов. Валентина Степановна оказалась интересным рас­сказчиком...

  • Представьте себе старый дореволюционный синема­тограф, короткие немые фильмы. На экране толпа, фи­гурки людей, будто под током, перескакивают, дергают­ся. Надписи нарочито «ударные», возбуждающие... И по­является в кадре нечто похожее на этажерку — взле­тающий аэроплан братьев Райт. Этажерка покатилась, подпрыгнула в последний раз. И странное дело — поле­тела... После сеанса один из зрителей прямо из зала пробрался к механику:

  • Дайте хоть один кадр с изображением самолета!

Это был мой отец... Он был рабочим паровозострои­тельного завода. И снимок ему нужен был не случайно. В 1910 году он сконструировал и построил — мы жили тогда в Харькове — свой самолет. В один из первых по­летов он взял и меня. Я была простым ремнем привязана к нему...

Малышев слушал этот рассказ, вспоминая приезд В. П. Чкалова в Коломну. Одетый в кожаную куртку, по-

170

лугалифе, заправленное в сапоги, с неизменной муже­ственной улыбкой, он был своего рода мастеровым неба, неотделимым от многотысячной рабочей массы, собрав­шейся на митинг. Полеты В. С. Гризодубовой, М. М. Гро­мова, бросок В. В. Коккинаки на высоту в 12 тысяч мет­ров — это искры из кремня, итог и завершение, роман­тичное, даже поэтическое, труда миллионов рабочих, инженеров, а не традиционные сенсации, с бездушно рас­четливым трагизмом рекордсменов-одиночек. Как грифе­лем гигантского циркуля, эти полеты очерчивали высшие, самые очевидные границы трудовых побед рабочего клас­са. Наши моторы, наши самолеты в высоком небе Ро­дины! В ледовом безмолвии Арктики! Открытая улыбка Чкалова не была никогда дежурно-усталой...

— Чкалов не любил, — вспомнил Малышев, — когда чересчур льстиво писали о летчиках. И даже в песню совали эту лесть: «...и вместо сердца пламенный мотор!» Мотор он любил, знал, как важна надежность мотора в полете над белыми полями Арктики. «Но почему вместо сердца? — возмущался он. — И к тому же пламен­ный мотор — это что ж, загоревшийся, аварийный мотор!»

Гризодубова, не отрывая взгляда от приборов, сдер­жанно улыбнулась. Затем продолжила свой рассказ...

Эта беседа — глоток недавнего «довоенного» возду­ха!.. Летчики такого же склада, выросшие в героической атмосфере первых пятилеток, не знавшие сомнений и ко­лебаний, сражались в это время в небе Белоруссии и Прибалтики, шли на таран, бросали горящие самолеты в скопления вражеских машин.

Да, этот «глоток» сейчас оказался крайне необходи­мым. Малышев постепенно начинал понимать, что в этой довоенной чистоте, особой идеальности помыслов совет­ских людей, даже доверчивости, которая, может быть, ме­шала представить все изуверство фашизма — душегуб­ки, лагеря смерти, план затопления Москвы и т. п., — была особая, не развернувшаяся еще сила, несгибаемая стойкость, которую фашизм не мог понять и тем более учесть. Навстречу тотальной войне врага встала сила на­родной войны.

И в нем самом постепенно утверждалась новая мера оценок, позволявшая судить о глубине психологической перестройки людей на военный лад, о силе оскорбленной нашествием «рассвирепевшей совести» людей. Как отно-

171

сятся разные руководители к сверхсрочным, сверхтруд­ным заданиям?

Одни, он видел, испугавшись новизны заданий, сжа­тых сроков, начинают кричать: «Технически это невоз­можно! Это риск!» Другие, зная не меньше, что техниче­ски новое задание действительно почти неосуществимо, все понимают и твердо говорят: «Технически невозмож­но, но для сражающейся армии, для защиты Родины сделаем!»

Нужно уже сейчас приучить к тому, что война — это беспрерывные чрезвычайные задания, неосуществимые на первый взгляд поручения, подвиги!

Главное — научить людей заполнять этот промежу­ток между «технически невозможно» и «сделаем» не стра­хами, а решимостью, железной волей, напряжением мыс­ли, беспредельной самоотдачей. Будет исчезать алюминий, возникнет угроза прекращения выпуска моторов — ищи, не снижая надежности, заменители вплоть до чугуна! Не найдется необходимых специальных станков в техно­логической цепочке, начинай «переучивать» обычные то­карные станки или «сверлилки». Нет «кислых» печей, в которых варилась до войны броневая сталь, — ищи на­пряженно, день и ночь выхода... Нет необходимых прес­сов, молотов — строй производство... «на песке», то есть переводи многие детали со штамповки, ковки на литье '.

Малышев сознательно шел на резкое, стремительное испытание руководителей новыми заданиями, новыми скоростями. Не выдерживавшие их быстро устраня­лись. Обиды, недоумения его не пугали. Ни единое его усилие не должно пройти вскользь, над сознанием и чувством руководителей, надо задеть, всколыхнуть всех, кто еще не изжил инерции мирного времени.

1 Так и случилось, как вспоминает ныне член-корреспондент АН СССР В. С. Емельянов (в 1941 году он был уполномоченным ГКО в Челябинской области и много сил отдал бронекорпусному производству), с деталью броневого корпуса, в которой была так называемая «визирная щель».

Эта узкая щель, через которую водитель, используя систему зеркал, просматривал местность, в какой-то момент грозила затор­мозить все производство корпусов. «Визирная щель» обрабатыва­лась особой фрезой, поставлять которую в те месяцы московский завод «Фрезер» не мог. Оставалось два пути — самим наладить производство этого вида инструмента или сразу... отливать де­таль с этой щелью, учтя, конечно, что литая деталь пористее, тя­желее... И литейщики выручили все производство.

В Челябинске Малышев захватил с собой на завод и В. С. Гризодубову. Ее водил по цехам — со Звездой Ге­роя на костюме, что было великой редкостью, — Е. В. Ма­монтов, один из начальников цехов, будущий секретарь парткома завода, а затем и горкома партии.

Но пока комиссия Малышева работала на ЧТЗ, в да­леких от Урала городах, в близком Магнитогорске проис­ходили события, в которых Малышев тоже участвовал и которые были не менее значительны для судеб ураль­ского танкостроения.

...Уже 25 июня на головной танковый завод при­шла телеграмма за подписью Малышева. В ней говори­лось, что в связи с необходимостью развертывать поточ­ное конвейерное производство KB на Челябинском трак­торном заводе главный инженер завода Сергей Нестерович Махонин должен срочно прибыть в Челябинск. Успев побывать днем у секретаря областного комитета партии А. А. Епишева, тоже недавнего танкостроителя, С. Н. Ма­хонин собрался в дорогу. В ту же ночь директор Ю. Е. Максарев, парторг ЦК ВКП(б) на заводе С. А. Скачков и другие руководители завода проводили его: на стареньком «пикапе» он выехал в Москву. Если учесть, что сложением Сергей Нестерович был всегда могуч, роста тоже немалого, то поездка в тесной кабине была для него не из легких. К полудню 26 июня он уже входил в знакомое здание наркомата. Малышева не бы­ло, встретил главного инженера С. А. Акопов.

— Немедленно поезжай на Северный завод. Отдох­нешь в поезде... Все понимаем: ты делал Т-34, делал мо­тор В-2, теперь будешь организовывать производство KB... На севере ознакомишься со всем, возьми кое-кого с собой и сразу же выезжай в Челябинск... Вячеслав Александ­рович сейчас на Урале...

Бывший выпускник военно-технической академии, один из крупнейших военных инженеров (после войны заместитель министра транспортного машиностроения СССР), С. Н. Махонин всегда вызывал у Малышева глу­бочайшее уважение. Очень немногословный, медлитель­ный, неторопливый, казавшийся даже тугодумом, умею­щий, как говорили начальники цехов, «душу вымотать» — и чем? — каким-то активным ожиданием, цепкой памят­ливостью, он был человеком-скалой в глазах Малышева.

172

173

Такой не кричит сам, но не искрошится от нажима, пере­грузок, вытянет дело без нервического энтузиазма, пету­шиных наскоков. И хоть нередко и ему, прозванному «дедом» за молчаливость, за особенное махонинское «да­вящее ожидание», доставалось и от наркома, но Малышев прекрасно знал, что внешне замкнутый «дед», в сущно­сти, необыкновенно пристально следил всегда за произ­водством, улавливая даже через интонации, тонкие увертки и покаяния начальников цехов действительное положение дел.

Эта же проницательность, охватистый русский ум проявились и на Северном заводе, куда Махонин прибыл уже 27 июня поездом. Он увидел все, о чем многие до этого не говорили.

По сравнению с Т-34 модель KB показалась ему во многом еще сырой, не избавленной и от лишнего веса, и от лишнего... «силуэта». Коробка перемены передач и особенно уязвимая шестерня третьей скорости показались ему — в этом он убедился и в Челябинске — недорабо­танными.

Короткого осмотра цехов, бесед в КБ, на участках сборки оказалось достаточно для того, чтобы Махонин — будто бы наугад, случайно! — выбрал для работы в Че­лябинске... всего лишь одного помощника из кон­структоров — Н. Духова! Этот выбор сразу заставил за­водских товарищей иначе взглянуть на немногословного гостя.

В ярком созвездии инженеров, конструкторов, техно­логов, окружавших Малышева, перемещаемых им с уди­вительной прозорливостью на новые заводы, Николай Леонидович Духов — один из самых блестящих та­лантов.

Он родился и вырос на Полтавщине в семье фельдше­ра. В десять лет, в 1914 году, поступил в Гадячскую гим­назию, где проучился четыре года... В последующем — работа в райисполкоме, на сахарном заводе — «цукроварне» — под Ахтыркой. Окончив Ленинградский поли­технический институт, Николай Духов поступает в 1932 году инженером-конструктором на Западный за­вод. Невысокий, круглолицый, с неизменно доброй улыб­кой, он просто не знал меры своей технической одаренно­сти. С равным успехом мог он проектировать и приспо­собления для производства трактора «Универсал», и 75-тонный железнодорожный кран, и новый легковой ав-

томобиль, и, наконец, с 1937 года многие, если не все, основные узлы танков, создававшихся в специальном конструкторском бюро.

С. Н. Махонин собирался работать основательно, и ра­ботал он с пятью директорами, от малозаметных вроде М. А. Длугача, М. И. Шора до колоритнейшего И. М. Зальцмана. Н. Л. Духов, как никто другой, нужен был главному инженеру.

В последующем и заводу и Н. Л. Духову предстоя­ли нелегкие и радостные открытия, «случайные» находки и подготовленные изобретения, имевшие государственное значение: коренная модернизация KB, в итоге которой появился КВ-1С, новые конструктивные изменения в Т-34... Он неизменно оказывался незаменимым, под рукой!

Осенью 1941 года начисто исчезли уникальные под­шипники, применявшиеся в ведущих колесах танка. За­вод, поставлявший их, переезжал в тыл, заводской запас подшипников быстро таял. И все, от директора до сбор­щиков, ждали одного: «Леонидыч, выручай!»

И вот несколько бессонных ночей, труд, который но может быть ни измерен, ни вознагражден, — и выход найден. «Н. Л. Духов предложил, — как вспоминает П. К. Ворошилов, — сделать из заготовок для торсион­ных валов ролики и установить без обойм на место под­шипника ведущего колеса. Срочно проведенные испыта­ния показали, что этот необыкновенный, «духовский», под­шипник обеспечивает работу узла в пределах гарантий­ного километража».

Начинало вдруг «трясти» танки, то есть возникала вибрация, — вновь все взоры обращались к нему: «Лео­нидыч, выручай!»

Таланты конструктора и технолога столь счастливо соединены были в нем, что Малышев, возглавив после еойны сложнейший участок оборонного цеха страны, не­медленно привлек Н. Л. Духова на новую работу. На­грады, лауреатские звания, Звезды Героя Социалистиче­ского Труда — их было три у Н. Л. Духова! — скорее смущали скромнейшего Леонидыча, и он шутя говорил: «Фортуна, остановись!»

Малышев, умевший вводить в действие все творческие способности людей, позднее, после войны, оценив велико­лепный инженерный талант Духова, создателя многих узлов танков и САУ, творца танка ИС-4, глубоко научный

174

175

характер его технических решений, одним из первых при­влечет Н. Л. Духова на новую работу.

Этот человек и выехал в начале июля вместе с Махониным на Урал. Очередным видом транспорта, который «подвернулся» Махонину и его новому спутнику, был грузовой, неотапливаемый самолет, загруженный полуза­полненными бочками с техническим маслом, тюками.

...Но пока переезжали в Челябинск, следуя за орга­низаторской мыслью Малышева, новые люди, пока иска­ли по приказу Малышева где-то на Западном фронте, снимая его с бронепоезда, литейщика П. П. Малярова, а затем и опытнейшего испытателя Е. А. Кульчицкого, по­ка везли с головного завода в Сормово рабочие чертежи Т-34, весьма серьезные дела происходили в Магнитогор­ске, в цехах, кабинете директора Магнитогорского ком­бината Григория Носова, в московском кабинете И. Ф. Тевосяна, наркома черной металлургии, главного «держателя брони», как говорил Малышев.

