Главная > Документ

1

Смотреть полностью

Николай Фёдорович
Фёдоров

ОТЕЧЕСТВОВЕДЕНИЕ

Печатается по:
Н.Ф. Федоров., Собрание сочинений в четырех томах.
Том 3-й,
Составление, комментарии и научная подготовка текста
А.Г. Гачевой и С.Г. Семеновой.
«Традиция», Москва, 1995г.

[нумерация страниц не совпадает с оригиналом]

ОГЛАВЛЕНИЕ

[нумерация страниц не совпадает с оригиналом] 1

ОГЛАВЛЕНИЕ 2

ОТЕЧЕСТВОВЕДЕНИЕ 6

О ЗНАЧЕНИИ ОБЫДЕННЫХ ЦЕРКВЕЙ ВООБЩЕ И В НАШЕ ВРЕМЯ (ВРЕМЯ СОЗЫВА КОНФЕРЕНЦИИ МИРА) В ОСОБЕННОСТИ  1 6

ПРЕДИСЛОВИЕ К СКАЗАНИЮ
О ПОСТРОЕНИИ ОБЫДЕННОГО ХРАМА В ВОЛОГДЕ 83 44

ПИСЬМО В РЕДАКЦИИ
«ЕПАРХИАЛЬНЫХ ВЕДОМОСТЕЙ» 96 48

О ДОСТАВЛЕНИИ СВЕДЕНИЙ, КАСАЮЩИХСЯ ОБЫДЕННЫХ ЦЕРКВЕЙ И ЖИЗНИ ПРЕП. СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО ** 101 49

ПРОСЬБА К СТАРООБРЯДЦАМ О ДОСТАВЛЕНИИ
СВЕДЕНИЙ О ХРАМАХ ОБЫДЕННЫХ И О ПРИНЯТИИ УЧАСТИЯ
В СТРОЕНИИ ХРАМОВ-ШКОЛ, ПОСВЯЩЕННЫХ БОГУ СОГЛАСИЯ,
ПРЕСВЯТОЙ ТРОИЦЕ 105 50

ОБЫДЕННЫЕ ЦЕРКВИ НА РУСИ 107 51

ДОБРЫЙ ПОЧИН 115 56

ОТВЕТ «БРЯНСКОМУ ВЕСТНИКУ» 116 56

О БРАТСКИХ ПОМОЧАХ И ТОЛОКАХ, О ДОСТАВЛЕНИИ СВЕДЕНИЙ
О НИХ И КОМУ СЛЕДУЕТ СОБИРАТЬ ЭТИ СВЕДЕНИЯ В РОССИИ,
ОБРАБАТЫВАТЬ ИХ И ПРОЧ., А ТАКЖЕ О ПРИМЕНЕНИИ ЭТОЙ
ПОМОЧИ В РОССИИ 117 57

ПО ПОВОДУ СТАТЬИ С. С. СЛУЦКОГО
«ХРАМ СВ. ТРОИЦЫ ПРИ РУМЯНЦЕВСКОМ МУЗЕЕ» 121 60

Вопрос об иконах в память жертвователей 61

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ПО ПОВОДУ СТАТЬИ В. МАК ГАХАН
«ПОСТУПАТЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ ПРАВОСЛАВИЯ» 62

«Qu'on me cite une armée la mieux composée» 63

К КОММЕНТАРИЮ О ХРАМАХ ОБЫДЕННЫХ 137 64

КАЧИМСКАЯ ШКОЛА И ЕЕ ЗНАЧЕНИЕ 139 65

НИНЕВИТЯНЕ И РУССКИЕ. ДВА СПОСОБА ПОКАЯНИЯ 140 66

ОБЫДЕННЫЕ ЦЕРКВИ И ПРЕП. СЕРГИЙ 141 66

ЗАМЕТКИ О ПРЕП. СЕРГИИ РАДОНЕЖСКОМ 143 67

ЧТО ТАКОЕ ОТЕЧЕСТВОВЕДЕНИЕ? 163 72

Кремль как храм есть выражение вертикального положения человека, а как крепость — положения сторожевого 73

КРЕМЛЬ 166 74

Москва — большая деревня 76

РЕГУЛЯЦИЯ ВНУТРЕННЯЯ И ВНЕШНЯЯ С ЭСТЕТИЧЕСКОЙ СТОРОНЫ, ИЛИ В ЧЕМ СОСТОИТ БЛАЖЕНСТВО. ПАСХА В КРЕМЛЕ 172 76

К ПАСХЕ КАК ПРАЗДНИКУ И КАК ДЕЛУ 173 77

ПАСХА В КРЕМЛЕ ДЛЯ ИНОСТРАНЦЕВ.
МНЕНИЕ ИНОСТРАНЦЕВ О ПАСХЕ 178 80

ПАСХА В КРЕМЛЕ С КОРОНАЦИЕЮ 81

К ПАСХЕ В КРЕМЛЕ С КОРОНАЦИЕЮ 189 82

Пасха в Кремле в связи с Коронациею 83

О НЕНАВИСТНИКАХ КРЕМЛЯ 193 83

ПРАОТЦЫ КРЕМЛЯ 203 86

ОТЦЫ КРЕМЛЯ 210 86

СТЕНЫ КРЕМЛЯ 212 87

«Стены Кремля, что они есть и чем должны быть?» требуют дополнения 88

РОСПИСЬ ЦЕНТРАЛЬНОГО КЛАДБИЩА (КРЕМЛЯ МОСКОВСКОГО) И МЕСТНЫХ КЛАДБИЩ ДЛЯ ОБЪЕДИНЕНИЯ ВСЕХ СЫНОВ НА ЗЕМЛЕ КАК ОБЩЕМ КЛАДБИЩЕ ОТЦОВ 217 89

К РОСПИСИ СТЕН КРЕМЛЯ (МОСКОВСКОГО) 225 94

К РОСПИСИ КРЕМЛЯ 95

При внимательном чтении этих двух статей 96

ПОЮЩАЯ БАШНЯ КРЕМЛЯ 232 97

БАЖЕНОВСКИЙ КРЕМЛЬ 236 98

БАЖЕНОВСКИЙ КРЕМЛЬ 240 99

КРЕМЛЬ В МУЗЕЕ В ВИДЕ МОДЕЛИ И
ЮБИЛЕЙ СОЗИДАТЕЛЯ МОДЕЛИ БУДУЩЕГО КРЕМЛЯ И
ЗДАНИЯ НЫНЕШНЕГО МОСКОВСКОГО МУЗЕЯ,
ИЛИ ВОПРОС, ЧЕМ ДОЛЖЕН БЫТЬ КРЕМЛЬ, В ЧЕМ ЕГО ДЕЛО? 244 100

ОТВЕТ ВЛАДИСЛАВЛЕВУ 247 101

О РУМЯНЦЕВСКОМ МУЗЕЕ 250 102

ЕЩЕ О РУМЯНЦЕВСКОМ МУЗЕЕ — КАК ПАМЯТНИКЕ 1812 ГОДА 256 104

ПРЕДКРЕМЛЕВСКИЙ МОСКОВСКИЙ РУМЯНЦЕВСКЙЙ МУЗЕЙ И ПАМЯТНИК ОСНОВАТЕЛЮ ЭТОГО МУЗЕЯ В САМОМ КРЕМЛЕ 260 106

ПРЕДКРЕМЛЕВСКИЙ МОСКОВСКИЙ МУЗЕЙ И ПАМЯТНИК ОСНОВАТЕЛЮ МУЗЕЯ В КРЕМЛЕ 270
(Вариант) 109

О ПАМЯТНИКЕ АЛЕКСАНДРУ III, О МЕСТЕ И
ЗНАЧЕНИИ ЭТОГО ПАМЯТНИКА 275 111

БЕЗ ЗАГЛАВИЯ 284 114

БУДУЩЕЕ ИЛИ ЧТО ДОЛЖНО БЫТЬ 116

К ВОПРОСУ О ПАМЯТНИКЕ В. Н. КАРАЗИНУ 290 118

ДВА ЮБИЛЕЯ 121

О СОЕДИНЕНИИ ШКОЛ-ХРАМОВ СО ШКОЛАМИ-МУЗЕЯМИ 136

О СОЕДИНЕНИИ ШКОЛЫ-ХРАМА (РЕЛИГИИ)
СО ШКОЛОЮ-МУЗЕЕМ (НАУКОЮ) 138

НЕСКОЛЬКО ПРЕДПОЛОЖЕНИЙ ПО ПОВОДУ НОЯБРЬСКИХ ПАДАЮЩИХ ЗВЕЗД 319 140

ОТЕЧЕСТВОВЕДЕНИЕ. ОБ ИЗУЧЕНИИ МЕСТНОЙ ИСТОРИИ 322 145

К ПРЕДСТОЯЩЕЙ КОРОНАЦИИ 323 147

ЕКАТЕРИНИНСКАЯ ВЫСТАВКА В ВОРОНЕЖСКОМ ГУБЕРНСКОМ МУЗЕЕ С 6 ГО ПО 10 ОЕ НОЯБРЯ 1896 325 149

ПОЖЕРТВОВАНИЕ В. А. КОЖЕВНИКОВА ВОРОНЕЖСКОМУ МУЗЕЮ 152

КАМЕННЫЕ БАБЫ
как указание смысла, значения музеев 333 156

КАМЕННАЯ БАБА ВОРОНЕЖСКОГО МУЗЕЯ 345 161

ЮБИЛЕЙНАЯ ВЫСТАВКА 352 165

ВОРОНЕЖСКИЙ МУЗЕЙ В 1998 ГОДУ (1798-1998 гг.) 358 168

МУЗЕЙ Л. Г. СОЛОВЬЕВА В ВОРОНЕЖЕ 364 174

XXXI я ГОДОВЩИНА ВОРОНЕЖСКОГО ОКРУЖНОГО СУДА 368 176

О МЕСТНОМ УМИРОТВОРЕНИИ КАК УЧАСТИИ ВО ВСЕМИРНОМ УМИРОТВОРЕНИИ 372 179

К ДЕЛУ УМИРОТВОРЕНИЯ,
ВОЗБУЖДАЕМОМУ НОТОЮ 12 ГО АВГУСТА 1898 ГОДА 373 180

Воронежская Рождественская Выставка 191

НОВАЯ КАРТИНА-ИКОНА ПЕРВОСВЯЩЕННИЧЕСКОЙ МОЛИТВЫ КАК УКАЗАНИЕ ЦЕЛИ УМИРОТВОРЕНИЯ, И СВЯЗЬ ЭТОЙ СТАТЬИ С ПРЕДЫДУЩЕЮ О ВЫСТАВКЕ ВОРОНЕЖСКОГО МУЗЕЯ НАКАНУНЕ XIX-ВЕКОВОГО ЮБИЛЕЯ РОЖДЕСТВА ИИСУСА ХРИСТА  398 192

АСХАБАДСКИЙ МУЗЕЙ 401 193

О МЕСТЕ БУДУЩЕГО АРХЕОЛОГИЧЕСКОГО СЪЕЗДА 405 196

ГДЕ БЫТЬ НАУЧНЫМ СЪЕЗДАМ В ТУРКЕСТАНЕ? 411 199

ЧЕМУ НАУЧАЕТ ДРЕВНЕЙШИЙ ХРИСТИАНСКИЙ ПАМЯТНИК
В КИТАЕ 200

Живоносный Памир и смертоносная Индия 206

Центральный Музей и организация науки 207

КОММЕНТАРИИ 210


ОТЕЧЕСТВОВЕДЕНИЕ

О ЗНАЧЕНИИ ОБЫДЕННЫХ ЦЕРКВЕЙ ВООБЩЕ И В НАШЕ ВРЕМЯ (ВРЕМЯ СОЗЫВА КОНФЕРЕНЦИИ МИРА) В ОСОБЕННОСТИ * 1

К запросам, заявленным к Х му Археологическому съезду в Риге:

№ 127 й. С. А. Белокуров. «Граф А. С. Уваров статью об обыденных церквах (Древности, Труды Московского Археологического Общества, ч. 1 я: Материалы для Археологического словаря, стр. 47 я) оканчивает вопросом: «Откуда взялось в России обыкновение строить обыденные церкви»2.Желательно было бы знать: было ли что-либо сходное, аналогичное с нашими обыденными храмами на Западе, и не оттуда ли они нами заимствованы, или же обычай строения таких церквей в годины бедствий есть наше самородное явление»; и

№ 132 й. С. С. Слуцкий. «Желательно знать, было ли что сходное с нашими обыденными церквами и на Востоке, не только у православных греков, арабов, коптов, но и у инославных народов, армян несториан, у индусов, китайцев, в Тибете, Монголии, Японии и т. д.»3

Несколько слов о чрезвычайной важности этого древнейшего обычая, обычая построения обыденных церквей в годины бедствий, для нашего времени, в эпоху конференции мира4, не может быть, полагаем, сочтено за уклонение от предмета занятий Археологического Съезда.

Обыденные церкви, как памятники единодушия и согласия, доказывают положительно, так же как конференция мира, превратившаяся почти в комиссию санитарного приготовления к войне, вместо умиротворения, доказывает отрицательно, что для человеческого рода возможен не мир, а союз для дела священного, общего, великого, от коего зависит самая жизнь, т. е. мир невозможен без союза. Такое дело и сделает невозможною войну. Союз народов возможен лишь в деле обращения орудий, употребляемых на войне, в орудия спасения от неурожая хлебов и от урожая болезнетворных зародышей (патогенных микробов), как об этом говорится в статье «Нового Времени» от 14 го октября 1898 г., № 8129 й — «Разоружение»5. Такое внешнее умиротворение вовсе не чуждо Археологии, ибо нравственная задача этой великой науки состоит в том, чтобы, собирая и восстановляя памятники прошлого всех народов, соединить нынешнее живущее поколение, сынов-потомков, в любви к отцам-предкам, любви не мертвой, а животворной. Мы потому и называем Археологию величайшею и святейшею наукой, что без познания памятников и останков умерших, — познания не мысленного только, — невозможно объединение, братство живущих.

Строение обыденных церквей, будучи высшим выражением помочей и толок, есть произведение природы и всей истории русской земли, или континентальной части земного шара; вопрос же о них, поставленный Археологическим Съездом, относится и к ближнему и к дальнему Западу, к дальнему и ближнему Востоку, т. е. делается всемирным и вызывает на объяснение, что препятствовало или способствовало существованию обычаев, приведших к строению обыденных церквей, и что нужно, чтобы вызвать эти обычаи, т. е. чтобы умиротворение пришло во всей силе; построение обыденных храмов, одним днем строимых, есть образ умиротворения, ибо краткость срока, назначенного для построения, требует теснейшего внутреннего соединения, внутреннего союза для построения храма как внешнего выражения церкви. Этот обычай, обычай построения обыденных церквей, несомненно свойственный России, не указывает ли на призвание ее к делу умиротворения?!

Статья о храмах обыденных, и Спасообыденских в особенности, противополагает их, эти обыкновенно малые храмы, громадным средневековым храмам Запада, строившимся многие столетия и недостроенным по причине розни — или по недостатку единодушия, — противополагает их и громадным храмам Востока, которые хотя и доводились до конца, но как произведения гнета или ига. Таким образом, обыденные церкви отличаются от храмов Востока добровольностью, а от храмов Запада единодушием в деле созидания, что и выражалось, главным образом, в быстроте постройки.

Настоящую статью, говорящую о строении обыденных церквей, можно бы назвать «Об общине в самом действии», в работе, или труде, и притом в деле святом, в священнодействии, в литургии, так как при таком только действии община и бывает действительно общиною, т. е. единением, а не разобщением, внутренним общением без внешнего гнета, внутренним общением вместо внутреннего разобщения, сдерживаемого лишь внешнею силою. Только в деле может найти свое выражение и соборность, только в деле истинная соборность, а не в прениях, которые приводят к разъединениям; истинная соборность превращает догмат в заповедь, тем и утверждает его; таков догмат о Пресвятой Троице как образце или заповеди единодушия и согласия — умиротворения в деле всеобщем; только в смысле дела соборность и составляет истинное свойство православия, которое ныне есть печалование о розни и гнете; при объединении в деле устраняется то, что вызывает печалование, устраняется и рознь, и гнет; только при этом возможно будет жить не для себя только и не для других, а со всеми и для всех; жить же со всеми, т. е. живущими, — это братство, жить для всех, т. е. и для отцов, уже не живущих, — это отечество. Но чтобы жить со всеми живущими, т. е. с борющимися и гнетущими, или вытесняющими друг друга, не принимая участия в борьбе и гнете, или вообще в вытеснении, нужно, сочувствуя вытесняемым, не враждовать с вытеснителями, а чтобы избегать более и более борьбы и быть менее и менее гнетущими, нужно отказаться от стремления к центрам, из сел в города, а также и вверх, и участвовать лишь в спасении от общих всем людям бедствий, для чего уже не требуется ни борьбы, ни гнета. Должно жить не для себя только, но и не для других, а со всеми (братство) и для всех (отечество), потому что если жить не со всеми, а для других только, т. е. для некоторых, хотя бы и для многих, это значит, что, делая добро одним, будешь делать зло другим; должно жить со всеми живущими (братство), потому что большего уже нельзя, а меньшее безнравственно, и жить нужно не для обездоленных, что уже заключается в жизни со всеми живущими, а для тех, которые всего лишены и для которых все нужно сделать, т. е. для умерших, лишенных даже жизни; большего же дела, как возвращение самой жизни, быть уже не может, и потому это и есть самое высшее нравственное дело. Нужно не отказаться лишь от участия в борьбе и вытеснении, но и исправить все зло, которое причинила борьба, т. е. возвратить жизнь всем жертвам борьбы.

О народности в ее прошедшем и предполагаемом будущем и ответ на вопрос «Что такое Россия».

Не отрицая возможности существования и на Западе и на Востоке явлений, подобных строению наших обыденных храмов, особенно в древнейший период истории, подобно тому, как на Западе существовали общины, с которыми не в близком лишь отношении находится обычай строения обыденных (или обыночных) храмов, так как строение таких храмов есть сама община в действии, как это уже было сказано, — итак, не отрицая возможности чего-либо подобного и на Западе, и на Востоке, мы, однако, решительно склоняемся к тому, что обычай этот есть явление самородное и притом самое характерное, заключающее в себе самые существенные черты нашей народности; словом, вопрос о храмах обыденных есть вопрос о самой народности русской, о духе народном и об его проявлениях в делах хозяйственных, государственных и церковных — в прошедшем, а также и о предполагаемом проявлении этого духа в будущем; и время проявления этого будущего, надо полагать, наступает уже, будем надеяться, что циркуляр 12 го августа 1898 г. об ограничении вооружений6 полагает ему начало.

Для построения обыденных (однодневных) храмов нужна и община лишь однодневная, но самого глубокого, теснейшего соединения, соединения бескорыстного, беспорочного, святого... Община, артель, собор очень многими считаются отличительною чертою славянского племени; но и первая, и вторая, как и третий, говорят лишь о соединении сил и не указывают на цель этого соединения, в обыденных же храмах указывается самая цель соединения сил, и мы узнаем эту цель, если вместо храма, который есть образ, сень, символ*, преобразование, поставим действительность, ему соответствующую; ибо новый завет есть действительность — осуществление чаемого, осуществление не в мысли только, не в слове, не в художественном образе, но самим делом, осуществление чаемого («чаю воскресения мертвых»), т. е. исполнение делом — на самом деле —молитвы всех живущих о всех умерших. Таким образом, обыденные храмы есть не памятники лишь единодушия и согласия, но и предвестники общего дела спасения, или всеобщего воскрешения, которое в конференции, конгрессе или соборе и получит рано или поздно всемирный центр.

Смысл и значение построения обыденных храмов раскрывается, или становится понятным, при всестороннем рассматривании этого построения; можно же рассматривать его и с религиозной стороны, как выражение религиозного подъема, и со стороны психологической, показывающей, вопреки утверждению западных психологов, что толпа, соединившись в святом деле построения храма, очищается от пороков, делается хотя и на короткое время святою, церковью, имеющею одну душу, делается способною на действие, которое может выразиться и не в одних только болезненных явлениях, психических эпидемиях... Можно рассматривать построение обыденных храмов и как помочь или толоку, как коллективный или кооперативный труд; но вместе с тем это не юридико-экономическое, а чисто нравственное явление, и внесение в помочи и толоки юридико-экономических интересов только искажает их. Можно рассматривать построение обыденных храмов и с географической стороны; рассмотрение с этой стороны указывает на лесную полосу, воспитавшую людей, способных к постройкам, плотников, и давшую материал для созидания обыденных храмов, указывает и на те климатические условия, которые требуют наибольшего соединения сил для совершения работы в наикратчайший срок; указывает также и на степную полосу, воспитавшую «разрушителей построек», которыесвоими разрушительными набегами не допускали прочных построек и вынуждали к постройкам на скорую руку — скородомов, скорогородов и, так сказать, скорохрамов... В строении обыденных храмов участвовал и лес и поле (степи кочевников), зной лета и стужа зимы, словом, вся физическая и психическая природа континентальной глуби земной планеты... Рассматривая с исторической стороны, мы увидим, что обыденные храмы есть произведение Псково-Новогородской, пограничной с немцами, земли, а потом и Московской государственности. Сила, произведшая обыденные храмы, с наибольшею энергиею проявилась в спасении русской земли от смут, вызванных самозванцами; та же сила проявилась и в 1812 м году, хотя и с меньшим напряжением. Мы не будем, однако, рассматривать здесь каждую сторону отдельно, так как все они находятся в теснейшей между собою связи; укажем только на обыденные погребения странников общею помочью и толоками большей части Москвы, от царя и его семьи. (См. «Богословский Вестник» — 1897 г., № 2 й.)7

Обычай построения обыденных храмов есть лишь наивысшее проявление наших помочей и толок, наивысшее выражение единодушия и согласия, обещающее великое будущее, когда единодушие и согласие будет проявляться не временно лишь и случайно, не в некоторых только отдельных местах, когда оно найдет приложение к великому общему делу, к всеобще-обязательному знанию, к знанию не пустому, а выражающемуся в общем деле, для которого, будем надеяться, конференция мира сделается центром, как об этом и было уже сказано.

В вопросах о храмах обыденных, обращенных к Западу и Востоку, заключается, или должен заключаться, и вопрос о помочах и толоках, т. е. вопрос о том — было ли что-либо подобное нашим помочам и толокам как на Западе, так и на Востоке. Хотя вопрос этот прямого отношения к археологии не имеет, но в вопрос историко-археологический он входит, и желательно, чтобы съезды не специализировали, а расширяли свои задачи.

Хотя в помочах и толоках8 единодушие и согласие проявляется в степени низшей сравнительно с проявлением его при построении обыденных храмов и прилагается не к такому святому делу, но зато в помочах и толоках единодушие и согласие выражается не в редкие лишь минуты, как при построении обыденных храмов, а постоянно, ежегодно, повсеместно, и притом как у русских, так и у инородцев, живущих в России*. Впрочем, постоянство и повсеместность помочей и толок, так же как и действие в них начала нравственного, есть еще вопрос, который может быть решен только тогда, когда, во-первых, помочи и толоки будут выделены из массы юридических обычаев, к которым их неправильно относят, как это будет видно из нижеследующего; во-вторых, когда сведения о них будут собраны отовсюду и особенно из дальних, захолустных мест, в которых они еще не подверглись или мало подверглись влиянию городской жизни, из тех мест, где живы еще былины времен старых, а также и от старообрядцев; и в-третьих, когда сведения — таким образом собранные местными интеллигенциями —будут разработаны не экономистами и юристами, а психологами.

В Русской земле — в земле общин, мирских сходок, артелей, братчин (что отразилось в самом устройстве при храмах трапез, или схожих изб, для поминовений, для пиров в храмовые праздники и для сходок — «Богословский Вестник», 1897, № 2 й9) вопрос о помочах и толоках, так же как и о храмах обыденных (вопрос психологии коллективной), есть вопрос самый существенный и коренной, и притом такой, который всей философии, всем частям ее, может дать иной вид, так как вопрос этот соединяет философию теоретическую и практическую в одну, в философию проективную; и это будет философия не субъективная и не объективная, и в ней не будет ничего, не относящегося к делу.

