textarchive.ru

Главная > Рассказ


«Моя Жизнь, Мои Успехи»

Д77

Послесловие И. К. Архиповой Перевод Н. А. Живаго Комментарий Н. А. Живаго Редактор О. А. Сахарова

Марио Дель Монако

Моя жизнь, мои успехи. — Пер. с итал.; ' Послесловие И. К. Архиповой. - М.: Радуга, 1987.- 208с.

Автобиографическое повествование великого певца дает возможность читателю узнать о сложной и яркой судьбе одного из самых популярных в мире представителей итальянской вокальной школы.

Будучи истинным человеком искусства, Марио Дель Монако не мыслил свою жизнь вне родной культуры, вне общемирового музыкального процесса. Поэтому и рассказ его включает не только события собственной жизни, но и характеристики многих коллег-современников.

Издание иллюстрировано.

Рекомендуется широкому кругу читателей.

©Rusconi LibRi, 1982

©Перевод на русский язык, послесловие, комментарий издательство "Радуга", 1987

От флорентийского дома, где я ро­дился 27 июля 1915 года, у меня сохранилось ощущение сумрака и прохлады коридоров. Там каждый шаг отдавался приглушенным эхом. Помню дребезжание трехколесного велосипеда. Докатившись до конца коридора, он утыкался в дверь с таким звуком, будто чем-то хлопнули по подушке. За дверью скрывалось множество пред­метов, казавшихся волшебными мальчугану, еще не научившемуся как следует ходить: пробирки, перегонные кубы, разноцветные бутыли. Прибли­жаться к большому рабочему столу моего деда мне категорически запрещалось. Это был стол хи­мика. "Доктор Луиджи Джакетти, врач, фарма­цевт" — гласила надпись на медной дощечке, при­крепленной к дверям дома номер 15 по улице Рикасоли.

Марио Дель Монако в годовалом возрасте

О тех первых годах своей жизни у меня оста­лись лишь обрывочные воспоминания. Какие-то проблески, которые я, подобно всем взрослым людям, тщетно пытаюсь связать воедино. Дере­вянная резная дверь с блестящими массивными створками; каменные перила со стойками из мрамора на лестнице; дверца, открывавшая доступ к старому колодцу; собор Санта-Мария-дель-Фьоре с его восхитительным двухцветным убранством. Собор возвышался как раз позади нашего дома, на улице, по которой меня почти ежедневно водила мама. Отец мой в ту пору вое- вал на итало-австрийском фронте, а дядя с женой находились в Соединенных Штатах. Поэтому их лавками (родственники держали торговлю ска­тертями, вышивкой и дорогими черепаховыми изделиями) ведала моя мать. Она брала меня с со­бой на набережную Аччайоли, в эти казавшиеся большими и темными лавки, пахнущие лавандой.

Город отличался тишиной и безмятежностью, летом здесь стояла духота. В воздухе плавал пух с деревьев. Прохлада церквей манила передохнуть от жары. На обратном пути с набережной Аччайо­ли мы иногда слушали в соборе Санта-Мария-дель-Фьоре деда моей мамы, служившего главным органистом. Он извлекал из своего инструмента завораживающие звуки, а сам выглядел как-то причудливо. Наверное, тогда и произошла моя пер­вая встреча с музыкой. А быть может, эта встреча произошла, когда я подслушивал под дверью каби­нета деда-химика? Он распевал там среди своих пробирок. У него был прекрасный слух и краси­вый, выразительный баритон. Я слушал и вообра­жал, что это я пою на сцене в оперном театре, что я — певец. Впрочем, встреча с музыкой могла случиться и позже, когда отец впервые повел меня в театр "Политеама Фьорентино" на настоящую оперу. Давали "Мефистофеля". Отец шептал мне: "Вот сейчас появится дьявол", и совершенно убежденный в подлинности дьявола, изо всех сил поджимал коленки, чтобы не надуть в штаны.

Мама тоже пела. Еще она любила, усадив ме­ня на стул, рассказывать сказки. Эти сказки тос­канских деревень, где они произносятся с осо­бым, флорентийским тембром голоса, с гортан­ным придыханием, представали еще более ска­зочными и поистине волшебными, когда мама принималась петь. Она знала несколько оперных арий, и летом мы нередко собирались все вмес­те на нашей большой террасе напротив соседских окон. Заслышав ее пенив, я забывал обо всем на свете... Соседи, распахнув оконные ставни, то­же наслаждались ее голосом, наполнявшим со­бою весь наш просторный двор, и аплодировали.