Судьба броневых станов, хоть находились они в веде­нии Наркомата судостроения и формально ни Малышеву, ни Наркомчермету не принадлежали, особенно тесно свя­зала все замыслы и дела этих двух наркомов. И гигант­ский Танкоград в Челябинске — это необычайно творче­ское объединение металла (проката) Магнитки, Златоуста и машиностроения Челябинска, Ленинграда, Киева, Москвы — детище Малышева и Тевосяна.

Но было много единого и в характерах этих замеча­тельных, хоть совсем не одинаковых, командиров ин­дустрии.

Иван Федорович (Тевадросович) Тевосян был ровес­ником Малышева. И умер он через год после него, в 1958 году. Но они были ровесниками, современниками и в ином смысле. Тот исторический простор, что создан был Октябрем, та же великая цель — создание и защита могучего социалистического государства, - Что обусло­вили расцвет таланта, Малышева, создали и из скромного мальчика из Шуши, сына бедного ремесленника Тевадроса, подлинного Гефеста советской металлургии. Рабо­чие-уральцы скажут о нем позднее: «Словно по хороше­му умыслу собрала в нем природа редкий сплав всего лучшего, что мы ценим в человеке...»

Оба наркома — молодые, энергичные, остро ощущали

в 1941 году и в Сталинграде, где опять под ударом ока­зался и танковый конвейер СТЗ, и металлургический бо­гатырь юга «Красный Октябрь», и в 1942 году, что у них возникает общий счет утрат, потерь, связанных с времен­ными успехами врага.

С приближением врага к Донбассу, Приазовью, Моск­ве Малышев как танкостроитель терял очень многие про­изводственные мощности. Тевосян как металлург оказы­вался не в лучшем положении. На территории даже одной прифронтовой Днепропетровской области работало в 1941 году 16 доменных печей, 36 мартенов, 77 железо­рудных шахт... В одном Запорожье — и Тевосян с болью осознавал это — были заводы, утрата которых наносила удар по качественной металлургии. К ноябрю 1941 года Тевосян потерял временно до двух третей своего хозяй­ства...

Утраты Тевосяна накладывались, естественно, прежде всего на металлоемкие производства. На оставшиеся к концу 1941 года в распоряжении советского тыла 8,3 мил­лиона тонн — от 18,3 миллиона тонн стали, произведенной в 1940 году, — претендовала вся оборонная промышлен­ность, артиллеристы, боеприпасники и в первую очередь танкостроители '.

Что же происходило в летние дни 1941 года на Маг­нитке? О чем каждодневно, порой по нескольку раз в день, осведомлялись Тевосян и Малышев, вернувшийся в Москву?

Броневой стан в далеком от Урала степном городе еще

1 О том, как глубоко было это взаимодействие отраслей, сви­детельствуют даже рядовые, обычные документы тех дней...

Заместитель Малышева Алексей Горегляд, тоже работавший директором на Кировском заводе в Челябинске, шлет тревожную телеграмму сразу и в Наркомчермет, Тевосяну и в Наркомтанк-пром:

«Металл коленвала мотора поставляет заводу только Злато-устовский металлургический тчк Завод недогрузил 200 тонн зака­зам ноября и до сих пор еще не приступил прокату декабрьской нормы тчк Учитывая длительность цикла металл начнет посту­пать первой декаде января тчк Наличие металла Кировского за­вода обеспечивает двенадцать дней штамповки тчк Отсутствие коленвала неизбежно срывает работу всех танковых заводов. Прошу вашей помощи.

Замнаркома танковой промышленности Горегляд».

Какое взаимопроникновение! Танкостроитель прекрасно знает всю технологию термообработки, недопустимость «простуд», важ­ность пресечения уже в заготовке усталостных явлений в ме­талле...

176

12 В. Чалмаев

177

только начинали демонтировать, еще выезжали первые эшелоны с его узлами и агрегатами... Начальник цеха Н. Г. Гавриленко сообщал с дороги, по телеграфу все данные о нем (чтобы начать готовить фундамент, сеть коммуникаций, котлованы для нагревательных колодцев и т. п.). А директор Магнитогорского комбината Григо­рий Носов еще решал вопрос: а где же его устанавли­вать? Идет работа, налажен производственный цикл, идут грузопотоки от цеха к цеху... Где же разместить эту ма­хину, чем «питать» ее? Получалось так, что везде он будет мешать отлаженному производству!

Споры, догадки, предположения в кабинете Г. И. Но­сова разрешились внезапно и в неожиданном плане. За­меститель главного механика завода Николай Рыженко, прекрасно знавший весь завод, надземные и подземные коммуникации, вдруг заговорил о размещении стана не­привычно отвлеченно, словно забыв об остроте, накален­ности атмосферы.

— Где бы мы ни поставили его, он будет не на месте.
На монтаж стана уйдет слишком много времени, его у
нас совсем нет... Посмотрите последние сводки.

До окружающих и до самого Носова, человека очень крутого характера, не сразу дошло, что Рыженко просто размышляет вслух. Директор вначале увидел в этом мне­нии чуть ли не попытку ревизовать приказ Тевосяна, ре­шение ГКО, еле сдержал ярость.

Рыженко же продолжал свои раздумья вслух:

— Я уверен, что мы можем гораздо скорее и в боль­ших количествах получить броневой лист...

Тут уж Носов не выдержал и почти закричал:

  • Каким образом?

  • Попробуем катать броневые листы на блю­минге...

Все дальнейшее, развернувшееся и в кабинетах заво­доуправления, и в цехе, где работал третий блюминг, сде­ланный на Уралмашзаводе, и в Москве, в кабинете Тевосяна, доложившего сразу же о спорном, рискованном решении магнитогорцев в Политбюро, было одним вели­ким мгновением.

Как везде в то время, столкнулись два взгляда: «тех­нически невозможно» и «невозможно, но для фронта сделаем»...

Противники этого предложения были на первый взгляд куда более правы. Сложность самой попытки состояла

в том, что блюминг имел одно назначение — катать бол­ванку, сплющивать ее и передавать как полуфабрикат дальше на среднесортовые станы... Болванка остывает медленнее, чем лист, дольше пребывает в «мягком» со­стоянии. Для превращения ее в лист нужно протащить со «сквозь» валки, нужно больше проходов, а она уже твердеет, утрачивает «склонность» к дальнейшему сплющиванию...

И это еще не все.

У блюминга нет валков для создания кромки листа, а она чрезвычайно важна. К тому же сталь, которую пред­стояло катать, — броневая... И вопрос о том, хватит ли у блюминга мощности на обжатие, был весьма серьезен. Нужно было мобилизовать все искусство и прокатчиков и нагревателей, чтобы решиться на этот опыт. Могли выйти из строя нажимные устройства. Надо было поду­мать и над тем, как будет кантоваться (переворачивать­ся) готовый лист.

...На обложке самой солидной из книг, доводами из которых оперировал в кабинете Г. И. Носова один из противников этого эксперимента, директор, мимолет­но взглянув, увидел золотом тисненные знаки «СПб. ...1908 года». Солидно обставленная осмотритель­ность!

И вот после всех споров, расчетов — первый опыт.

Кран поднял раскаленную болванку и перенес ее на рольганги... Покатилась... Вот уже болванку захватили валки, слиток прошел сквозь них — незаметно для глаза сплющиваясь — вперед, затем назад... И внезапно раз­дался треск, блюминг встал.

Случилась авария мотора, не имевшая прямого отно­шения к данной особой операции. Но это еще более уси­лило напряжение. Двадцать восемь часов ремонтировали мотор.

Через сутки с лишним вновь все собрались у блюмин­га. В нагревательные колодцы вновь погрузили два слит­ка «мягкой» стали и несколько броневых слитков.

На «мягких» опробовали приспособления Рыженко: все прошло хорошо, на стеллажи лег первый в мире стальной лист, прокатанный на блюминге. Это успокоило, но лишь отчасти.

Новая команда! И первый слиток броневой стали «по­ехал» к валкам. Было всего несколько мгновений, когда директор, главный инженер еще могли остановить его.

178

12*

179

Но все удержались, пристально следили за слитком... Л он прошел через валок первый раз, затем второй... пятый... двадцатый... сорок пятый... И вот уже лист убран с блюминга. Следом прокатали второй слиток, третий...

Расчет магнитогорского механика, увидевшего нерас­крытые запасы мощности в советском уралмашевском блюминге (на соседний, немецкий, он не замахнулся!), решимость директора и Тевосяна были в условиях июля 1941 года единственной возможностью получить броню. Нашлось затем место и для эвакуированного стана. Он «вписался» в общую заводскую панораму и заработал как раз в тот день, когда ворвавшиеся в Приазовье вме­сте с фашистской армией специалисты из грабительской организации Тодта кинулись в цех, где он некогда стоял...

Малышев, обходя в последние июньские дни знако­мые корпуса ЧТЗ, ощущал, что весь советский тыл яростно сражается за фактор времени, за всемерное со­кращение сроков освоения военной техники.

Война народная, война священная 1941 года обретала свою силу, грозную и беспощадную.

«Это война священная, ибо священен народный гнев против чванливых германо-фашистских насильников.

Это священная война, ибо священна любовь наро­да к своей Родине, к своей земле.

Это священная война, ибо священны свобода и счастье, добытые в тяжких боях народами нашей стра­ны...» — писала «Красная звезда» 28 июня 1941 года.

Великое патриотическое содержание Директивы Сов­наркома Союза ССР и ЦК ВКП(б) партийным и совет­ским организациям прифронтовых областей от 29 июня 1941 года Малышев, отнеся и Урал к таким областям, положил в основу каждого решения, приказа, распоряже­ния. Без этого все искусство скоростного проектирования новой индустриальной базы на востоке, в Поволжье и на Урале не обрело бы должной духовно-патриотической силы.

Малышев понимал, что он сейчас проектирует не толь­ко новую комбинацию межзаводских взаимосвязей, со­здает новое сцепление грубо оборванных нитей экономи­ческих отношений, прорубает русла для грузопотоков — от Магнитки до Москвы, от Горького до Свердловска и

далее. Это было важно. Без такого проектирования переселение свыше десяти миллионов человек, вывоз десятков тысяч вагонов с оборудованием могло бы поро­дить невиданную толчею нового «вавилонского столпо­творения». Еще важнее было то, что он, руководствуясь решениями Центрального Комитета ВКП(б), созданного 30 июня 1941 года Государственного Комитета Обороны (ГКО), стремился создать и в тылу атмосферу войны на­родной за победу, сражения, в котором нельзя отступать ни на шаг...

...В Челябинске комиссия Малышева создала перелом на главном оборонном участке: строительстве временного танкового корпуса. Малышев пошел на временную при­остановку строительства металлургического завода, чтобы использовать мощности Челябметаллургстроя... В двух­дневный срок передали сюда же механизмы, строймате­риалы, транспорт и Стальконструкция, и Троицкпромстрой, Уралтяжстрой и др.

В результате концентрации материальных и людских ресурсов, большого трудового подъема цех площадью в 27 тысяч квадратных метров, объемом 385 500 кубометров был сооружен за 75 дней.

Оставив часть членов комиссии в Челябинске, дру­гих направив в Свердловск (И. С. Исаева, Д. Я. Бадягина), Малышев спешно возвратился в Москву. Все еще было впереди...

Директора заводов, ведущие специалисты по броне, моторам, артсистемам, инженеры-танкостроители, входя в июльские, августовские дни 1941 года в кабинет Малы­шева на Ново-Рязанской улице, порой заставали народ­ного комиссара не за столом... Он нередко стоял у карты страны, напряженно всматриваясь в вогнуто-выпуклую линию фронта. В центре она прогнута была уже в июле до Смоленска, прошла (20 июля) за Великие Луки и сно­ва (21 июля) «высвободила» их, на юге огибала Киев — Одессу. В дальнейшем эта огненная черта прошла за Ма­риуполь и Таганрог, опоясала Ленинград, обогнула, как волна огибает утес, Тулу и с огромной силой накатыва­лась на Москву. Обычно стенографистка записывала сводки Совинформбюро, если народный комиссар но успевал их прослушать. Линию фронта он отмечал обыч­но сам.

180

181

Возвращавшиеся из командировок в Киев, Запорожье, Приазовье, Ленинград специалисты порой здесь же, у карты, рассказывали наркому о самых волнующих впе­чатлениях.

— Разлив чугуна и стали не спрячешь, не замаскируешь... Я жду отгрузки бронелиста в цехе, идет выпуск
стали, а в это время налет. Из штаба МПВО звонят на
завод...

Малышев слушал с обостренным вниманием. Карта «оживала», и цветная черта, застывшая перед Днепро­петровском, казалось, искрилась огнем.

  • Ну и что же?

  • Звонят, кричат, что, мол, сталевары демаскируют город, сообщают в обком... А с завода отвечают: «Остано­вить процесс не можем, жмите на зенитчиков, пусть по­плотнее прикроют!..»

Новый человек — новые впечатления, идеи, кон­центрирующие внимание Малышева на чем-то важ­ном...

Он сам жадно искал таких встреч, бесед. И очевидцы его работы в жаркие летние месяцы 1941 года запомни­ли, как неистово, из первых рук он узнавал все о харак­тере танкового единоборства и столь же напряженно искал путей спешного увеличения выпуска советских стальных крепостей.