И помочь, и толока начинается призывом Бога в помочь и толоку. «Бог в помочь» есть обычное у нас, на Руси, приветствие всякому работающему; употребляется ли выражение «Бог в толоку», мы не знаем, и вопрос об этом также может быть поставлен в числе вопросов, на которые желательно получить ответы. Помочь и толока — слова однозначущие, и в одних местах толока имеет более обширный смысл, а в других помочь употребляется в более широком значении. В построении обыденных храмов помочь и толока возводятся в дело священное. Обыденный храм, как здание, есть произведение церкви в ее идеальном значении как общества, имеющего одно сердце и одну душу. Обыденный храм — это жертва, приносимая всеми и за всех... Но помочи и толоки и сами по себе не лишены священного значения: «работа миром за угощение»10 — выражение неточное и не свойственное патриархальному быту, а работа миром есть произведение именно патриархального быта; но работа здесь не товар, а угощение — не плата, и тем не менее этот бесплатный труд есть труд плодотворный, спорый, и самое слово толочее значит спорее. Угощение при этом есть выражение благодарности, есть как бы евхаристия, ибо работа толочан и помочан, т. е. братская, мирская помочь, завершается братскою трапезою, которая напоминает то, что называлось агапе11. Помочи и толоки — явление не экономическое, если даже угощение и принять за плату, ибо не будет соответствия между работою и платою за нее, и работа при этом вполне добровольна. Нет в помочах и толоках ничего и юридического, ибо это не наем, нет при этом ни торга, ни договора. Что помочи и толоки суть явления чисто нравственного порядка, а не экономического или юридического, это доказывают особенно помочи бедным. Так пришли однажды* на помочь к бедной вдове не целым, конечно, миром, а лишь несколько человек12. Бедная вдова не имела ничего, чем угостить, чем бы выразить свою благодарность помочанам, и когда они окончили работу, так им говорила: «Касатики мои, мне нечем вас попотчевать, не обессудьте. Пошли вам, Господи, свою милость, родителям вашим — царство небесное», — и повалилась в ноги помогавшим ей, которые и не ожидали, конечно, никакого от нее угощения. Вдова не ограничилась пожеланием милости Божией работавшим, а пожелала и родителям их царствия небесного, т. е. это акт вполне религиозный. Помочь, совершаемая обыкновенно в праздники, не доказывает ли, что для наших крестьян праздник — не покой, не суббота, а дело, труд, не доказывает ли это, что наши крестьяне поступают в этом случае согласно с Евангелием, и не в праздности видят праздники13.

По словарю Даля помочь или толока есть сбор населения к одному хозяину по кличу для дружной работы на один день. Хозяин угощает помочан и этим способом за один раз снимает хлеб, выкашивает луг, молотит. В этой однодневности помочи кроется и обычай созидания храма в один день... Бывает толока и на вывоз назема, на рубку капусты, т. е. все делается сообща. Эта совокупная работа всех вместе придает силу и энергию каждому в отдельности, увлекает ленивых, дает силу слабым, словом — заражает, но заражает здоровьем, силою, вопреки мнению западных психологов, делающих свои выводы из наблюдений над народами вырождающимися... Работа помочью и толокою, кроме того, что она дружна, спора, сопровождается еще песнями и совершается с такою радостию и веселием, что один из описывающих полевые работы помочью сомневается, можно ли назвать их страдою. При таком дружном труде работа перестает быть бременем тяжелым и делается игом благим, добровольным. Без этой же совокупности не один лишь крепостной, но и труд для себя не кажется легким, не совершается с такою радостию; на людях же и тяжелый труд становится легким и делается радостным. Итак, вот что значит труд дружный, труд совокупный; такой труд есть возведение работы в художество, в поэзию, в благое дело, в службу Божию, т. е. в этом совокупном труде соединяется искусство, нравственность и религия. Помочь и толока хотя и не имеют такого нравственного совершенства, как обыденные храмы, но они обыденны во всяком смысле, как в значении обыкновенного, постоянного явления, так и в значении однодневного, или обыденного, исполнения, совершения работы. Сама барщина была лишь злоупотреблением помочью — добровольное обратилось при этом в принудительное, сбор стал сгоном; но угощение осталось и у помещиков, оно делалось осенью, по окончании всех полевых работ. Насколько этот обычай был повсеместен, мы не знаем, и вопрос об этом также должен войти в число вопросов о помочах и толоках.

Помочи и толоки свойственны не только русским, но и инородцам, как это видно из «Обычного права» Якушкина (Библиографический указатель)14 и из приведенного выше письма г на Михайлова; так что главным, по крайней мере, деятелем в обращении людей к совокупной работе, в приучении их к такой работе, был климат, дающий очень короткий срок для посева, покоса, жатвы и вообще — для всех сельскохозяйственных работ; а потому помочи и не могут быть предметом нашей гордости, если бы даже оказалось, что помочи принадлежат одной России, имеющей континентальный климат по преимуществу. Таким образом, в деле разъяснения вопроса о коллективной работе в ее прошлом, настоящем и будущем значении могут принять участие как те, которые делают русский народ носителем всех добродетелей, так и западники, т. е. те, которые видят в нем, в русском народе, носителя всех пороков, т. е. как любящие русский народ, так и ненавидящие его.

В некоторых местах помочи и толоки так исказились, что иной усомнится даже, точно ли они были когда-нибудь выражением единодушия и согласия. Однако есть еще места, где помочи и толоки — это приложение единодушия и согласия к хозяйственным делам — сохраняют характер религиозный, не юридический, а чисто нравственный. В статье «Раскольничья община на Вятке» Добротворского говорится: «Они (раскольники) во всем помогают друг другу, все почти работы делаются у них помочами, в круговую; причем на помочах не бывает ни капли вина: ";не для выпивки ходим, а так, значит, за любовь";, — говорят раскольники, — ";он мне поможет, а я ему";» («Рус<ские> Вед<омости>», 1884 г., № 24). Сохранили свои основные черты помочи и толоки именно в тех местах, где и доселе живы еще древние былины, а в прежнее время преимущественно строились обыденные храмы. Г. И. Куликовский («Олонецкие Губ<ернские> Ведомости», 1889 г., № 34 й) в помочах, устраиваемых крестьянами «ради кошения лугов, жатвы, запашки, кладки готового сруба на фундамент при постройке дома, привозки для него бревен, делания в новом доме печи» и т. п. видит привычку «издавна жить вместе, работать сообща»; «при этом, — говорит Куликовский, — на помощь одному обывателю приходит вся община или даже несколько близ живущих общин со своими собственными орудиями... при возке для постройки дома бревен общинники являются со своими лошадьми, веревками, топорами и проч.; в лес едут и мужчины и женщины длинною вереницею в 20, 30 и более лошадей; лес рубится сообща, сообща взваливается на дровни, везется, и в два, три и четыре приема на деревенской улице воздвигаются целые горы бревен, привезенных помочью...» Все это очень напоминает построение обыденных храмов, заметим от себя. Затем «хозяин угощает помочан и начинает строиться; для рубки сруба нанимает он рабочих, но раз сруб сложен, та же помочь является к нему по первому его приглашению, разбирает весь сруб и перекладывает его на фундамент»... «Кладку балок, потолка, стропил, крыши и проч. производит опять наемная сила...» На строение печи, для так называемого печебитья, вновь приглашается помочь, привозится глина и начинается печебитье*. «Работа идет весело и живо, под такт народных песен, и через каких-нибудь два часа большая крестьянская печь готова». После начинаются пляски и угощение и «помочане расходятся иногда только к полночи»... «Только что описанное чередование помочей с наемною работою будет тем понятнее, — говорит Куликовский, — если мы предположим, что в былое время крестьянские дома, или вообще здания, строились целою общиною; община ехала в лес, строила дом целиком; ... хозяин строящегося дома из благодарности предлагал работающим ряд угощений...» Помочи устраиваются всего чаще по праздникам и после обеда. «В заключение остается пожалеть, — говорит Куликовский, — что прекрасный обычай падает, прекращается...»

Помочи и толоки прилагаются не к одним хозяйственным нуждам, они имеют приложение и к государственным делам, а в некоторые эпохи помочи получали у нас необыкновенно широкое применение, как, например, в так называемое смутное время и особенно в безгосударное, когда Москва была занята поляками, а Лавра находилась в осаде или же едва вышла из нее. В смутное время русская земля была спасена взаимною помочью и толокою, конечно и при Божьей также помощи, выразившейся, между прочим, в деятельности Троице-Сергиевой Лавры15. Желательно было бы сделать сравнение способов спасения у разных народов в подобных положениях, т. е. в безгосударное время. Города сносились тогда между собою отписками, которых много собрано во II м томе актов Археографической Экспедиции. Такова, например, отписка вычегодцев к пермичам, в которой говорится, что вычегодцы хотят со всею пермскою землею, от мала до велика, посоветоваться, чтобы жить и умереть вместе, друг друга ни в чем не выдать (№ 102 й, а также №№ 91, 97, 99 и мног<ие> друг<ие>)16. Не напоминают ли эти отписки тех посланий, которыми ссылались христианские общины времен апостолов и мужей апостольских!.. В этой переписке городов между собою о спасении земли заключается богатый материал для изучения мирского дела, а потому и следовало бы все акты, относящиеся к этой переписке, выделить из второго тома актов Археогр<афической> Эксп<едиции> (который к тому же становится ныне библиографическою редкостью) и, присоединив к ним акты такого же содержания из других источников, издать особою книгою.

Но не в смутное только время русская земля спасена была помочью и толокою. Действие их, т. е. толок и помочей, есть явление непрерывное, хотя не единственное и не исключительное. В деле созидания и обороны, объединения и спасения Руси всегда принимала и принимает участие помочь и толока17, т. е. русская земля созидалась, восстановляла свое единство и спасалась не одною обязательною и принудительною службою, но и добровольною. Помочи и толоки суть проявление добровольности, так же как принудительная служба есть следствие недостаточности или слабости доброволия. Полная добровольность есть выражение совершеннолетия, недостаток же добровольности есть следствие несовершеннолетия общества. Призыв князей домосковскою Русью был явным признанием слабости доброволия для защиты от степных варваров и для внутреннего объединения, и выражением достаточности его, т. е. доброволия, лишь для невынужденного подчинения призванной власти. Недостаточность доброволия для объединения в так называемый удельный период вызвала необходимость московского принуждения; тем не менее первое восстание, как и последующие против татар, против Мамая и т. д., были произведением не одного принуждения, но и добровольной толоки князей и народа и постоянной помочи Божией, особенно явленной в благословении преп. Сергия и в подвиге двух великих добровольцев его обители, Пересвета и Ослябы. В 1812 году добровольная помочь не успела развернуться во всей своей мощи по причине скорого окончания войны, тем не менее добровольцев было много даже из интеллигентного класса, вопреки вольностям дворянства. Были добровольцы к в сербскую войну и в болгарскую, созидался добровольный флот18 — доброволие на суше и на море. Такое значительное участие добровольности, или толоки, одиночной и совокупной — в прошедшем, дает надежду на проявление еще большей добровольности — в будущем, если только целью будет поставлено не свободное государство, или царство своеволия, не жизнь для себя или для других (эгоизм и альтруизм), а царство доброволия, т. е. жизнь со всеми и для всех, или искупление от общих всем бедствий, для спасения от которых и воздвигались обыденные храмы. Надежда на полную замену принуждения добровольностию осуществится, если будет признано необходимым постоянное, непрерывное вызывание (расширение) добровольности, приучение к этой добродетели в виде побуждений к сверхдолжной службе, к сверхтребуемым, или добровольным, податям, а вместе если будет устранено все, что препятствует расширению добровольности, т. е. если добровольность будет употребляема именно на спасение от общих бедствий, а не на удовлетворение каких-либо частных выгод, что было бы злоупотреблением, а не благим употреблением добровольности. И тогда принуждение, как проявление несовершеннолетия общественного, стало бы ненужным, а единодушие и согласие, вызываемые чрезвычайными бедствиями и проявляемые до сих пор лишь в редкие моменты построения однодневных церквей, стали бы постоянными и были бы направлены против тех самых бедствий, которыми и вызывалось построение обыденных храмов, т. е. против моров, язв, голода и смерти. Государство, так же как и церковь, есть общество спасения от бедствий, общих всем сынам человеческим, от голода, мора, язв и — вообще — смерти, которую мы видим преимущественно, прежде всего — можно сказать — в смерти наших родителей. Правда, обыденные храмы — это проявление самой доброй, самой благой воли — давно уже стали, по-видимому, лишь памятниками прошедшего; но дух, созидавший их, еще жив, как это и доказывает многими примерами священник Ребрин, наш зауральский корреспондент, которые мы и приводим ниже, принося глубокую благодарность за сообщение их.

Случаи, которые обыкновенно считаются за начало построения обыденных церквей, а именно построение церкви в 6504 г. св. Владимиром в Василеве в благодарность за спасение от печенегов, и построение церкви в 6530 г. Мстиславом в Тмутаракани в благодарность за победу над касогами, в строгом смысле не могут считаться таким началом, так как неизвестно, были ли эти церкви обыденными и совокупным ли трудом всех они были построены; относительно этих церквей несомненно лишь то, что они суть церкви обетные19. Но возможно, что и эти церкви были построены так же, как церковь во Владимире Волынском. А об этом храме, называемом в предании обыденным, говорится, что Владимир, возвращаясь с войны, велел взять каждому воину по камню, из этих камней и была сложена церковь (Волынь, Батюшков, стр. 76)* 20. Если и в Василеве была построена церковь так же, то должно будет признать, что построение церквей трудом общим, совокупным связано и с борьбою против кочевников, так что обыденные храмы были бы памятниками самого начала умиротворения степи. Сам Василев был из числа тех городков или крепостей, которые сооружались Владимиром по рекам Роси, Стугне и вообще на границе степи, т. е. на сторожевых линиях, как они назывались в государстве Московском. К храмам, воздвигнутым в короткий срок и совокупным трудом, совокупными силами, хотя и не однодневно, можно отнести построение при Ярославе, после пожара, церкви в Вышгороде**, а также брянского Свенского монастыря 6796 (1288 г.): «по отпении оного (молебна) нача сам князь своима рукама со всеми при том бывшими на храм Божий, Пречистыя Богородицы, древа рубити и, совершив храм вскоре во имя Пресвятой Владычицы, честнаго славнаго ея Успения, и освятив, повелел служити собором Божественную литургию»22. Но возможно, что происхождение обыденных церквей связано с самим крещением русского народа и было первым делом новокрещенных, как это указывает предание о построении обыденной церкви в Угодичах ([А. А.] Титов, Ростовский уезд, Москва, 1885 г., стр. 81). Это замечательное сказание применяет к Ростову то, что совершилось в Киеве, оно заставляет Владимира созывать ростовцев на общий крещатик, и угожане (Угодичи — село против Ростова, на противоположном берегу озера Неро) оказываются первыми, отозвавшимися на призыв князя. Не видно, чтобы крещению предшествовало какое-нибудь книжное научение, но очень видно, что угожане знают о христианстве именно то, что оно требует братской любви и согласия; эта великая добродетель — единодушие и согласие — и проявилась в построении в один день церкви. Сказание приурочивает это построение к 15 му июля, ко дню памяти Кирика и Иулиты, во имя которых и созидается церковь, ко дню кончины (будущей) равноапостольного князя23. Отсутствие предварительного научения показывает, что этот храм был уже и школою... По всей вероятности, и другие старые города имели сказания, в которых делают Владимира своим восприемником от купели; а так как «народ русский крещен был без предварительного оглашения, или просвещения, т. е. крещение народа совершилось на том же основании, на каком крестят детей» (Предислов<ие> к Сказанию о постр<оении> обыден<ной> церкви в Вологде. «Чтения в Общ<естве> Истории и Древно<стей> Рос<сийских>», т. 166 й)24, то восприемник народа от купели должен был принять на себя долг всеобщего обязательного образования. Ни Владимир, ни его преемники не могли еще исполнить этого долга, а потому он все еще остается долгом, переходя от одного властителя к другому, особенно чрез помазание на царство.

Представление о крещении Руси было бы совершенно неверно, если, говоря о призыве князем угожан, мы забыли бы о самом князе, делавшем призыв, о князе, по приказу которого, как принято выражаться, русский народ пошел к купели; а этот князь на самом себе, на деле показал, что такое христианство: приняв крещение, Владимир распустил свой гарем, перестал казнить даже разбойников и разыскивал нищету... Какой катехизис, какой аргумент может быть сильнее этого примера?! Великий религиозный подъем, выразившийся в построении обыденного храма, и мог быть вызван только этим аргументом. И может ли быть бессмысленною толпою, как это принято думать, тот народ, для убеждения которого нужен был такой великий нравственный аргумент, тот народ, который в двух князьях-братьях (Борисе и Глебе), жертвах усобицы, канонизовал христианскую любовь и осудил раздор, предшествовавший самодержавию?!

Возникшие (по преданию) при самом насаждении христианства обыденные храмы были затем возращены на Руси великими бедами. Хотя беды и скорби нередки на земле вообще, а на русской в особенности, тем не менее эти произведения бед и скорбей встречаются не часто. Если храмы, как внешнее выражение религии, суть произведения существ смертных, то обыденные храмы суть произведения чрезвычайной смертности, когда утраты учащаются и смертность* чувствуется особенно живо; известно, что большинство обыденных церквей было построено во время моровых поветрий, и некоторые из этих церквей даже назывались моровыми:

«В лето 7041-е... поставил владыко Макарий церковь деревяну — моровую» (Новгор<одские> летоп<иси>, 1879 г., стр. 125 я). «В лето 6898 е. И бысть мор Афонасьевский и поставиша церковь Афонасьеву в один день за соборною церковью в каменном городе Детинце, и свяща ю... архиепископ Иоанн с игумени и с попы и с крилосом святыя Софея... и преста мор» (Новгор<одская> летоп<ись>, 1888 г., стр. 376, [Новгородские летописи, 1879 г.], стр. 37, 246). «В лето 6925 и 6926... по грехом нашим бысть мор велик и страшен зело на люди... И... поставиша церковь святыя Анастасии единым днем и бревна секущи того же дни, а в останочных бревнах поставиша церковь св. Илью... а новоторжене также у себе в городе единого утра поставиша церковь св. Афонасия и попове свящаше ю собором» (Новгор<одские> летоп<иси>, 1879 г., стр. 257, [стр. 41] — л. 51 об., л. 52 й). «В лето 6932 е. Мор бысть... и по всей Руси, и в Литве, и в Немцех... Владыко Еуфимий постави церкву в Новгороде на един день за алтарем святыя Софиа, святый Спас Милостивый». (Новгород<ские> летоп<иси>, 1879 г., стр. 50-51.)251420 г. «Бысть мор велик зело... начаша искати, где была первая церковь св. Власий, а на том месте стояше двор Артемиев... давши ему сребро и изрывше двор, обретоша престол и... в един день поставиша церковь во имя св. Спаса» (Псковская летопись, 18[37] г., стр. [53]). 1442 г. «В Пскове бысть мор велик зело; и князь... подумавше с псковичи, поставиша церковь в един день на Романихе Похвалу Св. Богородицы... и в тот день и литургию совершиша» (Псковская летоп., 18[37] г., стр. [74]). «В лето 6975 бысть мор велик зело в Великом Новеграде... и того дне поставиша церковь деревяну во имя св. Симеона... и освяти ю сам архиепископ» ([4] Новгород<ская> летоп<ись>, 18[48] г., стр. [127])26. «В лето 7035 е. Бысть в Великом Новеграде мор зело страшен... и поставиша церковь деревяную... во един день» (Новгород<ские> летоп<иси>, 1879 г., стр. 321 я).

Кроме обыденных храмов в Новгороде и Пскове известно о построении такого же храма в Вологде: о построении этого храма сохранилось даже самое подробное сказание, напечатанное, между прочим, по двум спискам в «Чтениях Общ<ества> Ист<ории> и Древн<остей> Российских» 1893 г., т. 166 й. В 1571 году, 16 го августа, была построена Спасо-обыденная церковь в Сольвычегодске, по случаю начавшегося с 8 го июля поветрия, как это видно из письма от 7 го сентября 1894 года сольвычегодской обыденной церкви священника Тихона Евгениевича Чулкова; церковь эта посвящена двум Спасам: нижняя — Спасу 1 го августа, а верхняя — Спасу 16 го августа. Из книги В. В. Верещагина «На Северной Двине», стр. 27 я, видно, что в Цивозере, на старом русле Северной Двины, Сольвычегодского уезда Вологодской губернии и до сих пор сохранилась обыденная церковь во имя Флора и Лавра, построенная ради избавления от мора на скот; калька этой церкви, как и Туровецкой, доставлены самим В. В. Верещагиным...27 В 1533 году была построена обыденная церковь в Туровце Вологодской губернии, во время прихода неверных казанских людей (Труды археологич<еского> съезда, т. 3 й — «Сведения о городах и городищах, находящихся в Вологодской губернии»28). Имеются сведения о построении обыденных храмов и в Устюге, обыденной часовни в урочище на Сыльве (приток Чусовой), которое слывет под названием «Ермаково городище»; в Кунгурской летописи, издан<ной> Археографическою Комиссиею в 1880 г., говорится об этом так: «Мая в 9 й день доспели обещанием часовню на Городище том во имя Николая Чудотворца»; т. е. завоевание Сибири началось построением обыденной церкви; а «чрез Сибирь», говорит Кунгурская летопись, «искони всевидец Христос... зиждитель дому своего... чадебно предповеле проповедатися Евангелие в концы Вселенныя»29.

Наибольшее число известных случаев построения обыденных храмов относится к северу России; Новгород и Псков, вообще Северная Русь была способна хотя на короткое время соединяться и создавала обыденные храмы; поэтому Северная Русь хотя и подвергалась страданиям и от нашествий, терпела и от казней при собирании, но не погибла. Южная же Русь, неспособная и к кратковременному соединению, не знавшая обыденных, в строгом смысле, храмов, Южная Русь подверглась полной гибели...

Эти в один день воздвигавшиеся храмы были памятниками, по большей части, великих и вельми страшных моровых поветрий, по грехом нашим бывших; эти храмы были также памятниками и раскаяния во грехах, вызвавших эпидемии. О точном обозначении этих грехов тогда не заботились, потому что не придавали большого значения знанию; но и в то время войны и усобицы, а также излишества одних и происходящая от того скудость других — что и влияло на усиление эпидемий — за добрые дела не принимались, а считались грехами, за коими и следовал гнев Божий в виде моровых поветрий. Поэтому-то обыденные храмы и были памятниками как однодневного единодушия и согласия, так и предшествовавших этому кратковременному единодушию и согласию и вызвавших его многолетних, вековых раздоров, войн, внутренних и внешних.

По причинам, или поводам, построения обыденных храмов, кроме моровых и голодовых, построение которых вызвано, которые были построены ради избавления от голода и от мора, нужно отличать еще обыденные храмы мировые, или умиротворительные, построенные в память собирания земель и избавления от нашествий, таковы обыденные храмы, построенные Иоанном в Казани, Нарве и т. п. К храмам мировым, или умиротворительным, нужно отнести и обыденную церковь, построенную на Ваганькове по случаю рождения наследника Василию (сыну Софьи Палеолог), которое отсрочило смуту на три четверти столетия»30. Если по этому случаю сооружен в один день храм, то необходимо полагать, что скорбь Василия о бездетности, или неимении наследника, разделял весь народ, что желание это было общее: как в долгом бездождии народ предчувствовал бедствия голода, так в неимении царем наследника народ предчувствовал страшную смуту, а затем и нашествия с Запада и Востока или Юга, хотя последнее, к счастию, в этот раз не исполнилось.

Москва, как столица земледельческого царства, в до-петровское время принимала самое живое участие в крестьянском ежегодном вопросе об урожае. Сами цари принимали участие в крестных хождениях к Илии сухому и мокрому, в молениях о ведре и дожде*. Народ вместе с царем соединялись в общей молитве о благорастворении воздухов и об умножении плодов земли не только в царствующем граде, но и во всем мире... Не говоря о главных пяти храмах Илии в Москве, и храмы Николая чудотворца (может быть, и других святых) делались местами моления об урожае. Не только Москва, торговые Новгород и Псков, вероятно, и другие города имели церкви Илии и Николы, сухих и мокрых32. Как для защиты от нашествия татар ежегодно собирались ополчения, так и для защиты полей от засух и ливней устраивались крестные ходы и моления, а наконец, строились и обыденные храмы, как высшее средство спасения от голода... Припомним, что первый на Руси христианский храм был посвящен пророку Илии33. Храмы или статуи Перуна — у нас, как храмы громовержца у греков, были заменены храмами пророка-ревнителя Бога единого, давшего своему чтителю пророку власть низводить дождь и заключать небо; на самом Олимпе у новых греков был — кажется и есть — храм пророка Илии... Гнев пророка обрушивается на тех, которые отождествляют Бога с громом и молниею, — словом, с природою, т. е. на пантеистов-язычников. Сам же он чтит Бога, который дает власть разумному существу над слепою, бесчувственною, жестокою силою, дает власть не только заключать небо и низводить дождь, но и возвращать жизнь умерщвленным этою силою; потому-то он, как и пророк Елисей, его ученик, суть пророки воскресители, возвращавшие жизнь, а не заменявшие живое мертвым идолом. Бог не только не гроза, Он и проявляется не в грозе, а в тихом веянии (3 я кн. Царств, XVII, 18).