Невысокого росте, изящная, moя мать как бы являла собой чудом оживший традиционный образ одной из флорентийских мадонн. Ее чер­ные шелковистые волосы ниспадали до самых бедер. Я смотрел, как она их расчесывала, а за­тем укладывала узлом на голове, по тогдашней моде. Пела она, чтобы превозмочь тоску. Пись­ма от отца с фронта были редки. Мой отец, кава­лерийский офицер, находился на передовой, а газеты ежедневно печатали хроники кровавых боев.

Родители – Этторе Дель Монако и Флора Джакетти

Однажды, в 1917 году, мать решила добрать­ся до мужа или по крайней мере приблизиться, насколько можно, к передовой, где он воевал. Не желая никого слушать, она твердо стояла на своем, выдержала целое сражение с семьей и в конце концов уехала. В моей памяти сохрани­лись лишь отдельные эпизоды той кошмарной поездки. Впоследствии Я не раз вновь и вновь переживал ее, слушая рассказы старших. Мы нахо­дились в Мандзано неподалеку от Удине, когда осенней ночью к нам постучали с сообщением о том, что фронт прорван. Австрийцы с немцами стремительно наступали, гоня перед собой остат­ки итальянских частей и толпы гражданских бе­женцев. В числе беженцев, разумеется, находи­лись и мы с мамой. Смутно припоминаю ка­кую-то старуху в черном, которая суетливо размешивапа кашу в кастрюле; потом очень длин­ный мост, слабо освещенный призрачными голу­боватыми огнями, — мост через реку Тальяменто. Отовсюду слышалось чавканье грязи под ногами бесконечной толпы. Двигались нагруженные скарбом телеги, запряженные волами. Когда мы добрались до противоположного берега, позади нас полыхнул огонь, раздался чудовищной силы взрыв, и мост разлетелся в пыль, белое облако которой повисло в ночи.

О последующих событиях мне рассказыва­ла мать. Но я хорошо запомнил ощущение пол­ной безопасности, когда она брала меня на руки. Помню также подобравший нас военный грузо­вик и колоннаду в Тревизо, где отступавшие сол­даты устроили ночлег; помню караваны танков, тянувшиеся к реке Пьяве, чтобы сдержать против­ника, и, наконец, спасительный поезд, который увозил нас обратно во Флоренцию.

Я снова крутил педали моего трехколесного велосипеда в просторных комнатах по обеим сто­ронам коридора. Взрослыми владело в ту пору тревожное беспокойство. Война заканчивалась, но еще яростно била своим хвостом, нанося лю­дям трагические удары. Моя мать отгоняла свою тревогу оперными ариями. Наконец мне сказали, что настал мир. Мне было всего три года, и слово это прозвучало для меня непривычно. Прежде я слышал разговоры только о войне и пускай нэ материнских руках, но пережил ее. Теперь же взрослые твердили, что войны больше нет, а есть какой-то мир, которому все вокруг очень радо­вались. Мы даже побывали на службе в соборе и слушали, как мой прадед играл на органе в честь этого загадочного мира.

Отец, выйдя в отставку, вскоре получил наз­начение в Кремону. Вспоминаю кондитерскую фабрику, которую хорошо было видно с балкона нашего дома, крепких ломовых лошадей с вол­нистыми гривами и хвостами, бочки с медом, привезенные на телегах, запах "torrone"(Популярная сладость, род нуги 1итап.), прони­кавший повсюду. Опорожненные бочки рядами лежали на улице. Я любил залезать в эти сладкие туннели и соскребать остатки лакомства с де­ревянных клепок, из-за чего вечно был вымазан липким медом, а мать непрестанно стирала что-то на балконе, разрываясь между тазами с водой и моим младшим братишкой, которому едва исполнилось два года.