Д. Д. Лелюшенко, прибывший 28 августа в Кремль после боев под Даугавпилсом, Великими Луками за но­вым назначением, был, как вспоминает он ныне, пригла­шен в кабинет Малышева.

  • Скажите, как показали себя в боях наши Т-34?

  • Очень хорошо. Танки противника T-IV с их короткоствольной семидесятипятимиллиметровой пуш­кой по силе огня, маневренности и броневой защи­те не идут с тридцатьчетверками ни в какое срав­нение.

  • А как ВТ и Т-26?

  • Эти явно устарели. Еще до начала войны мы, тан­кисты, предлагали надеть на них дополнительную броню. Приходилось приспосабливать к этим машинам так на­зываемые экраны даже своими силами в походных мастер­ских...

  • Решение в свое время состоялось, но не было до­ведено до конца, — с горечью сказал В. А. Малышев. —

Только теперь мы проектируем новые машины. Хотите посмотреть модель?

  • Хочу, конечно... Но меня могут вызвать.

  • Найдут — это рядом...

В кабинете Вячеслав Александрович взял со стола увесистую модель незнакомого мне танка. Из башни гля­дели два пушечных ствола. Внешне машина чем-то на­поминала тридцатьчетверку, только башня была пере­несена к корме.

  • Как подсказывает боевой опыт? — спросил Ма­лышев.

  • Честно? — Я с пристрастием разглядывал мо­дель.

  • Совершенно честно, как думаете.

  • Тут две семидесятишестимиллиметровые пушки. Значит, нужно иметь двух наводчиков, двух заряжаю­щих. Не много ли? Габариты танка от этого увеличатся. Увеличится и вес машины, а следовательно, замедлится маневр. Может быть, лучше поставить одну пушку, но дать к ней побольше боеприпасов, посильнее сделать броню, особенно в лобовой части корпуса и башни. По­больше иметь горючего.

  • Соображения серьезные, над этим следует поду­мать, — сказал Вячеслав Александрович...

Таких встреч, бесед на полигонах, поездок в форми­руемые корпуса — в поездке в корпус А. Л. Гетмана Ма­лышева сопровождал Ж. Я. Котин — было множе­ство. Многие танковые части он успевал проводить на фронт.

Время! Упорнейшая борьба на каждом рубеже, в ко­торой сражающийся советский народ немедленно вводил в дело все, даже немногочисленные еще образцы новой техники, как было с реактивной артиллерией, «катюша­ми», обрушившими на врага огневой веер краснохвостных ракет 15 июля под Рудней, была одновременно и борьбой за время. И дело истребления танков врага, глав­ной мобильной силы вермахта, — это тоже борьба за каждый рубеж и каждые сутки.

Малышев остро, как косвенное обращение к нему, главному танкостроителю страны, ощущал эти призывы: «Беспощадно истребляй вражеские танки!», «Свести к нулю превосходство врага в танках!», «Уничтожай вра­жеские танки, где бы они ни появлялись!» Они звучали и

182

183

со страниц «Правды», фронтовых газет, тысяч листовок и наставлений.

Скоро выяснилось очень обрадовавшее Малышева об­стоятельство: советская артиллерия, оснащенная новей­шими артсистемами, созданными в КБ главных кон­структоров В. Г. Грабина, Ф. Ф. Петрова и др., изготов­ленными на артиллерийских заводах нередко под прямым руководством наркомов вооружений и боеприпасов Д. Ф. Устинова и Б. Л. Ванникова, очень успешно громит вражеские танковые клинья. Мощь артиллерийского огня была столь серьезной, что враг, терявший сотни танков, десятки тысяч солдат, пробовал «избирательно» воздей­ствовать, как вспоминает маршал артиллерист К. П. Ка­заков, на советских пушкарей, разбрасывая на боевые позиции листовки: «Артиллеристы, вы обеспечиваете победу большевикам, не ждите пощады, кто попадет в плен...»

Позднее станет известно, что с 22 июня до середины июля 1941 года гитлеровцы потеряли до 50 процентов своих танков! Это был общий успех Советской Армии и тыла '.

Но несли потери, лишались боевой техники и паши части... Остававшиеся в строю KB и Т-34 использовали все чаще в засадах, ставили на острие атаки, прикрывая их броней и огнем шедшие следом устаревшие ВТ и Т-26... «Если бы на каждый полк хотя бы по десятку новых танков с их 76-миллиметровой пушкой! — говори­ли танкисты... — Дали бы мы врагу жару...» — вспоми-

1 Своеобразный «сейсмограф» вермахта — лишь внешне объ­ективный и бесстрастный — начальник генштаба гитлеровских сухопутных войск Ф. Гальдер уже в первые недели войны все ча­ще записывает в служебный дневник скупые меланхоличные со­общения о стремительно растущих потерях, о катастрофическом крушении планов «блицкрига».

«Группа армий «Юг» медленно продвигается вперед, к сожа­лению, неся значительные потери. У противника, действующего против группы армий «Юг», отмечается твердое и энергичное ру­ководство (26 июня)».

«Танковая группа Гепнера, авангарды которой ослаблены и устали, лишь незначительно продвинулась в направлении Ленин­града (12 июля)».

«Противник предпринимает мощные атаки против танковой армии Гудериана (11 ноября)».

Понятия «кампания» и «война», до этого казавшиеся тожде­ственными, обретали угнетающе-томительное для гитлеровских стратегов резкое различие.

нает о тех днях генерал Л. М. Сандалов, участник боев под Брестом, начальник штаба Центрального фронта.

И это ожидание, все более нетерпеливое, улавливал Малышев. И ни намека на улыбку не появилось на его лице, как всегда угловатом, с резко очерченным подбо­родком, когда в шутку рассказали ему о дерзком вызове врагу в осажденной Одессе: на трактор была установле­на башня, пулемет, и этот грохочущий танк марки НИ («на испуг») перепугал фашистов и их союзников. «За грохот и дым не укроешься», — только и сказал Ма­лышев, сказал после напряженного молчания.

Война народная, война без правил, но не оружием се­нокосного типа! Надо навязывать врагу такую народную войну, такое превосходство наших танков, при которых он и в спешке, испуге займется сам паническим конструи­рованием, будет искать всякие виды «народного оружия» для подростков...

— Мы еще заставим их метаться от одной панической конструкции «сверхтанка», «танка колоссаль» к другой! — говорил Малышев конструкторам, словно предугадав по­явление будущих громоздких бронированных «сараев», мешковатых, толстобрюхих «королевских тигров».

И в июле, и в августе, и даже в сентябре 1941 года танки шли в действующую армию со старых гнезд со­ветского танкостроения...

На линии Ленинград — Москва — Тула — Брянск — Харьков — Днепропетровск располагалась главная воен­но-промышленная база страны. Удар по любому участку этой «линии» доходил сразу до всех ее точек. Малышев в сентябре первым ощутит эти удары.

Но в июле и августе эта линия, за исключением авиа­заводов, эвакуированных в первую очередь, еще действо­вала, и действовала предельно напряженно.

Кировский завод в Ленинграде (и его смежник — Северный завод) сражался почти как завод-воин, во фронтовых условиях. Находясь еще в Ленинграде, он ради увеличения выпуска КБ и пушек все же пережил... эвакуацию в пределах самого города. Связано это было прежде всего с тем, что, после того как было принято ре­шение ГКО от 12 июля 1941 года о развертывании произ­водства 76-миллиметровых полковых и дивизионных пу­шек, пришлось размещать многие узлы на других ленип-

184

185

градских заводах. Бывший начальник производства Ки­ровского завода (в последующем главный инженер Уралмашзавода) Михаил Умнягин вспоминает эти дни:

— Я разложил пушку в разобранном виде в кабине­те директора. Спешно были приглашены — после реше­ния обкома — директора судостроительных заводов, тур­бинного, ЛМЗ, «Красного металлиста» (до пятидесяти предприятий!), и началась «продразверстка»... Стволы, противооткатное устройство делали мы в цехе, где ког­да-то делали тракторы, а остальное — и это при програм­ме 40—50 пушек в день — делали наши смежники. И по мере приближения фронта, особенно когда фашисты по­дошли к «Пишмашу», мы все больше цехов передвига­ли в другие части города... Точно так же было и с тан­ками. Малышев звонил неоднократно и требовал одно­го: «Размещайте детали KB на всех заводах Ленин­града!»

Программа по танкам возрастала практически каждый день, каждый час... И увеличивал ее сам фронт. Немыс­лимая сложность ситуации была в том, что кировчане должны были и дать KB в армию — под Смоленск, на Лужский рубеж — и нередко научить новых бойцов уме­ло пользоваться этой практически новой машиной! Не­опытные водители пережигали фрикционы, тормозные ленты, танки застревали на дорогах Белоруссии, Смолен­щины. Однажды кировчан-ремонтников увидел — это было под Витебском — С. М. Буденный и приказал спе­циальным самолетом доставить им запчасти с родного завода.

Ведущий завод, руководимый Ю. Е. Максаревым, отправлял новые тридцатьчетверки непрерывно, неред­ко прямо с экипажами из рабочих-добровольцев. На завод вскоре прибыли сормовичи, чтобы в условиях почти при­фронтовых научиться новому делу. Этот же завод давал дизель-моторы В-2 и для своего танкового завода, и для Сталинградского тракторного...

Малышев принимал все меры к тому, чтобы увели­чить выпуск танков. Он предусмотрел во всех государ­ственных планах запросы этих заводов. Почувствовав не­решительность, растерянность иного директора, он летел сам на заводы. Как вынужденный шаг следует рассмат­ривать его решение — несколько позднее — объединить заводские испытания каждой машины и так называемый «военпредовский пробег» (каждый танк должен был

перед отправкой в армию пробежать дважды по 30— 50 километров), постановку бензиновых моторов и т. п. Впоследствии эти решения вызвали разноречивые оцен­ки. Выпуск, отправка танков на фронт ускорялись, но качество, конечно, ухудшалось...

В этих же условиях, когда был дорог каждый танк на боевой позиции, когда Урал еще не сказал своего слова, Малышев заложил фундамент особого огромного... танко­вого цеха, дававшего уже повоевавшим, поврежден­ным танкам новую жизнь. И нередко вторую и третью! Началось подлинное рождение ГУРТа (Главного уп­равления по ремонту танков). Малышев постоянно по­вторял:

— Подбитый танк — это не утиль, не отходы войны.
Тысячи деталей, составляющих танк, — это наша мука в
производстве. Но в данном случае, после боя, когда ру­бежи обороны, контратак заставлены искалеченной тех­
никой, — это склад деталей «россыпью». В изобилии
деталей счастье ремонтников. Танк никогда не уничтожишь целиком. В худшем случае можно из двух-трех
возрождать один. Надо научиться давать танку
«вторую жизнь» — в ближайшем тылу, на ремонтных
заводах...

Вскоре нашлись и талантливые организаторы этого дела и в Танкпроме (и прежде всего А. А. Горегляд, Н. В. Барыков и др.) и со стороны самих танкистов. Им был полковник Александр Сосенков, окончивший Акаде­мию бронетанковых войск. Уже в ходе танкового сраже­ния на Луцком направлении А. А. Сосенков развернул ремонт танков.

Вернувшись в Киев после приграничных сражений, А. А. Сосенков сразу, чтобы пресечь эвакуационные на­строения, захватившие и танкоремонтников, позвонил в Москву (после бесед с одним из секретарей ЦК Компар­тии Украины). Малышев (он окончательно решил вопрос с организацией ремонта) сказал Сосенкову:

  • Это нужное дело. Срочно сообщите, что вам нужно. Деньги для устройства маскировки завода, эшелоны для эвакуации семей рабочих дадим.

  • Нужны запчасти к Т-34...

  • Получите и их, и запчасти к мотору... Я перегово­рю и с товарищами с Украины, с А. А. Епишевым и с Ю. Е. Максаревым. Людей берите с «Арсенала», «Ленин­ской кузницы» и срочно посылайте в районы боев для

186

187

сбора аварийных машин. Даже если вы будете соби­рать моторы, детали, вы поможете и тылу и фронту. Даже траки — это же наш марганец... Вы разгрузите нашу промышленность, продлите «оборот» парка. Учтите, что мы эвакуируем сейчас заводы, наступит мучитель­ная пауза в поступлении новых машин, — продержи­тесь дольше...

На всех фронтах станет вскоре привычной и фронто­вая «летучка», где есть и аппаратура для сварки, и стан­ки, и небольшие подъемные краны, где теснятся в замас­ленных фуфайках полувоенные-полурабочие... Под огнем врага будут они вытаскивать танки, спешно ремонтиро­вать их. А нередко, взяв винтовки, гранаты, приспособив танковые пулеметы без щитка, они же будут и сражать­ся с врагом. Через эту ремонтную службу — в даль­нейшем и в Воронеже, и в Сталинграде, и в Харькове возникнут целые заводы ГУРТа — промышленность Урала и Поволжья будет тысячами нитей связана с фронтом. И о первых «тиграх», появившихся у врага в конце 1942-го — начале 1943-го, не в последнюю очередь просигнализируют в Москву эти скромные рабочие-солдаты.