Москва воздвигла храм «Илии обыденному» на «Скородоме», т. е. на том месте перед порогом у Москва-реки, куда пригоняли сверху плоты и целые дома в разобранном виде и где их опять собирали**. Таким образом, скорый, в один день сооружаемый, храм освятил место построения скорых домов. (См. в «Ч<тениях> О<бщества> И<стории> и Д<ревностей> Р<оссийских>», 1874 г., № 1 й.34) Такие «скородомы» совершенно понятны в Москве, лежащей на границе леса и поля, или степи. Храм Илии обыденного у Пречистенки был ли в Москве, за Чертольскими воротами, первым храмом, посвященным пророку Илии? В земледельческой стране и Никола чудотворец стал спасителем от голодовок: Ильинка и Никольская были главными улицами даже в городе, или посаде Москвы (Китай-город).

В С.-Петербурге храмы пророка Илии могли быть лишь случайностью; и конечно, ни Илии, ни Николы, ни других святых с наименованием сухих и мокрых не могло быть в этом западном, европейском городе. Не знаем, было ли когда в Петербурге даже общее моление, с ходом, о дожде и ведре?.. Когда же к молитве о спасении от голода присоединится труд, тогда вновь восстановится соединение власти с народом не в молитве только, но и в труде.

В Спасо-голодовых и Спасо-моровых храмах заключается начало объединения для спасения, или решение санитарно-продовольственного вопроса в обширном смысле, как вопроса о смерти и воскресении. Моровые и голодовые обыденные храмы, как и храмы собирания, суть именно храмы континентальной страны. Внутренняя, континентальная, обширная, так сказать, сердцевинная часть материка, страна неурожаев от засух и от ливней (градобитий), страна, куда сходятся все пути зараз, т. е. моровых поветрий, или эпидемий, страна моровых и голодовых обыденных церквей не может не вызвать, наконец, санитарно-продовольственного вопроса в обширном смысле, т. е. как вопроса об объединении всех в труде познания слепой силы природы, носящей в себе голод, язву и смерть, в труде познавания природы, как общего предмета крестьянской или сельской науки, которая должна иметь приложение в регуляции метеорических явлений земного шара, в противоположность науке городской в виде кабинетных или лабораторных опытов, имеющих приложение к мануфактурной промышленности. Санитарно-продовольственный вопрос в обширном смысле есть сама христианская, или крестьянская, религия, в отличие от религии магометанской, или кочевой, и от религии языческой, или городской. Для крестьянской религии внехрамовая Пасха — праздник весны, или возвращения жизни (годовое дело), — состоит в возвращении к праху предков (селу) для его оживления при посредстве крестьянской науки; а внехрамовая литургия, или общее дело, — дело дневное после дела всенощного, — состоит не в таинственном лишь обращении хлеба и вина в плоть и кровь, а уже в явном превращении самого праха в тело и кровь наших отцов, отцов всех поколений, близких и самых дальних, для регуляции всех миров всей вселенной, как близких, так и дальних. Пасха и литургия указывают на годовой и суточный периоды, указывают, следовательно, что все время отдано делу, что разрушающее время заменилось воссозидающим, восстановляющим делом.

Музей Москвы, как столицы обширной континентальной котловины, окруженной длинною береговою полосою — набережною океана — с такими выступами или полуостровами, каковы: Альпийский, или Западно-Европейский с Малою Европою (Балканским полуостровом), Малая Азия, Малая Африка (Аравия), Индия и Индокитай* и пред-американская Камчатка (Малая Америка?!..), — музей столицы страны неурожаев от засух, посылаемых степями Азии, и от ливней, посылаемых влажною Европою, музей столицы страны моровых поветрий (куда сходятся и оспа китайская, холера индийская, чума африканская, дурные болезни цивилизованных Европы и Америки) предлагал после голода 1891 года и холеры 1892 г., в год юбилея Сергия, создать обыденный храм по подобию построенного преп. Сергием храма Пресв. Троицы как образца единодушия и согласия, и этот храм при музее сделать образцом для храмов-школ, при всех церквах в селах, и часовен-школ во всех деревнях, создавая их трудом и средствами всей России к пятисотлетнему юбилею открытия мощей преп. чтителя Бога единодушия и согласия (см. Предислов<ие> к Сказанию о построении обыденного храма в Вологде в «Чт<ениях> Общ<ества> Ист<ории> и Др<евностей> Росс<ийских>», 1893 г., т. 166 й).

В этих же школах-храмах и школах-часовнях христианской — крестьянской религии предполагалось ввести и светскую крестьянскую науку для объединения всех в деле исследования слепой метеорической силы с производимыми ею неурожаями и эпидемиями, для осуществления христианского дела, для осуществления чаемого (Посл<ание> к евреям, XI, I). Образцом для этих школ, как выше сказано, должен был сделаться сам музей котловины, юдоли голода и язв, у которого вышка обратилась бы в обсерваторию метеорическую и метеоритов (падающих звезд, гроз и полярных сияний), а холм, или его подножие, в геологический разрез. Словом, Музей Московский должен бы сделаться всенаучным — по-крестьянски научным — образцом для сельских школ, сеть которых, этих музеев-школ, должна обнять всю срединную котловину, а частию и внешние ее стороны, к столетнему юбилею со дня смерти Каразина (см. «Наука и Жизнь», 1894 г., № 15-1635).

Славянофилы много говорили о русской науке, но ничего определенного о свойствах и содержании этой науки сказать не могли, и это потому, конечно, что, воображая себя русскими, они были на самом деле иностранцами, и как иностранцы они не понимали, какое важное значение в жизни народа имеет хлеб, обеспечение урожая, и даже не подумали, чтобы именно это сделать предметом науки, что именно в этом заключается предмет и содержание русской науки, как для Запада предмет науки заключается в мануфактурном производстве; точно так же никто из славянофилов даже не подумал о применении способа, предложенного Каразиным, самый же правоверный из славянофилов — Хомяков — выдумал какую-то паровую машину для несуществующей русской мануфактуры и отправил ее на выставку в Лондон.

Какое значение заключается в теснейшем соединении сынов человеческих в мысли о Боге отцов, проявленной в создании Ему храма в один день? Не есть ли это дело благое, богоугодное, спасительное, ибо при создании обыденного, в один день, храма, в мысли о храме заключена вся догматика, в теснейшем соединении содержится вся нравственность (отечество и братство), а в самом храме заключается совокупность всех искусств, т. е. художество в его высшей, религиозной форме. Храм есть подобие всего мира, но мира, в котором нет смерти, в котором все воскрешено, хотя лишь и художественно только, ибо для Бога нет мертвых в действительности, а все живы, для нас же они (мертвые) живы лишь художественно. Значение храма выясняется из самого его происхождения, происхождение же храма тождественно с происхождением самого человека, с его востанием, первым подъемом (после падения), или вертикальным положением. Востав, человек, или сын человеческий, не оставил умерших отцов, скрытых в земле по физической необходимости, там лежащими, а представил их выходящими из земли (памятник-храм) и населяющими небо (свод храма). Такое объяснение происхождения храма мы почерпаем из самого Евангелия (Иоанна), из слов самого Господа, произнесенных тотчас после первого очищения храма от торгующих и кровавых жертв. «Разрушьте храм — говорит Он о своем Теле — и Я в три дня Его воздвигну»36. Это было первою проповедью Агнца (т. е. дитя), раскрывающею смысл храма и цель жизни*. Мы сами разрушаем храмы тел друг у друга и у самих себя, а созидаем лишь искусственные храмы**. Будем ли мы участвовать в воссозидании и естественных храмов, в чем бы и должно было состоять внехрамовое дело и цель жизни?! Конечно, нужно всеобщее образование, чтобы отчетливо представлялось всем строителям все, что заключается в создании всеми сынами храма Богу всех отцов. Заключается же в создании храма союзом сынов прототип предстоящего им искупительного дела, дела обращения слепой силы природы, проявляющейся в распадении и падении всех миров вселенной, в управляемую разумом всех воскрешенных поколений, рассеянный прах коих облекает ныне весь земной шар. В этом спасительном деле всех сынов человеческих и проявится во всей силе и благодать Господа Нашего Иисуса Христа, любы Бога Отца и причастие Св. Духа. В обыденном храме, построенном сынами Богу отцов, и воплощено то образование, которого нет в настоящее время.

Созидание многоединством целого храма в один день указывает на цель и на дело человеческого рода — во всем его объеме по пространству и по времени; и в этом легко убедиться, если вникнуть в смысл каждого слова, входящего в это многосодержательное определение. Храм вообще есть подобие вселенной, очень низшее своего оригинала в действительности, но несравненно высшее его по смыслу. Смысл же храма заключается в том, что он есть проект такой вселенной, в которой оживлено то, что в нынешнем ее оригинале умерщвлено, — проект вселенной, в которой все оживленное стало сознанием и управлением всего, что было слепо. Храм самый громадный — мал до ничтожества сравнительно со вселенною, им изображаемою; но в этом ничтожестве по величине смертное, ограниченное существо силилось изобразить и даль, и глубь, и ширь, и высь необъятную, безграничную, чтобы водворить в нем все, что в природе слепой являлось лишь на мгновение, чтобы это эфемерное, по времени, существование стало обыденным по скорости восстановления, ибо чем короче срок восстановления, тем оно содержательнее, шире по объему, обнимая все прошлое. Необъятность, и мощь, и жизнь изощрялся сын человеческий изобразить в храме скульптурно, барельефно, горельефно, живописно, иконописно, прибегал к звуку, к слову, к письму и, наконец, в самом себе, в живущих, изображал умерших; и в сем последнем совокупная молитва, выраженная во всем предыдущем, превращалась в храмовую службу.

В нашей земле, земле скородомов, скорогородов, обыденные храмы были не исключением, — это были скорохрамы, хотя такого названия и не было. Скоростроительство было совершенно естественным явлением в стране, богатой лесом, в стране лесистой, подверженной почти ежегодным нападениям и разорениям (сожиганиям) от обитателей степей, кочевников; и обыденные храмы суть необходимое и самое характерное произведение всех и природных и исторических условий страны, под защитою которой Запад, напротив, строил многолетние домы, многовековые храмы и тысячелетние города. Наши обыденные храмы, очень малые, низкие, деревянные, деревенские или сельские, получают свое полное значение только при сравнении с многовековыми, исполинскими, из прочного камня воздвигнутыми, городскими храмами Запада, которые были созданием не народа, а городских цехов. Растянутая на несколько веков работа созидания готических соборов не требовала ни наибольшего, ни теснейшего соединения сил, не требовала и высокого подъема, который был необходим для построения наших смиренных церквей. Многовековая работа немногих и без высокого подъема создавала колоссальный, очень высокий храм, но с малыми колоколами, что и указывает на слабость, незначительность собирательной, объединительной силы этих храмов, вследствие их безголосости или слабости голоса*, при чрезвычайной в то же время силе стремления у немногих, не прикованных нуждою к земле, ввысь, а вместе и врознь; малость колоколов указывает на молитву немую или шопотом, на молитву каждого про себя одного, указывает на отчуждение от земли городского люда, с землею не связанного. Это стремление ввысь, к которому располагают готические храмы, есть результат лишь обмана чувств, благодаря которому камень кажется потерявшим тяжесть, как бы одухотворенным, и приводит лишь к мнимому подъему, результатом которого является наибольшее падение, разъединение, наибольшая рознь. Рознь и осталась на Западе, когда стремление ввысь прекратилось и заменилось стремлением вниз; тогда и строение храмов заменилось строением фабрик. Вместе с низменными, промышленными и торговыми стремлениями развилось и стремление вглубь, т. е. религия заменилась философиею, но рознь при этом не только не уменьшилась, но все более увеличивалась и увеличивается. Наши обыденные храмы такую иллюзию производить, конечно, не могли... Храмы Запада были даже не многовековыми, а бесконечно или неопределенно-вековыми, т. е. оставались недостроенными по недостатку единодушия и согласия или же по отречению от стремления ввысь вследствие перехода от горнего к низменному, от подъема к падению, от средневекового к новому, от романтизма к позитивизму. Отчаяние, неверие остановило построение храмов на Западе. Но не временем лишь, употреблявшимся на постройку, и не малостью своею наши храмы отличались от западных; наши малые храмы были вместе с тем храмами пения и звона, голоса которых поднимались выше пиков готических храмов, голоса же этих последних (т. е. звон) вовсе не соответствовали их высоте; готические храмы — это колокольни, не оживленные звоном, немые или полунемые звонницы. Последний вздох умирающих отцов, отлетавший ввысь, к небу, указывал путь строителям готических храмов; храмы, стлавшиеся по земле и углублявшиеся в землю, хранили прах отцов; храмы же обыденные не удалялись, не улетали от праха отцов, а пением и звоном не отлучались и от душ их...* Колоссальные храмы Востока не были неопределенно-вековыми, они не были и многовековыми, но в построении их выражалась не одна добровольность, а и внешняя власть; это были храмы Бога воев, Иеговы и Аллаха, или же Будды, бога отшельников, это были храмы Вишну или Тримурти, т. е. троицы рождения, разрушения и временного лишь возрождения.

Уже в первом известии о построении христианского храма — не в русской, а греческой церкви — мы имеем свидетельство, что построение это имело одно из существенных свойств наших обыденных храмов, а именно участие всех в этом построении, хотя и не личным [только] трудом, как это требуется для совершенства, но и деньгами. В слове св. Григория Нисского о житии Григория Неокесарийского говорится, что он, прибыв в Неокесарию, «тотчас приступил к построению храма, потому что все деньгами и трудами содействовали этому предприятию»39. Но при этом не было самого существеннейшего свойства наших обыденных храмов, по которому они получили свое название, — не было однодневности. Наши малые обыденные храмы были произведением высокого подъема и теснейшего соединения, были произведением отечества и братства, были не целью, а средством, о сохранении их даже мало заботились; именно однодневность, или самый короткий срок при построении храма, и производила наибольшее согласие наибольшего числа в одном общем священном деле, т. е. воспроизводила, хотя и на короткий срок, то «множество», которое имело одно сердце и одну душу (Деян. IV, 32) — именно однодневность построения приводила к тому, что, хотя лишь и на один день, воля Божия исполнялась и на земле, как на небе; а вместе и ощущалось пришествие царствия Божия, прославлялось имя Божие, и в совокупности, т. е. в согласном действии и единодушии всех, осуществлялось подобие Триединому Богу. Кроме того, наши обыденные храмы, очищенные от денег в самом созидании, т. е. созидаемые добровольным трудом, и потому ближе всего подходящие к очищенному Христом от торжников храму, по однодневности созидания своего совершенно совпадают со временем воссозидания Христом храма своего тела, которое так же можно назвать обыденным, как наши обыденные храмы можно назвать трехдневными, ибо те из этих храмов, которые были начаты в пяток вечером, оканчивались к полуночи субботы на воскресение. Быть, хотя на короткое только время, на один лишь день подобием Триединого, являлось для строителей обыденных церквей великим предзнаменованием. Если ни на Западе, ни на Востоке ничего подобного нашим обыденным церквам не было, то почему бы тому и другому не доставить себе случая испытать, хотя на миг, святость единства, вкусив же его, подумать накрепко об увековечении единства и устранении розни. Строение обыденных храмов, т. е. строение на срок возможно малый, наименьший, может быть образцом для соединенного действия народов и всего рода человеческого. Чем меньше срок, тем более требуется сил для совершения дела, или же чем более собрано сил, тем скорее совершится дело. Несмотря на различие между всеми этими храмами, т. е. между их строителями, есть между ними и глубокое единство, единство сынов умерших отцов. Эта попытка определить сходство и различие между нашими священными постройками и постройками или зданиями такого же свойства Востока и Запада имела целью лишь показать, какое глубокое значение и обширный объем, равняющийся всей всемирной истории, имеет вопрос о храмах обыденных. Наши обыденные храмы были, как выше сказано, не целью, а лишь средством соединения, о сохранности их даже мало заботились, так как в построении обыденных храмов имело значение самое соединение как выражение веры, надежды и любви. Строение храмов так же, как помочи и толоки, лишь воспитывало соединение — соединение, предмета для коего до сих пор не найдено, или — вернее — предмет этот до сих пор не сознан, хотя он и дан, указан самим храмом и совершаемыми в нем службами. Все наше горе, все наши бедствия, нестроения и неудачи — в отсутствии предмета для общего действия, для совокупной силы, в отсутствии или потере смысла и цели.

Только в коренной, в северной России, в лесном захолустьи однодневность или самый короткий срок для построения целого храма и совершения полного богослужения, как выражения всей мысли о деле спасения, признано самым богоугодным делом; и это свидетельствует, конечно, о цельности народного характера коренной Руси. В строении обыденных храмов выражается, что для Бога христианского, Триединого, нет ничего более угодного, как совокупный, многоединый труд от всей души, от всего сердца, всею мыслию (знанием) совершаемый. В скорости (в однодневности), в отдаче всех сил своих для совершения дела и выражается усердие, т. е. участие сердца, души, любви, ума и знания в деле общем. Жить вкупе есть и добро, и красно, этично и эстетично; а труд вкупе и в деле Божием еще выше, еще величавее, еще прекраснее. Это и будет верховным благом (bonum supremum), когда труд станет делом всех живущих без всяких исключений, делом спасения всех умерших и тоже без всяких исключений.

При построении обыденных храмов все мысли и действия сходились в одном этом священном деле, и не только все порочное, но и все житейское не могло уже иметь места, жизнь всех и вся жизнь каждого была проникнута в этот, по крайней мере, день одним общим намерением, одною целью — домашнее превращалось, так сказать, в храмовое, отдельное родство в общее братство (стр. 13 я «Сказания о построении обыденного храма в Вологде». «Чт<ения> в Общ<естве> Ист<ории> и Др<евностей> Рос<сийских>», 1893 г., т. 166 й — «Не бяше бо тогда... татьбы... о житейском ничтоже помышляху» и проч.40).

В Западной Руси, как видно из сочинения Малышевского «О придорожных крестах» (Труд<ы> Киев<ской> Духов<ной> Академ<ии>, 1865 г., № 11 й, стр. 323-428), и на славянском Западе, как это видно из сочинения М. Сперанского «О придорожных крестах в Чехии и Моравии и о византийском влиянии на Западе» (Оттиск из «Арх<ивных> изв<естий> и зам<еток>», № 12 й 1895 г.), в тех случаях, когда в Северной России строили обыденные храмы, ограничивались постановкою придорожных крестов и даже не часовен, назначенных хотя и для некоторых только служб; о целых же храмах для полной службы, как видно, и не помышляли. Это свидетельствует, конечно, о не цельности уже народного характера.

Итак, когда у нас единодушие и согласие созидало малые храмы, заключавшие в себе полноту христианской мысли и дела, и называло эти храмы по преимуществу Спасами, т. е. Спасообыденскими храмами, в это время Запад в лице пап задумал построить один огромный храм путем нечестивой продажи индульгенций, путем торга благодатью искупления или спасения, и тем вызвал протест — протест против всякого уже внешнего выражения, против самого дела, как ненужного для спасения, и даже, в конце концов, против слова, как это, особенно, на дальнем Западе. (Да и действительно, если человек не для того создан, чтобы сказать и сделать что-либо достойное Божества, то остается только молчать.) Таким отрицанием протестующие лишили себя радости участия в общем деле спасения и даже — вообще — радости общения, жизни вкупе, лишили себя действительности спасения, оставаясь в розни и при мнимом личном спасении. Таким образом, храм, посвященный св. Петру, стал в действительности памятником, с одной стороны, папского гнета, памятником присвоения, точнее — хищения спасающей и, конечно, мнимо спасающей, силы и страшного злоупотребления ею, а с другой стороны, он стал памятником протестантского спасения врознь, в одиночку, спасения лишь внутреннего, т. е. иллюзии спасения, — словом, храм Петра стал памятником опротестованного католицизма. И это делает понятным, какое важное значение имеет наименование у нас Спасами храмов, созидаемых совокупными силами; этими храмами сам народ дал ответ и католицизму, и протестантизму о том, как понимает он спасение, дал ответ самим делом, которым ясно выразил, что спасение возможно лишь общим делом, взаимною помочью при помочи Божией.

Припомним, что Москва и первый свой храм, еще на бору, поставила во имя Спаса41. И как жаль, что не сохранилось сказания, подобно вологодскому, о создании этого храма во имя Господа Бога и Спаса нашего Иисуса Христа, и мы не знаем, во избавление от чего, от язвы ли, от многодождия или бездождия, или же от иного какого бедствия срублен этот храм, мы не знаем и того, в один ли день поставлен он; но что он построен совокупными силами, при помочи Божией, взаимною помочью, в этом едва ли позволительно усомниться при всеобщности помочей и толок на Руси, и в особенности в то время, в непочатом еще, девственном краю. Особенно жаль теперь, что нет этих сведений, теперь, когда Москве исполнилось уже семьсот пятьдесят лет ее существования, и ей пора бы знать о своем начале и особенно о начале своих храмов. Начав строение церквей с построения Спаса-Преображения, Москва в наше уже время присоединила наименования Спасителя, т. е. Спаса — по-древнему, к храму Рождества Господня (храм Христа Спасителя), свидетельствуя этим, что и ко всем Господним праздникам должно быть присоединяемо наименование Спаса, а в особенности к Воскресению, в котором заключается полнота спасения. Кремль и стал храмом праздника Воскресения, Пасхи, и станет, надеемся, провозвестником Спаса-Воскресения, т. е. спасения, не от голода лишь и моровых язв, но и от смерти вообще, провозвестником спасения всех умерших («Международная благодарность», стр. 263 я, оттиск из «Русск<ого> Архива», 1896 г., № 2 й42), ибо, как выше сказано, в Спасо-голодовых и в Спасо-моровых храмах заключается весь санитарно-продовольственный вопрос, заключается начало объединения для спасения или решения санитарно-продовольственного вопроса в обширном смысле, как вопроса о смерти и воскресении.

Время процветания обыденных храмов — у нас, совпав со временем появления и усиления протестантизма в Германии, относится к царствованию трех старших собирателей земли русской, и особенно ко времени последнего из них — Ивана IV и всероссийского митрополита Макария; а между тем как Германия торжественно праздновала четырехсотлетие своего разъединителя Лютера, Россия забыла о своем духовном собирателе — митрополите Макарии, четырехсотлетие которого почти совпало с четырехсотлетием Лютера. Светская история крайне несправедливо всегда относилась к митрополиту Макарию, приписывая самому Иоанну то, что несомненно принадлежало Макарию; даже Сильвестр заслоняет собою Макария, по стопам которого хотел идти св. Филипп митрополит43, как сам выражался. Иоанн IV й, когда он не был еще грозным по причине благотворного на него влияния всероссийского святителя Макария, участвовал, или — вернее — присутствовал при создании однодневного храма на старом Ваганькове (Никон<овская> Летоп<ись>, изд. 1789 г., т. VI, 1790 г., стр. 246 я). Затем и на крайнем Востоке тогдашней России, в Казани, и на крайнем Западе, в Нарве, а быть может, и во всяком городе, взятом Иоанном IV м, созидался обыденный храм. Время стоглава, время Макария, было золотым веком обыденных или обыночных храмов. Единодушие и согласие, воспитавшееся построением обыденных храмов, помочами и толоками в пору собирания, спасло русскую землю в эпоху распадения, в смутное время, и много помогло восстановлению единства при двух новых собирателях, Михаиле и Алексее. С прискорбным отделением любителей старины (старообрядцев) от церкви, по-видимому, прекращается строение обыденных храмов; но не сохранился ли этот старинный обычай у самих старообрядцев, называющих свои общества святым именем согласия; желательно было бы услышать от самих этих любителей и хранителей старины, строились ли у них обыденные храмы или часовни — у поповцев на Керженце, на Иргизах, на Ветке43а, у беспоповцев молельни — на Поморье, на Мурманех...