Разговоры в Кремоне шли в основном о му­зыке и пении, словно великие мастера прошло­го - Монтеверди, Страдивари, Понкьелли — еще бродили по улочкам вокруг башни Торраццо. Наше семейство, разумеется, не избежало влия­ния этой атмосферы. Однако все надежды, свя­занные с музыкальной карьерой, возлагались не на меня, а на брата. Отцу казалось, что тот унасле­довал замечательные вокальные данные нашей матери. Он сажал его перед собой и говорил: "С таким голосом, когда вырастешь, петь тебе "Андре Шенье". Будешь ходить по сцене в круже­вах и туфлях на красном каблуке". Я глядел на висевший в нашей гостиной гобелен, где дамы из восемнадцатого века подавали руки кавале­рам в туфлях с красными каблуками, ревниво молчал и завидовал звонкому голосу младшего брата.

Истинной музой нашей семьи все же оста­валась мама. Ей, наделенной от природы незау­рядным талантом, всегда приходилось наталки­ваться на сопротивление своей матери в том, что касалось возможности стать певицей. Бабка Эрсилия была страшной женщиной. Она восседала в кассе флорентийской аптеки, строго следя за по­рядком, и требовала, чтобы дети обращались к ней на "вы". Провинившийся в чем-нибудь был обязан становиться на колени и целовать ей ру­ку, умолял о прощении.

Бабка Эрсилия так и не разрешила моей ма­ме учиться пению. Сцена представлялась ей эда­ким фривольным местом, где не пристало бывать девице из порядочной семьи. Бабушка надолго осталась под неприятным впечатлением от собы­тий, происшедших с одной из ее племянниц — Адой, подругой Энрико Карузо, принесшей ему двух внебрачных детей. Карузо и Ада познако­мились в театре. Кузина моей матери была пре­лестной флорентийкой, из тех, что способны ко­му угодно вскружить голову, и в период их зна­комства пользовалась едва ли не большей извест­ностью, нежели сам Карузо. Жили они в Синье на вилле "Беллозгуардо", эдаком мавзо­лее, битком набитом безвкусными предметами. Мне запомнилась колоннада неопределенного стиля из серого камня и спальня в духе Д'Аннунцио. Впервые увидав этот дом, я испытал чувство страшной подавленности. Меня всегда отличал солнечный взгляд на жизнь, и я не понимал, как вообще можно жить в таких комнатах.

Тем не менее, эта вилла видела и празднества, и гостей, случалось, человек по двадцать, кото­рые нередко оставались тут пожить на некоторое время. Да и все прочее тоже. Дон Энрико не мог долго противиться обаянию младшей сестры Ады — Рины, певицы менее известной, но, по утверждению некоторых, обладавшей более инте­ресным голосом. Все знали, что Карузо питал к женщинам непреодолимую слабость. Однажды в Нью-Йорке его даже арестовали в зоологическом саду, когда он, стоя возле клетки с обезьянами, не удержался и ущипнул какую-то смазливую незнакомку. В конце концов Ада не вынесла присутствия соперницы в доме и бежала с виллы "Беллозгуардо", оставив великого Карузо наеди­не с его раскаянием.

Бабушка Эрсилия, препятствуя оперной карьере моей матери, полагала, видимо, что спа­сает ее от судьбы, выпавшей на долю кузин. И мать покорилась. Но, покорившись, передала свою страсть к пению мне и Марчелло. В Кремо­не вместе с нами она слушала первые экспери­ментальные трансляции опер по радио. В священ­ном молчании, затаив дух, сидели мы перед радио­приемником, из-за эбонитовой решетки которого виднелись в переплетении проводов лампы. Вся семья терпеливо и напряженно ждала, когда отцу удастся хорошенько настроить приемник, убрав свист, треск и грохотанье.

Потом, будучи уже постарше, настоял, что­бы отец брал меня с собой в театр.

шесть лет

Мы были в Театрах Понкьелли и Верди в Кремоне и даже в миланском театре "Ла Скала". То время безраз­дельно принадлежало Тосканини, но по малолет­ству я не мог еще судить о мастерстве дирижеров и солистов. Меня волновало совершенно другое, например шляпы с плюмажем - дамы были обя­заны оставлять их в гардеробе, - подставки для цилиндров за спинками кресел. А однажды я увидел, как во время "Аиды" увлекшийся Масканьи нечаянно выпустил из пальцев дирижер­скую палочку и та улетела прямо на сцену.

Именно в Кремоне я начал постигать первые музыкальные премудрости. Моего учителя по фортепиано и сольфеджио звали Донди. Он су­ществовал на средства от уроков музыки и пения и к тому же, как ни странно, играл на фортепиано в кино, сидя у рояля перед экраном и сопровож­дая музыкой немые киноленты. Расставшись с мечтами об артистической карьере, он не слиш­ком печалился об этом. Сидел себе в стареньком фраке за инструментом и ежедневно занимался каким-никаким, а все же творчеством. Ему этого было достаточно.