Но, помимо Урала, еще только готовившегося к со­крушительной контратаке, помимо Ленинграда и Росто­ва, находившихся уже под ударами вражеской авиации врага, терявших свою броневую базу, была еще и Москва, и Подмосковье, Поволжье... Был Горький, этот «внутрен­ний порт России», как назвал когда-то этот город Петр Первый, с заводами «Красное Сормово» и гигантом авто­заводом, насчитывавшим тогда — это Малышев знал пре­красно — несколько десятков тысяч рабочих. Первая пя­тилетка создала на Волге эту «промежуточную» — как сейчас было видно! — линию обороны, на флангах которой находились Горький и Сталинград. Малышев, с первых же дней войны настойчиво искавший выхода из слож­ной ситуации — как дать фронту уже сейчас весомое ко­личество хотя бы легких танков, восполнить потери, но не перейти в опрощение, в так называемую «промышлен­ную партизанщину» (опыт с постановкой оружия и бро­ни на тракторы), — сразу же стал искать путей развер­тывания танкового производства в Поволжье, прежде все­го в Горьком.

188

Этот город на Волге, город замечательных ре­волюционных и патриотических традиций, стал вскоре подлинной кузницей оружия. Отсюда шли на фронт и «катюши», и пушки, и бронепоезда, несшие на броне дав­ний патриотический призыв нижегородца Козьмы Минина:

«Не раз народ менял соху на меч, и сила его от это­го возрастала. Захотим помочь Московскому государ­ству — ничего нам не пожалеть... но чтобы ратным лю­дям ни в чем нужды и порухи не было бы... Лучше смерть, чем иноземное лихо...»

Горький будет давать сотни и тысячи танков!

Малышев понимал, что ЦК ВКП(б), доверяя ему организацию новых центров танковой индустрии, исхо­дит из того, что он распорядится гигантскими и уникаль­ными заводами с предельной точностью. Армии нужны и тридцатьчетверки и КВ. Что же именно, какой танк дать Горькому, Коломенскому заводу, множеству пред­приятий Москвы и Подмосковья?

Малышев понимал, что идея «100 танков в день» должна опираться и на уже отработанную конструкцию, и на мощности московской и приволжских групп заводов. Своей Магнитки или «Азовстали» эти группы заводов не имели: Урал далек, да и много металла возьмут в буду­щем его же танковые заводы. И модель танка должна быть наиболее технологичной, так как времени для под­готовки производства совсем нет.

Среди множества предвоенных конструкций легких танков, танкеток — вот когда пригодился Малышеву курс танковых наук! — был плавающий танк Т-40, создан­ный в 1940 году. Толщина бронелиста на этом танке — 14 миллиметров, оружие — два пулемета (один из них крупнокалиберный — 12,7 миллиметра), экипаж — два человека, скорость на суше — 46 километров, на воде — 6 километров в час.

Это был как бы последний всплеск давней, уходящей в начало 30-х годов «танкеткомании», имевшей лишь один положительный результат – был пройден какой-то необходимый подготовительный этап развития малых, транс­портабельных танков, бронетранспортеров и танков-амфибий.

Вероятно, о танке с такими данными и не вспомнили бы в это время, если бы не целый ряд разнообразных об­стоятельств. Прежде всего, конечно, потери и неизбеж-

189

ность — в связи с эвакуацией заводов — спада в произ­водстве Т-34 и КВ. Но выяснилось также и другое: 30-миллиметровая броня фашистского танка Т-Ш — это тоже в известной мере НИ («на испуг»). Наша 57-милли­метровая противотанковая пушка в борьбе с такой бро­ней имела столь большой запас мощности, что наблю­далось явление, которое по содержанию «укладывает­ся» в старинную формулу о пушках, палящих по во­робьям.

Нечто подобное было и в танкостроении — нужна бы­ла машина более дешевая, без избытка мощи, как у KB и Т-34, машина легкая, которая тем не менее могла бы бороться с немецкими танками... Такой машиной и ста­ла модификация Т-40 — легкий танк Т-60... Вес его — 6,4 тонны, броня — 20 миллиметров... Пушка? Посколь­ку 37-миллиметровую пушку приспособить не удалось, погон пе выдерживал отдачи при выстреле, постави­ли 20-миллиметровую сверхскорострельную («Швак-20»)... Снаряд ее был подкалиберный: в тяжелый, «мягкий» корпус снаряда вставлялся каленый сердеч­ник-стержень, который и пронизывал броню вражеских машин.

...Малышев снова в дороге. Главная цель поездок в Горький и 2 июля 1941 года, и в последующие месяцы состояла, конечно, в том, чтобы положить начало произ­водству Т-34 на «Красном Сормове». Но одновременно Малышев вместе с рядом работников вел работу и на ав­тозаводе — решался вопрос о Т-60. В этом деле ему и помогали бывший главный инженер Горьковского авто­завода Павел Кучумов, начальник главка, старый знако­мый по МВТУ Александр Аравин, крупнейший специа­лист по броне Артемий Хабахпашев, мартеновец Дмит­рий Поликарпов...

В итоге было выпущено фактически за 1941—1942 го­ды шесть тысяч танков Т-60 и уже в 1943 году свыше восьми тысяч Т-70 (улучшенная модификация Т-60), имевшая уже и броню в 45 миллиметров, и пушку ка­либром в 45 миллиметров. А. А. Хабахпашев расска­зывает:

«И даже в середине войны, когда легкий танк безвоз­вратно был снят с вооружения, разделив часть танке­ток, идея Малышева не умерла. Эвакуированный из Ко­ломны паровозостроительный завод, как и автозавод, стал делать СУ-76 — любимую пехотой самоходную пушку.

Вспоминая о ней, маршал К. К. Рокоссовский скажет впоследствии: «Особенно полюбились солдатам самоход­ные артиллерийские установки СУ-76. Эти легкие по­движные машины поспевали всюду, чтобы выручить пе­хоту, а пехотинцы, в свою очередь, готовы были грудью заслонить их от огня вражеских бронебойщиков и фаустников».

Но это начинание, за которое в декабре 1941 года коллектив автозавода и группа работников во главе с ди­ректором И. К. Лоскутовым были награждены орденом Ленина, было лишь частицей общих дел Малышева в Горьком.

Танк Т-34 на «Красном Сормове» — на старейшем заводе! Танковый конвейер рядом с недавно еще рабо­тавшими стапелями... Даже для Малышева такая рез­кая, смущавшая многих перестройка завода была не­легкой, потребовала предельной мобилизации инженерно­го таланта и силы воли.

«Красное Сормово» — старейший русский завод. В декабре 1939 года ему исполнилось девяносто лет. Как и многие старые русские заводы, он был универсальным машиностроительным предприятием, строил теплоходы, землечерпалки, танкеры, буксиры, даже ледоколы, был способен изготовить и прокатный стан, и массивный ди­зель мощностью в 4500 лошадиных сил. Малышев помнил торжества весной 1937 года. На первомайский праздник в Москву по вновь открытому каналу Москва — Волга двинулась из Сормова целая флотилия теплоходов и двенадцати катеров, названных именами прославленных летчиков — Байдукова, Белякова, Водопьянова, Громова, Доронина, Каманина, Леваневского, Ляпидевского, Моло­кова, Слепнева, Чкалова, Коккинаки...

Сормово в известном смысле было дальше от танков, чем уральские заводы. Сама номенклатура профессий — судомонтажники, медники, трубопроводчики, сборщики судокотельного цеха, гибщики — говорила о том, что значительной части коллектива придется переквалифици­роваться довольно основательно.

В ночь на 3 июля в кабинете главного инженера за­вода Г. И. Кузьмина собрались руководители всех веду­щих служб заводоуправления, начальники цехов, партий­ный комитет завода, конструкторы. Малышева здесь зна­ли еще по совсем недалекой Коломне, знали и паровоз­ники и дизелисты, знали мастера цехов и участков.

190

191

В постановлении ГКО № 1, подготовленном аппаратом наркомата и СНК СССР, было четко и недвусмысленно сказано, что Сормовский завод обязан уже в сентябре дать фронту первые машины, собранные из готовых узлов и детален. С октября завод должен развернуть серийный выпуск танков...

Но специалисты, собравшиеся здесь, будут слушать эти слова — «сентябрь», «октябрь», «собственное произ­водство» — и спрашивать невольно его, Малышева: «А насколько глубоко веришь ты сам, опытнейший ма­шиностроитель, знающий танк в производстве, а не толь­ко на параде, в эти жесткие сроки?»

Этих сомнений Малышев не отбрасывал, он сам их учел и пережил. Но критические оценки проектов любо­го плана, его сомнения, как правило, «оседали» в са­мом плане в особом виде. Целый список предприятий, обязанных помогать головному предприятию в исполнении нового задания, был в постановлении ГКО № 1! Малы­шев словно предугадывал все муки директора и главного инженера, всего коллектива и подсказывал заранее выход.

Малышев уверенно, твердо прочитал постановление, подчеркнул, что сроки окончательные и пересмотру не подлежат, и в довершение добавил, что настоящим по­становлением в помощь «Красному Сормову» привлека­ются одиннадцать других предприятий страны, в числе которых Горьковский автозавод, Горьковский завод фре­зерных станков, «Красная Этна», заводы Поволжья, Приокского района.

Директор «Красного Сормова» с мая 1942 года Е. Э. Рубинчик и инженер П. Н. Маркушев вспоминали речь Малышева в ту ночь. Сгладились, естественно, част­ности, малосущественные нюансы, но главный тон, пол­ный суровой откровенности, не заглушён временем.

— Главное и первое, — сказал Малышев, — состоит в том, чтобы отрешиться от беспечности и благодушия в оценке и понимании того, как будет проходить начавшая­ся, война, что происходит в действительности... Вопрос гораздо более серьезен, чем о нем думают многие, и сто­ит так: или мы, мобилизовав все силы в тылу и на фрон­те, разобьем фашистов, или, наоборот, мы, как стра­на, попадем в рабство с одновременным физическим истреблением лучшей части наших людей. Третьего не дано.

192

И уже несколько сдержанней, словно желая, чтобы его поняли не только умом, но и душой, добавил:

— Если вы поймете положение дел именно таким образом и с этим пониманием возьметесь за подготовку производства танков, можно, безусловно, рассчитывать на успех. И помните о том, что каждый день, каждый час, отведенный вам на освоение производства, окуплен кровью бойцов, сражающихся сейчас с врагом, до зубов вооруженным танками, авиацией. Эти сжатые сроки не ваше и не мое время — его вам дает ценой жизней мно­гих тысяч бойцов сражающаяся армия.

Так уже в июне — июле 1941 года закладывалась Ма­лышевым основа огромной танковой державы. Еще шли сражения на первой, созданной еще до войны западной линии экономических укреплений, — а он, полномоч­ный представитель Государственного Комитета Обо­роны, ЦК ВКП(б), выстраивал новые линии — в Поволжье, на Урале, Западной Сибири... Главной идее Директивы Совнаркома СССР и ЦК ВКП(б) от 29 июня 1941 года: «Теперь все зависит от нашего умения быст­ро организоваться и действовать, не теряя ни минуты времени, не упуская ни одной возможности в борьбе с врагом» — он придал в ходе исполнения захватывающую остроту, действенность, суровое величие нравственного подвига. Черная тень нашествия, что ползла по нашей земле, багровые сполохи огня, двигавшиеся к Москве, не сковали этой энергии, не ослабили силы его мысли. Привычка к предельной самоотдаче в любом деле будет рабочей основой его новых дел.

УРАЛ ИДЕТ В НАСТУПЛЕНИЕ

Великие события свершаются, оставляя последующим поколениям немалый простор для предположений, сопо­ставлений, замысловатых догадок. Эпизоды, человече­ские судьбы, неотделимые от целого, в самый узловой момент борьбы буквально притиснутые друг к другу, как волокна в горном воске, постепенно рассыпаются, раздергиваются, утрачивают энергию. Сплетаясь воеди­но и «приводясь в движение» в позднейшие времена — энергией памяти мемуариста или усердием историка, — эти характеры, изменчивые ситуации войны обретают лишь частицу былой нерасторжимости и грозного вели-

13 В. Чалмаев 193

чия движения. Бойцы, погибавшие в атаках 1942 год?, не узнавшие даже, «наш ли Ржев наконец» (А. Твардов­ский), наш ли вновь Киев, Брест, Севастополь, балтий­ские матросы, что в холодной воде Финского залива ру­ками отводили плавучие мины с фарватера эскадры, уходившей в августе 1941 года из Таллина в Кронштадт, не успевали обратиться к будущему. Они творили это будущее тем оружием, которое вручила им Родина, той осознанной яростью, верой в правое дело, даже мечтой о празднике победы, который будет и на нашей улице...

Работа тыла... Эшелоны, идущие с танками, орудия­ми, миллионами снарядов на фронт, пробивая заснежен­ную зимнюю полумглу, или бегущие по земле тени лет­них рассветов. Они начинали свой путь на запад в цехах, на тяжелейших участках. И те зарубежные историки, что в своих субъективных построениях уравнивают по­двиг защитников древнего Могилева, остановивших вра­га на Днепре, выигравших двадцать три драгоценных для страны июльских дня 1941 года, и «активность пат­рулей» в оазисной войне союзников с Роммелем, конечно же, «лисом пустыни», захват курортных городков Сици­лии, едва ли поймут грозное величие народа, сражавше­гося в полуосвещенных, наскоро переоборудованных цехах.