Отчего перевелись у нас, на православной Руси, обыденные храмы, об этом можно заключить из сообщения свящ. с. Микшинского Ирбитского уезда отца Н. Ребрина. В письме от 11 ноября 1895 г. отец Ребрин рассказывает: «в 1893 г. в одной деревне моего прихода нужно было построить каменную часовню; крестьянам желательно было построить ее поскорее, и они просили не отдавать работу с подряда — ";мы бы ее в один день склали";, говорили они; и я верю, что они склали бы ее в один день, — в деревне больше половины кирпичников, сами кирпич делают, сами обжигают, сами и кладут; но пришлось по закону (?!) отдать работу с торгов; ведись дело попроще, и часовня поспела бы в день... В другой деревне нужно было строить деревянную часовню; как только вышел план, крестьяне в один день срубили часовню снизу и доверху, осталась только отделка ее внутри и снаружи; а во всей деревне двенадцать лишь домохозяев...» Впрочем, Орловская Архивная Комиссия приводит несравненно более поразительный факт, свидетельствующий о препятствиях к построению в наше время обыденных храмов. «В 1794 году, в ночь с 1 го на 2 е июля, на Кромской площади г. Орла явилась часовня, неизвестно кем поставленная; она сделана была из тесин, забранных в столбы, и поставлена близ питейного дома. В часовне на пеньковой веревочке был повешен небольшой литой восьмиконечный крест с изображением распятия Христова; к кресту приклеены две бумажки, из которых на одной извещалось, что крест не освящен и его надо освятить и в часовне отслужить молебен, для чего положено двадцать копеек; а на второй бумажке писалось, что часовня эта поставлена для двух праздников. По этому случаю чуть не весь город пришел в движение: многие думали, что часовня нерукотворенная, и хотели служить молебен. Скоро, однако ж, удалось полиции открыть виновника постановки этой часовни в лице Макара Жонилова, кр<естья>нина помещика Похвиснева, который сознался, что часовня поставлена им на тот конец, чтобы оная стояла всегда на Кромской площади и сбор в оную денег от доброхотных дателей употреблялся на богоугодные дела. Часовня была разобрана, а Жонилова высекли плетьми на месте, где ему вздумалось поставить часовню, чтобы и другим ";неповадно было ставить такие часовни и подавать ими невежественным людям повод к суеверным толкам";»44. Нельзя не заметить, что это было приблизительно в то же время, когда Екатерина писала московскому генерал-губернатору об одном из юродивых, который носил вериги, — велела призвать этого юродивого, снять с него вериги и внушить, что это вовсе для спасения не требуется...

Хотя обыденные храмы, эти проявления самой доброй, самой благой воли, давно уже стали, по-видимому, лишь памятниками прошедшего, «перевелись на Руси», как это было выше сказано, но дух, созидавший их, еще жив, как это и доказывает многими примерами священник Ребрин, наш зауральский корреспондент; из письма его мы привели уже рассказ, свидетельствующий о причинах, по которым обыденные храмы перевелись на Руси, — приводим здесь и рассказанные им примеры в доказательство того, что жив еще дух, созидавший обыденные храмы.

Но прежде, чем приводить эти рассказы, считаем долгом принести нашу глубочайшую благодарность как за эти сообщения, так и за побуждения других не оставить без ответа нашу просьбу о доставлении сведений об обыденных храмах и о преподобном Сергии. Хотя ни из Камышловского, Шадринского и Соликамского уездов в Пермской губ., ни из Ялуторовского и Ишимского округов Тобольской губ. мы не получили никаких сведений по интересующему нас вопросу, но это не только не уменьшает, а даже увеличивает нашу благодарность к единственному из всей Сибири отозвавшемуся на вышеозначенную нашу просьбу отцу Ребрину.

В письме от 11 го ноября 1895 г. свящ. с. Микшинского Ирбитского уезда, отца Ребрина, мы имеем описание построения каменного храма в такой краткий срок, как один день для храмов деревянных, т. е. в меньший срок построить каменный храм, по-видимому, уже нельзя: храм был заложен 15 июля, а в конце сентября окончен и колокола повешены. Из рассказа о последних днях построения храма видно, с какою необычайною быстротою шла работа: «когда докладывали колокольню, не хватило кирпича, — он был сделан, но не обожжен; тогда одни наскоро обжигают кирпич, другие железными лопатами разбирают его из печей и кладут на телеги; многие крестьяне при возке горячего кирпича телеги сожгли; одни носят известь, другие воду, кто песок, кто кирпич, каменщики не успевали укладывать кирпич, — столько было бесплатных ношателей; иные каждый день помогали бесплатной работой, а иным приходилось даже отказывать, так много было помощников. Подрядчик нанимал лишь рабочих, которые вели только стены, т. е. клали кирпич по краям стены, а набивать прокладку, заливать известью, приготовить все это — было много охотников не по наряду, а по желанию» «В постройке настоящего храма, — продолжает отец Ребрин, — руководил тот же дух, та же ревность, что побуждали наших предков к созиданию обыденных храмов. Здесь не было ни мора, ни засухи, ничего внешнего, не давали и обета, а было внутреннее единодушие и согласие в ";святом деле";, как говорит народ. И теперь церковь зовут ";святая наша матушка";».

Отец Ребрин приводит и еще несколько примеров необычайно быстрой постройки каменных храмов при единодушном и бесплатном, конечно, участии многих; так в селе Иленском — «кирпича, извести, воды столько наносят, что леса подламываются, успевай лишь подрядчик». А в селе Усениновском и подрядчика не было, не было и архитектора, «а храм соорудили такой, что красоте его и горожане завидуют». Последний случай, нужно заметить, имел место еще сто лет тому назад.

Дух, созидавший обыденные храмы, в последнее время проявился, между прочим, в построении рабочими Бежицкого завода в один день храма из старых рельс. Газета «Русское Слово», напечатавшая известие об этом построении, об этом проявлении старого духа в новом виде, духа русского в западно-европейском одеянии, назвала его добрым почином. Брянский же «Вестник» выступил с возражением против однодневности построения храма из рельс. Но в этом возражении, или опровержении, можно видеть блестящее подтверждение известия, напечатанного в «Русском Слове» под заглавием «Добрый почин»45. По свидетельству самого «Брянского Вестника», храм св. апостолов Петра и Павла был трижды созидаем и все три раза в короткий срок: в 1 й раз был построен менее чем в полгода, ибо освящен в июне того же 1882 года, в который и заложен; во 2 й раз — в одиннадцать дней, зимою, в самые короткие зимние дни, от св. Спиридония (12 декабря, поворот солнца на лето, а зимы на мороз) до Анастасии-узорешительницы (22 декабря); постройка в такой короткий срок была обусловлена, конечно, желанием прихожан иметь храм к великому празднику Рождества Христова*, и в 3 й раз этот же самый, в одиннадцать дней построенный храм, по словам «Брянского Вестника», был перенесен в 1894 г. на другое место и освящен 15 января 1895 года. К сожалению, «Брянский Вестник» умолчал о времени закладки Петро-Павловского храма в первый раз и не обозначил, когда была начата переноска его в третий раз, хорошо, конечно, сознавая, что однодневность важна в смысле лишь кратковременности построения, важна потому, что требует наибольшего совокупления сил. В предисловии к «Сказанию о постр<оении> обыден<ного> храма в Вологде» сказано: «хотя бы не обыденные, но при всеобщем участии созидаемые», а «Брянский Вестник» именно и умолчал, каким способом построен вышеозначенный храм, т. е. наймом ли или же желанием и участием в работе самих прихожан, т. е. рабочих завода. «Брянский Вестник» не упомянул и о материале, из которого построен Петро-Павловский храм, хотя построение в один 1882 год два раза, причем во второй раз всего в одиннадцать зимних дней, а также и перенесение этого храма в 1894 году на другое место показывает, что храм этот был построен не из камня или кирпича, а по всей вероятности, из рельс и дерева. Нельзя не заметить, что на срок построения не может не влиять материал, из которого постройка производится; если возможны обыденные храмы из дерева, то для храмов из кирпича, по нынешнему у нас способу приготовления этого материала, однодневность невозможна, — для них будет свой кратчайший срок построения, соответствующий однодневному для храмов из дерева; точно так же и для храмов из старых рельс и дерева (вместе) будет, вероятно, свой наименьший срок.

Тот же дух, созидавший обыденные храмы, проявился, конечно, и в построении храма в с. Каширском Московской вол<ости>, Воронежского уезда и губернии45 а, на деньги, вырученные за хлеб с участка земли, отведенного под общественную запашку. В конце восьмидесятых годов московский волостной старшина Петр Савельевич Афонин на сходе кр<естья>н с. Каширского, давно желавших иметь в своем селе церковь, предложил отвести участок земли десятин в двести пятьдесят и самим обрабатывать его, а деньги, вырученные за проданный с этого участка хлеб, употреблять на постройку церкви. Сначала Афонин встретил сильное противодействие своей мысли в лице самых влиятельных и авторитетных общественников и особенно в лице самого влиятельного из них — Мирона Никитича Полежаева, человека умного, бывалого и благочестивого; он доказывал всю невозможность постройки таким способом и предсказывал, что церковь никогда не будет закончена и общество только «захлестнется» этим делом. В конце концов, после долгих рассуждений, Афонин победил предубеждение. Был составлен приговор, отвели землю, запахали, засеяли, и первый урожай дал более десяти тысяч дохода, так что осенью же можно было начать заготовку материалов, а весною начать и работы. Следующие урожаи были также хороши, и года через четыре выросла великолепная, огромная церковь. Все поражались, что такой великолепный храм выстроен в четыре года без всяких денежных взносов, а трудом прихожан — трудом нисколько не обременительным, оживленным, кратким. Примеру каширян последовали кр<естья>не пос. Бирюченского45 б. Каширяне были очень благодарны Афонину за его идею. Все работы на земле, отведенной под общественную запашку, производились большею частью в праздничные дни и представляют большое сходство с помочами и толоками, даже с самим построением обыденных храмов; и, конечно, чем больше они будут представлять сходства с сими последними, как делом священным, как бы уже богослужением, тем совершеннее будет труд. Нужно не забывать, что храмы — и это особенно видно на храмах обыденных — не здания лишь, предназначенные для молитвенного собрания верующих, как выразился правительствующий синод в распоряжении, которым воспрещается устройство в самих храмах памятников и решеток над погребенными в них (в храмах), а домы молитвы и даже сама молитва... По рассказам сына предпринимателя46, инициатора дела общественных запашек на построение церквей, хлеб, собранный с отведенного каширцами на построение храма участка земли, свозился к месту будущего храма; тут он складывался, тут и молотился помочью и толокою. Впрочем, последнее слово в с. Каширском и во всей той местности совсем неизвестно... В общественных запашках, отводимых на построение храмов, сама земля, плодотворная ее сила, призывается на священное дело строения храма, дома Божия; а если это будет храм-школа, в таком случае прах отцов, служа на построение храма Богу отцов, или храма-музея, служил бы тем самым возвращению сердец сынов к отцам...

В настоящее время, когда в проекте нового устава о народном продовольствии указываются, или допускаются, общественные запашки, желательно, чтобы часть их назначалась, или обращалась, на построение и содержание школ-храмов, и притом с обещанием поминовения особенно, изрядно всех участников общественных запашек и их родителей, с обещанием поминовения не именословного лишь, а в виде сказания об общем деле строения и о большем или меньшем участии каждого в этом деле, а также и в виде изображений всех строителей храма в молитвенном положении в нижней его части под иконами святых. Крестьяне, как говорят, весьма неохотно работают на общественных запашках, предназначенных для засыпки зерном общественных магазинов на случай неурожаев, и потому очень важно дать хоть части этих работ священное назначение, так что крестьяне, выезжая на работу, знали бы, что они своим трудом приносят жертву Богу. Таким назначением этой части освящались бы все работы на общественных запашках, коих прямое назначение — обеспечение от неурожаев, как часть санитарно-продовольственного вопроса, который должен бы быть религионизован, ибо хлеб производится земледельцами, т. е. сынами, не для прокормления лишь живущих, но и для поминовения умерших. Храм-дом молитвы потому и соединяется с домом научения и познавания — школою, потому что молитва приносится о том, чтобы Господь научил, открыл нам способы и средства спасения от голода и язв, как следствий наших грехов; и школа назначается не для научения только, но и для расширения области познания, и не в видах лишь знания зла и добра, а в видах искоренения первого, т. е. зла, и водворения последнего, т. е. добра. Введение общественных запашек может быть также одним из очень важных средств приведения в исполнение проекта повсеместного построения храмов-школ, к пятисотлетию открытия мощей преп. Сергия47.

Итак, оказывается, что не только не исчез дух, проявлявшийся в построении обыденных храмов, но, как мы сейчас увидим, возродилась и самая мысль о построении обыденного храма в год пятьсотлетней памяти преп. Сергия, в 1892 году. Эта мысль и не могла не возродиться в то время, ибо только в земле обыденных храмов — этих памятников единодушия и согласия — и мог родиться и воспитаться великий чтитель Пресв. Троицы как образца единодушия и согласия, построивший братским трудом храм, который должен был служить зерцалом для введенного им общежития. Дух, одушевлявший преп. Сергия, был тот же дух, который созидал и обыденные храмы, и при чествовании памяти пр. Сергия очень естественно было возродиться мысли и о построении обыденного храма... «Тако взыде на сердце гражданам еже создати алтарь имени Господню и сотвориша в сердцах своих обещание», — говорится в сказании о построении обыденного храма в Вологде48; нечто подобное совершается и совершилось в наше время, в 1892 году: в № 254 м «Московских Ведомостей» этого года напечатана статья, предлагавшая создать обыденный храм при церкви Московского Румянцевского Музея пр. Сергия и Николая чудотворца — чтителей Пресв. Троицы, — и создать этот храм во имя Пресв. Троицы. Предложение это было вызвано, с одной стороны, желанием видеть воочию тот храм, который пр. Сергий с братом воздвиг Пресв. Троице и который так живо описан митрополитом московским Филаретом49, а с другой — и моровою язвою (холера), появившеюся тогда в Москве и во всей России, и даже в Западной Европе... Делая такое предложение, автор статьи, между прочим, говорил: «В наше время, когда напряженно идет разработка социальных вопросов и горячая борьба из-за них, когда ум человеческий в томлении мучается, ища и не находя в своих созданиях образца и руководства для общества, да воздвигаются вновь храмы во имя Св. Троицы, всевышнего, всесвятейшего, животворящего, единого, истинного первообраза для жизни общества». К сожалению, место это было пропущено редакциею газеты50. Несмотря, однако, на такой пропуск, мысль, выраженная в статье (в форме письма к редактору), была встречена, по крайней мере, некоторыми с большим сочувствием, другими же с большим озлоблением, и хотя начали было стекаться уже пожертвования для осуществления этой мысли — одно пожертвование было даже в тысячу рублей, — но мысль, тем не менее, осуществлена не была. Противники постройки называли такой храм костром, намекая на опасность от пожара. Но если бы храм был построен, то, конечно, из дерева, пропитанного огнеупорным составом; и такая постройка навела бы на мысль о необходимости пропитать огнеупорным составом и вообще все деревянное в музее; и тогда пожар в музее 1896 г. стал бы невозможен, был бы предупрежден...51

Спустя год, в предисловии к «Сказанию о построении обыденного храма в Вологде» (Чт<ения> в Общ<естве> Ист<ории> и Др<евностей> Росс<ийских>, 1893 г., т. 166 й) опять упоминалось об этой мысли, и она получила еще большее развитие: в статье 1892 г. говорилось: «да воздвигаются вновь храмы во имя Святой Троицы», а здесь указывалось уже на необходимость построения в память всероссийского чудотворца, чтимого и старообрядцами, к пятьсотлетию дня его прославления — 5 июля 1922 года — храмов Живоначальной Троицы при всех церквах во всех городах и селах, и в последних в особенности; причем эти храмы Пресв. Троицы, хотя бы не обыденные, но при всеобщем участии созидаемые, будучи, таким образом, плодом труда умственного и физического, плодом знания и искусства всей России, могут и должны быть школами, а вместе и хранилищами старинных икон, утвари, вышедшей из употребления, словом — должны быть и музеями, не пренебрегающими, по примеру древней Руси, и памятниками светского происхождения. И самые храмы по своей архитектуре и утвари должны быть изображением старины и отличаться не богатством, а скорее бедностью материала, но зато богатством содержания, как это и было в древней Руси, когда на ризах были изображаемы иконы вместо нынешних, ничего не говорящих, орнаментов. Это, быть может, было бы шагом к примирению и с старообрядцами. Все в храме-школе должно отличаться поучительностью и служить к тому, чтобы в умах и сердцах учеников ожила, воскресла старина. При таком праздновании памяти прославления пр. Сергия храмы-школы, т. е. нераздельность крещения и помазания от воспитания и обучения детей, или нераздельность духовного от светского воспитания, высшим — полным выражением которого было бы усыновление Богу всех отцов, храмы-школы, которые и в настоящее время кое-где сооружаются, были бы построены везде, по всей России, и это было бы новым посмертным чудом преп. Сергия. Для полноты всеобщего просвещения недостаточно, впрочем, сооружения только школ-храмов, где крещение и помазание не отделяется от воспитания и обучения, необходимо также и тюрьмы обратить в исправительные школы, приблизив их к храму, и тогда покаяние не будет отделяться от исправления. Храм Пресв. Троицы, который предлагается воздвигнуть при церкви Московского Румянцевского музея, должен быть образцом для тех школ-храмов, которые предлагается устроить повсеместно к пятисотлетнему юбилею открытия мощей пр. Сергия. Эти школы-храмы, воздвигнутые повсеместно ради спасения от голода (от бездождия и многодождия) и моровых язв, не должны быть чужды изучению той силы, которая носит в себе голод, язвы и смерть, как об этом сказано в статье «О памятнике Каразину» («Наука и Жизнь», 1894 г., № 15-16 й).

Построение таких школ-храмов повсеместно не станет ли, вместе с тем, и исполнением со стороны преемников Владимира святого — долга всеобщего обязательного образования, принятого на себя и своих преемников св. Владимиром как восприемником русского народа от купели. В наше время, когда леса почти истреблены, а построение храмов-школ повсюду является вопросом лишь времени, и притом самого короткого времени, храмы из железа вместо дерева, как храм, построенный из рельс рабочими Бежицкого завода, есть явление, в высшей степени замечательное. Старая Русь, при обилии лесов, строила в один день храмы из дерева; новая Русь, при оскудении лесов, нашла новый материал для созидания храмов совокупною деятельностью и в такой же почти короткий срок. Этот новый материал, который будет становиться тем обильнее, чем более будут строить железных дорог, сделает возможным построение храмов-школ даже в безлесных степях, и может весьма облегчить осуществление плана празднования юбилея преп. Сергия построением школ-храмов, посвященных Пресвят. Троице, к 5 му июля 1922 года.

Построение совокупным трудом всех, в среде коих господствует теперь рознь, источник бедности и всех пороков, построение школ-храмов Пресвятой Троицы, назначение коих поддерживать единство, постоянно держать мысль на высоте почитания Триединого Бога, есть необходимое завершение всякой церкви. Просвещение прихода начнется лишь тогда, когда он поймет, что ничем не может так угодить своему покровителю, коему посвящен храм (будет ли то святой, Богоматерь или Сам Христос), как построением при своем храме храма во имя Пресв. Троицы, т. е. такого храма или церкви, которая приводит к познанию Триединого, т. е. храма-школы. Школы-храмы Пресвятой Троицы, построенные общим трудом, заменят прежде бывшие баптистерии, которые у народа, принявшего крещение без оглашения, как крестят детей, и должны быть школами. Возликовал бы на небе весь лик святых с преп. Сергием во главе, когда узрел бы на земле при храмах, им посвященных, храмы Пресв. Троицы, которую чтут они на небе и которая была забыта на земле; т. е. велика будет радость на небесах, когда осуществится план, вытекающий из самого хода нашей истории, нашей жизни... И католики, и протестанты, магометане и даже евреи упрекают нас в том, что мы принимаем святых за богов, а иконы за живые существа, т. е. упрекают нас в язычестве и идолопоклонстве; построение же способом образовательным, качимским, как будет сказано об этом ниже, при каждой церкви школы-храма, посвященного Пресв. Троице, и есть действительное средство возвысить мысль и держать ее на высоте понимания высшего нравственного значения учения о Троице, как любви сынов и дщерей (любви детей) к отцам не только живущим, но и особенно умершим, по подобию безграничной любви Сына Божия и Духа Святаго к Богу Отцу; и такое раскрытие значения Пресв. Троицы устранило бы возможность как первого упрека, так и еще больше второго, ибо при понимании нравственного значения Триединства станет немыслимым принятие икон за живые существа, так как иконопись делает лишь невидимых видимыми и до всеобщего воскрешения, когда мы узрим их (невидимых теперь) лицом к лицу... Что вышеозначенный упрек не совсем безоснователен и что избавить нас от этого упрека может лишь предлагаемое здесь средство, свидетельствует нижеследующий рассказ, вкратце заимствуемый из письма от 7 го ноября 1894 г. священника с. Алферьевского Мосальского уезда Калужской губернии, отца Тимофея Павловича Тарбеева, и из приложенной к этому письму летописи с. Алферьевского, составленной отцом и предшественником отца Тимофея — Павлом Тимофеевичем Тарбеевым.

Село Алферьевское до 1764 г. принадлежало Троице-Сергиевой Лавре, а потому, как надо полагать, носило и доселе носит и другое название — «Тройчино». Храм в этом селе посвящен Пресв. Троице, а празднуются народом, как храмовые праздники, дни преп. Сергия, 5 июля и 25 сентября, т. е. праздник Троицы заменен праздником преп. Сергию; таким образом, св. Сергий даже предпочтен Пресвятой Троице. Чудный рассказ, записанный отцом Павлом в летопись села Алферьевского, о происхождении иконы, стоящей ныне в храме за престолом, свидетельствует, можно сказать, как сам преп. Сергий вразумлял жителей с. Алферьевского в их неправом предпочтении его, Сергия, Пресвятой Троице, которую сам преподобный чтит превыше всего. Монахиня Мария, везшая с собою крест с частицами в нем животворящего древа и с частицами мощей преп. Сергия, проезжая по Московско-Варшавскому шоссе, в одной версте от села Алферьевского, а следовательно, и от находящегося в этом селе храма Пресв. Троицы, обронила этот крест с мощами чудотворца; по желанию крестьян, нашедших его, крест был внесен в храм Пресв. Троицы, и, таким образом, преп. Сергий не остался вне храма чтимой им Пресв. Троицы, а вступил в него в виде частиц мощей, находившихся в кресте. А затем, когда крест был возвращен по принадлежности, монахиня Мария не решилась удержать его у себя, а сама написала икону, на которой представила образ Пресв. Троицы, несомый преп. Сергием и преемником его св. Никоном, врезала в эту икону чудотворный крест и прислала его в таком виде храму Троицы в селе Алферьевском, где он и поставлен за престолом. И не должны ли жители с. Алферьевского видеть в этой иконе прямой себе укор, который делает им преподобн. Сергий за оказываемое ему предпочтение пред Пресв. Троицею. Прихожане с. Алферьевского поступили бы согласно, конечно, с этим указанием пр. Сергия, если бы, не оставляя почитания самого преподобного, почтили бы Пресв. Троицу построением посвященного Троице храма-школы. И желательно, чтобы это новое, малоизвестное до сих пор, посмертное чудо преп. Сергия, получив всеобщую известность, внушило бы прихожанам всех в России храмов приобрести каждому приходу для своей церкви икону святого, которому она посвящена, несущего в своих руках Свято-Троицкий храм-школу (с изображением, например, на храме образа Троицы и с детьми внутри храма), и тем способствовала бы осуществлению плана построения школ-храмов во имя Пресвятой Троицы повсюду к 5 му июля 1922 года, т. е. к пятьсотлетнему юбилею прославления преп. Сергия.