Мы провели в Кремоне пять лет, после чего отец получил новое назначение. На сей раз гораз­до дальше - в Ливию. Начинался новый этап за­тяжной авантюры, которой являлась для него жизнь. Расписав в самых ярких красках наше будущее место жительства, он представил его эк­зотическим раем, и даже мать, куда как хорошо знавшая свойства супруга, не заподозрила, что в действительности все может обернуться по-иному. Отец обладал способностью уговорить кого угод­но и не мыслил жизни без приключений. В девят­надцать лет, заполучив свою часть наследства, оставшегося от матери, княгини Катерины Ванни ди Сан-Винченцо, он отправился в Америку, на­деясь сколотить капитал. Там он не разбогател, а лишь пустил по ветру наследство, оставшись в конце концов при скромной работе, позволив­шей ему, однако, сблизиться с оперой и всем серд­цем полюбить ее. С этой страстью он не расставался до конца жизни и сумел передать ее нам, своим детям.

В Нью-Йорке мой отец стал музыкальным критиком ежедневной газеты "Прогрессе итало-американо" на итальянском языке, созданной специально для оказания поддержки итальянской эмиграции в Соединенных Штатах. В этом качест­ве он познакомился с крупнейшими певцами, вы­ступавшими в театрах "Метрополитен-Опера" и "Манхэттен-Опера". Но ни знакомства, ни любовь к опере не помогли ему, когда пришлось возвра­щаться в Италию. Он послал своему отцу открыт­ку, где сообщал, что в кармане у него осталось всего пять лир и что, не имея иного способа по­пасть домой, он подрядился на трансатлантиче­ский лайнер переводчиком. Дед мой, полковник саперных войск, был, что называется, крепким орешком. Он выслал сыну ответную открытку с простым и понятным текстом: "На эти пять лир купи себе револьвер и застрелись".

Когда мы собрались ехать в Ливию, мне было десять лет и я никогда еще не видел моря, От от­ца нам всем передалась какая-то особая приподня­тость, и я помню возбуждение, охватившее меня в Неаполе - городе наших предков по отцовской линии, - от прогулки в экипаже по морской на­бережной, от обеда в ресторане на улице Партенопе, где выступал певец в сопровождении скрипки, гитары и мандолины. Потом мы поднялись на борт "Солунто", старого парохода, который за три дня должен был переправить нас в Триполи. Эти три дня оказались для нас полными неожидан­ностей. Меня немедленно подкосила морская бо­лезнь, а уже на следующий вечер маме пришлось, уступая настойчивым уговорам остальных пассажиров, наших попутчиков, петь перед ними, так как отец во всю расхваливал ее вокальные досто­инства. И мама пела на мостике, под яркой лу­ной, от света которой искрилось Средиземное море. Ее родной голос и прекрасные мелодии ув­лекали меня в мир грез. Я представлял себя Тартараном из Тараскона, плывущим в Африку на­встречу слонам и львам. Потом вновь разыгрался шторм, и пришлось отложить сладкие грезы на несколько часов.

В Триполи не оказалось, разумеется, ника­ких страшных хищников. Только верблюды, обезьяны да одинокие шакалы, визжавшие но­чами на окраинах города. Но сам город, буду­чи вполне экзотическим, весьма обильно питал мою фантазию. Однажды вечером, вскоре после приезда, мы попали на местную свадьбу. Гостей вначале обнесли кускусом, но мог ли я знать на­перед, что трапеза откроется ритуальным зака­лыванием ягненка, кровь которого должна брыз­нуть в направлении востока? Танцы, дудки, "йу-йу" в исполнении женщин под покровом но­чи мне не забыть никогда. Одна из танцовщиц, тридцатилетняя женщина, была уже бабушкой. Между нею и музыкантом, игравшим на свирели, возникло своего рода состязание: кто первым устанет. Бедра женщины, увешанные бубенцами, раскачивались в такт музыке, а мужчина дул в свою свирель. Так продолжалось до рассвета. Я засыпал, затем просыпался на несколько мгно­вений, чтобы тут же снова уснуть. В конце кон­цов победа досталась бабушке-танцовщице, так как у музыканта в буквальном смысле слова отваливались губы.