«Работали тогда на мазуте и сжатом воздухе. По все­му цеху гарь, дым. Молота «парят» пострашному, ды­шать трудно. Мазутный дым едкий, густой. Лампочка, освещающая рабочее место, хоть и рядом, но виднеется как маленькая точка. Чтобы спастись от духоты, дыма, открывают окна. Но тогда врывается холодный воздух, смешивается с дымом, и совсем ничего не видно, — вспо­минает кузнец легендарного Танкограда Иван Гридин, стахановец, потомок старого рода кузнецов из Чугуева. — Пар временами стоял такой, что даже крановщи­цу не видно. Команду ей подавали горящими факелами. Зажигали мазутную тряпку и факелом указывали, куда ей с заготовкой ехать. Надо сказать, что и земля за окнами высокой горой поднималась. И в цехе темно, как в котловане. Но ведь мы ковали коленчатый вал мо­тора, деталь тонкую и «капризную», сердце мотора... Следить надо за всем. Необходимо нагреть заготовку вовремя до 1180 градусов. Если температура будет меньше, то тяжелый штамп будет «не заполнен», то есть не все рабочие шейки вала будут доведены до нужных на-

раметров. Если заготовка будет перегрета, то вал штам­пуется легко, как тесто, — но затем он же теряет вязкость, рассыпается. Поэтому замеряется температура каждо­го вала. Нагревальщик должен по цвету, на глаз видеть, что вал достиг определенной температуры. Вал должен быть соломенного цвета, не белый, а желтоватый. Именно цвет высушенной, ломкой, созревшей соломы».

Таким был батюшка Урал уже зимой 1941 года. Он был грозен, несокрушим, но его величие было порой и неказистым, как шершавые руки, воспаленные глаза, прожженная искрами фуфайка кузнеца, как носы кар­тошкой тех юных воинов-ремесленников, что стояли в его цехах у станков. Не яркие люстры освещали эту героическую красоту, а мазутные «факелы» или, что было характерно для осени 1941 года, костры, «ман­галы», то есть бочки с горящим и дымящим коксом, мазутом, стоявшие посреди цехов.

Но тот, кто вздумал бы сокрушенно вздыхать о не­вероятно тяжелых условиях труда того же Ивана Гридина, ухитрявшегося и в этом душном полусумраке кузницы «ловить» нужный, соломенный цвет металла, понял бы очень мало.

«Важно начать! Вы себе не представляете, до чего важно кому-то начать серийную обработку деталей. Если механический цех обработает и сдаст, к примеру, колен­чатый вал в термический цех на закалку, то термисты костьми лягут, но пустят свои печи и закалят деталь. Постарайтесь, товарищи, выпустить свои первые дета­ли» — с этими словами, выражавшими всеобщее нетер­пение, почти жажду услышать рев «своего» мотора здесь, на Урале, обращался в эти же дни к рабочим-ветера­нам парторг завода И. С. Савельев. Удары молота были праздником, шелестом крыльев богини победы. Вся «сеть» ставилась под напряжение. И хотя все знали, что поков­ка — это еще не готовый коленвал, это скорее личинка, не вылетевшая из кокона, но она говорила о том, что уже не зыбкий пол эвакуационной теплушки под ногами, а скала, земля Урала, с которой уже можно идти в атаку на врага.

Поймут ли в будущем эти дни?..

Малышев однажды непроизвольно задумался над этим, даже смутившись немного отвлеченности такой мысли, прочтя отзыв о танке Т-34, который дал Аберинский полигон в США.., Из мира, не знавшего непо-

194

13*

195

коя, тревог, как из неведомой вселенной, пришла эта экспертиза. Вывод обследования сводился к тому, что конструкция машины превосходна, но исполнение — и далее шел список незашлифованных головок, непружинящих сидений, грубовато сопряженных узлов и т. п. — «недостаточно совершенное».

Он представил на мгновение гигантский фронт, вби­рающий эшелоны с оружием, Урал, где день и ночь «грызут» металл тысячи станков, за которыми стоят порой подростки и женщины, дороги по склонам хол­мов, разбитые танками за часы пробегов... Армия бук­вально выхватывала танки из сдаточных цехов. На Уралмашзаводе пришлось как-то выделить рабочих с кистями и ведрами с краской, чтобы покрасить машины в пути, на платформах. Когда же тут зашлифовывать головки!

Он вернул отзыв инженеру из соответствующего от­дела наркомата и, уловив его ожидание — «как отнесся к замечаниям народный комиссар?», — сказал спокойно, как о чем-то довольно далеком от наших забот:

— Все понятно! Им бы наш фронт и нашу про­грамму!

Волей случая в эти же дни среди документов на имя Малышева было письмо от секретаря ЦК ВЛКСМ вре­мен Великой Отечественной войны Н. А. Михайлова о трудном положении учеников ФЗО на заводах Урала, в частности танковых. Строки письма, внешне деловые, привычные для переписки наркоматов и ведомств, взвол­новали Малышева. Они были молчаливым упреком за еще не сделанное, и, вызвав одного из заместителей, Ма­лышев зачитал письмо:

«...Не имея своих семей, находясь вдали от родствен­ников, молодые рабочие находятся в крайне тяжелом по­ложении: у них износилась обувь, одежда, белье, они получают только один раз горячую пищу в заводских столовых, при этом низкого качества, в общежитиях неуютно, грязно, тесно, недостает постельных принад­лежностей и мебели.

Директора предприятий, как правило, вместо отече­ской заботы о молодых рабочих ограничиваются приме­нением административных мер». Ощущалось, что Малы­шев остро переживает это упущение. В спешке, лихора­дочном темпе труда как-то не привлекли особого внима­ния кучки подростков, девчат в ватниках, в форме уче­ников ФЗО, стоящих на подставках у станков, греющих-

ся у паропроводов, костров, засыпающих нередко в под­собных помещениях...

— Что читать? Ясно. Мы не задумались, видя их в цехах, о том, куда они деваются после работы, кто их обстирает, накормит... А это же наши дети... И они тоже воюют.

Уже 28 июля, потерпев поражение на Смоленском направлении, Гитлер заявил, что «промышленный район вокруг Харькова важнее, чем Москва»...

Правящая верхушка гитлеровского государства — это, в сущности, не правительство, а компания главарей со­перничающих гангстерских группировок. И относиться к лозунгам, программам их следует весьма критично. Неустойчивая психика вчерашних «пивных путчистов», паническая неуверенность в исходе борьбы, затягиваю­щейся на неопределенный срок, боязнь возмездия — все заставляло их постоянно взбадривать себя, непрерывно развращать приниженное, упрощенное сознание немецко­го обывателя, выбрасывая в поле зрения, как облезаю­щие цирковые афиши, лозунги, «удары светом», удары рекламы. Это была чудовищная оглушительная смесь изо всех философских помоек!

В этой смеси и призывы очистить европейское пространство от всех народов, «отходов расового хаоса», ради торжества избранной расы, и преображенные до мас­штабов государственного бандитизма нормы империали­стического грабежа. Последнее было самым органичным...

«Вы должны быть, как легавые собаки, там, где имеется еще кое-что, в чем может нуждаться немецкий народ... Это должно быть молниеносно извлечено из скла­дов и доставлено сюда» — так напутствовал рейхскомиссаров оккупированных областей один из главарей гитлеровского рейха.

Государственный Комитет Обороны, Политбюро ЦК ВКП(б) отчетливо увидели ближайшие цели гитле­ровского командования, его стратегию тотального грабе­жа: наряду с новыми ударами в направлении Москвы, Киева, Ленинграда фашизм выдвигает задачу экономи­ческого подавления СССР, технического его обезоружи­вания. Ответом на это могла быть массовая эвакуация, вывоз заводов, запасов сырья, зерна, невиданное в исто­рии переселение миллионов людей на восток. Энергии «легавых собак» гитлеризма советский народ должен

196

197

противопоставить свою решимость сохранить важнейшие производственные мощности и вновь пустить их в ход.

Совет по эвакуации был создан Политбюро ЦК пар­тии 24 июня (Председателем его был Н. М. Шверник, заместителями А. Н. Косыгин и М. Г. Первухин). 27 июня ЦК ВКП(б) и СНК СССР приняли постанов­ление «О порядке вывоза и размещения людских контин­гентов и ценного имущества», дополненное затем Ди­рективой ГКО. 7 июля Политбюро рассмотрело и утвер­дило два постановления совета по эвакуации о выво­зе более миллиона человек — членов семей рабочих и слу­жащих из Москвы и Ленинграда.

Сложность, даже невозможность, массовой передис­локации металлургической, оборонной промышленности на громадные расстояния состояла в следующем. Полная или частичная эвакуация больших городов, по мнению некоторых зарубежных специалистов, воспрепятствует быстрой мобилизации, сосредоточению войск, разрушит нормальную жизнь и ослабит сопротивляемость. Про­изойдет перенасыщение дорог встречными грузопотока­ми, многое придется сбрасывать под откос, уступая до­рогу встречным воинским эшелонам. Обрубаются связи, прекращается «артериальное кровообращение» промыш­ленности.

Нельзя было упускать из виду, что было тогда всего несколько мостов через Волгу!..

И неудивительно, что уже вскоре после войны мысль о совершенном чуде, не объяснимом ничем, возникала в головах многих, кто задумался об эпопее эвакуации'.

1 В 1947 году, когда был вновь восстановлен завод «Запорожсталь», эта гигантская «Магнитка качественных сталей», ди­ректору завода А. Н. Кузьмину пришлось принимать делегацию американских инженеров. Они остановились в прокатном цехе.

Слябинг, обжимной стан, который был уникальным в Европе в 1941 году и таковым остался в 1947 году, работал в огромном, величиной с Красную площадь, цехе... Клещи крана опускались в нагревательный колодец, выхватывали слиток весом в восемь. тонн, огненно-красный, с окалиной, и опускали на рольганга. Валки втягивали его, выталкивали и снова втягивали, делая бо­лее плоским, толкая наконец после последнего обжима к «ножни­цам», которые с силой в две тысячи тонн входили в раскаленную полосу металла...

  • Действительно ли все это оборудование было вывезено с завода?

  • Да, это так.

Американцы пожимали плечами: во время войны, в темные

Линия Север — Украина была для Малышева и в августе, и в сентябре главным укрепленном, здесь рож­дался поток тридцатьчетверок и KB, моторов В-2. И пер­вые удары по этой линии Малышев ощутил со всей остро­той уже во второй половине августа... 25 августа пре­рвана была железнодорожная связь с северо-западом — эвакуация северян осложнилась, маршрут ее стал не­обычайно долгим и трудным. На юге в это же время — и чуть раньше — первые удары по металлургической «орбите» индустриального Юга.

18 августа в Днепропетровском обкоме партии раздал­ся тревожный звонок. Звонил, как рассказывает второй секретарь Днепропетровского обкома К. С. Грушевой, на­чальник речного порта:

  • Вода в Днепре надает!

  • Как так падает?

  • Резко снижается уровень, река мелеет на глазах...

  • Что же вы предполагаете?

  • Что-то с Днепровской плотиной...

Обостренное чувство времени, мгновенная оценка си­туации и любой острой проблемы, жившие в Малышеве, не могут быть поняты без таких подробностей лета и осени 1941 года. День, когда вражеские танки прорвались к Запорожью, к городу, где работали мартены и прокат­ные станы «Запорожстали», «Днепроспецстали», выбива­лись после охлаждения серебристые слитки алюминия на крупнейшем заводе цветных металлов, был первым тре­вожным днем и для Донбасса. Враг был отброшен, но уже 19 августа в Запорожье вылетел для проведения эвакуации заместитель И. Ф. Тевосяна А. Т. Шереметь­ев. Он, вероятно, был одним из первых высших руково­дителей советской индустрии, увидевших и исковерканную гребенку плотины Днепрогэса, и обнажившиеся по­роги.

...Сам взрыв плотины Днепрогэса был глухой, под­земный, похожий на толчок землетрясения. Но он вы­рвал часть «гребенки», переломил ее. Зигзагом, как паутина, вправо и влево разбежались трещины. Хлынув­шая в пролом вода вырывала новые куски, уродливый ночи, по железным дорогам, находящимся под обстрелом, по про­селкам на грузовиках вывезти все!

Рассказывая обо всем этом, Анатолий Кузьмин прибавил:

— Я отвечал, что, пожалуй, в условиях капитализма этого
совершить невозможно. Это мог сделать и сделал только рабочий
класс, защищающий свою Родину и самого себя.

198

199

проран скрылся скоро в сплошном потоке воды, в гуле волн... Метров на восемьдесят вырвало живую часть плотины, обнажились исковерканные глыбы бетона. Но враг был остановлен перед Запорожьем на сорок пять дней.

Эвакуация Запорожья — одна из самых успешных операций, выражавших весь народный характер войны. Из-под носа у врага было вывезено все оборудование «Запорожстали», «Днепроспецстали», завода ферроспла­вов и др. Даже запас роликовых и шариковых подшип­ников был спасен. Сотни рабочих-механиков были до­ставлены в Запорожье из Донбасса, чтобы помочь вы­брать, демонтировать все — смотать кабель, усилить платформы для перевозки станин прокатных станов, от­грузить даже запасы сырья цветных металлов и метал­локонструкций... 16 тысяч вагонов' потребовало все это!