В оправдание жителей с. Алферьевского должно сказать, однако, что не они одни предпочитают пр. Сергия Троице; так, называя посад при Троице-Сергиевской Лавре, вместо Троицкого или, по крайней мере, Троице-Сергиевского, как бы следовало, просто Сергиевским, не отдаем ли мы такое предпочтение Сергию пред Троицею, как и жители с. Алферьевского. Называя посад Сергиевским, мы делаем это, конечно, не думая, не сознавая того, что делаем, что говорим, но не указывает ли это, что мы все еще находимся в бессознательном, так сказать, язычестве; а между тем, Сергий, воздвигая храм Троицы, имел в виду, конечно, поднять, возвысить мысль, сознание объязычившейся, надо полагать, тогдашней Руси. Сознательно греха против Троицы мы тут не совершаем, но бессознательно остаемся, очевидно, в язычестве... Тою же бессознательностью, недуманием о том, что говорят, пишут и печатают, объясняется и то, весьма прискорбное, хотя вместе и поучительное явление, что та самая газета, которая радовалась, как доброму почину, построению обыденного храма из старых рельс, и радовалась этому особенно потому, что найден новый и обильный строительный материал, чем облегчается «в значительной степени осуществление того плана празднования пятисотлетнего юбилея открытия св. мощей преп. Сергия, о котором говорится в предисловии к сказанию о построении обыденного храма в Вологде»52, та же газета привела потом мнение преосв. Дионисия — Уфимского (умершего в 1897 или 1898 г.), который будто бы не дозволяет в своей епархии построения храмов-школ, находя «несовместимым помещение школы, где дети смеются, ссорятся, бранятся, рядом со Святая Святых, от которой классное помещение учеников в церквах-школах отделяется лишь тонкою перегородкою»53; как будто толстая перегородка помешала бы Всеведущему слышать брань?!.. И неужели возможно такое странное, чтобы не сказать более, мнение о церквах-школах и совершенно языческое понятие о Боге со стороны архипастыря?!.. Если детей нельзя допускать в храм, когда Святая Святых отделена тонкой перегородкой, то естественно рождается вопрос, возможно ли их вообще допускать в храм, т. е. когда Святая Святых ничем не отделена от храма?!.. Апостолы тоже не хотели допустить детей ко Христу; неужели, однако, и преемники апостолов могут повторить ту же ошибку?!.. Дети оказываются достаточно сильными, чтобы оскорбить святыню, а святыня будто бы бессильна облагородить свойственную детскому возрасту шаловливость?!.. Таким образом, указание на несовместимость школы с храмом не доказало ли, напротив, безусловной необходимости школы в храме Христа не только человеколюбца, но и еще более детолюбца. Отделение школы от храма полезно только для сохранения язычества... Припомним также, что Святая Святых помещается даже в тюрьмах, среди преступников, и никому еще и в голову не приходило находить это несовместимым; следуя же мнению, приписываемому «Русским Словом» Преосв. Дионисию54, преступники, злодеи, разбойники никак уже не могут быть допущены в храм... На самом же деле, для полноты и действительности объединения самые тюрьмы необходимо было бы обратить в исправительные школы и приблизить их к храму, как об этом было уже сказано, чтобы таинство покаяния сделать действительным исправлением, дабы оглашенные и этого рода стали, наконец, верными. Митрополит Филарет в одном своем слове при освящении храма в тюрьме задался вопросом, возможно ли помещать в тюрьме храм, и нашел, что вопрос этот решен еще на Голгофе, где Христос был распят между двух разбойников55. А такое разрешение вопроса не указывает ли, что храмы в тюрьмах должны быть посвящаемы благоразумному разбойнику, — в этом выражалось бы упование на успешность оглашения для обращения кающихся в верных.

Для доказательства того, что детям свойственна не одна шаловливость, весьма, впрочем, извинительная и неизвиняемая лишь теми, которые сами никогда не были детьми или слишком глубоко забыли, что и сами были детьми, забыли, несмотря на то, что сохранять детскую чистоту, быть детьми есть первая обязанность христианина, — для доказательства того, что дети способны не нарушать лишь святость места, но и участвовать в созидании святого места, а таким святым местом нельзя не считать храма-школы, мы ссылаемся здесь на построение церковных школ в Мордовском и Русском Качимах Городищенского уезда Пензенской губернии. Хотя в Качимах строились не храмы-школы, а лишь церковно-приходские школы, но способ, которым строились эти школы, еще более применим к построению храмов-школ.

Школа в Мордовском Качиме была построена в 1892 году, в тот год и в то именно время, когда Москва ходила к Троице, и, быть может, по молитве паломников ко Пресв. Троице и совершилось это богоугодное и угодное именно Триединому Богу соединение сил многих на единое дело, на построение церковной школы, цель которой заключается, должна и может заключаться только в увековечении союза единодушия, братства, в увековечении того чувства, которое только и уподобляет нас Триединому Богу как образцу согласия и единодушия, по которому только и познаются ученики Христа. И мы не можем не надеяться, что событие это найдет, наконец, достойного ценителя и станет началом новой для нас жизни, и тогда явится не повесть, не поэма, а быль о том, как дети, т. е. сыны и дочери крестьян-мордвов построили школу с помощью своих отцов, родных и духовных (священника и учителя), и особенно с помощью тех двух мужей, которых можно назвать восприемниками, крестными отцами церковной школы, а именно — церковного сторожа (запасного унтер-офицера) и того великого мужика, который ходил по избам, просил, умолял и, наконец, достиг цели!.. Да будет имя его благословенно отныне и до века! Это качимский Каразин, тот Каразин, который на коленях умолял украинское дворянство о пожертвовании на устройство Университета; и больше, чем Каразин, потому что Каразин мог быть образцом только для немногочисленного сословия, а качимский мужик будет образцом для всех крестьян. Превознося работу детей и содействие к построению школы мужика, мы вовсе не желаем, конечно, умалить заслугу священника и учителя, от коих и стало известно о детях и крестьянине56.

Качимское событие было описано не однажды, и ни разу не было оценено по достоинству, достойным образом. Писатель Епархиальных Ведомостей, по-видимому, не предполагает — а может быть, не говорит по скромности, так как и сам принимал в этом участие, — какое великое значение и смысл заключается в совокупной, согласной работе отцов и детей! А между тем, тут начало примирения отцов и детей, «обратити сердца отцем на чада»57, что будет вполне понятным только в школе-храме, воздвигаемом всеми живущими для молитвы к Животворящей Троице о всех умерших, для молитвы, неотделимой от труда общего, животворного. Не можем не пожалеть, что автор Епархиальных Ведомостей даже унижает, — конечно, неумышленно — детскую работу, называя ее муравьиною58; и это в то время, когда натуралисты, да и не одни натуралисты, стараются приравнять муравья человеку, хотя и не открыли еще, сколько известно, школы в муравейниках, и совершенно ошибочно думают, будто нашли там погребение, подобное человеческому. Если в муравейниках и есть что-то подобное погребению, то оно подобно не человеческому, не религиозному и даже не гражданскому погребению, а такому, которое является пока, как идеал, в головах еще немногих, самых передовых интеллигентов, для которых погребение мертвых равняется удалению всяких нечистот; и когда идеал этот будет достигнут, осуществлен, когда будет достигнута высшая ступень прогресса, тогда, действительно, исчезнет всякая разница между человеком и муравьем и вообще животными... Еще более заслуживает сожаления мнение профессора канонического права (в «Богословском Вестнике» 1893 г., № 4 й), который хотя и называет качимское событие маленьким лишь по внешности, но очень знаменательным в жизни русской церкви, вместе с тем, приравнивает это событие к таким, ничего с ним общего не имеющим, явлениям, как учителя, трудящиеся за очень маленькое вознаграждение, находя притом в этой скудной плате не физическое только страдание, а нравственное якобы унижение, т. е. измеряя достоинство человека размером жалованья. Излагая качимское событие, профессор не удостаивает назвать по имени даже главных деятелей, крестьянина и сторожа, и обозначает их только буквами — М.В. и М.Б.59; а между тем, кто знает, быть может, крестьянин Максим Васильевич Меркурьев и сторож Максим Белянин станут известными повсюду, где только будут школы, а имя профессора будет забыто подобно тому, как знаем мы имя бедного Лазаря и не знаем имени того богача, крошками со стола которого питался Лазарь; имя профессора будет забыто, конечно, не навсегда, а до тех лишь пор, пока не наступит всеобщее знание, знание всеми всех...

В соединении слабых сил детей на построение школы нельзя не видеть великой цели, ими без сомнения чувствовавшейся, сознававшейся, цели, которая соединяла их на добровольный труд. Здесь не бесцельный труд Золя, а вместе и опровержение самим делом, опровержение, вытекшее из искренних и чистых — в эти, по крайней мере, трудовые минуты — детских сердец, и опровержение самое сильное, толстовского «неделания»...60Кроме того, это построение школы детьми есть самое смелое нарушение всех законов политической и социальной экономии. На всем Западе ближнем (Европа) и дальнем (Америка) нашу великую быль назовут сказкою, баснею, и притом безнравственною, так как она научает труду безвозмездному, неоплаченному, труду, не ограниченному восьмичасовым сроком, труду детскому, труду, наконец, коллективному, труду толпы, который новейшею наукою уподобляется психическим эпидемиям, повальным душевным болезням. При построении Качимской школы, согласно сказанию, даже нанятые плотники трудились не как наемники, а как друзья школы. В чем выражалось это дружество к школе, в сказании не говорится; но нет сомнения, что плотники не уменьшали рабочего дня до восьми часов, не требовали шестнадцатичасовой праздности, плотники сознавали, конечно, что они трудятся для святого дела, и их труд был нравственно-образовательным. Не требование уменьшения труда, а требование участия в умственном труде, право на такой труд, право участия в нравственном деле, вот единственное законное требование, единственное законное право; требование же уменьшения труда законным признано быть не может. (См. № 15-16, «Наука и Жизнь» 1894 г., эпиграф к статье «О памятнике Каразину» и 2 й столбец 250 стр. этой статьи — «Объединение всех в познании и воздействии на ту силу, которая казнит смертию (голод, эпидемии, землетрясения и пр.) за невежество»). Эта быль, т. е. самый факт построения школы соединенным трудом многих, несомненно доказывает, что тому, что называют толпою, или сбродом, ничем не выдающихся людей, не достает лишь поприща, не достает великого дела, чтобы стать героями. Для нас же эта быль, т. е. история о том, как дети построили школу, станет первою детскою книгою (вместо всяких робинзонов, как полная им противоположность), первым уроком нравственности, которую будут читать не дети только, но и взрослые, и старцы. Эта быль станет выше Илиады, хотя и Илиада не войну описывает, а оплакивает падших на войне, выше Одиссеи, хотя Одиссея не о скитании только отца, но и об искании сыном отца рассказывает, не говорим уже о робинзонадах, которые имеют целью превознести одиночную работу, возможность для человека обходиться одними своими силами. Быль о построении детьми школы может и должна оканчиваться словами Христа: «будьте как дети», обращенными ко всем, к России, ко всему миру, словами, которые при построении повсеместно Свято-Троицких храмов-школ получат особенно великий смысл. Всякое село, создавая при своей церкви школу-храм, посвященный Пресвятой Троице — образцу единомыслия, единодушия и согласия, — создавая этот храм-школу трудом совокупным, будет, конечно, усиливаться превзойти Мордовский Качим, как в общей дружной работе, так и в отдельных случаях, в подробностях. Соорудив же храм-школу, всякое село получит свою былину, которая станет началом летописи и истории образования этого села61, т. е. большего и большего объединения всех в труде постепенно расширяющегося познания неба (атмосферных и других явлений, познания земли как небесного тела, как звезды) и обращения, таким образом, людей в небожителей в нравственном и материальном смысле. (См. № 44 «Наука и Жизнь», 1893 г. «Вопрос о каразинской метеорологической станции в Москве»62. «Метеорология, как знание атмосферы, есть часть астрономии или сама астрономия. Наружную сторону атмосфер человек может видеть только на других планетах и солнцах, а внутреннюю и нижнюю может наблюдать только на земной планете».)

В Качиме было положено начало и картинному музею, и это начало имеет тем большее нравственное значение, что служит комментарием к словам Спасителя — «будьте как дети», а вместе и указанием на полное отсутствие племенной вражды, розни и даже на взаимное доброжелательство таких отдаленных в родственном отношении племен, как русское и финское. Ученики Русско-Качимской школы приобрели в складчину картину «Двенадцатилетний отрок Иисус в храме» и поднесли ее своим мордовско-качимским товарищам в день освящения их школы63. Этим многозначущим подарком они пожелали своим собратьям быть подобными этому отроку, служить в своем храме Богу отцов, мордовских и русских, возрастая в премудрости и любви у Бога и у всех людей. Сказание не говорит, чем ответили своим русским товарищам ученики Мордовского Качима, эти строители школы, положившие, как говорит сказание, краеугольный камень ее, усердие которых ставили в пример их отцам (стр. 856. Постр<оение> церк<овно>-приход<ской> школы в Мордовском Качиме); но чем они могли отвечать своим русским товарищам на такое благожелание, как не поднесением образа, или картины-иконы, как говорят ныне, — образа Христа, благословляющего детей, пожелав им быть этими детьми, получившими благословение от Христа; и было бы хорошо, если бы это пожелание могло быть выражено портретным изображением учеников Русско-Качимской школы. Такое изображение может показаться неприличным для новой протестантствующей России, но несомненно, оно было бы одобрено древнею Русью. Обменявшись иконами, мордва и русь стали бы крестовыми братьями, соединились бы в одно побратимство... Признавая всеобщее родство человеческого рода, нельзя, однако, не признать, что мордва и русь — родственники очень дальние, их родство не ближе родства англичан с американскими индейцами, а потому в сближении руси и мордвы заключается обличение розни очень близких по родству народов и племен, и обличение тем большее, чем родство враждующих ближе. Изображение строителей храма-школы каждого в отдельности и особенно в совокупной работе, подобно тому, как построение обыденного храма изображено в нынешней Спасообыденской церкви в Вологде*, могло бы положить начало музею картинному и портретному; это и было бы народо-образовательным храмом и поучительным памятником-музеем, ибо школа-храм, посвященный Пресвятой Троице, есть лишь сокращенное выражение, полным же выражением было бы: школа как соединение всех живущих (детей-учащихся и отцов-учащих) и музей как собрание изображений всех умерших (лицевой синодик) в храме Троицы, оживотворяющей всех умерших чрез посредство, т. е. трудом или действием, живущих.

Для того, чтобы вполне оценить качимское событие, необходимо знать, как возникла та школа, ученики которой построили потом свое школьное здание. Оказывается, что до построения школьного здания Качимская школа помещалась в простой деревенской избе, обрубки дерева и кадушки заменяли в ней скамьи... Одно уже это начало заставляет ожидать многого... И действительно, из этой-то школы, созданной, можно сказать, из ничего, и вышли дети, строители новой школы. И очень будет жаль, если новая школа не сохранит на память будущим поколениям учащих и учащихся хотя один из обрубков старой школы. Основателем этой первоначальной школы был человек, который мог бы занять место профессора в высшей школе (магистр духовной академии), но он предпочел низшую школу высшей, деревенское захолустье столичному, или городскому, житью. Школе, основанной в Мордовском Качиме магистром, предшествовала школа, основанная в Русском Качиме семинаристом, братом магистра-академиста, и вероятно, на тех же началах, т. е. деньги заменялись собственным трудом. «Полюбил он (магистр) всею душою школу, понравилась ему жизнь в селе, жизнь при родителях», — пишет отец этого магистра, уважаемый священник Русского Качима, благочинный своего округа, предназначавший, вероятно, своего сына к более видному, к более обеспеченному положению, чем сельский учитель, учитель даже не земской школы, а церковно-приходской, не имеющий и того скудного обеспечения, на которое может рассчитывать учитель земской школы... Вот это поистине плодотворное возвращение в село!.. И это еще не все... В Русском Качиме, как оказывается, существует, кроме того, еще двухклассная школа, основанная отцом академиста и семинариста, которая снабжает учителями из крестьян другие школы и даже школы соседних епархий, Саратовской и Симбирской, близ границ которых находятся Качимы65. Приводим эти сведения из письма, не назначавшегося для печати, сообщенного нам одним, может быть, единственным жертвователем на Мордовско-Качимскую школу66. Таким образом, Мордовско-Качимская школа, ученики которой сделались строителями школьного здания, как все истинно-великое, была создана, можно сказать, из ничего в материальном отношении; деньги явились лишь тогда, когда все существенное уже имелось, созданное одним трудом, и трудом, конечно, добровольным. Обращение дарового в трудовое, принудительного в добровольное и есть задача школы, ибо труд есть высшая добродетель, уподобляющая нас Богу, создавшему все из ничего. Безусловно, добродетель эта принадлежит только Богу («Отец Мой доселе делает и Аз делаю»67), Который творит из ничего, — творение из ничего есть безусловное отрицание дарового. Построение Мордовско-Качимской школы, а также и других упомянутых здесь школ, если в построении их принимали участие дети, служит наилучшим опровержением противников школ-храмов, не желающих допускать в храмы ни школ, ни детей. Мордовско-Качимская школа есть также истинное проявление того духа, который выражался в прежнее время в построении обыденных храмов; а если бы она была не церковною только школою, а храмом-школою в полном его выражении, т. е. соединяющем в себе светское и духовное, то в построении ее дух, созидавший обыденные храмы, нашел бы полное свое выражение.

Для того, чтобы возбудить движение в деле образования, необходимо создать сказание о построении Качимской школы, достойное события. К сожалению, не обратила внимания на это событие сама Лавра, хотя построение Качимской школы совпало с пятисотлетним юбилеем кончины преп. Сергия, а сказание об этом построении помещено в юбилейном, можно сказать, номере «Пензенских Епархиальных Ведомостей», в котором помещено и слово на день пятисотлетия, и статья о значении преп. Сергия в русской церкви и государстве68. А между тем, не лежит ли на обязанности Лавры научить всю Россию чтить Пресв. Троицу, чтить так, как чтил Ее преп. Сергий, собственноручно построивший храм Пресвятой Троице как зерцало, как образец для собранных им в единожитие, не лежит ли на обязанности Лавры научить всю Россию чтить Пресвятую Троицу на деле — построением Ей храмов-школ совокупными силами и добровольным трудом; и это было бы подвигом, равным подвигу Дионисия и Авраамия Палицына69. Сказание о построении Качимской школы должно в себе заключать как похвалу Мордовскому Качиму за сооружение церковной школы единодушным трудом многих, так и пожелание ему расширить, возвысить свою церковную школу единодушным трудом уже не многих только, а всех без всяких исключений, до школы-храма, посвященного высочайшему образцу мира и согласия, Пресвятой Троице, чтобы, таким образом, стать ему, Мордовскому Качиму, зерцалом для подражания всей России вообще и интеллигенции в особенности, зерцалом для подражания в делании совокупном, общем всех отцов, сынов и дочерей, в делании, в труде, который есть величайшая, высшая добродетель... Выше мы уже говорили, что возликовал бы на небе весь лик святых с преп. Сергием во главе, когда узрел бы на земле при храмах, им посвященных, храмы Пресвятой Троицы, Которую чтут святые на небе и Которая была забыта на земле, т. е. велика будет радость на небесах, когда осуществится план, вытекающий из самого хода нашей истории, нашей жизни. Ликовала бы и земля, если бы только поняла, что ей предлагают... К сожалению, земля не пришла еще к этому пониманию, и когда придет, неизвестно; ликование же не только на земле, но и на небе зависит от земли, от нас и, прежде всего, от писателей, держащих ключи разумения в своих руках, от писателей, которые, к несчастию, знают лишь свои права и весьма слабо разумеют свои обязанности, и особенно общую обязанность, общий долг, состоящий в содействии к созданию школы-храма, а вместе и школы-музея, т. е. такой школы, в которой не будет вражды между духовным и светским, где то и другое найдет свое примирение, такой школы, которая имела бы характер священный и даже в высшей степени священный, потому что была бы школою-храмом, посвященным (в память преп. Сергия) Пресв. Троице. Такая школа, надо надеяться, не нашла бы врагов и в лице тех, которых имела своими врагами Качимская школа, и имела, может быть, только потому, что была школою, хотя и церковною, но не храмом-школою.

Судя по тому, что Качимская церковно-приходская школа вызвала пожертвование со стороны светского писателя, автора «Разбор взглядов Золя, Дюма и Толстого на труд» (Кожевников — «Бесцельный труд. ";Не-делание"; или дело»), можно полагать, что школы-храмы, посвященные Пресвятой Троице в Ее высоко-нравственном значении, в духовно-социальном, так сказать, смысле, школы-храмы, которые должна создать себе русская земля повсеместно ко дню памяти своего духовного просветителя и собирателя (преп. Сергия) и присоединить к ним, ко дню памяти основателя светского просвещения (основателя М<инистерст>ва Народ<ного> Просв<ещения> — Каразина), школы-музея, можно полагать, что такие школы-храмы и школы-музеи70 вызовут, по нравственному долгу, налагаемому историею, пожертвование не народа только, который охотно жертвует лишь на храмы, но и интеллигенции, готовой, быть может, жертвовать на школы и мало расположенной давать что-либо на храмы; вызовут пожертвования на то, что не может быть создано трудом непосредственных строителей, и пожертвования не деньгами только, но преимущественно вещами, церковною утварью с археологическим характером, книгами, инструментами и т. п.; и таким образом, в этом юбилейном труде приняли бы участие все... Однако, для того, чтобы вызвать пожертвования на школы-храмы со стороны интеллигенции (в пожертвованиях со стороны народа, по примеру Качимской школы, можно не сомневаться), — со стороны интеллигенции, привыкшей смотреть на отделение духовного от светского как на какое-то благо, нужно, чтобы интеллигенция признала обращение дарового в трудовое, принудительного в добровольное, и вообще, труд общий, совокупный — за высшую добродетель, за такую добродетель, которая безусловно приписывается только Богу, сотворившему все из ничего, ибо творение из ничего и есть безусловное отрицание дарового, наперед данного. Творить из ничего человек не может, а Творящий из ничего может, конечно, чрез него, чрез человека, воссоздать и создать все. Превращение дарового в трудовое и есть осуществление цели, блага, добра, царства Божия, бессмертия, воскрешения.

По первому вопросу71, поставленному под заглавием этой статьи, т. е. по вопросу «было ли что-либо сходное, аналогичное с нашими обыденными храмами на Западе и не оттуда ли они нами заимствованы» в «Русском Архиве» за 1894 год помещена заметка, в которой этот вопрос поставлен на психологическую почву, на почву коллективной психологии72; а с этой точки зрения построение обыденных храмов должно признать проявлением религиозного подъема, т. е. оно будет соответствовать тому, что на Западе — и особенно на дальнем, в Америке, — называется ревивалями, ревейлями, т. е. возрождениями, пробуждениями, религиозных чувств, точнее же их можно бы назвать религиозными взрывами. Эти религиозные взрывы бывают преимущественно в Америке — в стране гражданского и политического равенства и неравенства религиозного, в стране, где, можно сказать, для бедных нет религии, нет храмов, нет места и ничего, что бы служило для удовлетворения религиозного чувства бедных, так как в американских храмах все места на откупе и за дорогую цену, а потому, чтобы войти в американский храм, нужно прежде дорого заплатить за это73.