Дикой и жестокой была Ливия в ту пору. Мы вскоре убедились в этом, когда спустя несколько недель отца направили в Мизурату, почти за три­ста километров к востоку oт Триполи, в качестве комиссара колониального правительства. Вместе с ним поехали и мы. Мизурата представляла со­бой большую деревню, к которой вела песчаная дорога. Я помню это невероятное путешествие итальянской семьи с двумя детьми на большом автомобиле "Фиат-Торпедо", помню две оста­новки в оазисах Хомс и Элитен, помню, как лоп­нула шина и как мы, ожидая, пока сменят коле­со, укрывались под одинокой оливой, как, наконец, глубокой ночью подъехали к предназна­ченному для нас дому.

Впрочем, дом - не то слово. При виде его мать пришла в полный ужас. Какой-то вымазан­ный белой известкой куб с крышей из глины и коровьего навоза. Никакого электричества, разу­меется, не было и в помине (Африка, 1925год), и при свете керосиновой лампы мы разглядели на полу - на утрамбованном земляном полу - мил­лионы огромных рыжих тараканов, бросившихся врассыпную лишь в тот момент, когда на ту же территорию выползла откуда-то тройка хороших скорпионов. В комнате находилось несколько раскладушек, умывальник, ведро для воды, кол­ченогий стол и несколько стульев. Чтобы окон­чательно не впасть в отчаяние, нашей маме приш­лось собрать все свое мужество, накопленное за время войны. Она только и сказала: "Этторе, ку­да ты нас привез?" И у отца не нашлось ни одной из его красивых убедительных фраз.

В те времена Африка была настоящей Афри­кой. Шла война с восставшими бедуинами, отря­ды хозяйничали в окрестностях, но долгой дневной порой все, казалось, вымирало под беспощад­ным солнцем. Мы столовались в Военном клубе, единственном сооружении европейского типа в Мизурате, представлявшем собой кирпичный дом с баром и рестораном, где арабский маль­чишка, дергая за веревку, колыхал подвешен­ную к потолку широкую простыню. И если вен­тилятор был столь примитивным, то пища состоя­ла в основном из очень вкусных и больших вер­блюжьих котлет. Что до развлечений, то мы из­редка ходили за несколько километров на пляж, но там негде было укрыться от того же солнца. Офицеры гарнизона развлекались охотой, но тро­феи были небогатые: лисы, куропатки, а иной раз шакалы или дикие собаки. Арабы же прово­дили целые часы напролет за приготовлением чая. Сидя на корточках на циновке или ковре, они ставили на огонь эмалированные чайники, где вместе с водой кипятились искрошенные в ладонях листья чан. Получившийся отвар они переливали в небольшие стаканы и, чуть-чуть от­хлебнув, выливали остальное обратно в чайник, который не переставая кипел. В результате полу­чалась почти черная жидкость, куда добавлялись листья мяты или арахиса.

Сидение в гарнизоне, практически окружен­ном повстанцами, да еще с двумя маленькими детьми, приносило мало радости. И при первом же визите в поселок губернатора колонии, "квадрумвира" Де Боно, моя мать, невзирая на проте­сты отца, все ему открыто высказала. Здешние места не были приспособлены для жизни циви­лизованных европейцев, и губернатор с этим согласился. На шестом месяце нашей жизни в Африке мы вернулись в Триполи.

Обратный путь тоже напоминал приключение. Мы выехали затемно, чтобы избежать жары, но не проделали и двухсот километров, как успевшее подняться солнце до предела накалило все вок­руг. Для начала лопнули шины у автомобиля, од­на за другой, все четыре. Мы набили их соломой и продолжали кое-как двигаться. Тем не менее вскоре пришлось окончательно остановиться, так как в моторе расплавились бронзовые втулки. Дальше мы пешком брели по песчаной дороге, бросив машину с багажом посреди пустыни. Пос­ле двух часов кошмарного пути мы добрались до небольшого, очень хорошо укрепленного фор­та Каскарабулли. На счастье, все обошлось без нежелательных встреч. Видимо, жара была невы­носима и для повстанцев. В Каскарабулли мы с братом свалились как подкошенные и спали несколько часов подряд, пока из Триполи не при­был большой лимузин с эскортом из двух "дабтыя" — местных полицейских.

