textarchive.ru

Главная > Список учебников

Сохрани ссылку в одной из сетей:

В Ленинграде у нас в квартире в сортире висит на вбитом в дверь гвоздике толстый эстонский пупс, спустивший штаны. Двоюродная бабушка Фира мне рассказала по секрету, что это моя единственная память о папе. Едва я только что родился, как он нас с Лилькой и мамой бесчувственно бросил, женился на гойке и уехал с ней в Израйль. И всё своё унес с собой, за исключением этого пупса, потому что малолетняя Лилька намертво заперлась в санузле и безостановочно там рыдала, время от времени спуская воду. Перманент говорит, что лично бы он не смог существовать в этом Изрйиле, во-первых, потому что там жарко, а он человек европейской культуры, а во-вторых, потому что там все евреи — и милиционеры евреи, и сантехники евреи, и даже премьер-министр еврей. Не знаю, чем уж ему это так мешает — у нас тоже много евреев, например, Муслим Магомаев — еврей, и академик Капица, который ведёт телепередачу «Очевидное — невероятное», то же самое — как рассказывали Бешменчики, когда я у них и у двоюродной бабушки Фиры встречал Новый Год в Доме ветеранов хлебобулочной промышленности. У нас, конечно, по большей части не жарко. Когда Израиль на нас нападёт и еврейские корабли придут в Финский залив, неужели в самом деле папа будет стрелять в дядю Якова или в меня, если я к тому времени вырасту и сделаюсь офицером флота? Он бы мог подумать об этом, когда уезжал.

Жена министра лёгкого и пищевого машиностроения РСФСР тоже а идише. Дома я часто гляжу на складчато-розовые пластмассовые попины пупса и думаю, какой же я, в сущности, несчастный мальчик. Почти никто на всём белом свете не знает, что я не только какаю, но и писаю сидя. А иначе никак не выходит — у меня выходит двумя струйками, которые, слегка расходясь по выходе, снова потом сходятся и опять расходятся и тем создают зону разбрызга, а Лилька потом ругается, что я якобы не смотрю, куда писаю. А я смотрю. ...Если долго сидеть, на коленях от локтей остаются морщинистые красные пятнышки. ММужчины писают стоя,сказал мичман Цыпун, дяди Якова правая рука по хозяйственной части на базе ВМФ, когда дядя Яков от него категорически потребовал, чтобы в офицерских гальюнах царили флотская чистота, райское сияние и полное благорастворение воздуха сей к адмиральской инспекции. Но мичман Цыпун — самый хитрожопый мичман в целом Балтийском флоте, хитрый, как три китайца; говорят, он на самом-то деле никакой не украинец из Казахстана, за пять кругосветок пожелтевший от тропической лихорадки и круглосуточно от врождённой хитрости прищуренный (левый глаз прищурен больше, и косая широкая бровь над ним выше и гуще), а самый настоящий тайный китаец по имени Пун Цы, быть может даже — китайский шпион. Так он велел матросу второго года службы Кицлеру, с малого сторожевого корабля «Полномочный» откомандированному в распоряжение береговой хоз и политчасти на предмет лозунгов и стенных газет (а также во избежание поголовной — и ниже — татуировки личного состава неравнолапыми якорьками и небывалыми трёхгрудыми русалками с изгибистым кольчужным хвостищем): нарисовать на регулярных расстояниях друг от друга во всех унитазах и по всему мочесборному жёлобу злобное безлобое лицо президента Рейгана — вполоборота размером с пятак — и герметично заклеить его кружочками, выпиленными из самого тонкого оргстекла. Офицеры и приравненный к ним вольнонаёмный персонал стали дружно целиться, кто «под яблочко», кто «по центру», и адмиральская инспекция прошла на ять. Жили-былитри китайцаЯк, Як-Цыдрак, Як-Цыдрак-Цыдрак-Цидрони... Но потом Рейгана пришлось смыть, чтобы не осложнять международную обстановку.

Может, это пара волков — там, у берега? Чего ж не воют?