Наши религиозные подъемы, созидавшие в один день — или ночь — храмы, вызывались естественными бедствиями, каковы засухи, эпидемии и т. п. В малом виде эти подъемы совершаются у нас очень часто, почти каждый год, а иногда в одно лето несколько раз, и выражаются в общих молебнах о дожде, крестных ходах по полям и т. п. Высшего же своего проявления подъемы достигают в годины необычайных бедствий и выражаются построениями обыденных храмов. Западные ревивали, каков, например, ревиваль 1857—58 гг., начавшийся в Нью йорке74, вызываются обыкновенно промышленными и торговыми кризисами. Оживление религиозное и у нас, и на Западе начинается раскаянием; но тут и оканчивается сходство. Наше раскаяние не ограничивалось сокрушением, а переходило в дело, в дело созидания храмов, которое совершалось по решению целого мира (т. е. на вечах, мирских сходках), к такому решению приходили мгновенно, единодушно, без всяких прений; на религиозных же митингах в Америке раскаяние проявлялось в самобичеваниях, переходивших «в вопли, рыдания, в стоны, в крики, в скрежет зубов, в терзание волос». Такое раскаяние проявлялось первоначально у немногих, наиболее к тому расположенных, затем мало-помалу заражало и других, переходило на всех, а в некоторых доходило до высшей степени, «до бешенства, до конвульсий, выражалось диким вращанием глаз, пеною на устах». Такое возбуждение должно иметь какой-либо исход, оно его и находило сначала в самобичеваниях, а потом переходило в «ссоры, драки кающихся между собою, доходило до убийства»75. Раскаяние переходило в преступление, подтверждая, таким образом, взгляд западных психологов на коллективную деятельность толпы как на психические эпидемии. Читая рассказы о ревивалях, можно подумать, что религиозные подъемы, по крайней мере, в наше время, и могут приводить только к таким безобразиям, как это выше описано; поэтому и важно знать проявление этих подъемов в другой форме, в другом виде. Оживление у нас (наши ревивали) выражалось не в личном раскаянии, не в розни, а [в] усердной, дружной, изумительно быстрой работе, которая приводит в восторг, вызывает слезы умиления у присутствующих и участвующих в этой работе — «яко сподобишася видети, яже ни отцы видеша»76. Обыденные храмы — это памятники единодушия и согласия в молитве и труде, в мысли и деле, согласия столь редкого на земле вообще, а на русской в особенности. На обыкновенно бурных вечах тотчас же водворялась тишина, когда дело касалось построения обыденного храма, и вопрос решался без прений, единогласно и мгновенно. Это весьма редкие, светлые минуты в истории городов, для коих смутное время было обычным состоянием. Единодушие, теснейшее соединение производило даже больше, чем обещало: давали обет построить храм в один день, а устрояли его «в едино утро». Краткость времени, в которое «сподобил Господь соорудить храм»77, и производит наибольший восторг. В этом обете, только что данном и тотчас исполненном, чувствовалось некоторое подобие «Рече и бысть». Дело сделано так же скоро, как только сказка сказывается, — за одну ночь выросло целое здание; восходящее солнце увидало то, чего не видало заходящее. Было в этом что-то чудесное; это чудесное и вызывало восторг; и очень может быть, что этот здоровый восторг и производил исцеление, прекращал эпидемию, — это естественное чудо. В противоположность воззрению западных писателей, у нас коллективная деятельность производила не психическую болезнь, а исцеление. Таким образом, нельзя осуждать религиозные подъемы, возбуждения, если они и проявляются в таких неистовствах, как американские ревивали, потому что проявляются они так за недостатком надлежащего поприща, или дела; будь иначе, возбуждение, выражающееся в таких безобразиях, произвело бы нечто великое. Точно так же нельзя обвинять и музыку, когда она, пробуждая силы, находит исход для них только в преступлениях, как это рассказывает Толстой в «Крейцеровой сонате». Ревивали составляют необходимую принадлежность протестантских стран и служат, как говорит Лопухин, протестом против дробления, свойственного протестантизму и дошедшего в Америке до последних крайностей78. Там, в Америке, и нужно ждать поворота к единству, — потому, может быть, и православие пользуется в Америке благосклонным приемом79. Храмы, сооружаемые совокупными силами, служат, по преимуществу, выражением православия; даже в самой Америке, по свидетельству Мак-Гахан, Нью йоркская православная церковь есть «плод усердной, дружной, общей работы русских людей всех состояний»80. Хотя церковь эта и не была построена в один день, она имеет все существенные свойства обыденных храмов; тогда как храм в Чикаго, и в один день построенный, не имеет почти ничего общего с нашими обыденными храмами. Построение этого последнего храма не было вызвано ни голодом, ни мором, не было оно и памятником собирания земли; оно было вызвано недостатком места для чтений пастора Вильямса, которые происходили в небольшой пресвитерианской церкви, и почему-то решено было производить их в продолжение четырех недель утром и вечером; через две недели, по случаю большого стечения слушателей, обнаружился недостаток места; на третьей неделе решено построить к Воскресенью храм. Храм не был, однако, воздвигнут одним капиталистом, а по подписке, и эта подписка заняла более времени, чем самое построение; тем не менее храм был создан капиталом и наемным трудом, а не трудом добровольным, и не из материала, принадлежащего общине, т. е. всем, как лес при построении наших обыденных храмов. Чтения пастора Вильямса, вызвавшие религиозный подъем, ревиваль, благодаря лишь зиме не были перенесены под открытое небо и потребовали построения храма с печами (храм отоплялся тремя каминами) и освещением81. Самое существенное различие наших обыденных храмов от американского состоит в том, что для нас храм не место лишь молитвы, а сама молитва, дело спасения, даже именно воскрешение; постройка храма вызывается не теснотою помещения, а необходимостью внешнего выражения для молитвы, для исхода религиозного подъема, ибо у нас молитва от дела не отделяется. Но если русское православие остается верным себе и в Америке, то и протестантство, переходя в Россию, в виде проповедей Редстока, пашковцев82 и т. п., остается верным своей родине, Западной Европе, и проявляется в виде субъективных иллюзий спасения. Такие состояния могут сообщаться, заражать многих, и в сущности, представляют те же ревивали, но в самом лишь первоначальном их виде, в зачаточной форме. И, во всяком случае, эти одинаковые внутренние состояния многих не должно смешивать с подъемом общим, имеющим выражение в деле, в построении, например, храма, или другом каком-либо внехрамовом деле. Можно сказать, что Россия, видя ревивали лишь в зачаточном их состоянии, не знает настоящего протестантизма; его надо видеть там, где он не встречает никаких препятствий, как, например, в Америке, где он и проявляется в ревивалях, которые доходят до вышеописанных безобразий.

К протестантским патологическим явлениям нужно отнести и штунду, толстовщину, а также молокан, духоборов, все рационалистические и мистические секты... Старообрядство же представляет подобие православию и, быть может, у этих искренних чтителей и любителей старины сохранился еще обычай построения обыденных храмов, почти исчезнувший у православных. А может быть, по причине разрыва, этот святой обычай, как выражение единодушия и согласия, стал чужд тем и другим, и может восстановиться только после примирения их... Или же не станет ли выражением примирения самое построение школ-храмов, посвященных Пресвятой Троице как образцу единодушия и согласия, причем храм-школа с музеем, заключающим в себе памятники старины, памятники всем умершим, или музейский храм-школа, воздвигаемый совокупными силами всех живущих (сынов) для поминовения всех умерших (отцов) и посвящаемый Пресвятой Троице, в Коей чтим безграничную любовь Сына и Св. Духа к Богу Отцу, заменит школу, т. е. школу нынешнюю, заставляющую забывать отцов или даже вооружающую сынов и дочерей против отца-матери. Вместе с тем, этот музейский храм-школа, ставящий своим предметом знание и почитание отцов, все знание природы делает средством для выражения этого почитания. И, конечно, такая школа не будет уже возбуждать опасений, что дети станут выше отца-матери, опасений, которые возникают ныне в среде именно крестьян.

Таким образом, обыденные храмы, или православное религиозное оживление, обновление, получает полное свое значение лишь при сравнении с западными ревивалями, и особенно с ревивалями Запада дальнего. Православное оживление выражается не в протесте и отделении, а в воссоединении, как с врагами обряда, так и с его любителями, со старообрядцами и безобрядцами, идоло-лятрами и идео-лятрами, а также и в подъеме общей нравственности. Это внешнее выражение религиозных порывов совершенно согласно с проявлениями народной деятельности, как в помочах и толоках, вызываемых климатическими условиями, так и во время смут и нашествий; в 1612 году Россия была спасена, можно сказать, общею помочью, или толокою, как об этом уже и говорилось. Желательно было бы, чтобы эти частные, местные, временные и редкие подъемы обратились в непрерывное, постоянное, живое дело, в дело общее, хотя бы в виде лишь построения повсеместно храмов-школ с музеями при них, т. е. с храмами предков; и при этом должно быть положено в основу, принято за аксиому, что школы должны быть везде, где есть рождающиеся, а музеи везде, где есть умирающие. Даже такое лишь общее дело было бы уже врачеством против индивидуалистических душевных заболеваний в форме ревивалей. Но построение таких храмов-школ, построение обыденных церквей, есть только начало, есть самое незначительное выражение общего дела, ибо полное свое выражение общее дело найдет лишь в осуществлении чаемого, как об этом говорится в первом стихе одиннадцатой главы послания к евреям по синодальному переводу; в осуществлении чаемого (чаю воскресения мертвых) и заключается вся религия, все благо; музей же при храме есть лишь сень, подобие, а не само чаемое, не осуществление чаемого. Итак, при разрешении вопроса о храмах обыденных, о том, было ли что аналогичное им на ближнем и дальнем Западе, на ближнем и дальнем Востоке, нужно искать аналогию не во внешнем лишь выражении, а во внутренних, душевных движениях, которые у нас проявляются построением обыденных храмов, а в других местах могут выражаться в чем-либо другом, как ревивали на Западе... При такой постановке вопроса задача не расширяется только по объему и содержанию, но и получает не одно теоретическое значение, задача получает, вместе с тем, значение практическое, примирительное, объединительное... При сравнительном изучении проявлений общего религиозного чувства, выражающегося в религиозных подъемах, такое изучение не может остаться бесплодным. Если в построении обыденных храмов выражается сущность православия, а в ревивалях сущность протестантства, то руководители ревивалей, возбуждающие своими речами раскаяние личное, в предложении дела, которое соединило бы возбужденных, пробужденных ими, могли бы найти средство противодействовать розни. Построение храмов-музеев, храмов-школ, требуя для своего осуществления разнообразных профессий, представляет наилучшее дело, наилучшее средство для объединения разрозненных, особенно у протестантов с их крайностями — отрицанием икон и вообще всего внешнего, отрицанием дела как осуществления веры. Конечно, музейскую внешность, хотя бы музей был и всехудожественным, нельзя еще считать за осуществление чаемого, как это выше сказано, но музей будет и не ветхозаветною лишь сению, если будет заключать в себе не только побуждение, но и средство к осуществлению чаемого, т. е. если музей будет не всехудожественным только, но и всенаучным, и притом с аппаратом Каразина или же чем-либо подобным этому аппарату, который есть уже начало обращения слепой силы в управляемую разумом, смертоносной в живоносную; без такого же приложения естествознание бесцельно и смысла не имеет.

ПРЕДИСЛОВИЕ К СКАЗАНИЮ
О ПОСТРОЕНИИ ОБЫДЕННОГО ХРАМА В ВОЛОГДЕ 
83

Год тому назад, когда Москва готовилась к празднованию пятисотлетия со дня кончины преп. Сергия игумена Радонежского, в «Московских Ведомостях» (№ 254, сентября 13 д<ня>) появилась под заглавием «Храм св. Троицы при Румянцевском Музее» статья, автор которой (Сергей ***) предлагал воссоздать, в единение с музейским храмом во имя двух великих чтителей Триединого Бога свят. Николая чудотворца и преп. Сергия, малый деревянный храм св. Троицы, точное по возможности подобие первого Сергиева храма Троицы; автор высказывал при этом пожелание, чтобы в постройке храма приняли участие все своим личным трудом: священнослужитель — молитвой, ученый зодчий — археологич<еским> трудом и строением, живописец — кистью, владелец леса — материалом, рабочий — своим трудом, а самый храм был бы обыденным, был бы построен в один день, по примеру древней Руси. Мысль эта была весьма сочувственно встречена (см. «Московские Ведомости» от 17 сентября, № 258, ст<атья> «Письмо к издателю» Владимира *** и «Русское Обозрение» за 1892 г., август, стр. 758 84), и на постройку храма стали стекаться пожертвования; но вскоре же она встретила и неожиданное препятствие. «Ввиду того, что вышеозначенная благая мысль еще не получила официального утверждения, сочтено было долгом заявить, что всякие пожертвования пока преждевременны и не могут быть принимаемы ни редакцией газеты, ни управлением Румянцевского Музея». (См. те же Ведомости от 23 сентября № 264.) «Официального утверждения» и доселе еще не последовало, и мысль о постройке обыденного храма, по образцу Сергиева храма св. Троицы, остается доселе, т. е. ко второй по 500-летии годовщине его памяти, не выполненной... Желание напомнить как об этом неисполненном предложении, так и вообще о том, как исполнялось в древней Руси построение обыденных церквей, и побудило издать одно из доселе известных сказаний о постройке обыденных храмов, именно сказание о постройке храма во имя Всемилостивого Спаса, в 1654 году85 в Вологде «во избавление от смертоносныя язвы» («моровой чумы»*). Самому сказанию предпосылается небольшое сообщение о том, откуда и от кого пошел этот обычай и какое место занимало построение обыденных храмов по отношению к другим благочестивым обычаям древней Руси, как то частным и общественным молениям или крестным ходам.

Данные прежнего времени приводят нас к убеждению, что юбилейное празднование в виде крестного хода для своей полноты и для своего же увековечения должно быть завершаемо построением обыденного храма, если, конечно, мы хотим быть верны преданию, неизменно верны тем, кого поминаем, ибо поминовение от всей души, всею мыслию и сердцем, в чем заключается верность, может проявиться только в созидании храма, в коем соединяется пока все, для чего требуется ум и искусство человеческое. Память всероссийского чудотворца должна бы быть отпразднована всею Россиею трудом построения храмов Живоначальной Троицы во всех городах и селах, и в последних в особенности. Эти храмы Пр. Троицы, хотя бы не обыденные, но при всеобщем участии созидаемые, будучи таким образом плодом труда, труда умственного и физического, плодом знания и искусства всей России, могут и должны служить школами, а вместе хранилищем и старинных икон, утвари, вышедшей из употребления, и вообще музеем, не пренебрегающим, по примеру древней Руси, и памятниками светского происхождения. При таком праздновании храмы-школы, которые в настоящее время сооружаются кой-где**, были бы построены везде, во всей России, благодаря преп. Сергию, что было бы новым посмертным его чудом.

Чудо не совершилось по нашему неверию, или, точнее, по нашей неверности, измене своим предкам, притом в деле почитания их памяти. Если бы мы при составлении программы празднования юбилея обратились к истории, т. е. спросили своих предков: как нужно праздновать память великих подвижников Русской земли, — тогда наше празднование имело бы надлежащую полноту. Оно было бы не трудом только хождения, а и трудом построения, в котором чувства, вынесенные из хода, получили бы внешнее выражение, а не исчезли бы бесследно; оно было бы делом созидания образовательного, народообразовательного храма и поучительного памятника (музея).

Но что не было исполнено в пятисотлетнюю память смерти преп. Сергия, то может быть исполнено в 500-летнюю годовщину прославления памяти чудотворца, открытия его мощей, в 1922 году, если почин этому будет положен теперь же. День же прославления важнее, священнее дня смерти: последний относится к первому, как Суббота к Воскресению; к этому Воскресению и должен быть исполнен обет построения школ и музеев под кровом храмов живоначальной и нераздельной Троицы, соединяющей всех сынов у памятника всех умерших отцов.

Повсеместное же построение их может быть лишь плодом примирения духовного и светского, церковного и земского в общем деле просвещения, во исполнение обета, данного при первом просвещении Руси крещением. Русский народ крещен был, как известно, без предварительного оглашения или просвещения, т. е. крещение народа совершилось на том же основании, на каком крестят детей. Князь, дружина и старцы градские (земство) были восприемниками народа от общей купели. В восприемничестве же заключается долг всеобщего обязательного образования или, что то же, построения повсеместно храмов просвещения, долг, не исполненный ни к 900-летию памяти равноап. Владимира, ни к 500-летию памяти преп. Сергия, не исполненный, несмотря ни на голод, ни на язвы, как естественные следствия нашей вины в недеятельности и розни в деле просвещения.

Обычай строить по обету обыденные (единодневные, в один день) церкви для избавления города или страны от того или другого общественного бедствия — очень древний. «Первый пример обетной церкви, а может быть и обыденной»* 88, относится ко времени вел. князя Владимира, к 996 году**. Спасаясь от печенегов, преследовавших его, великий князь принужден был скрыться под мостом и дал обет построить церковь в случае избавления от угрожавшей ему опасности. «По удалении печенегов он немедля исполнил свой обет: ";постави церковь и створи праздник великий";». Главными причинами построения обыденных церквей служили мор и моровые поветрия. По новгородским летописям можно насчитать до 8 случаев построения обыденных церквей за период времени с 1390—1553 гг. в Новгороде и 5 случаев за время с 1407 по 1552 гг. в Пскове — по случаям мора*. Но обыденные церкви строились не в двух только этих городах, но повсеместно. Обыденная церковь была и в Московском Кремле. Вел. княгиня Софья Фоминишна (жена вел. князя Ивана III) «льстивою хитростью» убедила хана Ахмата уступить ей под церковь Ордынское подворье, находившееся в Кремле (против нынешнего Николаевского дворца). Вместо подворья и была обыденкой построена (около 1480 г.) обетная деревянная церковь во имя свят. Николая (впоследствии Николо-Гостунский собор**).

Первая мысль о построении обетной церкви от угрожающей опасности возникала или у всех жителей города, или у какого-либо одного лица — духовного или светского, которое сообщало свою мысль другим. Существовали обыденные (и посему — деревянные) церкви различное время: год, 23, 25 и 40 лет, иные же и более 150 лет, как напр<имер> церковь Происхождения честных древ или Спаса Всемилостивого, построенная в Новгороде ок. 1424 г. и простоявшая до 1592 г., когда она была заменена новой — церковью преп. Марии Египетской. В построении их участвовало все народонаселение города: одни таскали бревна, другие рубили, иные исполняли прочие работы. Ночью освещали работы, чтобы не остановить их; а самое освящение церкви должно было быть совершено в те же сутки. Посвящались церкви Спасителю или Божией Матери, или святому тому или другому, причем не было правилом избирать того святого, чья память праздновалась в самый день построения церкви. Иногда по случаю того или другого общественного бедствия строили сразу несколько обыденных церквей — две, три в одном и том же городе***.

В 1654 году моровая язва, опустошавшая московское государство, достигла и гор. Вологды: ходил ли кто или стоял или сидел «и тако забывся вмале вскоре умираху»89; ложившиеся вечером спать «заутра мертвии являхуся»90. Умиравших было так много, что священники едва успевали погребать их. «На сердце гражданом взыде еже создати алтарь имени Господню», создать его днем и ночью неотступно, «во еже бы Господь Бог утолил праведный свой гнев и помиловал люди своя от смертоносныя язвы»91. По назначении заранее дня и по получении благословения от архиеп. вологодского Маркелла, 18 октября вечером в первом часу ночи совершена была закладка храма. В постройке его приняло участие «множество народа: овии древие употребляху и назидаху, иннии на основание полагаху, а иннии из разных мест древие везяху: не бяше бо тогда на сооружение храма в готовности ничтоже, но все из разных мест приношахуся; а иннии мнози ради нощнаго мрака береста зажигаху и в руках своих на древесех ношаху». «На утрешний день» храм был готов, «точию стен не отесаху; последи же вскоре исправиша и ко уготовлению освящения с великим тщанием изготовиша»92, причем образа были взяты из других церквей. Тотчас же было совершено освящение храма, и к вечеру отслужена первая литургия. «И умилостивися благоутробный Господь, измени смерть на живот: преста бо от того дни в людех смертоносная язва»93... Местный летописец так занес о сем в свои записи: «лета 7163 октября 18 дня, належащу мору, на память св. апостола и евангелиста Луки, поставили единодневный храм во имя Всемилостивого Спаса Смоленского на Вологде, на старой площади, начали рубить против 18 числа в 6 часу ночи, а клали светочи и зажигали скалы на батогах, светили светло, а срубили за два часа до дни; а святить начали в 5 часу дни. И виде Господь веру и моление рабов своих и покаяние слезное о своих согрешениях, той великий гнев Свой на милость преложи и моровую язву утоли: и от того дне мор на Вологде преста»94. (См. Описание Вологодского Спасокаменского Духова монастыря, сост. П. Савваитовым. Спб. 1860 г., стр. 47.)

В увековечение памяти об этом чудесном событии вологжане постановили ежегодно праздновать этот день. За неделю до 18 октября доселе между гражданами соблюдается пост, а накануне после всенощного бдения вся ночь проводится ими без сна в обыденной церкви, в которой и читается печатаемое вслед за сим сказание. (См. «Москвитянин» за 1842 г., № 4, стр. 547-554, сообщение П. Савваитова.)95

Списков его нам известно два: один, хранящийся в библиотеке означенной вологодской обыденной церкви, по которому оно и напечатано здесь, и другой — недавно поступивший в библиотеку Московского Главного Архива Министерства иностранных дел.

Первый список — отрывок какого-то сборника, в 4-ку, XIX века (на бумаге 1810 год), именно листы 41-59. Лист 41 й содержит конец чина малого освящения воды, именно следующие слова молитвы: «...всякого врага и супостата, умири нашу жизнь, Господи, помилуй нас и мир твой и спаси души наша, яко благ и человеколюбец». Внизу этих слов пером нарисована водосвятная чаша, а по бокам ее крест и евангелие. Вверху страниц: «сказание о моровой язве». На обороте 59 го листа ничего не написано. Рукопись переплета не имеет и в очень недавнее время была оклеена белым листом писчей бумаги, на котором надпись о содержании рукописи, подобная находящейся в самой рукописи.

Другой список — архивский, в 4-ку, на 43 листах, конца XVIII в. (на бумаге 1790 год). Рукопись содержит: 1) службу на 18 октября (лл. 1-8); 2) канон Всемилостивому Спасу с акафистом Иисусу сладчайшему (лл. 8-25); 3) сказание (лл. 26-42; недостает конца) и 4) молитва ко Господу нашему Иисусу Христу (лл. 42-43). В молитве воссылаются прошения об императрице Екатерине Алексеевне, цесаревиче Павле Петровиче и пр. ...Находящиеся в этой рукописи по местам разночтения при издании все отмечены.

Сентябрь 1893 г.

ПИСЬМО В РЕДАКЦИИ
«ЕПАРХИАЛЬНЫХ ВЕДОМОСТЕЙ» 
96

Препровождаем нашу покорнейшую просьбу о доставлении сведений, касающихся построения обыденных храмов — этого и самого характерного явления Русской земли — {земли общин, артелей}, — и вместе самого загадочного, {ибо народ, способный в один день создать храм, в обыденной жизни своей отличается недружелюбием, постоянными раздорами, семейными разделами}. В видах собрания материалов для разрешения этой загадки усерднейше просим редакцию напечатать в своей уважаемой газете97 нашу просьбу для сведения всем интересующимся обыденными храмами, хотя бы как фактом коллективной психологии, этой новой науки98, {которая у нас, надо полагать, может получить первостепенную важность и опровергнуть и словом, и общим делом усвоенное на Западе мнение, уподобляющее совокупную деятельность психическим эпидемиям, повальным душевным болезням*}.

Просим также обратить внимание на прилагаемые при сем: 1) «Сказание о построении обыденного храма в Вологде» и сделать, если возможно, отзыв о предлагаемом в предисловии к сказанию способе празднования Юбилея чтителя Св. Троицы Пр. Сергия построением при всех, особенно сельских церквах, школ-храмов, посвященных Пр. Троице как образцу единодушия и согласия**. {Исполнение этого плана будет опровержением не словом, а делом (общим) мнения индивидуалистического Запада о совокупной деятельности.} 2) «Реформа библиотечного дела», облегчающая устройство не только больших, но и малых библиотек, которые составляют необходимую принадлежность всех народных школ, и особенно школ-храмов и вместе Музеев100.

О ДОСТАВЛЕНИИ СВЕДЕНИЙ, КАСАЮЩИХСЯ ОБЫДЕННЫХ ЦЕРКВЕЙ И ЖИЗНИ ПРЕП. СЕРГИЯ РАДОНЕЖСКОГО *** 101

Обыденные храмы — памятники единодушия и согласия в молитве**** и труде*****, в мысли и деле******, согласия столь редкого на земле вообще, а на Русской в особенности. Построение их даже в таких странах раздора, каковы Новгород и Псков, свидетельствует о согласии, правда, очень непродолжительном. На обыкновенно бурных вечах водворялась тишина, когда дело касалось построения обыденного храма, и вопрос решался без прений, единогласно и мгновенно. Это весьма редкие светлые минуты в истории городов, для которых смутное время было обычным состоянием. Единодушие, теснейшее соединение производило даже больше, чем обещало: давали обет построить храм в один день, а устроили его «в едино утро» (Полное собрание русских летописей, т. IV, стр. 97, 115); обещали построить один храм, а воздвигали два (там же, стр. 115). Несмотря на всю важность вопроса о построении обыденных церквей — он мало исследован. Ввиду этого весьма желательным является собрание по возможности всего, что известно о построении на Руси обыденных храмов, как особых сказаний о сем, так и всех мелких известий и указаний только на самый факт. Построение обыденных церквей по условиям освящения в некоторых местах могло быть заменяемо построением тем же способом, т. е. участием наибольшего числа и в наименьший срок, больших часовен* для совершения богослужения. Желательно иметь сведения о построении и их.

К предстоящему пятисотлетию открытия мощей преподобного Сергия игумена Радонежского желательно также привести в возможно полную известность: 1) все, что написано и напечатано, особенно в местных изданиях, о преп. Сергии, списки жития его, сказания об открытии его мощей и посмертных чудесах; и 2) историю распространения и почитания сего святого мужа, т. е. где существуют храмы или приделы в них, посвященные преп. Сергию, равно как насколько распространено в той или другой местности паломничество в Троице-Сергиеву Лавру для поклонения гробу преподобного.

Опыт указателя того, что было напечатано у нас на Руси о преп. Сергии, был помещен в 10 и 12 №№ «Библиографических Записок» (издаваемых в Москве)103. Желательно иметь сведения, пропущенные здесь или исправляющие какие-либо ошибки.