Война приближалась к Харькову. Этот город, центр всех дорог, идущих из Москвы в Донбасс, из Киева на Сталинград и Среднее Поволжье, был неудобен для обо­роны. Слепящее солнце озаряло лишь бескрайнюю от­крытую равнину, дороги, по которым шли, шли, взме­тая пыль, непоеные стада, коровы с разбухшим выме­нем, запыленные, одуревшие от жары овцы... Проходили санитарные автобусы, грузовые машины с ранеными, ле­жавшими в мучительных, раскрывавших всю меру муки позах. Порыжевшие бинты, желтые, небритые, будто «об­глоданные» лица. И глаза, горящие яростным огнем не­нависти и особого понимания врага. Трудно оборонять этот город среди открытой степи...

Малышев знал, что опоздать с вывозом заводов этого промышленного района нельзя. Но требование Государ­ственного Комитета Обороны было сурово и справедливо: «Выдавать продукцию до последней возможности! Начи­нать демонтаж лишь по приказу уполномоченного Госу­дарственного Комитета Обороны или наркомата!» И заво­ды Украины работали с предельным напряжением даже после нового удара по другому звену «орбиты» танко­строения: по городу металлургов и мастеров брони, рас­положенному у азовского лукоморья.

1 Всего же в течение июля — ноября 1941 года на восток было эвакуировано 1523 промышленных предприятия, из них 1360 крупных, что потребовало до полутора миллионов вагонов. Только по железным дорогам переехало на восток более 10 мил­лионов человек...

Этот завод Малышев пристально держал в поле зре­ния. Даже несколько недель спустя после оставления азовского города Малышев, находясь на Урале, издаст лаконичный приказ, передающий его заботу об обору­довании этого завода:

«Для обеспечения окончания эвакуации завода осво­бодить тов. Гармашова А. Ф. от всех работ, кроме одной, возложив на него персональную ответственность за розыск и доставку на место вагонов с грузами Южного завода».

Заранее по инициативе старых металлургов — судо­строителей, благодаря активной работе выехавших на юг Украины Я. В. Юшина, Е. А. Джапаридзе (дочь бакин­ского комиссара, в то время заместитель наркома черной металлургии И. Ф. Тевосяна), В. А. Орлова был вывезен и уникальный пятнадцатитысячный пресс «Шлемана», один из немногих такого рода прессов в Европе, куплен­ный незадолго до войны в Германии. Враг яростно рассчи­тывал захватить его. Он знал, конечно, особенности мон­тажа и демонтажа его.

«В самом деле, как вывозить его? — вспоминает об этих жарких днях эвакуации старейший прокатчик страны В. А. Орлов, работавший в 30-е годы и у Круп-на, и на итальянских заводах... — О грандиозности этого агрегата говорят некоторые подробности работы... Слит­ки прочной стали весом в 160 тонн выхватывал из на­гревательной печи огромный кран грузоподъемностью в 300 тонн. Один патрон для «схватывания» слитка и цепи у крана весили 100 тонн. Выхватывал и подносил к прессу. Следовало гигантское усилие, обжатие, появ­лялась некая огнедышащая «лепешка», которая шла за­тем на стан. До установки этого пресса слитки возили ради этого обжатия, ради предварительной «проковки» в Новокраматорск.

До войны пресс монтировали около четырех месяцев! Сейчас этого времени не было. Оказалось, что все плат­формы, имеющиеся на заводе, — двухосные. На них нельзя положить колонны пресса. А их четыре! Все мы — и директор Александр Гармашов, и начальник главка из Наркомата судостроения Я. В. Юшин — в какой-то момент испытали весьма тягостное чувство. Начальник станции Сартана предложил выход: к обычным платфор­мам с двумя осями приварить посредине... еще одну те­лежку! Платформы становились трехосными, явно по-

200

201

вышенной грузоподъемности. И таким образом в 11 дней пресс был вывезен!»

Спешная отгрузка бропелиста, эвакуация целого ря­да агрегатов так захватили людей, что, как вспоминают и Е. А. Джапаридзе и Я. В. Юшин, все забыли о надви­гающейся опасности. 8 октября мимо завода прошли воинские части, на рейде уже не было ни единого кораб­ля Азовской флотилии. Воинская часть, проходя, выпро­сила и забрала у А. Ф. Гармашова отремонтированную на заводе и прибереженную им танкетку... И вот насту­пил последний день: завод опустел, везде заложена взрывчатка, но в заводоуправлении еще работает и ди­ректор, и вся комиссия наркоматов. Начавшаяся воздуш­ная тревога не заставила их прервать работу. Неожидан­но в 12 часов на улице, ведущей к заводоуправлению, показалась колонна мотоциклистов с несколькими тан­ками. Немцы!

Героически, до конца сражались инженеры с врагом. Завод огромен, фашисты кинулись сразу в цехи, где стоял пресс, где работали другие агрегаты, и застали пу­стые коробки цехов. А Гармашов, инженеры, вся группа военпредов, специалистов — до 80 человек — стали отхо­дить в глубь завода, в лабиринт цехов, складов, энергети­ческих установок, железнодорожных путей. Энергичный, мужественный директор, которого Малышев затем на­правлял и в Сталинград, и в Горький, приказал Е. А. Джапаридзе:

— Турбины на разнос!

И вот сорваны ограничители, пар дан сверх меры, и турбины получили неслыханную скорость вращения. Лопатки их разлетелись...

В довершение был подожжен склад горючего, и высо­кое пламя, черный столб дыма, видный даже из Таган­рога, долго стояли над оставленным заводом. Так была обозначена южная оконечность фронта.

В эти дни Малышев находился на Урале.

Эшелоны шли сплошным потоком, подолгу останав­ливались, пропуская встречные. На станциях из них, не­смотря на окрики и приказы, тотчас выскакивали груп­пы подростков в форменных шинелях — ремесленники, ученики, — бежали за кипятком, с любопытством рас­сматривая и новые места, и ровесников в теплушках со­седних эшелонов. Но случайностей, бессистемного дви­жения «вообще на восток» не было. 25 октября СНК

СССР и ЦК ВКП(б) поручили заместителю Председа­теля Совнаркома СССР Н. А. Вознесенскому «представ­лять в городе Куйбышеве Совет Народных Комиссаров СССР, руководить работой эвакуируемых на восток наркоматов и прежде всего наркоматов: Авиапром, Танкпром, вооружения, черной металлургии, боеприпасов — и добиться того, чтобы в кратчайший срок были пущены заводы, эвакуированные на Волгу, Урал и Сибирь».

Реализовать эти указания — значит активно управ­лять процессом эвакуации, придавать энергии народной войны, патриотическому пафосу миллионов людей пре­дельную целесообразность. Малышев именно в эти дни и раскрыл всю глубину и гибкость своего выдающегося организаторского таланта. Перегрузка памяти, недопус­тимые напряжения не ослабляли ясности его созидатель­ной мысли. Он планировал эвакуацию так, чтобы до конца работала сборка, хотя тылы этого же завода — кузница, литейная, оставив задел поковок, литья, уже двигались на восток. Так, уже 17 сентября два директора заводов, Ю. Е. Максарев и Д. Е. Кочетков, и два директора заводов в Челябинско и одном североуральском городе получают типичный малышевский приказ тех дней, как бы стягивающий их воедино:

«Директору завода Кочеткову. Безотлагательно, вне всякой очереди:

а) Командировать на ЧТЗ группу в 30—40 ИТР и
рабочих цеха цветного литья по всем специальностям
(земледелы, формовщики, стерженщики, плавильщики)...
Одновременно перебросить на ЧТЗ комплект моделей
стержневых ящиков.

По прибытии группы литейщиков на ЧТЗ немедлен­но приступить к отливке деталей В-2 в имеющемся на ЧТЗ цехе цветного литья.

б) Направить на ЧТЗ комплект штампов для штамповки деталей дизеля В-2.

...Директору завода Максареву. Безотлагательно, вне всякой очередности направить на североуральский завод:

группу рабочих и ИТР цеха «700», стенд для сварки корпусов и остро необходимые приспособления.

Директору таежного завода по прибытии корпусников и литейщиков обеспечить условия для немедленной их работы по изготовлению броневого литья и изготовления корпусов».

Этот приказ — как бы мгновенный фотоснимок. Ма-

202

203

лышев видит весь путь мотора или танка, его «истоки» в заготовительных цехах, видит трудоемкость и сложность наладки кузнечно-прессового и литейного цехов. Заво­ды — и эвакуируемый, и тот, уральский, который дол­жен принять новое производство, — взаимосвязываются, объединяются в единую систему, включаются в разум­ную, целесообразную цепь.

В эти же месяцы получили точные адреса эвакуации, включились в единый строй индустриальной армии, иду­щей в контратаку, и станкостроительные заводы. Мос­ковский завод «Красный пролетарий» был направлен Малышевым на ЧТЗ.

Последующие этапы эвакуации украинских заводов прошли исключительно организованно. Станки снима­лись с места, свозились к местам погрузки. Заботливо собрана была вся технологическая документация, мате­риалы конструкторских бюро. При погрузке старались особо бережно перенести уникальные станки, сохранить всю оснастку, приспособления, сами «линии», то есть комплект станков, обеспечивающих поточное производ­ство. Был взят и задел готовых деталей, заготовок, весь инструмент.

Директор украинского завода Ю. Е. Максарев не случайно впоследствии был награжден, как и Малы­шев, орденами Суворова и Кутузова первой степени (как и семью орденами Ленина). Почти во фронтовых усло­виях вывозил он завод, до конца оставался на посту под бомбами и снарядами врага. После отправки послед­него, 41-го эшелона, на заводе были подорваны электро­станция, мартеновские печи, подъездные пути и сорти­ровочная станция. Еще оставшиеся на заводе 120 чело­век работников во главе с самим директором Ю. Е. Максаревым и парторгом ЦК на заводе С. А. Скачковым на автомашинах и тягачах двинулись несколькими колон­нами. А затем и директор и парторг на самолете вылете­ли в Сталинград, оттуда на Урал.

Эвакуация Северного и других заводов — это еще более грандиозное перемещение тысяч рабочих, ин­женеров, оборудования для моторного, пушечного, тан­кового производства. Уже в июле по приказу Малышева выехали в Свердловск двигателисты. Следующие группы выезжали уже в последние дни. Основная группа эвакуи­ровалась во главе с директором завода И. М. Зальцманом и парторгом ЦК на заводе М. Д. Козиным, с конструк-

торским бюро. Но оборудование этих заводов, вывозимое затем по льду, месяцами ожидавшее эвакуации, дохо­дило до Урала с большим трудом. И вплоть до середины 1942 года Малышев будет не раз обращаться к оставшим­ся товарищам с одной просьбой — кое-что довывезти...

...Эшелоны двигались медленно, планы Малышева срывались. Внезапно приходила весть — «в Орле немцы!», и эшелоны с Украины уже не шли на север, их пово­рачивали на восток, пускали через перегруженный Сталинград. Вагонов, платформ не хватало — и нередко, Как это было при эвакуации Ворошиловградского паро­возостроительного завода, использовали тендеры: выбра­сывали «начинку» из них, выпиливали «окошки» в сплош­ных черных металлических стенах... И в этих странных вагонах под палящим августовским солнцем и автоко­лоннами, как московские автозаводцы, выезжали на во­сток тысячи людей.

Все двигались за хребет, за Урал.

Академик В. Л. Комаров, президент АН СССР, об­основавшийся в Свердловске, сказал в эти дни об Урале: «Этот меридиональный хребет, тянущийся параллельно фронту и удаленный от него на тысячу, две тысячи ки­лометров, образует как бы общую линию экономиче­ских укреплений, линию богатейших месторождений, мощных рудников, заводов и электростанций...»

Но производство танков, замиравшее на Юге и на Западе — в октябре, когда ожесточение боев за Моск­ву достигло предела! — не сразу возрождалось на уральской линии экономических укреплений. Малышев предпринимал решительные усилия, чтобы поддержать напряжение в прерванной сети кооперирования, в сети снабжения еще работающих или уже заработавших за­водов. Даже его личный пилот майор И. С. Соколов ста­новился... снабженцем. «Иногда приходилось, используя свободные 6—7 часов, пока Вячеслав Александрович ра­ботает на заводах, — вспоминает Иван Сергеевич, — спешно выбрасывать все из салона «Дугласа», нагружать его электрооборудованием, мелкими, но важными дета­лями и лететь в Горький, Свердловск, Саратов. Воз­вращался, уходил на фронт десяток-другой танков, а Малышев, не обращая внимания ни на что, шел в салон, где еще стоял запах трансформаторного масла, резины...»

В это время рождались подлинные виртуозы особого, «чрезвычайного», снабжения. Идет такой посланец тан-

204

205

нового завода на любое мирное предприятие, встречает любой эшелон, еще не разобранный... Он не спрашивает, где, как добыть подшипники. Он помнит одно: танки должны пойти через семь дней, накануне нужно при­везти подшипники. И он углубляется в хозяйство любого эвакуированного завода. Ему говорят, что «нет у нас подшипников», — он не верит на слово, лично просмат­ривает склад, каждый засыпанный снегом ящик. Упреки, угрозы не действуют на него: без подшипников ему де­лать на заводе нечего, стоят громадины KB, не способ­ные даже поворачивать башню. Он «расчиняет» беспри­зорные вагоны, идет в степь, где сброшены какие-то ящики. И под грудами запорошенных снегом станков, в мороз 30—35 градусов он находит то, что нужно ему.