...Или пьяницы из посёлка окружают пакгауз, чтобы сделать нам с Перманентом и Лилькой со всех сторон погром? Смешно, честное слово, смешно даже! —по дороге на Берлин вьётся белый пух перин,поёт в хоре старых большевиков Куйбышевского района Перманентова мамаша, усатая Марианна Яковлевна, заведующая родовспоможением Снегирёвской больницы. Но сама-то она не старая ешё большевичка, ей партстажа недостаёт лет ещё эдак одиннадцать с гаком; просто им там было меццо-сопрано нужно, а у неё есть хорошее. Что-то в комнатесветлей стало это сыночка вошла! во всю его полноту возглашает она восходящим речитативом, когда по Седьмым ноября и Девятым мая Яков Маркович приводит нас к ней на проспект Мориса Тореза празднично обедать и она, раскачивая в противотакт своему торопливому шарканью стёкшие из-под скул щёки и кривоватую сиренево-седую башню на голове, на лязг его ключей выплывает в прихожую, что увешана застеклёнными фотографиями урождённых уродцев, двухголовых и хвостатых (почти все с размашистыми автографами снизу вверх наискосок). Ты, кажется,деточка, ещё пополнела немножко, ласково говорит она Лильке. — Великая любительница сводничать и разводничать, кусокзмеи, однимсловом, называет её двоюродная бабушка Циля, служившая с ней во время финской войны в одном походном лазарете. Всегда бывает рыба в кляре и к чаю торт «Сюрприз», вафельный с бледно- жёлтой присыпкой. Глянуть бы с той стороны, сзади: нет ли и там кого подозрительного? — но в обоих этажах пакгауза на материк выходит одно-единственное окошко: у нас из кухни, а в нём всё равно сейчас темно, каку негра в жопе, как бы сказал дядя Яков, научившийся этому выражению у мичмана Пун Цы; — только две зашлагбаумные шестиэтажки вдалеке за болотом сдержанно светятся редкими окнами да в смутном шарике мигает фонарь, что к позапрошлым ноябрьским установлен на улице имени XXIV съезда. А Перманент с Лилькой в окно и не глядят— подхлюпывая и подсвистывая, хлебают себе свои супешники — бледно-жёлтый с медузными пузыриками и интенсивно-красный со сметанными бельмами — из обжигающих дырявых ложек. «Да никого там нету, боже ты мой!!! Или, возможно, патруль... или шпион... — выдыхает Перманент между сглотами, по всей длине передёргивающими его вытянутую к ложке острогорлую шею. — Какая ж ты, Язычник, дёрганая сегодня, как нерусская, ей-Богу. Да не будет ничего, не боись. В наше время такого ничего не бывает — тут везде армия, милиция, всё на свете!» (Это он намекает на нашего школьного военрука, подполковника в отставке Карла Яковлевича Носика, который так кипятится, когда кто-нибудь на строевой подготовке сбивает шаг или же не укладывается в зачётное время с разборкой и сборкой автомата Калашникова по норме ГТО: Вы что как^нерусские, всё на свете?!) — «А чего же мы тогда в Ленинград наманежились, как нерусские, ни свет ни заря? — ядовито спрашивает Лилька, поджимая левый угол рта, густо измазанного красным. — Или сыночка по мамочке соскучилась?» — «На всякий случай», — твёрдо отвечает Перманент.

Если в течение через полчаса они не закончат есть, я как пить дать описаюсь. Вот будет Лильке подарочек на моё день-рожденье —стыд ипозор, тринадцать лет стукнуло, а писается, как маленький! Хочешь,деточка, я тебе чудного доктора дам, из Свердловской больницы ону Людмилы Сенчиной камни выводил, с большим успехом! А она самазнаешь с кем.