Лиц, желающих помочь в этом деле, просят присылать свои сообщения в Москву, Садовники, д. № 8, С. А. Белокурову. Имена доставивших сведения будут помещены на заглавном листе сборника этих сведений104 и будут свидетельствовать, что дух, создавший обыденные храмы, еще жив на Руси.

ПРОСЬБА К СТАРООБРЯДЦАМ О ДОСТАВЛЕНИИ
СВЕДЕНИЙ О ХРАМАХ ОБЫДЕННЫХ И О ПРИНЯТИИ УЧАСТИЯ
В СТРОЕНИИ ХРАМОВ-ШКОЛ, ПОСВЯЩЕННЫХ БОГУ СОГЛАСИЯ,
ПРЕСВЯТОЙ ТРОИЦЕ 
105

Искренним любителям и верным хранителям русской старины, именующим себя старообрядцами, просьба о доставлении сведений о храмах обыденных, об этом исконном и спасительном русском обычае, и о преподобном Сергии — чтителе Пресвятой Троицы как образца единодушия и согласия, — во имя коего мы и просим почитающих, как и мы, преп. Сергия не оставить нашей всенижайшей просьбы без ответа и исполнения.

Обыденные храмы — памятники единства и согласия не только в вере, но и в обряде, памятники единства внутреннего и внешнего Русской земли, кончившегося с прискорбным появлением розни в обряде. Время процветания обыденных храмов относится ко времени царствования трех старших собирателей земли русской, и особенно к царствованию последнего из них — Ивана IV го, когда он не был еще грозным по причине благотворного влияния на него всероссийского святителя Макария. Еще младенцем Иван IV й участвовал или присутствовал при созидании однодневного храма на старом Ваганькове, а затем и на крайнем Востоке тогдашней России, в Казани, и на крайнем Западе ее, в Нарве, и едва ли не во всяком городе, им взятом, он ставил прежде всего однодневный храм. Время Стоглава было золотым веком обыденных или обыночных храмов, потому обыденные храмы и должны бы быть драгоценны для любителей старины. Единодушие и согласие, проявлявшиеся в строении обыденных храмов в пору собирания, спасло русскую землю в эпоху распадения, в смутное время, и много помогло восстановлению единства при двух новых собирателях, Михаиле и Алексее; ибо, как говорили послы: «А теперь Московского государства люди наказались все и пришли в соединение». С прискорбным отделением любителей старины от церкви, по-видимому, прекращается строение обыденных храмов; но не сохранился ли этот старинный обычай у старообрядцев, называющих свои общества святым именем согласия? Строились ли такие храмы (или, за неимением архиереев, обыденные часовни в поповщине) в конце XVII, а также в XVIII и XIX веках? Желательно также знать, почтили ли память чудотворца Сергия в пятисотлетнюю годовщину кончины его чтители старого обряда; и — вообще — существуют ли у них храмы или часовни во имя преп. Сергия?

Желательно, конечно, было бы не ограничиваться собиранием лишь сведений о храмах, часовнях и моленных, обыденных в смысле совокупного всеобщего действия вообще и особенно в короткий срок, и собиранием сведений о преп. Сергии, — желательно было бы позаботиться о восстановлении старинного обычая строения храмов, и притом вместе со школами, строения повсеместного, ко дню пятисотлетнего почитания открытия святых мощей чудотворца, чтимого одинаково и церковными, и старообрядцами, в воспоминание того времени, когда прискорбного разделения еще не было; желательно также, чтобы эти храмы-школы были посвящены Пресвятой Троице как образцу единодушия и согласия.

При построении школы в Русском Качиме принимали участие и старообрядцы. «В числе привезших бревна на школу были все наличные раскольники нашего села, не исключая и их попа» (П. Мироносицкий. «Из дневника учителя церковно-приходской школы». Киев, 1895 г.).

Обращаясь по вопросу о храмах обыденных, т. е. о совокупном труде в деле просвещения и познания, к церкви православной, нельзя оставить и старообрядство, для которого обыденные церкви не могут быть чужды, а должны напоминать ему время Макария, особенно для старообрядства дорогое. Средину этого (XVI) века можно признать веком и религиозного и политического подъема, когда начался обход Ислама, движение на Восток и переход за Урал106.

ОБЫДЕННЫЕ ЦЕРКВИ НА РУСИ 107

К пятисотлетию открытия святых мощей Сергия Радонежского,
Миротворца и Избавителя от смут

1. С. А. Белокуров. О доставлении сведений, касающихся обыденных церквей и жития преподобного Сергия Радонежского.

2, Его же. Запрос Рижскому Археологическому Съезду 1896 года.

3. Les épidémies psychique et la foule criminelle. Revue des revues. 1894. № 1.

И для всякого предыдущего археологического съезда Уваровский вопрос, предложенный г. Белокуровым: «было ли что-либо сходное с нашими обыденными храмами на Западе и не оттуда ли оно заимствовано, или же обычай строения таких церквей в годины бедствий есть самородное явление», — имел бы важное значение; но особенно уместен он для того съезда, который соберется в Риге, на рубеже России с Западом, где, по-видимому, соединены будут все условия для всестороннего обсуждения дела, где могут в решении его принять участие и западные ученые, духовные и светские*. Рига находится в соседстве с Псковом и Новгородом, в которых, как и на всем лесном Севере России, а по всей вероятности и [в] Сибири, наичаще созидались обыденные храмы.

Обыденные храмы, т. е. храмы, созидаемые по обету совокупными усилиями в один день, это памятники единодушия и согласия в молитве и труде, в мысли и деле, согласия столь редкого на земле вообще, а в особенности на Руси, история которой началась признанием в себе порока розни и этим как бы указала и на конечную свою цель — согласие и единодушие. Для устранения внешней розни Русь призывает иностранца, а для внутреннего примирения принимает Христианство, под влиянием которого рознь обращается в согласие, так что построение обыденных храмов даже в таких классических местах раздора, как Новгород и Псков, напоминающих по оживленной (истребительной) борьбе западные города, свидетельствует о глубокой внутренней потребности согласия, хотя бы оно было непродолжительно в действительности. На вечах, обыкновенно бурных и шумных, нередко переходивших в побоища, водворялась тишина, и вопрос о построении обыденных церквей решался мгновенно, единодушно, без прений.

Обыкновенно единогласие (не говоря уже об единодушии) считается невозможным и даже нежелательным. На единогласие в учреждении смотрят как на порок, приводящий к гибели; а между тем построение обыденных храмов — святое дело — не находило ни одного противника. Отсюда и можно заключить, что главная причина розни скрывается не в людях, а в отсутствии дела безусловно благого и святого, дела, которое было бы одинаково дорого для всех. Храм, воздвигнутый в один день, как бы мал он ни был, есть чудо, и тем более дивное, что он воздвигался трудом безденежным («работающий народи мзды не взимаху») и всенародным: «овии древие употребляху и назидаху; а иннии на основание полагаху, а иннии из разных мест древие везяху, не бяше бо тогда на сооружение храма в готовности ничтоже, но вся из разных мест приношахуся»108, т. е. требовалось, чтобы все было трудовое и ничего дарового.

Это были светлые минуты в нашей жизни: «не бяше бо тогда видети, или слышати во граде и в весех татьбы, и разбоя, лжи и клеветы, гнева, ярости и обиды, и всякия злобы; но бяше любовь велия». В эти минуты наш народ был истинно-христианским, ибо в единодушном, беззаветном труде на пользу общего, святого дела и раскрывается нравственное значение высочайшего догмата христианства, догмата о Святой Троице неслиянной и нераздельной, где единство не есть подчинение, а неслиянность не есть рознь.

В этом-то единодушии, соединяющем многих на единое дело, и заключается, быть может, разгадка того, что такое Русь, в чем ее самобытность и на что она способна. В этой стране редких минут согласия, зато согласия не только внешнего, но и внутреннего, т. е. единодушия, Преподобн. Сергий и воздвигнул храм Пресвятой Троице как образцу величайшей добродетели единодушия, не минутного, а вечного, конечно для того, чтобы эти редкие минуты согласия в народе обратить в постоянное состояние, в неразрывное единство, и тем начать осуществление той конечной цели, которая крылась в самом признании в себе порока и греха розни. Храм Пресвятой Троицы в обители Сергия был «аки зерцало». Потому-то обитель Св. Троицы служила и обличением розни, и призывом к соединению. Воззрение на этот образ единодушия и согласия не допустило погибнуть государство Московское от Шемякинской усобицы109 и утратить единство именно тогда, когда появились новые враждебные Пр. Троице орды Казанская, Крымская и особенно Османская, сокрушившая Константинополь, что сделало Москву последним убежищем Православия, и она вместе с именем Третьего Рима приняла на себя новый долг, стала понимать свое назначение во всемирной истории. После падения Второго Рима Старый Рим, в лице пап и преданной им Польши, пользуясь нашими раздорами, задумал поразить Православие в его последнем убежище и обратить нас в орудие своего властолюбия для подавления протестантского восстания, что и могло бы быть исполнено в Тридцатилетнюю войну, если бы папство успело поработить Московское государство; но взятие Москвы поляками показало только, что истинною столицею была Свято-Троицкая обитель Пр. Сергия. Она-то и соединила весь народ «как одного человека» и спасла не Россию только, но и Запад: ибо исключительное господство Католицизма, т. е. духовного ига без всякого протеста, было бы таким же злом, как и исключительное господство протестантской розни, не сдерживаемой никаким авторитетом; совместное же их существование ясно указывает, что благо заключается в Царстве Живоначальной Троицы, где единство не есть иго, а самостоятельность не есть рознь.

Такова логическая связь между вопросом о построении обыденных церквей, как памятников единодушия, и делом жития Чтителя Пресвятой Троицы, Сергия Радонежского, Миротворца и Избавителя от смут. Это именно тот святой, какой нужен в переживаемую нами эпоху, так что вполне прав г. Белокуров, соединив их в своем воззвании о доставлении сведений по этому предмету. Воззвание это было разослано ко всем редакциям Епархиальных Ведомостей, архивным комиссиям и т. п. учреждениям. Пользуемся случаем огласить его и среди читателей «Русского Архива». Вот оно.

«Несмотря на всю важность вопроса о построении обыденных церквей, он мало исследован. Ввиду этого весьма желательным является собрание по возможности всего, что известно о построении на Руси обыденных храмов, как особых сказаний о сем, так и всех мелких известий и указаний только на самый факт. Построение обыденных церквей по условиям освящения в некоторых местах могло быть заменяемо построением тем же способом, т. е. участием наибольшего числа и в наименьший срок больших часовен для совершения богослужения. Желательно иметь сведения о построении и их.

К предстоящему пятисотлетию открытия мощей Преподобного Сергия игумена Радонежского желательно также привести в возможно полную известность: 1) все, что написано и напечатано, особенно в местных изданиях, о Преп. Сергии, списки жития его, сказания об открытии его мощей и посмертных чудесах; и 2) историю распространения почитания сего святого мужа, т. е. где существуют храмы или приделы в них, посвященные преп. Сергию, равно как насколько распространено в той или другой местности паломничество в Троице-Сергиеву Лавру для поклонения гробу Преподобного.

Опыт указателя того, что было напечатано у нас на Руси о Сергии, был помещен в 10 и 12 №№ «Библиографических Записок» 1892 года. Желательно иметь сведения, пропущенные здесь или исправляющие какие-либо ошибки.

Лиц, желающих помочь в этом деле, просят присылать свои сообщения в Москву, Садовники, д. № 8, С. А. Белокурову. Имена доставивших сведения будут помещены на заглавном листе сборника этих сведений и будут свидетельствовать, что дух, создавший обыденные храмы, еще жив на Руси».

Несмотря на важность приведенного воззвания, некоторые Епархиальные Ведомости отказались его напечатать. К счастью, единомышленников в таковом полном нежелании оказать хотя слабую помощь в благом деле было мало; но зато и деятельных помощников, как нам передавали, явилось немного, и тем более нужно быть благодарными к этим немногим отзывчивым людям. Мы с особым удовольствием помещаем их имена в нашем издании и с своей стороны присоединяем искреннюю благодарность за помощь, оказанную ими в деле, одинаково дорогом для всех русских, в деле приготовления к единодушному празднованию всей Россией (т. е. Великой и Малой, Белой, Новой Россией, не только Восточной и Северной, но и Западной и Южной) 500-летия открытия святых мощей Сергия, т. е. его мощи, проявлявшейся еще с большей силой по смерти, чем при жизни, мощи, спасавшей наше отечество и от Восточных, и от Западных нашествий, творившей чудеса и вне его, в латынех, для спасения Православия от подчинения его игу папскому*. Но, спасавший от подчинения, от розни, он, дерзаем верить, явится «скорым помощником» и в деле нашего примирения с Западом, примирения, не исключающего, а предполагающего нашу самобытность; в обыденных же храмах, надо полагать, и заключается она: ибо у западных народов мы не встречаем даже слова «обыденный».

В ответ на воззвание С. А. Белокурова, сколько нам известно, получены с двух сторон России сведения о почитании Сергия. Эти сведения могут считаться типичными для двух краев России — Северо-Восточной и Юго-Западной. Первая оказывается ревностною чтительницей Сергия, другая еще мало или вовсе не слыхала о великом подвижнике Севера, защитнике и кормильце русского народа.

Одно известие идет из Лукояновского уезда Нижегородской губернии, из села Старо-Рождествена (или Староселья, Тагаева тож) и Шишардеева. Самые названия сел указывают на инородческое их происхождение, а сведения, сообщаемые из них, свидетельствуют о полном их обрусении. Из сообщений священника этих сел, отца Иоанна Лаврова, узнаем, что хотя в сказанных селах нет ни храмов, ни приделов имени Сергия, тем не менее день 25 сентября почитается как храмовой праздник. Просматривая календарь Нижегородской епархии, мы с удивлением замечаем в этом крае, проявившем столько любви к отечеству, почти полное отсутствие храмов, посвященных памяти Пр. Сергия, с именем которого неразрывно связана любовь к отечеству. Потому-то сообщения отца Иоанна и драгоценны для нас, и весьма было бы желательно, чтобы и другие священники последовали примеру досточтимого пастыря Старо-Рождествена. Они доказывают, что имена, носимые церквами, не всегда указывают на тех святых, которые пользуются наибольшим почитанием населения; потому-то и нужны живые, местные сообщения: по ним лишь можно составить себе полное представление о почитании Преподобного в пределах России. Родители часто, пишет отец Иоанн, просят дать их детям имя Сергия; в очень многих домах есть его иконы. Паломничество очень развито, и есть, по-видимому, ежегодные посетительницы Лавры, смотрящие на нее как на свой приходский храм, куда и отправляются для говенья*.

Совершенно иные сведения идут из другого конца России, от преподавателя Каменец-Подольской Духовной Семинарии Осипа Ивановича Федорова. Обыденных храмов в Подолии нет и никогда не существовало110. Об обыденных церквах говорит в письме своем священник г. Сольвычегодска отец Тихон Чулков. Все эти сведения будут полностью помещены в книге г. Белокурова, которой мы с нетерпением ожидаем.

Принося глубокую благодарность всем, кто отозвался на воззвание г. Белокурова, мы должны указать, что в сущности таковой же запрос идет и с Запада от представителей вновь возникшей науки «Коллективной Психологии». Эта наука, изучающая психологию толпы, почти единогласно, устами всех своих западных адептов, утверждает, что стечение народа, «толпа дает в результате нечто много худшее, чем могли бы дать единицы, ее составляющие»111. «Пусть мне укажут армию, как бы она ни была хорошо составлена, которая могла бы по своему почину (spontanément) действовать лучше, чем по плану, составленному самым посредственным штабным офицером»**. Словом, среди западных ученых (Сигели, Барбаста, Тарда, Ферри, Нордау113) распространено мнение о том, что толпа действует на отдельных единиц понижающим образом, совокупная деятельность собрания людей уподобляется психическим эпидемиям, собрание людей есть толпа, где всегда преобладают низшие инстинкты и страсти***.

Но построение обыденных храмов ясно опровергает это мнение. Оказывается более справедливым убеждение нашего народа, что совокупность людей образует не толпу с разнузданными, грубыми стремлениями, в которой благоразумный средний человек обращается в дикаря, зверя, но «мир», т. е. общество, в котором царят согласие и единение, для единого дела, в котором отметается греховный элемент частных составных единиц, и человек от святости общего дела очищается и достигает небывалой духовной высоты.

Таким образом, история обыденных церквей необычайно важна и для Запада. Но чтобы решить вопрос о них, необходимо проникать в глубину народной души, а между тем даже для знатоков русской жизни, как, например, В. И. Даль, обыденные храмы являлись как предание, т. е. миф, хотя построение такого храма в Вологде относится уже к царствованию Алексея Михайловича. Надеемся, что обсуждаемый вопрос найдет должный ответ на Рижском съезде, а затем, что могло бы быть лучше, как к 500-летию празднования открытия мощей Пр. Сергия, т. е. в 1922 году, дать тому же вопросу ответ делом, доказывающим, что дух, создававший обыденные храмы, еще не угас на Руси, чем мы и явили бы себя истинными чтителями Животворящей Троицы, соединяющей всех сынов у памятника всех умерших отцов.

ДОБРЫЙ ПОЧИН 115

Наше упование, что дух, созидавший в Древней Руси обыденные церкви, еще не угас, нашло себе новое и сильное подтверждение. Старая Русь при обилии лесов строила в один день храмы из дерева; Новая Русь, при оскудении лесов, нашла новый материал для созидания храма совокупною деятельностию в тот же короткий срок. Такова живучесть этого духа. Рабочие Бежицкого завода* соорудили в один день храм из старых рельс**. Не удивительное ли дело, что новый дух, созидающий железные дороги, у нас на Руси должен был уступить старому духу, стать орудием его, дать материал для построения храма. Обильный строительный материал, который дают железные дороги, не облегчает ли в значительной степени осуществление того плана празднования 500-летнего юбилея открытия Св. мощей Пр. Сергия, о котором говорится в предисловии к «Сказанию о построении обыденного храма в Вологде»***, т. е. повсеместное устроение школ-храмов, посвященных Пресвятой Троице как образцу единодушия и согласия, великим чтителем Которой и был Препод. Сергий — страж Самодержавия и единства Русской земли. Если великое открытие, великий подвиг создания из старых рельс нового обыденного храма не нашли себе подражателей, то, может быть, виною этого лишь крайняя скромность Бежицких рабочих. Много различных употреблений было делано из старых рельс, но только Бежицкие рабочие додумались принести из них жертву Богу, т. е. сделать наконец то, что нужно было сделать прежде всего.

ОТВЕТ «БРЯНСКОМУ ВЕСТНИКУ» 116

Брянский Вестник по поводу нашей статьи «Добрый Почин» говорит:

«На Бежицком рельсо-прокатном заводе есть две церкви. Одна из них (главная) пятиглавая, начата строением в 1880 году и кончена в 1884 году, когда 23 сентября и освящена во имя Преображения Господня. Устроена она из рельсов, и как внутри, так и снаружи обита деревом и окрашена разноцветными красками. Другой храм (но также не обыденный) построен в 1882 году и освящен в июне во имя св. апостолов Петра и Павла. В том же (1882) году 11 декабря церковь эта сгорела, но через одиннадцать дней восстановлена и вновь освящена 23 того же декабря. В 1894 году Петропавловский храм перенесен на другое место и освящен 15 января текущего 1895 года».

В опровержении редакции Брянского Вестника можно видеть блестящее подтверждение. Храм Св. Апостолов трижды был созидаем и все три раза в короткий срок. В первый раз был построен менее чем в полгода, ибо освящен в июне того же 1882 года, в который и заложен. Во второй раз в одиннадцать дней, зимой, в самые короткие зимние дни. В третий раз, самое большее, построен (т. е. перенесен) в год, а вероятно, гораздо меньше. Конечно, редакция очень хорошо сознавала, что однодневность вовсе не важна и если нужен короткий срок, то именно потому, что краткость времени построения требует наибольшего совокупления сил (хотя бы не обыденные, но при всеобщем участии созидаемые, как сказано в предисловии к сказанию о построении обыденной церкви в Вологде), но редакция именно и умолчала о способе построения: желанием и участием прихожан в работе (т. е. рабочих завода) или же наймом. Если же окажется, что Бежицкий храм построен наймом, то будет ясно, что дух новой, а не древней Руси проявился в построении этого храма.

О БРАТСКИХ ПОМОЧАХ И ТОЛОКАХ, О ДОСТАВЛЕНИИ СВЕДЕНИЙ
О НИХ И КОМУ СЛЕДУЕТ СОБИРАТЬ ЭТИ СВЕДЕНИЯ В РОССИИ,
ОБРАБАТЫВАТЬ ИХ И ПРОЧ., А ТАКЖЕ О ПРИМЕНЕНИИ ЭТОЙ
ПОМОЧИ В РОССИИ 
117

(К статье «Об обыденных храмах» как вопросу коллективной психологии)

Прочитав просьбу о доставлении сведений касательно построения обыденных храмов и по поводу этой просьбы — статью «Русского Архива», которая в обыденных храмах видит сильный аргумент против усвоенного Западом учения о преступной толпе и деятельности ее, как психической эпидемии, — не можем не заметить, что редкость построений обыденных храмов значительно ослабляет силу этого довода, а потому и считаем необходимым к аргументу от обыденных храмов — этих памятников единодушия и согласия, произведений церкви как глубочайшего общения, — присоединить аргумент толок и помочей, явления, или же действия, аналогичного, хотя и не достигающего такой глубины единодушия и согласия, как однодневное строение храма совокупными усилиями всех. Единодушие и согласие, которое проявляется в самой высшей степени в построении обыденных храмов, проявляется также в помочах и толоках, только в степени низшей, но зато в помочах и толоках это единодушие и согласие выражается не в редкие лишь минуты, как при построении обыденных храмов, а постоянно, ежегодно, повсеместно, как у русских, так и инородцев, живущих в России. Впрочем, постоянство и повсеместность помочей и толок, так же как и участие в них души и нравственного начала, есть вопрос, который может быть решен только тогда, когда, во-первых, помочи и толоки будут выделены из массы юридических обычаев, к которым их неправильно относят, как об этом будет сказано ниже; во-вторых, когда сведения о них будут собраны отовсюду, и особенно из дальних, захолустных мест, в которых они не подверглись, или мало подверглись, влиянию городской жизни; и в-третьих, когда сведения, таким образом собранные местными интеллигенциями, будут разработаны не экономистами и юристами, а психологами. В Русской земле — в земле общин, мирских сходок, артелей, братчин — вопрос о помочах и толоках, так же как и о храмах обыденных, вопрос психологии коллективной, есть вопрос самый существенный и коренной; а потому очень странно, что Психологическое Общество в центре Русской земли, при старейшем Русском Университете, не обратило внимания на этот вопрос118, хотя он — самый характерный в психологии Русского народа, и притом такой, который всей философии, всем частям ее, может дать новый вид. Вопрос этот соединяет теоретическую и практическую философию в одну, в философию проективную, т. е. такую, которая мысли или представлению всеми живущими всех умерших и познанию силы умерщвляющей (природы) дает не субъективное, или мысленное, значение, а считает исполнением Заповеди Божией, долгом человеческим обратить мысленное в действительное (осязаемое) чрез всемирную помочь или толоку, т. е. чрез объединение всех разумных сил для обращения слепой, смертоносной силы в живоносную. Проективная философия и в Теологии видит не идеал, а проект уподобления Триединому Существу (Богу отцов) людей, точнее сынов, не в отдельности, а в их совокупности, т. е. братстве; в Психологии же проективная философия бессмертие (неразрушимость) предполагает доказать не тем, что возможно бестелесное существование, не отделением душ от тел, а действительным возвращением тел душам (всеобщее воскрешение); и средством для такого возвращения будет служить физика земли и всех миров, т. е. все естествознание, и притом как знание регулирующее, правящее, а не остающееся при одной мысли, как знание, обращающее все множество бездушных миров настоящего (Космология) в миры, одушевленные, направляемые душами прошедших поколений.