Развитие событий на юге страны в августе — сентяб­ре 1941 года, когда у Пирятина и Лохвиц гитлеровским войскам удалось сомкнуть кольцо окружения вокруг Киевской группировки наших войск, еще раз убедило в силе танкового тарана. Скорость развития прорыва танковыми группами превосходила и по времени, и по конечному результату все усилия по организации обо­роны.

Назревал — и это было очевидно после переброски гитлеровцами танковых армий с Украины на Централь­ное направление — и новый удар в направлении Москвы. В этих условиях все более обострявшаяся и пусть вполне объяснимая нехватка танков приобретала особое значение. Обнажались фланги даже стойко обо­ронявшихся частей, оставлялись превосходные естествен­ные рубежи, не помогали контрудары в основания клиньев.

Сколько же их изготовлялось в стране?

Нельзя сказать, чтобы танков выпускалось мало. В условиях, когда исчез уголь Донбасса и Подмосковья, марганец Никополя, когда в 21 раз сократился выпуск подшипников, когда утрачена была территория, где про­изводилось до войны 68 процентов всей выплавки чугуна, 58 процентов всей выплавки стали, 60 процентов всего производства алюминия, танковая промышленность — это выяснилось в декабре — сделала немало. Оказалось, что с 1 июня по 31 декабря 1941 года было выпущено 4177 танков, среди которых 1853 Т-34.

Много это или мало? Очень много, если учесть усло-

вия труда и новизну самих конструкций Т-34 и KB, эва­куацию, бомбардировки... Но у войны свой счет. Танков должно быть столько, сколько нужно.

И можно понять то мобилизующее решение, которое в помощь и Малышеву, и той танковой группе, которая работала при члене ГКО1 , отвечавшем в это время за тан­ковое производство, принял Верховный Главнокоман­дующий.

И в тот день, 17 сентября, когда борьба армий Юго-Западного фронта, оборона Киева, отвлекшая ударные силы врага от Москвы, вступила в трагическую фазу, директор Уралмашзавода Б. Г. Музруков и главный инженер Д. А. Рыжков получили срочную правитель­ственную телеграмму. Чем больше они вчитывались в нее, тем значительнее становился ее смысл. Будто не стало расстояния в тысячи километров, отделявшего их от фронта.

Телеграмма была распространена затем в виде листов­ки в многотысячном коллективе Уралмашзавода, оглаше­на на активе Челябинского тракторного завода.

«Серия Г

Два адреса:

Свердловск, Уралмаш

Директору завода Музрукову

Копия — гл. инженеру Рыжкову

Прошу вас честно и в срок выполнять заказы по по­ставке корпусов для танка KB Челябинскому тракторно­му заводу тчк Сейчас я прошу и надеюсь, что вы вы­полните долг перед Родиной тчк Через несколько дней, если вы окажетесь нарушителями своего долга перед Родиной...» Документ доносит все ожесточение и суровое, порой, кажется, невыносимое напряжение борьбы.

Только Директива ЦК ВКП(б) от 29 июня и речь главы правительства 3 июля, а в последующем — при­каз № 227 народного комиссара обороны от 28 июля 1942 года, где говорилось, что оставляемая армией тер-

1 Кроме аппарата Наркомтанкпрома, В. А. Малышева как нар­кома и его заместителей (А. А. Горегляда, П. М. Зернова, С.А.Степанова, М. Н. Попова, Ж. Я. Котина, И. В. Жерехова И др.), существовала с довоенных времен танковая группа при Ко­митете Обороны, затем при заместителе Председателя ГКО В М. Молотове. В нее входили кадровые военные инженеры Л. А. Щербаков, И. X. Рутько, Б. Н. Круглов, Я. И. Френкель, Я. Н. Назаров и др.

206

207

ритория — «это ие пустыня, а люди — рабочие, кресть­яне, интеллигенция, наши отцы, матери, жены, братья, дети», что народ теряет уважение к отступающей без борьбы армии, пожалуй, равны патриотическому накалу строк, обращенных к рабочим Урала.

...В ту ночь на 17 сентября Малышев вылетел в Свердловск. Цель его была предельно ясной — дать на­конец не просто танки, а уральские танки серийного производства. Поставить поточное производство на за­водах Урала. Осуществить свою мечту о заводе или группе заводов, дающих сто танков в день. Предваряя рассказ о делах и решениях наркома в этой практиче­ски затянувшейся до нового года чрезвычайной коман­дировке, отметим: в будущем, 1942 году армия действи­тельно получила около 25 тысяч танков, из них примерно две трети составили танки Т-34.

...Директор Уралмашзавода Б. Г. Музруков в эти часы о многом передумал. Волнение не покидало этого мужественного, решительного человека.

Бессонные ночи, тревоги сделали Музрукова невос­приимчивым к мелочам, сосредоточенным, он утратил представление о начале, конце рабочего дня, об отдыхе. Придя в цех, на участок, слушая мастера, он внезапно засыпал, а потом просыпался и выслушивал до конца. В эту же ночь приехал на завод первый секретарь об­кома В. М. Андрианов, в кабинетах и в цехах завода от­ныне постоянно находился уполномоченный ГКО А. П. Панин, опытный специалист, совсем недавно работавший парторгом ЦК ВКП (б) на степном за­воде.

«Через несколько дней...»

Той же ночью с 17 на 18 сентября в цехах прошли партийные собрания. Выступления были предельно дело­выми, звучали как клятва бойцов перед атакой. А в за­водоуправлении, в кабинете директора уже работали столичные гости. Малышев вызывал начальников цехов, мастеров, выслушивал инженеров, технологов. Люди, вхо­дившие в кабинет, не сразу попадали в ритм этого раз­говора, ритм почти фронтовой, не сразу включались в ход накаленного до предела совещания. Сам нарком был на этот раз — и таким он запомнился многим уралмашевцам — очень резок, даже жесток, когда угадывал расхлябанность, неповоротливость...

Время наложило на него отпечаток суровости, цели-

208

ком погрузило в тревоги и радости огромного масшта­ба. Может показаться беспощадно-суровой его после­дующая речь на одном северном заводе, где необычайно остро встала проблема питания, но где еще встречались и лодыри и разгильдяи. Суровы были шутки и калам­буры фронтовых лет: не всех называли тогда уральцами. Спасавших свои души на Урале называли... «удральца-ми», а порой и еще хлестче...

Еще в самолете Малышев думал над тем, что проще всего, конечно, начать с традиционного поворота: снять директора, как не обеспечившего руководство, всю вину за медленное развитие бронекорпусного производства связать с ним. Рок головы ищет...

Малышев знал, что в восприятии людей иной руково­дитель-крикун предстает обычно как отчужденная час­тица. После угроз он же будет заискивать, прибегать к ненужному похлопыванию по плечам, псевдодемокра­тическому одариванию.

Воля высокого руководителя должна доходить до подчиненных без гримас и балаганных трюков, без сло­весного сора, без театральных затей, ненужных шуто­чек, ужимок, без цветистых жестов и выходок. Сло­во должно иметь вес, входить в сознание тысяч людей как длительно действующий источник энергии, муже­ства.

Добавление молибдена и вольфрама в сталь для пу­шечных стволов позволяет затем пушке выдержать не 6—8 тысяч выстрелов, а 15 тысяч. Вот он, длительно действующий источник прочности и мощи, побеждающий усталость металла. Точно таким же «добавлением» к всеобщей энергии, воле к победе должно, было быть и слово руководителя...

Нет, Музруков, опытнейший инженер, останется!..

Сразу по прибытии на Уралмашзавод Малышев на­чал анализ обстановки, начал с вызова непосредствен­ных исполнителей, тех людей, кто прямо должен резать металл, сваривать его, сверлить в корпусе сотни от­верстий...

Бывший начальник сборочного участка, замечатель­ный мастер электросварки Аркадий Урбанский, вспоми­нает эти дни (вернее, ночи):

«В ночь на 18 сентября — звонок из заводоуправле­ния, говорит Ефим Георгиевич Дуркин, помощник Муз­рукова: «Срочно в дирекцию, вместе с Дербеневым».

209

14 В. Чалмаев

Дмитрий Иванович Дербенев был начальником всей сборки, а официально говоря, начальником бронекориусно-го производства.

Собрались, идем, не знаем еще, к чему быть готовы­ми: выпрашивать нам что-то, каяться ли в несделанном? Подошли к кабинету, а из него выскочил красный, рас­паренный начальник цеха М.

  • Юзик? В чем дело?

  • Не спрашивайте... пропал... Бегу, подумать неко­гда, сейчас узнаете все сами.

И замахал руками, убежал. А мы вошли в кабинет.

Видим — множество военных. Музруков — уставший, осунувшийся. Малышев в генеральской форме стоит у стола, курит. Затем повернулся как-то резко, посмот­рел на Дербенева:

— Кто такой? Где работает?

Из-за стола кто-то из заводоуправления довольно вя­ло пояснил:

— Начальник корпусного производства Дербе...
Малышев, не дождавшись, конца фразы, бросил:

— Я не вызывал такого... Да такого у вас еще и
быть не могло, раз нет корпусов...

Музруков с места поправил:

— Начальник цеха № 32, цеха сборки корпусов, Дер­
бенев...

Малышев замолчал, воцарилась тишина, и тут мы уж поняли состояние, пережитое до этого, видимо, не одним М.

— Наделали себе званий, титулов! Начальник корпусного производства... Где оно, это производство? Три
корпуса в месяц — это кустарщина. Это не производство. Вы работаете не под бомбами, здесь не рвутся сна­
ряды, как в Ленинграде... Сколько времени вы монтируете подмоторную раму?

Дербенев ответил торопливо, но внятно:

  • Сорок восемь часов!

  • Как?! И с этой технологией вы собираетесь во­евать дальше?

Нас вскоре отпустили. Поглядев на часы, Малышев сказал:

— Идите в цех и через час доложите, как будете
сокращать все ваши сорок восемь до трех-пяти... Сокращайте цикл на каждой операции. Не сможете — скажи­те об этом прямо, без болтовни. Но после этого не про-

сто уйдете с должностей руководителей производства, но и ответите за безынициативность.

Мы вышли помятые, стали еще по дороге обсуждать, что же делать. И не заметили, как прошли свой цех!.. Вернулись назад, пришли на участок. Видим — совсем заваливаемся. Лист пошел плохой, рваный, баллонов с ацетиленом для газорезки нет, электроды кончаются. Позвали мы нашего мудреца сварочного дела А. Н. Шашкова, очень интеллигентного инженера, подошли дру­гие товарищи... Ничего с данным оборудованием при­думать не можем. Прошли и 45 минут, и час. Опять зовут в заводоуправление. Тяжела была эта «до­рожка»...

Серия совещаний на Уралмашзаводе... Лишь позже узнали многие, что за эти дни Малышев успел узнать положение дел от десятков инженеров, рабочих. Был у него в один из дней наш лучший мастер-расточник Михаил Попов, который обрабатывал корпус за восем­надцать часов вместо пятидесяти по технической норме. В отдельные дни этот мастер сокращал время обработки до двенадцати часов.

— Знаю, за двенадцать часов делаешь корпус, това­рищ Попов. Это хорошо, по надо за семь-восемь. Это будет по-фронтовому. Там, под Москвой, сейчас тя­желее.

Попов вскоре организовал первую фронтовую брига­ду на Урале, переконструировал приспособления, изго­товил новые резцы с режущей кромкой 60 мм, пересмот­рел весь технологический процесс обработки. Первый корпус по заданию Малышева он обработал за шесть часов тридцать минут, второй — за пять часов тридцать минут. В дальнейшем нормой стало два часа!..

Коллектив сборочного цеха в дальнейшем тоже совер­шил стремительный рывок вперед: если в августе 1941 года на сборку корпуса тратилось 100—110 часов, то в октябре — 30—40.

Прерывистая цепочка письменных распоряжений, телеграмм (многие распоряжения Малышева повторя­лись в приказах директора завода Б. Г. Музрукова) дополняет картину деятельности наркома в Сверд­ловске.

По сути дела, в эти часы и дни сентября — ноября Малышев среди груды дел, цеховых, заводских, был по­хож на тех фронтовых генералов вроде И. X. Баграмяна,

210

14*

211

К. С. Москаленко, что шли в 1941 году в атаки в цепи солдат, шли на прорыв.

...Прямо на совещаниях, на заседаниях у директора, слушая выступающих, Малышев принимал решения, обращался к телефону, писал сам и диктовал телеграммы.

Он схватывал главный момент в речи того или иного мастера, начальника цеха и сразу прерывал.

Вот говорит один из начальников цехов:

— Лист поступает нерегулярно, термообработка его
неравномерная, такой лист трудно править. Кроме того,
отсутствие стендов...

Малышев мгновенно прерывает говорящего:

  • Кто основной поставщик листа?

  • Магнитогорск...

  • Хорошо...