Завтра приедем — в почтовом ящике от мамы из Коми телеграмма с зайчиком: «поздравляем сынулю днем рождения расти большойумный горячо целуем мама папаяша». У Лильки в серванте под простынями и полотенцами с осени ещё лежат для меня фирменные джинсы «Врангель» или даже «Леви Страус» со всеми лейбочками, с медным зиппером и с двойной прострочкой на задних карманах в виде «дубль-ве» (если это «Врангель») или в виде простого латинского «вэ» (если это, не сглазить бы, «Левис»), Папа из Израиля вдруг ни с того ни с сего взял и прислал их прошлой осенью двоюродной бабушке Басе для передачи мне. Один негро-финн иудейского вероисповедания, совершавший круиз на теплоходе «Максим Горький», согласился их свезти до Одессы. Проходя мимо Хайфы у него слетела на прогулочной палубе чёрная широкополая шляпа, и он за ней следом прыгнул в Средиземное море, потому что это была очень ценная шляпа, подаренная ему лично любавичским цадиком Шнеерсоном, а папа с борта своего ракетно-сторожевого катера «Иона-пророк- Алеф-бис» негро-финна и шляпу выудил и согласно международной конвенции о спасении на водах возвратил на советский лайнер. Болик и Лёлик, двоюродной бабушки Баси сыновья, ездили той же осенью в Ленинград на заочную сессию в Холодильном институте и заодно захватили посылочку. Но я об этом ничего не знаю — и никогда не узнаю. Лилька скажет, что это от бабушки Баси и всех одесских родственников. Носить их можно будет только в театр и в гости; ничего, уже скоро Девятое мая, мы пойдём к Марианне Яковлевне кушать рыбу в кляре. Перманент, конечно же, подарит книгу «Как жили наши предки- славяне» тысяча девятьсот пятьдесят шестого года издания, он уже её принёс с Мориса Тореза и надписал учительским красивым почерком снизу вверх наискосок, красными чернилами. ...Но если мы завтра ни светни заря уезжаем, как же тогда я получу настоящий капитанский бинокль от дяди Якова?! Или он потом довезёт, когда снова поедет в Ленинград в командировку за гвоздями, горбыльком и штакетником? Потом может и забыть, у него ж голова не Дом Советов, если верить двоюродной бабушке Циле, которой виднее; придётся ждать до летних каникул... Я снова укладываюсь на постель и двигаю по ней ногами, будто плыву на спине. ...А что, интересно, подарит сама Лилька? Она засмеялась, сделала вверх-вниз ресницами мимо меня и сказала, что всё, что захочу. А если я луну с неба захочу!!?.. Одеяла взбиваются, вздымаются, наматываются на ноги, не пускают плыть. Не хочу я больше зырить в это их окно уродское — ни так, ни обратно, через пыльно- волнистое настенное зеркало. Чего я там, в самом деле, не видел? — сортира? авианосца? маскировочных лесов? — слава богу, у нас тут, в погранзоне «Полуостров Жидятин», ничего не меняется, всё остаётся как есть. За этим следят Вооружённые Силы и Военно-Морской Флот. И пограничные войска, конечно, которые, однако же, относятся к Министерству не Обороны, а Внутренних Дел, вместе с пожарниками и милицией. Но им на это лучше даже не намекать

  • обижаются, как девочки, и говорят, что они якобы госбезопасность. Позапрошлым летом я тут действительно ещё ничего толком не знал и вообще думал, что за капитан-лейтенантом следует капитан-капитан и это про него поётся в песне: капитан-капитан, улыбнитесь, ведь улыбкаэто флаг корабля. Теперь-то я всё знаю — и порядок службы, и кто за кем следует, и что к чему относится, и где что спрятано, в смысле замаскировано, и все военные корабли по именам, и пограничных собак. Но это всё без исключения государственные военные тайны, а мы давали подписку о неразглашении. Я-то, кстати, как раз не давал, как несовершеннолетнийпацанчик,да я уж ничего не разглашу, это ясно какбожий день — даже за мильон. Даже за мильем терзаний... Интересно, а меня сейчас никто не слышит случайно, как я тут думаю? Вдруг они там в Америке или в Финляндии насобачились подслушивать мысли? Тогда им и шпионов уже никаких не надо — подключился к головным волнам несчастного больного ребёнка, который не может заснуть из-за ангины и подряд всё думает, — и нате вам, пожалуйста, пожалуйте бриться: из прибора безостановочно выползает узкая жёлтая лента, наподобие телеграфной, и, изворачиваясь-перепутываясь, заполняет шуршащими кольцами всю ихнюю шпионскую контору. Но если б они такое сделали, наши тогда бы тоже изобрели им назло какие-нибудь глушители или отражатели и расставили бы их вдоль всех государственных границ — тогда никаких бы мыслей от нас за кордон не уходило. Вот была бы у меня своя такая машинка, которая распечатывает мысли — тогда бы я всё записывал, что себе думаю перед сном и когда долго сижу в туалете (Что ты вообще себедумаешь?часто спрашивают меня двоюродные бабушки, особенно Фира, когда им кажется, что я, например, мало занимался на скрипке и вообще разбрызганный, и что у меня, как утверждает перманентовский кусок змеи, Марианна Яковлевна, какая-то якобы подвижная психика), затем бы я вычёркивал государственные секреты и нелитературные выражения — и в результате у меня получались бы целые книги как «Капитанская дочка», «Цусима» или «Повесть о настоящем человеке», и притом безо всякой этой писанины, которая так отталкивает в домашних заданиях; от неё же и у настоящих писателей пальцы — большой и указательный (с продолговатыми ямками на подушечках) и средний (с засинённой чернилами бесчувственной мозолькой слева над ногтем) — несомненно, под вечер немеют и ноют; мою бы книгу напечатали в журнале «Новый мир», и я бы стал самый молодой член Союза писателей.