Дальше мы ехали в этом лимузине, воору­женные "дабтын" стояли на широких поднож­ках. 8 Каскарабулли за нас немало беспокои­лись, памятуя о бедуинах, неистовствовавших в окрестностях. Но, к счастью, за время всей этой невероятной поездки нам так и не повстречался ни один феллах. От Триполи нас отделяло всего пятьдесят километров, но путь занял несколько часов, и машина прибыла туда глубокой ночью. Мы в полном смысле слова возвращались к жиз­ни. Ведь в течение долгих месяцев приходилось перед сном увлажнять простыни или самим оку­наться в бочку с водой. А тут, наконец, постель и ванна. Отель "Мирамаре" казался миражем, при­чем, видимо, не только нам, но и всем таким же, как мы, путникам, возвращавшимся из негосте­приимной пустыни. Несколько дней спустя нам предоставили небольшой дом в Шара-эль-Сейди, квартале, где уже обитали итальянцы.

В ту пору Триполи был красивым колони­альным городом. Набережная с самыми больши­ми и главными зданиями города, а также опер­ный театр являли особое зрелище. Им не усту­пали и замок, и пальмы, и старая пушка, залп которой гремел ровно в полдень, В этом городе сходились Восток с Западом. Из года в год уве­личивалось число живущих здесь итальянцев, в то время как арабы - во всяком случае, бед­нейшие их слои — оттеснялись в темные закоул­ки. К слову, о контрастах: мне вспоминаются празднества и балы, которые устраивались в Воен­ном клубе или в отеле "Мирамаре", - и тут же поблизости распухшие, залепленные мухами гла­за больных трахомой нищих. Помню также при­ем, устроенный Гассун-пашой в саду собственной виллы по случаю замужества дочери.

Гассун-паша, именитый арабский гражданин, был на дружеской ноге с колониальными влас­тями. Роскошное восточное празднество проис­ходило ночью. Пылали факелы, звучали монотон­ное пение и музыка. А на улице, прильнув к огра­де, стояли местные ребятишки и тянули сквозь изгородь руки, выпрашивая объедки. Мы, италь­янские дети, тихонько пытались подкинуть им пе­ченье или кусок баранины. Но это удавалось не всегда. Слуги Гассун-паши, в длинных до пят бур­нусах и красно-белых фесках, босые, шныряли вдоль забора, размахивая палками. "Ялла, ялла, барра фисса, шаар мута!" — выкрикивали они за­гадочные слова и швыряли пригоршнями песок прямо в несчастные, и без того изуродованные трахомой глаза.

Все же, несмотря на подобные сцены, Трипо­ли был "прекрасной страной любви", производя­щей сильное впечатление. Время от времени появ­лялся, например, "эль буссадия" - местный кол­дун, живший в пустыне и отгонявший от людей злых духов. Экзотическое подобие неаполитан­ского попрошайки. Ходил он пританцовывая, подпрыгивая и колотил в свой бубен дубинкой с обезьяньим черепом. Дети относились к нему со смесью страха и обожания. На поясе у него бол­тались бараньи кости, а на шее ожерелье из ша­кальих зубов. Лодыжки были укутаны разноцвет­ными перьями, к коленям привязаны ракушки, а на голове красовалась целая диадема из перьев. За ним всегда неотступно следовал хвост ребятишек. Но если кто-нибудь из них позволял себе чрезмер­ную фамильярность с колдуном, то "эльбуссадия" с угрозой показывал обидчику обезьяний череп. Встречались и марабуты, которые жили от­шельниками в слепленных из глины хижинах ку­бической формы, еле различимых из города на горизонте пустыни. Как-то раз захворал мой бра­тишка, и никому из итальянских врачей не уда­валось вылечить его. Заболевание было доста­точно легким, и скорее из любопытства, нежели по иным соображениям я попросил нашего араб­ского служителя проводить меня к какому-ни­будь марабуту. Святой восседал на циновке око­ло кувшина с холодной водой, погрузившись в медитацию. Он велел нам сесть на две низенькие скамейки и тремя пальцами начертил какие-то знаки на песке в большой сковороде без ручки. Произнеся какое-то заклинание, он заявил: "Ступайте с миром, мальчик поправится". Уму непостижимо, но, когда мы вернулись домой, Марчелло оказался совершенно здоровым.