Тут же набрасывался текст телеграммы: «Магнито­горск. Металлургический комбинат. Носову.

Преступно медленно идет выполнение заказа НКСМ по металлу 622 поставка спецлиста Уралмашзаводу тчк Приказываю вам личную ответственность полностью закончить отгрузку данного заказа 25 сентября тчк Про­тивном случае привлеку к ответственности тчк Зампредсовнаркома Малышев».

Новый человек на трибуне — новые проблемы, жало­бы, ожидания.

  • На сборке нет сварщиков, нет шлангов, даже щит­ков для рабочих. Если лист толстый, то приходится составлять несколько баллонов с кислородом, чтобы хо­рошо сварить листы, чтобы был надежный «провар». График в 30 комплектов корпусов в месяц нереален до тех пор, пока не протянем на Уралмашзавод особую «нитку» с кислородного завода...

  • Сергей Александрович! — остановив вновь гово­рившего, обратился Малышев к своему заместителю С. А. Степанову. — А где сейчас Брянский паровозо­строительный завод? Чем реально заняты его сварщики, газорезчики?

Степанов поднялся и доложил, что брянский завод, где действительно много сварщиков и сварочного обо­рудования, как на всяком паровозостроительном заво­де, сейчас в Красноярске.

Разговор Малышева по ВЧ с секретарем Краснояр­ского крайкома был предельно короток:

— Говорит Малышев. Что у вас делает эвакуирован-

ный брянский завод? Роют котлованы, строят жилье... Срочно отберите всех сварщиков, газорезчиков и с ин­струментом воинским эшелоном отправьте в Свердловск, на Уралмашзавод.

Но ведь толпы людей сами по себе — без специали­стов — еще не решают исхода дела. Малышев понимал — они будут на первых порах глядеть, но... не видеть. Нуж­ны люди, уже до войны сделавшие сотни корпусов! Такие рабочие были только на Северном заводе. Спешно пере­бросить и их сюда! Секретарь наркома, получив указа­ние, положил на стол спешно перепечатанный текст теле­граммы. «Москва Наркомсредмаш Носенко Любыми сред­ствами доставить Уралмашзавод от Попова 40 человек лучших инженеров и мастеров занятых цехе два монтаж­ников 10 человек сварщиков 8 человек плавильщиков 6 человек механообработке 10 человек штамповщиков 6 человек тчк Малышев».

Усталость — результат многочасовых совещаний, за­седаний — давала знать о себе. Малышев скользнул взглядом по листу. Все понятно, все, кажется, правильно... И подписал. Но что-то его не устроило в этом тексте. Да, лучших! Но «лучший человек» — это не штатная единица. Всегда есть специалист, который полезен именно сейчас, в определенном месте. Малышев вспомнил до­военную поездку, цехи заводов. Сквозь туманящую пеле­ну усталости проступали живые лица, подробности. Ма­стер Осипов из термического цеха... Он умел так обрабо­тать деталь, будто имел дело и не со сталью вовсе, а с ажурной игрушкой... Малышев пододвинул лист с текстом и ниже своей подписи добавил: «В частности на­править на Уралмашзавод мастеров Осипова Халамеева Танельского технологов Шинкоренко Ходакова зпт Ка­шинского зпт Смирнова зпт Лобанова тчк Малышев».

Уралмашевцы, наблюдавшие эту необычайно много­гранную организаторскую работу Малышева, едва ли догадывались в тот момент, что он вовсе не собирался все переделать сам, подменить директора, главного инже­нера, технологов... Это было лишь возможностью для Малышева, даже увлекающей его как инженера, но вовсе не целью.

Малышев вспомнил одну страничку из того же кур­са танковых наук.

У танкистов для выработки взаимодействия в те годы был специальный курс «Пеший потанковому». На глаза

212

213

водителя, командира, башенного стрелка надеваются при­боры, дающие тот же обзор, что и смотровые щели, люки, зеркальные перископы. Они сохраняют те же мертвые пространства, искажение и увеличение цели. И бойцы должны идти по земле и действовать в том же порядке, как и в машине... Никто не видит целиком дороги, пре­град, подъемов и рытвин. Но, восполняя пробелы соседа своим сектором, опираясь одновременно на его виде­ние, танкисты приучаются почти машинально видеть все, начинают чувствовать особое единство друг с другом.

Есть ли такое единство действий у множества заводов, как местных, так и прибывших и прибывающих на Урал?

Нет ацетилена? Нечем резать бронелисты? Но неуже­ли так беспомощны инженеры завода, чтобы здесь, на Урале, не найти заменителя ацетилена? В конечном сче­те на Уралмашзаводе кое-что нашлось... Энергетики Геркеп и Родионов предложили выход — получать из мазу­та или торфяной смолы пиролизный газ и использовать его вместо ацетилена. За два дня был сделан проект уста­новки, а через семь дней она была изготовлена, пущена и обеспечила, газом участки резки брони.

Трудно механическим цехам? Так перекладывайте то, что не по зубам механическим цехам, на литейщиков, но зато берите сами то, что нельзя сделать кузнецам или той же литейной! Малышев знал все возможности машино­строительного завода. Сам он использовал этот принцип маневра, отвода и концентрации «войск», перегруппиров­ки вдоль «фронта» как подлинный полководец. Своеоб­разная кардиограмма его организаторской мысли, сохра­няющая — пусть ушли навсегда и те детали, и те сроки, проценты, — передающая всю энергию его мысли, его приказы по переброске сил. Он рассуждал так: если Уралмашзавод дает теперь основу — корпуса для танко­вого производства на ЧТЗ, то пусть и челябинцы, и дру­гие заводы Свердловска облегчат бремя уралмашевцев:

«В целях разгрузки Уралмашзавода по механиче­ской обработке деталей, кооперируемых с ЧТЗ, прика­зываю:

  1. Снять с Уралмашзавода и передать ЧТЗ обработку деталей 16—1 (кронштейн) и деталь 33—29 (обод катка).

  2. Снять с завода №... обработку оси катка (деталь 33-7).

3. Взамен детали 33—7 обязать завод №... (тов. Лисина) обрабатывать и поставлять ЧТЗ деталь 33—32 (ступица), сняв ее обработку с Уралмашзаво­да» и т. д.

Таких приказов, распоряжений, взаимосвязывающих заводы, цехи, перебрасывающих «мостки» в соседние нар­коматы, — тысячи...

Малышев взаимосвязывал заводы, участки, отыскивал «припрятанные» директорами запасы, заставлял быстро перестраиваться. Спокойной жизни не было, за кажущей­ся неустойчивостью на отдельных участках, маневренно­стью выявлялась устойчивость и прогресс в целом.

...Иногда после многочасовой работы в кабинете Б. Г. Музрукова он вновь шел в цех, на участок бронекорпусного производства. Корпус KB все еще давался очень трудно. Прибывали новые люди, оборудование, но как трудно было обрабатывать эту броневую коробку! По­ворачивать ее, подносить детали к станкам, обрабатывать было сложно. Надо было не только состыковать, добиться «сопряжения» различных плоскостей, порой до шести, но и зафиксировать на стенде положение бронелистов... Пло­скости эти весом по нескольку тонн надо было профрезеровать, расточить, сделать отверстия для ходовой части. Корпус оборудовался и изнутри — готовилось отделение для мотора, особое пространство и опоры для трансмис­сии, управления, изнутри приваривалась масса «бонок» и т. п. «Коробка» заполнялась гарью, фиолетовым дымом, газом. Днище приваривали, лежа на спине. И красными глаза у сварщиков были не только от того, что они «на­хватаются солнечных зайчиков» от своих вспышек — от них защищал щиток. Но ведь рядом работает сосед, сбоку другой — и от их вспышек его щиток уже не за­щищает.

Люди работали безотказно, на просьбы директора, на­чальников цехов сварщики даже тогда, когда глаза уже были воспалены, клонило в сон, отвечали:

— Ничего, отлежимся часок, глаза отдохнут — и сде­лаем.

Но Малышев уже решил: так не может продолжать­ся! Необходимо срочно решать вопрос о внедрении авто­матической сварки и здесь, на Уралмашзаводе. И преж­де всего в бронекорпусном деле...

Энергия Малышева, его искусство во время явно кри­зисной ситуации строго спрашивать, но не запугивать

214

215

людей, «молотить, но не вымолачивать», как говорили тогда, привлекли к нему множество талантливых людей.

Приказы Б. Г. Музрукова по заводу в эти дни свиде­тельствуют, как помогал Малышев заводу. К нему стали обращаться и задумавшие дерзкое дело — создание ли­тых башен — уралмашевские металлурги Шкабатура, Зверев, хорошо известные ему Бадягии, Кватер... В поле зрения Малышева появился в расцвете своего самородно­го таланта главный механик завода Александр Кизима. Невысокий, прозванный за свой маленький рост то Са­шей-пионером, то инженером-пионером, бывший беспри­зорник, он неоднократно в осенние и зимние месяцы бук­вально спасал завод.

В самом конце сентября случилась авария с десяти­тысячным прессом. Это был гидравлический пресс, когда-то поставленный немецкой фирмой со скрытым пороком: хваленые цилиндры пресса оказались не кованые, а ли­тые... Известно, что проковка обеспечивает более плотную структуру, надежность, чем более пористое литье.

С началом войны пресс штамповал лопасти винтов для авиации. Мастера, давно уже обнаружившие обман, все чаще говорили:

— Все равно тут без капитального ремонта не обой­тись! Может внезапно подвести...

Так и случилось в один из напряженнейших дней. Лопнула «рубашка» — коробка наполнения. Пресс за­мер, и было в цехе непривычно тихо без его тяжелого уханья. Неуютно было даже стоять рядом с этой мертвой громадой. По самым жестким расчетам, ремонтных ра­бот — на два месяца!

Когда Малышев прибыл в цех, на архитраве, куда вмонтирован был цилиндр, и у подножия, везде, получив задание главного механика, двигались «люди Кизимы».

Начальник цеха № 42 Иван Бычков тоже был в курсе...

— Как будем ремонтировать? — спросил Малышев. —
Бои идут под Москвой, оставить армию без самолетов
нельзя.

Кизима подошел ближе и, оглянувшись на Бычкова, сказал:

— Начнем, товарищ нарком, с двух концов. Пусть изготовляют новую «рубашку», то есть коробку наполнения.
Для этого нужно срочно цех № 36 обязать отлить слиток,

цех № 37 отковать поковку, там же ее закалить. И мы все закончим к... середине следующего месяца.

— Через две недели? Мы же не шутим сейчас. Меня
утешать не надо! — взорвался Малышев.

Он знал, что при ремонте таких сверхмощных прес­сов самым трудным был демонтаж его. Опустить одну траверзу, самую главную движущуюся вверх и вниз часть пресса, высвободить цилиндры из архитрава — это слож­нейшие операции.

— А какими кранами располагает цех?

Малышев оглядел пролет, увидел краны, застывшие в пролете, прикинул про себя...

  • Тот кран, видимо, тонн на двести двадцать — две­сти пятьдесят?

  • Да, ровно на двести пятьдесят...

  • Так что же вы меня взбадриваете? А в траверзе — четыреста пятьдесят тонн веса... Чем вы ее схватите и опустите? Или бросите ее сразу вниз и расколете шабот?..

Кизима спокойно и деловито изложил свой план:

— Тут единственный, противоположный всякой норме выход. Кран нам не помощник. Сверху взять траверзу
нельзя — и кран погубим, и, возможно, даже фермы.
Надо будет под нижние части траверзы подложить клетку из брусьев, как основание для гидравлических домкратов... А затем изымать брус за брусом и опускать траверзу...

Малышев сразу ухватился за идею механика-самород­ка, покраснел от возбуждения. Это было рискованно, но в случае удачи спасало полтора-два месяца.

Кизима запомнился Малышеву в эти месяцы и многи­ми другими такими же «дерзкими» делами.

Нужен мостовой кран? Изготовлять новый некогда, среди грузов, прибывших по эвакуации, необходимого тоже нет. И вот Кизима идет по заводу, на склад, что-то припоминая. И опять — не чудо ли? Найден кран для верфи, опять работа мирного времени, не востребованная заказчиком. Правда, что же в нем можно использовать? И ширина, и конструкция, и длина, и механизмы — все не для цеха... Но важно одно — много металлоконструк­ций, есть ферма. Рассекли его, разрезали и, как в дет­ском конструкторе, составили новое — мостовой кран...

Так шла борьба за корпуса, за новый темп труда, но­вые инженерные решения. В борьбе за корпуса KB завод

216

217

накопил опыт оперативной перестройки, отмобилизовался окончательно, увидел все, что является ускорителем тех­нического прогресса. И когда в 1942 году Уралмашзаводу было поручено делать целиком танк Т-34, а позднее и самоходные установки, он был готов к этому. Быстро, без суровых напоминаний о долге перед Родиной он решил все задачи. И в этом сказались, конечно, уроки Малыше­ва — инженера, организатора, вдохновлявшего творческую мысль и дерзкий поиск других...

В Челябинске в один из последних сентябрьских дней Малышев прочел в «Красной звезде» статью А. Н. Тол­стого «Нас не одолеешь». Писатель-патриот одним из первых сказал тогда о главной черте войны священной войны Отечественной. «Гнездо наше, Родина, возоблада­ла на