Нет, всё-таки надо сходить, как говорят Жидята, до ветру, не то дело погано кончится. Одеваться... обуваться... через кухню («куда-куда... — туда!»)... через сени, громыхая об уложенные вдоль стен дровяные чурочки, о мятые ведра с глазастой картошкой и о дробно звякающие ящики с распрямлёнными гвоздями и ржавыми подковами... ещё метров сто по двору на несмазанных лыжах... У левого крыла пакгауза — маленькая баня, сложенная из отвалившихся от пакгаузной кладки тёмно­красных голландских кирпичиков (Пётр Первый привёз их сюда назлонадменному соседу в двух трофейных галерах и заложил собственноручное основание запасному магазину, который тогда стоял прямо на берегу; море потом, как видите, отступило, рассказывает заставский замполит старший лейтенант Чутьчев, когда приводит очередное пополнение на историко-революционную экскурсию). А у правого крыла — дощатая летняя кухня. ...В Ленинграде, наверно, всё уже потихоньку начинает таять, течь, плавиться — обнажать и смывать накопившийся за зиму мусор. Летний сад и все другие сады замыкают амбарными замками на оттайку/просушку, улицы пустынны, просторны, черны и дымятся свежей влажностью, которую вдохнуть — счастье; последние горки жёлтого и сиреневого в чёрных точках и прожилках снега лежат по обочинам, дожидаясь последних снегоуборочных машин, а здесь, на финской границе, — русская зима, белым-бело во все пределы, снег и лёд; костный, звонкий, проникающий холод, как ни оденься и как ни обуйся. А что, если там, в сортире, в смрадной темноте, кто-нибудь есть? Сидит невидимым орлом, сверкая глазами, и как зарычит, когда я со страшным прерывистым скрежетом потяну на себя перекошенную дверку. ...Могла бы под кровать ночной горшок или бидон какой больному брату подставить, или что- нибудь типа того, не в антикварную же скрипку мне отливать, только и думает, что о своём борще, что хорошо бы, дескать, туда ещё маслинки докинуть, но где ж её тут достанешь, в такой-то глуши запредельной: у Верки в «Культтоварах» нету, одни гадкие — гладкие и зелёные, как сопли — афганские оливки, а из Ленинграда взять не догадались, в панике после черненкиной смерти! Богатые пьют кофе-гляссе, бедные ходют ссатьна шоссе, сказал бы мичман Цыпун, научившийся этому выражению от срочнослужащего кожного художника Яшки Кицлера. ...А вдруг я от того, что писаю сидя, постепенно сделаюсь женщиной?! Внезапно мне становится под ложечкой жарко, между лопаток пробегают одна за одной несколько длинных потно-ледяных мурашек, и я сызнова сажусь на кровати по-турецки, как узбек. Писька у меня постепенно втянется внутрь, и на её месте окажется дырочка. Или же сама писька останется, но под нею постепенно прорежется женская щёлка, как у многих уродцев у Марианны Яковлевны на фотографиях? Я хочу проверить, не началось ли уже это, но сейчас же выдёргиваю из трусов руку в пещеристой горячей мокрости. Дверь распахивается, вгоняя в комнату кухонный свет и борщовый пар. «Ну как дела, Паганини? Лучше?» — Перманент трусцой пробегает к моему изголовью, чтобы позаглядывать поверх занавески, подпрыгивая сбоку на цыпочках. Я вижу в зеркале