В середине двадцатых годов Триполи олице­творял собой скачок назад во времени, будучи тем не менее вполне сносным городом. Итальян­цы, арабы, греки, евреи и мальтийцы спокойно сосуществовали здесь.

Моим лучшим другом был греческий мальчик, любивший довольно жестоко подшучивать над окружающими. Еще я дружил с одним учеником гимназии, итальянцем из Тоска­ны. Мы носились на велосипедах, и это был прек­расный способ производить впечатление на дево­чек, особенно одну, с которой я встречался. Вме­сте с ней мы ходили в кино "Альгамбра", мои школьные товарищи царапали на стенах: "Марио любит Витторию". На самом деле меня интересо­вала вовсе не она. Мои вожделенные помыслы подростка были обращены на ее мать, прелестную неаполитанку лет тридцати.

Сознав свою безнадежную влюбленность, я искал любого повода, чтобы побывать у Виттории и таким образом увидеть ее мать, после че­го всячески лелеял в воспоминаниях облик этой женщины. Взгляд ее лучистых глаз прожигал ме­ня насквозь. Я потерял сон, представляя себе, как во тьме африканской ночи припадаю к этим прекрасным губам своими губами. Триполи весь­ма способствовал экзотическим сантиментам, а моя дульцинея обладала чувственностью в доста­точной мере, чтобы взбудоражить душу расту­щего, очень робкого мальчика. Влюблен я был страстно. Мне нравилось в ней буквально все, может быть, как раз оттого, что ни о какой надежде на успех думать не приходилось. Помню белизну ее кожи, чуть тронутой загаром. Но напрасно я искал мою возлюбленную на пляже, именовавшемся "пляж дирижаблей". Она не купалась в море и не загорала. Напрасно бродил по самым людным улицам в надежде слу­чайно повстречаться с ней.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. С Шаркан 2009 год Содержание

    Программа
    ... Значительных успехов в ... пропаганда здорового образа жизни; - формирование ... МО «Зюзинское»; МО «Карсашурское»; МО «Кыквинское»; МО «Ляльшурское»; МО «Мувырское», МО «Мишкинское», МО «Н.Киварское», МО «Порозовское», МО «Сосновское», МО «Сюрсовайское», МО ...
  2. В заснеженном Нью-Йорке встречаются двое

    Документ
    ... оставшихся в Париже, также добились успеха. Получили образование, открывавшее дорогу к ... Марк Рутелли пользовался у женщин большим успехом. У него была бездна обаяния ... ?! Вообще-то речь идет о жизни Жюльет! И о моейжизни! — Я прекрасно помню об этом ...
  3. В заснеженном Нью-Йорке встречаются двое

    Документ
    ... оставшихся в Париже, также добились успеха. Получили образование, открывавшее дорогу к ... Марк Рутелли пользовался у женщин большим успехом. У него была бездна обаяния ... ?! Вообще-то речь идет о жизни Жюльет! И о моейжизни! — Я прекрасно помню об этом ...
  4. Раздел 1 Выполнение основных показателей Программы социально-экономического развития Удмуртской Республики на 2010-2014 годы за 2010 год

    Отчет
    ... лагерная смена «Успех в твоих руках» ... МО «Кезское», МО «Зуринское», МО «Нынекское», МО «Тарасовское», МО «Петропавловское», МО «Кузьминское», МО «Быгинское», МО «Шарканское», МО ... и увеличение средней продолжительности жизни населения республики - - ...
  5. Раздел 1 Выполнение основных показателей Программы социально-экономического развития Удмуртской Республики на 2010-2014 годы за 2010 год

    Отчет
    ... лагерная смена «Успех в твоих руках» ... МО «Кезское», МО «Зуринское», МО «Нынекское», МО «Тарасовское», МО «Петропавловское», МО «Кузьминское», МО «Быгинское», МО «Шарканское», МО ... и увеличение средней продолжительности жизни населения республики - - ...
  6. Светлана багдерина иван царевич и с волк аннотация

    Документ
    ... указательного прошли с не меньшим успехом. Гастрократу с вывихнутыми пальцами ( ... долгую память… …с пожеланиями успехов… …счастливых лет жизни… …почаще мыться… И ... бы тебе… Моя благодарность беспредельна… Моя вина непростима… Мояжизнь — в твоих ...

Другие похожие документы..