его пляшущий взрытый затылок. Вдруг он прекращает прыгать и решительно рвёт занавескин угол. Из рамы вылетает правая нижняя кнопка и наводит множество звону в остеклении буфета. Перманент прижимается к оконной раме щекой, его согнутая спина и круглый отставленный задик надолго замирают — он смотрит из-за угла в даль. А в дверном проёме молча стоит Лилька — упершись бедром, слегка согнув в колене дальнюю от косяка ногу, ближнюю же выпрямив до уходящей в пол кривости; каждая из рук поскрёбывает противоположную подмышку. Не знаю, что она там делает своим невидимым в контражуре лицом, полуокружённым и перечёркнутым белыми лучащимися волосами (В контражуре! Опятьзлоупотребляешьиностранными словами,Язычник! Русский языкмыпортим! то есть ты портишь. За это только тройка....) наверно, она там одними глазами — сузившимися, побледневшими — улыбается в спину Якову Марковичу: он ей нравится. «Ничего, старичок, всё будет тип-топ, мы с тобой ещё набомбим фирмы, вагон и маленькую тележку набомбим!» — наконец, выпутывается из занавески узкое, узкобородое, блестящее узкими очками лицо. Король Дроздобородкакой-то. И он поспешно выходит. Лилька с хрустом затискивает за ним дверь (сам он всегда оставляет все двери настежь, даже в уборную — такое у него свойство) — и сразу же встревоженное шу-шу-шу на кухне, ещё и к столу не сели. Нет, вряд ли поселковые пойдут Жидятам помогать на нас нападать, хотя бы те их и попросили. Не любят они Жидят и называют их за глаза «чухна белоглазая» и «белофинские паразиты», потому что после Великой Отечественной войны посёлок (которого ещё не было, так как прежняя белофинская деревня сгорела от прямой наводки с моря) заселили сплошь хохлами с Украины и скобарями из Пскопской области, кроме одной довоенной семьи, Субботиных, которые позже — значительно позже — вернулись из эвакуации, а может, и не из эвакуации; Жидята же здесь всегда были, и ту войну, и эту, и сразу после, и несмотря ни на всё старую Жидячиху, когда она была ещё молодая, взяли работать на заставу и отдали ей в бессрочную аренду пакгауз, через который перелетело. Нас они, правда, тоже не любят —ленинградцев имосквичей вся Россия ненавидит, объяснял ефрейтор Макарычев, когда в ходе великой мерилиновской махаловки медленно вмазывал Яшку Кицлера в новый, ещё чёрный и парно-крупитчатый асфальт у клуба Балтфлота, — но, естественно, не до такой степени. Мне, например, сегодня утром поселковые пацаны ничего не сказали, когда я по поручению Якова Марковича прикатил на выборгское шоссе побомбитьфирму, как он это называет — то есть нафарцевать у финских туристов парочку библий. Сам он не может — он на идеологической работе, и вообще это детское дело, подлавливать хельсинкский автобус на стоянке и разыскивать в придорожных прилесках разбредшихся по нужде фиников. Интересно, что мужчины как правило становятся перед берёзками, а женщины присаживаются за ёлочки. Поселковый пацан, фарца малолетняя, учил меня Перманент, осторожненько подходит сзади, изо всей силы хлопает мужского финика по плечу (женских лучше не трогать, а то они вздрагивают, напускают себе в сапоги и невероятно сердятся) и с криком пурукуми, что по-фински означает жевачка, момен­тально отскакивает, чтобы не быть поражённым поворачивающейся струёй — рассыпающейся, позолоченной сквозь ветви солнцем. Но я должен делать не так. По-скольку как.бы междуцарствие и контроль временно ослаб, я должен прямо подойти к автобусу со стороны шоссе и тихо сказать в каждое окно:Ай вонт э холи байбл инрашен. Если откуда- нибудь выкинут библию или что- нибудь ещё, я должен сказать фенкью вери мач и закинуть в это окошко значок. Тогда это будет не фарцовка, а дружба между народами. Зачем вам,Яков Маркович? спросил я: У васже уже есть одна библия, которую мы в позапрошлом году взялипочитать у двоюродной бабушки фиры дореволюционного изданияи сзаду наперёд, на правых страницах еврейские буквы, а на левых по-русски.. Он ничего не отвечал, только подмигивал из-за золотого очка и сыпал мне в руку колкую горсть октябрятских звёздочек. — Ещё одингешефтмахер нашёлся, с содроганием сказала Лилька:Я с тобой в Комине поеду, не рассчитывай, у меня ребёнок на руках и квартира. Он засмеялся, сглатывая, и высказался в том смысле, что две библии — это уже ей югославские сапоги. Не поеду, не поеду, и так^и знай! Ищи себедругих декабристок! А ты его не смей слушаться! Не в школе! Понял? Я разложил по карманам октябрятские значки с золотисто-пушистым Володей Ульяновым, под слегка потёчной эмалью заключённым в пятиконечную звёздочку, и заторопился, чтобы не опоздать к автобусу, а потом ещё до закрытия ларька успеть в посёлок (по субботам раньше): купить «Пионерскую правду», если завезли. Когда был Ленин маленькийс кудрявой головой, он тоже бегал в валенках по горке снеговой...Разлетелся, разбежался, размахался палками — вот и наглотался горячим горлом холодного воздушка. Может, пацаны, фарца малолетняя, меня и не заметили, поэтому ничего не сказали; — когда я подошёл к шоссе, хельсинкский автобус уже как раз сворачивал на стоянку и они все разбегались по исходным позициям; только их белые головы и тускло- малиновые курточки, которые из финского нейлона шьют цыганки в показательном пуш- совхозе «Первомайский», мелькали за деревьями. И я был в такой же — продавщица Верка одну оставила двоюродной бабушке Циле за червонец сверху по блату. Все дети и подростки в районе их носят, только хозяйский малой ещё ходит, как сын полка, в жёлтом пограничном полушубке, но он, никто не знает почему, никогда не фарцует. Может, его пацаны не пускают? За такой полушубок плюс ремень со звездой, сказал Яков Маркович, финики дают журнал «Плейбой» с голыми женщинами, или пять банок финского пива, или полблока фирменных сигарет. Пуся-Пустынников из нашего класса тоже ходит фарцевать, к гостинице «Европейская», и меня с собой приглашал, но я не согласился (Зассал, трухлявый удручённо заметил Пуся) — там милиционеров как собак нерезаных, и все в штатском. В смысле, не в американском, а в гражданском. То есть переодетые. Ему- то что, он всё равно на учёте в детской комнате милиции и пойдет в ПТУ, а потом в колонию и в тюрьму, а я должен быть как еврей особенно осторожный.

Снова заклокотала «Сакта», разыскивая «голосй». Теперь будут долго- долго пить чай, с бутербродами с колбасой «деликатесной» из мяса степных животных и с грузинским сыром «сулугуни». Не ешь колбасы«деликатесной», учили меня Бешменчики: козлёночком станешь. Ешьсыр «ссулугуни», если больше нечего. Это они, конечно, в переносном смысле, на самом деле от колбасы «деликатесной», серо-розовой со слюдяными звёздками и мраморными полумесяцами, ничего такого не сделается, ест же её полуидиот Яша целыми батонами, и ничего ему не делается, только щёки начинают сально просверкивать сквозь редкую белую небритость, лоб морщинится под зачёсанными с висков к середине светлопепельными прядями, а глаза в углах увлажняются и краснеют. Он ест её всегда по воскресеньям, судорожно-прямо воссев на груде тёмно-красных голландских кирпичей у входа в летнюю кухню; поперёк расставленных коленей — резальная машинка с надписью красной масляной краской «п/з ПЖ» вдоль лезвия падающего ножа. В каждом тончайшем колбасном кружке, сложивши его вдвое и вчетверо, он сперва проедает улыбающиеся и печальные рожицы, как на Театре Комедии в Елисеевском гастрономе, разноугольные звёздочки, клеверные трёх и четырёхлистники и другие элементы орнамента, а затем, запрокинув голову в растопыренноухой ушанке, с высоты прямой руки роняет подготовленные таким образом кружки «деликатесной» к себе в бескадыкое горло. И, жуя, поёт: Ах матка, ах сука, давай колбасы,сказал кочегар кочегару... Яков Маркович подозревает, что преду­беждение против степных животных у Бешменчиков от местечковых.суеверий. Тут, я думаю, он прав; уж скорее с полуболотного «Полюстрова» сделаешься козлёнком, или чем похуже — я от него всегда икаю и меня начинает пучить. Местечко, откуда суеверия, сейчас называется «посёлок городского типа Язычно Красноказачьего района Днепропетровской области», бабушка Циля показывала мне его в клубе Балтфлота на карте СССР, выложенной народными умельцами из желудей и шишек. Бешменчики и наш с Лилькой покойный дедушка с маминой стороны, и все восемь двоюродных бабушек, из которых осталось три — Бася, Фира и Циля, а также при культе личности незаконно репрессированный папин отец, председатель Комитета еврейской бедноты, однофамилец и дальний родственник (Аз охн вэй родственник! Чтоб у меня былостолько горя, какой он родственник! Капцан, голь-шмоль перекатная,в двадцать третьем году приходил нас разъевреивать, а мердэр, до сих пор сердится бабушка Фира) — все они в своё время переехали оттуда в большие города, такие как Ленинград, Одесса, Томск и Якутск, работать и учиться. При царе наш пра- прапрадедушка был в этом посёлке городского типа знаменитый человек, начальник всех евреев, все его знали, от Львова и до Невеля, — он был Нафтали-Бер бен Яаков, молчащий языченский цадик, Все думали, он немой и парализованный, а его мысли сам пророк Илья записывает ночами под немую диктовку и на рассвете раскидывает листки по двору, но когда в 1905-м году его усадили в тележку, запряжённую мерином по кличке Вильгельми- на (которого через восемнадцать лет вместе с тележкой реквизировал в пользу Комевбеда дедушка с папиной стороны), чтобы срочно вывезти из Язычно в Екатеринослав и тем спасти от подученных реакционными черносотенцами революционных крестьян, он, улыбаясь, сказал на древнееврейском языке: Тпру-у, приехали, махнул рукой и умер. В этот день ему как раз исполнилось сто четыре года. Нафтали-Бер заговорилна смертном одре, передавали друг другу евреи от Либавы до Дербента и гадали, что означают его последние слова. Но никто так и не догадался — быть может, кроме Ильи-пророка. Смешное имя «Нафтали-Бер», как «нафталин». Древнееврейский — это не такой язык, как простой еврейский, на каком бабушка Фира разговаривает с Бешменчиками, чтоб я их не понял. Там такие же буквы, как в журнале «Советиш Геймланд», и тоже сзаду наперёд, но слова совсем другие. Вообще, всё это, мне кажется, как-то у них излишне запутано. Раз в троллейбусе я подслушал разговор двух русских мужиков — с работы, но не особенно датых; тогда как раз израильская военщина что-то наделала, кажется, на кого-то напала или чего-то такое. Видая, Серый, евреи-то какие боевые, оказывается. Кто бмог подумать!Такиметут этих чучмеков сраных по кочкам,сказал один мужик, постукивая по третьей, международной странице газеты «Ленинградская правда» согнутым указательным пальцем в сетке угольно зачернённых трещинок. Ой, не сечёшь, Толян, сонно отозвался второй из-под кепки: То ж не эти евреи, не наши. То — древние! А как же папа с его гойкой?! Они что, тоже уже древние?! Перманент на это только посмеивается и непонятно говорит: Да.

Перманент посмеивается и непонятно говорит: «Да». — «Ну как знаешь», — обиженно отвечает Лилька. Если в окошко — они точно услышат, как струя стучит и плещет о зачерствелый снег. Даже с «Сактой», передающей «Полевую почту "Юности"»: «ДЛЯ ЕФРЕЙТОРА- ПОГРАНИЧНИКА, ОТЛИЧНИКА БОЕВОЙ И ПОЛИТИЧЕСКОЙ ПОДГОТОВКИ ВИТАЛИЯ МАКАРЫЧЕВА ГАЛЯ КОЛОМИЙЦЕВА ИЗ ЧИМКЕНТА ПРОСИТ ПЕРЕДАТЬ ПЕСНЮ КОМПОЗИТОРА РАЙМОНДА ПАУЛСА НА СТИХИ ПОЭТА АНДРЕЯ ВОЗНЕСЕНСКОГО "МИЛЛИОН АЛЫХ РОЗ". ПОЁТ ПЕВИЦА АЛЛА ПУГАЧЕВА». Разве если чуть погромче сделают. Я выгибаю поясницу, вжимаю одну в другую ноги наверху и напрягаюсь вокруг. А если в вазу с камышиной, то ещё неизвестно, сколько в неё помещается, в толстостенную, узкую — не перельётся ли через край, на половицы или, того хуже, на напольный редковязаный коврик из чередующихся тускло-зелёных и блёкло-синих концентрических овалов? В письке по нарастающей становится невыносимо — почти больно и одновременно как-то остро-щекотно... не знаю как... Я переворачиваюсь на живот и с силой вжимаюсь в кровать, которая подаётся вниз и не даёт упора — не смогу сейчас больше удерживаться, конец! Держись, братишка... Моряк„не плачет, никогда не плачет, есть у него другие интересы... Но тут — слава те господи! — за окном, над морем, в черноте пограничных небес зарождается тройной полый звук, нарастает, сливается, наполняется гудом, превращается в грохот. С орденоносной авиаматки «Повесть о настоящем человеке» стартует звено самолётов-перехватчиков под командой капитана третьего ранга Амбарцумяна. Наверно, какой-то неопознанный летающий объект вторгся в воздушное пространство нашей Родины. Я вскакиваю на ещё пуще прогнувшейся и вдогонку взлетевшей кровати, толчком распахиваю окно и вспрыгиваю на перекладину затрясшейся изголовной спинки. Занавеска вся почти отцепилась, на одной лишь верхней левой кнопке вывисает наружу. Металлический холод заткнул мне дыхание, налегает на грудь, примораживает к кроватным трубкам пятки и голени, а к круглым бронзовым ручкам оконных рам — сырые ладони; ослепляет. Ф-ф-ф-ф-у... слаа-те-Иосссподи! Кажется, снежное поле мелко вздрагивает, как будто картинка справа налево передёргивается. Море — чёрное — неподвижно. В сахарном поле шевелится свет, но живого там никого. Ни тени, кроме как от сортира. Пусто. Грохот начинает отдаляться, таять, стихать. Повезло: секундой раньше — и я бы не успел закончить: струя слишком долго разворачивала, пробрызгивала глухо слипшуюся крайнюю плоть. Вместе с тишиной я опрокидываюсь на спину, створки окна звучно захлопываются, прилетев за руками. А занавеска осталась на улице — вьётся, расправляясь и скручиваясь, стучится о стёкла, мокрая. Пружины кровати подбрасывают меня снова и снова, со стихающим отзвоном слабеюще скрежеща. Тишина, только в потолке тяжёло скрипучие, медленные шаги жидятинских сестёр. Чего они там делают? «Э-э, ты чего там делаешь? — из кухни, поверх роз и внутристаканного звяканья ложечек, кричит Лилька. — Нормально всё?» Ничего... всё нормально... — я счастлив.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. " зачем нам чужая земля " (1)

    Список учебников
    ... ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ I том "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ... факультета международных отношений и НТС КРСу "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - ...
  2. " зачем нам чужая земля " (2)

    Документ
    ... ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ I том "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ... факультета международных отношений и НТС КРСу "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - ...
  3. " зачем нам чужая земля " (3)

    Список учебников
    ... И НАУКИ КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ II том "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ... факультета международных отношений и НТС КРСу "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ...
  4. С лебедев р поспелова musica latina

    Документ
    ... 2 Non. M. 3 Quid igitur distant? D. 4 Quod in istis artem quamdam ... повода к столкновению. «Зачем,— он говорит,— водою мутною ... на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам ... СП) iniquus, а, um враждебный, чужой initium, i начало innoxius, а, ...
  5. С лебедев р поспелова musica latina

    Документ
    ... 2 Non. M. 3 Quid igitur distant? D. 4 Quod in istis artem quamdam ... повода к столкновению. «Зачем,— он говорит,— водою мутною ... на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам ... СП) iniquus, а, um враждебный, чужой initium, i начало innoxius, а, ...

Другие похожие документы..