Психологическое общество при Московском Университете существует уже много лет и сделало многое. Занималось оно и гипнотизмом, и другими подобными болезненными явлениями, и могло бы быть названо психиатрическим, если бы исцелило человека от этих болезней, т. е. нашло бы средство укрепить расслабленные души, способные подвергаться внушениям, но оно само было загипнотизировано. Не оставляя гипнотического колдовства, занималось оно и вопросом о свободе воли и несомненно доказало, что человек свободен, как птица в клетке, т. е. свободен лишь в возможности, а не в действительности, занималось оно в лице своего председателя119 вопросом о бессмертии души и, отрицая действительное существование времени, доказало бессмертие, но, конечно, лишь мнимое. Точно так же один из его членов, следуя основной заповеди философии — «познай самого себя», т. е. знай только себя, отрицал существование смерти, потому что сам еще жив, а смерти других не замечал120; напрасно инфлюенца, а потом и холера доказывали ему существование смерти, — для человека, знающего только себя, все эти доказательства остались бессильными. Живя в мире мысли, не признавая, согласно критической философии, ни времени, ни пространства, не признавая ничего кроме самих себя, Психологическое Общество не только может быть названо не-русским, но и определенно германским, потому что, живя вне мира и пространства, Психологическое Общество по мысли и чувству находится в Германии и до сих пор не знает и знать, по-видимому, не хочет страны, в которой живет на самом деле, а казалось, должно бы было сознавать, что живет в земле не общин только и артелей, но также и в земле братских (а не хозяйственных лишь) помочей и толок, в земле, которая строением обыденных церквей возвела коллективное действие в священное дело; при сознании же этого Психологическому Обществу было бы обязательно сделать главным предметом своих знаний психологию коллективного дела, которое, ничего не исключая, все объемлет, все в себе вмещает; на нем же, на Психологическом Обществе, лежала бы и обязанность обратиться с призывом о доставлении сведений о помочах и толоках, и этот призыв оно могло бы напечатать в Губернских Ведомостях, подобно тому, как призыв к доставлению сведений касательно обыденных храмов был напечатан в Епархиальных Ведомостях. Подобно тому, как о храмах обыденных сделан запрос к будущему Съезду в Риге, так и Психологическое Общество чрез тот же Съезд могло бы сделать запрос Западу и Востоку о том, было ли и там что-либо подобное нашим помочам и толокам или же они составляют самородное явление Русской земли? Особенно было бы обязательно для Психологического Общества сделать такой запрос относительно Востока, когда Археологический Съезд будет назначен в какой-либо из восточных наших окраин.

Помочи и толоки имеют свою историю, хотя и не исследованную еще, и конечно, потому, что наша, т. е. не-русская, хотя и пребывающая в России, наука оказывается неспособною заняться исследованием того, что не делала предметом своего исследования Западная наука, потому ли, что таких явлений, как в России, на Западе нет, или же они выражаются там в иной форме; как бы то ни было, но истории помочей нет, хотя в некоторые эпохи они и получали у нас широкое применение, как например, в так называемое смутное время и особенно в безгосударное, когда Москва была занята поляками, а Лавра осаждена или же едва вышла из осады. Города сносились тогда между собою отписками, которых много собрано во II м томе актов археографической экспедиции*. Отписка, например, вычегородцев к пермичам хочет со всею Пермской землею от мала до велика посоветоваться, чтобы жить и умереть вместе, друг друга ни в чем не выдати (№ 102, а также №№ 91, 97 и 99 и пр.). К таким же помочам в настоящее время должно быть отнесено построение школы в Мордовском Качиме, к сожалению не нашедшее себе подражания и вообще мало известное, а между тем оно в высшей степени замечательно; описание этого построения («Пензенские Епархиальные Ведомости» 1892 года, октябрь, № 20) можно назвать былью о том, как дети, т. е. сыны и дочери крестьян-мордвов, построили школу с помощью своих отцов, родных и духовных (священника и учителя), и особенно с помощью тех двух мужей, которых нельзя не назвать восприемниками, крестными отцами церковной школы, — церковного сторожа, из запасных унтер-офицеров, и того великого мужика, который ходил по избам, просил, умолял и, наконец, достиг цели. Да будет имя его, а равно и тех, кто пробудил в нем священную ревность, благословенно отныне и до века!..

Не в качестве лишь исторического вопрос о помочах и толоках может и должен быть допущен на историко-археологический Съезд, — и как вопрос психологический он не может быть чужд этому Съезду, ибо участие психологии и проективной философии дало бы единство, смысл и душу бессвязному собранию археологических вопросов, т. е. открыло бы людям, как сынам, значение безжизненных останков прошедшего, отцов, при превращении проективного, мысленного в действительное, в живое. Психологическое или философское общество может и даже обязано объединить все общества, все съезды от Археологического до естественного в одном общем деле, если, не признавая объективности, оно не ограничится, однако ж, и субъективностью, а признает проективность человеческой мысли.

[Последующий текст со слов «И помочь, и толока начинаются призывом Бога в помочь и в толоку» до слов «могут принять участие... как любящие русский народ, так и ненавидящие его» вошел впоследствии в статью «О значении обыденных церквей» (см. в настоящем томе).]

ПО ПОВОДУ СТАТЬИ С. С. СЛУЦКОГО
«ХРАМ СВ. ТРОИЦЫ ПРИ РУМЯНЦЕВСКОМ МУЗЕЕ» 
121

«...Благодарение Богу, христолюбивое усердие не перестает созидать алтари и храмы, и на одной неделе не один алтарь освящен и не один еще готовится к освящению»122.

В статье Сергия, скрывшего свою фамилию под 3 мя соединенными, но не сливающимися звездами, как бы под символом Св. Троицы, следовало бы первый эпиграф сократить и оставить только конец, который доказывал бы, что Москва первой половины XIX века была не ниже, не хуже, по чувству, по крайней мере, чем Москва XV, XVI веков, когда строились обыденные храмы. Ответ на это воззвание покажет, способна ли Москва XIX столетия предпочесть сознательно обычай древних веков слепой суеверной моде нашего отрицательного века.

«Во время внутреннего объединения и освобождения от ига мусульманской орды <пр. Сергий> подымал», во-первых, не знамя только, но и хоругвь Св. Троицы, как бы говоря своим почитателям, что из-за почитания его не следует забывать чтимого им Триединого Бога. Во-вторых, не события только (объединение и освобождение) вызвали поклонение Св. Троице, а само поклонение хотело быть подобием нераздельной <и> неслиянной Троицы, хотя и весьма далеким от чтимого образца. Автор отвергает не только живоначальную, но нераздельную и неслиянную Св. Троицу как образец и полагает, что только храм Сергия имеет нужду в пополнении храмом Троицы, который представляет решение вопроса о соединении храма и музея. Согласно статье Сергия***, Москва имеет три органа памяти по числу трех великих духовных деятелей, но отделять трех великих ее деятелей, двигателей объединения, как и разделять самую память, значит действовать не согласно с учением Пресв. Троицы. Церковь соединила память сперва трех святителей, потом присоединила к лику их четвертого, а теперь следует присоединить пятого к собору четырех Московских чудотворцев*, которые также были чтителями Триединого Бога, и день 5 го октября был бы днем памяти не четырех Московских святителей, а пяти Московских чудотворцев123. (Автор оскорбляет Москву, полагая, что не найдется достаточного усердия для бесплатного построения храма.)

Если не должно отделять музеев от храмов, то не следует и совершенно сливать их. Конечно, не те немногие рукописи и старопечатные книги, которые находятся при Успенском Соборе и Чудовом монастыре**, называет автор Музеем, а самые собор и монастырь. Но, не отличая их в нынешнем состоянии от музеев, уничтожают науку и подлинный Музей, так же как если бы Музей в его отдельности от храма назвали храмом, то уничтожили бы веру и сузили знание и дело. Вопрос о соединении светского и духовного, знания и веры, Музея и Храма, в высшей степени трудный вопрос, но который стоит на очереди.

В 4 м параграфе говорится, что «для храма нужны только стены, а древние иконы, священные сосуды, книги нашлись бы в хранилище Музея», но тут забывается, что к Евангелию, лежащему на престоле, к сосудам, стоящим на жертвеннике, прикасаться не могут светские руки.

Первый параграф с недостаточною ясностью высказывает вопрос о том, способна ли Москва, освящавшая не один храм на одной неделе в тридцатых годах XIX столетия во время холеры, будет ли она способна в конце XIX столетия построить храм, имеющий и религиозное, и научное значение?

Второй параграф делает три капитальные ошибки: разделяет органы памяти Москвы, отделяет и трех ее объединителей, лишает догмат Троицы — не только живоначальной, но нераздельной и неслиянной, — значения заповеди и образца, признавая притом, что только Храм Сергия имеет нужду в пополнении храмом Троицы.

Третий параграф: С*** делает из безденежного построения храма (неосуществимый) идеал, а не проект.

Четвертый параграф: говорит догматически о том, что должно быть вопросом о соединении духовного и светского в храме Пресв. Троицы, и заканчивает грехом не на словах, а на деле, посылая деньги.

* * *

Предложение построить при всех церквах (к сожалению, эти слова были пропущены), каким бы праздникам или святым они ни были посвящены, Свято-Троицкий храм-школу, Слудскому кажется произволом: «я хочу храм Покрова, а вы навязываете мне Троицкий», т. е. Слудский признает лишь рознь и знать не хочет о единстве, тогда как присоединением к местному храму общехристианского, всемирного, без всякого стеснения устраняется рознь, т. е. вносится единство, всеми в глубине души желанное и чаемое или уже отчаянное. Возражение раскрывает и необходимость соединения храмов Просвещения с храмами Троицы и открывает глубочайший смысл присоединения храмов Троицы ко всем церквам. Это присоединение показывает, что молитвы [не дописано.]

* * *

Вопрос об иконах в память жертвователей

Вопрос об иконах в память жертвователей есть вопрос очень трудный и очень сложный124.

1) Такого рода поминовение должно ли относиться к одним крупным жертвователям? Не должны ли мы почтить память даже того Владимира***, который первый откликнулся (и прислал в редакцию «М<осковских> Вед<омостей>» 35 рублей) на призыв к сооружению храма Пресв. Троицы, хотя самой жертвы не было, по не зависящим, однако, от жертвователя причинам. Не говорю уже о самом авторе статьи и жертвователе тысячи рублей.

2) Не должно ли на иконе Владимира Святого написать имя этого первозванного жертвователя на храм Пр. Троицы, хотя он, полагаем, еще жив, и да продлит Господь Бог его век и сподобит дождаться построения храма Животворящей Троицы.

3) Нельзя ли митрополиту Алексию, икона которого имеется в память хранителя Рукописного Отделения А. Е. Викторова, вложить в руки Новый Завет, исправленный с греческого текста и составляющий, вероятно, задушевное дело, дело жизни Святителя? И А. Е., конечно, рад бы был, если бы увидел день, когда издан этот труд творца умственного подъема Московского Государства XIV века!125

4) Нельзя ли и другого хранителя того же Отделения почтить, <в> наступающую (8 декабря) годовщину, написанием иконы Святого, имя коего он носит (21 сентября). Паче же всего нужно подумать о том, не злоупотребляем ли мы добротою и щедростью Вячеслава Ивановича, которого я подозреваю и в 1000 рублевом пожертвовании на сооружение храма Пр. Троицы?126

Не следует ли по окончании указанных работ просить В. И. приостановить работу, и между тем следует заняться изысканием дня рождения и тезоименитства или вообще даже биографий жертвователей? А может быть, и Директор127 назначит какую-нибудь сумму на издание этих биографий?

НЕСКОЛЬКО СЛОВ ПО ПОВОДУ СТАТЬИ В. МАК ГАХАН
«ПОСТУПАТЕЛЬНОЕ ДВИЖЕНИЕ ПРАВОСЛАВИЯ»

(«Русское обозрение». Сентябрь. V глава. «Чего ждут от русской Церкви? »)128

Америка, которую знакомит Луис Воллэс в своем романе «Падение Царьграда» с Преп. Сергием129, для нас особенно важна тем, что в Америке Православие поставлено иначе к протестантизму и католицизму, чем в Европе. У нас протестантизм в лице штунды торжествует нередко над православием и над русским языком, делаясь орудием обезличивания, тогда как в Америке, по словам одного из самих баптистских проповедников, «протестантизм за последние двадцать лет в Нью Йорке доказал свою полную несостоятельность»*. Дух Христов оставил их, они преграждают путь христианству. Протестантизм в Америке становится религией богатого класса. Мак-Гахан рассказывает о протестанте, жаждавшем присоединения к Православию130.

Что касается до католицизма, то о католиках из славян г жа Мак-Гахан говорит: «О славянах здешних нам известно исключительно со слухов, хотя массовое их воссоединение с Православием — факт, совершающийся у всех у нас на глазах».

Русских же Мак-Гахан наблюдает пятнадцать лет и знает во всех подробностях «причины их настоятельного желания установления здесь Церкви, ... тем более что, в ожидании учреждения здесь Церкви, русские всех состояний часто сходились вместе, обсуждая, что-то им даст русская Церковь».

«И вот желание их осуществилось — Церковь здесь устроена, и на нее, понятно, не нарадуются, так как она является плодом усердной, дружной, общей работы русских людей всех состояний»131.Итак, нью йоркскую церковь мы должны причислить хотя не к обыденным, но произведениям единодушия и общего согласия.

И к русским людям, в американской земле сущим, среди инославных пребывающим, и особенно к «русским людям всех состояний, усердною, дружною, общею работою создавшим храм», можно бы обратиться с предложением присоединить к храму школу, если у них есть дети, и присоединить Музей, если у них есть умершие, наполняющийся иконами святым, тезоименитым умершим, с изображением и самого умершего в молитвенном виде на иконе пред святым, изображенным на ней, а к Синодику присоединить Летопись с (краткой) биографиею, хотя бы описывающею участие умершего в деле построения и поддержания храма, а самый храм посвятить Пр. Троице как образцу единодушия и согласия, которое и создало храм в Нью йорке и подает надежду на соединение со всеми инославными и иноверными.

* * *

«Qu'on me cite une armée la mieux composée»

«Qu'on me cite une armée la mieux composée soit-elle d'où ait jailli spontanément un plan de campagne admirable voire possible; qu’on me cite même un conseil de guerre qui pour la conception, je ne dis pas pour la discussion, d’une manoeuvre militaire ait valu le cerveau du plus mediocre général en chef»132. Взятие Дубняка солдатами, после того, как план взятия этой крепости, составленный генералом далеко не дюжинных, не посредственных, а даже больших способностей, не удался, может вполне служить ответом на этот вопрос. <Необходимо отметить также, что> ни один план целой кампании самого гениального полководца никогда не исполнялся так, как был задуман133.

«A-t-on jamais vu un chef d’oeuvre de l’art, en peinture, en sculpture, en architecture aussi et en epopée imaginée et executée par l’inspiration collective de 10, de 100 poètes et artistes?134 Обыденные храмы созидались не десятью, ни сотнею, а гораздо большим числом мужиков-плотников. Для нынешних же литераторов и художников, развращенных литературного и художественною собственностью, решительно невозможно коллективное вдохновение. Даже великое дело росписи двухверстной стены Кремля 3 го Рима, где могут быть представлены не только прошедшие, но и будущие судьбы мира135, объединяемого в новом виде 3 м Римом, не может заставить забыть художественную зависть, самолюбие и жажду наживы нынешних, развращенных до последней степени художников, так что мы можем указать [лишь] на множество примеров многих сотен мужиков-плотников, забывших всякую зависть, созидающих обыденные храмы, и не можем указать ни на один пример десятка, даже пятка, троицы художников, создавших совокупным трудом даже посредственное художественное произведение.

Случилось на Руси небывалое явление: в русской интеллигенции нашлись люди, которые, по-видимому, и сами не сознавая величия своего проступка или даже преступления, дерзнули не согласиться с последним словом Западной науки, зародившимся по обыкновению в Италии, одобренным и развитым во Франции и Германии, — <дерзнули не согласиться с> мыслью о бесплодности совокупного труда136.

На будущем пограничном археологическом Съезде в Риге можно бы представить реферат об обыденных храмах, о том, что они есть или были, и чем они должны быть. Было ли что-либо аналогичное этим храмам на Западе?

К КОММЕНТАРИЮ О ХРАМАХ ОБЫДЕННЫХ 137

Называя «Обыденные храмы» памятниками согласия и единодушия, мы не даем им полного определения, ибо согласием и единодушием обозначается лишь способ их происхождения или произведения, но не указывается даже ни причина, ни цель их строения. Великие беды вырастили на Русской земле обыденные храмы. Хотя беды и скорби нередки на земле вообще, а на русской в особенности, тем не менее эти произведения бед и скорбей встречаются не часто. Храмы, как выражение религии, суть произведения общего всем людям бедствия — смертности, а обыденные храмы — произведения чрезвычайной смертности, т. е. такого времени, когда утраты учащаются и смертность чувствуется живее. При обыкновенной смертности сознание временности и ограниченности, чувство смертности притупляется, а при чрезвычайной — обостряется. Строением обыденных храмов выражается единодушная молитва о спасении не живущих только, но главным образом о спасении умерших, т. е. молитва всех живущих о всех умерших. Каждый обыденный храм указывает, что на этом месте была один день церковь, Церковь действительная в смысле согласия.

* * *

Обыденный храм заключает в себе minimum дарового и maximum трудового, труда безденежного, бесплатного138. Сама судьба «обыденный храм» сделала исходным пунктом всего дела.

До сих пор мы рассматривали обыденные храмы как памятники единомыслия, единодушия и согласия и как средство восстановления единодушия. Теперь же будем рассматривать не как места молитвы, а как самую молитву, как внешнее ее выражение, — молитву о всех умерших, т. е. храм есть прототип самого дела воскрешения или обращения падающих миров посредством воскрешенных поколений во вселенную, в одушевленные ими миры, удерживаемые от падения правящим ими (мирами) разумом воскрешенных поколений. Храм же есть лишь художественный образ человека или сынов человеческих, обращенных к небу, или храм есть дело сынов человеческих, точно по гласу которых гробовые плиты с изображениями отцов, принимая вертикальное положение, поднимаются ряд за рядом, становятся один над другим, образуя параллельный кажущемуся небу свод; т. е. храм есть изображение земли, отдающей своих мертвецов, и изображение неба, населяемого воставшими поколениями. Такой храм есть произведение искусственной, на земной механике основанной архитектуры, преображающей кажущееся небо до коперниканской астрономии. Искусство же сынов человеческих, на небесной механике основанное, как наука о земле, на физике и химии, неорганической и органической, земной коры основанная, восстановляя умерших [не дописано.]

Для живущих сынов воскрешение умерших отцов, оживление их —такая же необходимая принадлежность, как для всякого тела — притяжение, как для теплоты — согревание. Храм есть выражение этого свойства. С востанием живущих и обращением их к небу поднимаются от земли и умершие, т. е. их изображения, вызванные нравственною необходимостью, невозможностью вынести их отсутствие. По нравственной же необходимости сыны человеческие не могут оставить их, <умерших отцов,> в розни, а собирают их в храмы, созидают из них храмы. Музей, как подобие, без храма не может быть. Музей проективный требует вышки (обсерватории).

Крестное знамение, на себя или из себя творимое воставшим, поднявшимся* существом, преклоняющимся (в виде распростертых, к небу поднятых, рук), есть лишь начало внешнего выражения молитвы; последний вздох умершего, улетевший к небу, и вызвал подъем. Храм, совмещающий все искусства, есть также внешнее выражение молитвы, и не последнее. Он, храм, есть изображение поднявшегося, воставшего, к небу обращенного существа. Храм из надгробных плит выражает неотделимость живущих от умерших, сынов от отцов: поднимается он (живущий), встают и отцы. Такой храм есть не только изображение молящегося сына, но изображение <и> предмета молитвы, отцов. Всеобщее воскрешение есть также молитва об отцах, всеми силами природы производимая**.

КАЧИМСКАЯ ШКОЛА И ЕЕ ЗНАЧЕНИЕ 139

В школе, особенно в школе-храме — храме Троицы — кроется опровержение и толстовского неделания, и дарвиновского уподобления человеческого рода скотам.

В этой работе осуществляется слово Спасителя «Будьте как дети», не дитя, а дети, дается заповедь к людям, взятым не в отдельности, а в их совокупности.

Быль о том, как построили дети школу, которая естественно оканчивается, завершается словами: «будьте же как дети», — обращенными ко всей России. Быль о строении будет началом летописи, а изображение строителей в отдельности и в их совокупной работе будет началом Музея, портретной и картинной галереи, и Музей будет тем более расти, чем больше будет таких церковных сторожей, унтер-офицеров и мужиков-проповедников, таких великих героев.

НИНЕВИТЯНЕ И РУССКИЕ. ДВА СПОСОБА ПОКАЯНИЯ 140

Народ, созидавший обыденные храмы, превзошел в самоосуждении и раскаянии ниневитян, превзошел, можно сказать, как Новый завет превосходит Ветхий. Не пост только трехдневный всеобязательный налагал на себя Русский народ, а выразил <свое покаяние> в однодневном или даже, может быть, вернее будет сказать — в трехдневном храмостроительстве, равном пребыванию Христа во аде и Ионы во чреве китовом. Если русские, строя обыденные храмы, и не видели в этом подобия Христу, то тем не менее оно, <это> уподобление, было. И если на стене, отделяющей храм научения, оглашения от храма искупления или воскресения, изобразим на одной стороне Страшный суд и ад, а на другой — покаяние ниневитян и воскресение Христа в виде схождения во ад, — это и будет картина ада разрушения и рая созидания или предначертание обращения темной, бессознательной силы в светлую. Таковые-то храмы и должны бы быть созданы во всей России к юбилею открытия мощей Преподобного Сергия <5 июля 1922 года>.

А что значат слова: «другого знамения не будет вам дано, кроме чуда пророка Ионы»?.. «Ниневитяне покаялись, а зде больше Ионы» <(Матф. XII, 39-41, XVI, 4; Луки XI, 29-32)>.

В таком изображении на одной стороне Страшного суда, а на другой стороне покаяния (ниневитян) и воскресения как разрушения ада, не будет ли такое изображение явным указанием на условность пророчеств о кончине мира, на то, что пророчества эти лишь угроза, которая должна привести к раскаянию.

ОБЫДЕННЫЕ ЦЕРКВИ И ПРЕП. СЕРГИЙ 141

Обыденные храмы как памятники единодушия и согласия.
Обыденные храмы как указатели могущества, которое может дать объединение в общем деле, и о пр. Сергии, в качестве чтителя Св. Троицы как образца единодушия и согласия имеющем всемирное значение

Обыденный храм, храм, в один день, в одну ночь воздвигаемый, трудом безденежным, многими как одним человеком, как бы он ни был мал, есть чудо, которое может творить только глубокое единодушие и полное согласие, <чудо,> отвергающее и циничное убеждение нашего века, что вера без денег мертва есть, и доказывающее, что в глубине души народной и вообще людской, в глубине, которая вскрывается лишь в годины великих общих бедствий, лежит ненарушимое единство, согласие, нераздельность; и социальные, революционные бури, даже самые сильные, суть лишь поверхностные явления.

В этом-то единодушии, которое, соединяя многих для одного дела, создавало храмы в один день, и заключается разгадка того, что такое Россия, к чему она способна, т. е. в чем заключается ее самостоятельность, что ей нужно делать. В минуты, правда очень редкие, согласного действия, она, Российская земля, исполняла заповедь Бога, которую еще не вполне сознавала.

Открытие, разрешение этой загадки — вопроса, чем мы должны быть, — принадлежит по праву преп. Сергию, строителю храма нераздельной, неслиянной Троицы как образца единодушия и согласия животворящего. Этот храм был и будет обличением раздора и указанием на нашу цель, на нашу задачу, будет ответом на наш вопрос.

С обретением мощей пр. Сергия возжигается светильник пред храмом нераздельной Троицы, как пред образом, который должна видеть вся Русская земля, чтобы почувствовать во всей силе грех усобицы и розни. Воззрение на этот образ единодушия и согласия и спасло Русскую землю от Шемякинской усобицы в то самое время, когда появились... [не дописано.]142

ЗАМЕТКИ О ПРЕП. СЕРГИИ РАДОНЕЖСКОМ 143

Общежитие, введенное пр. Сергием, было, как справедливо замечает новейший жизнеописатель преп. Сергия, восстановлением первоначальной христианской общины, у которой, по выражению книги «Деяний апостольских», было одно сердце и одна душа..144

Община же апостольского дела была устроена по завещанию самого Господа, просившего у Отца Небесного в молитве, закончившей последнюю Его беседу на земле, чтобы Его ученики и последователи были в таких <же> отношениях друг к другу, в каких Он сам находится с Отцем. «Да будут едино, якоже и Мы»145 — эта мысль составляет основу догмата Пресвятой Троицы и заповеди общежития, первоначально бывшей законом для всех, а позднее требовавшейся от немногих, составивших особое, так сказать, сословие, звание; и в этом ограничении нужно видеть не улучшение, а ухудшение.

Таково небесное происхождение общежития, или общинножития, введенного в Московском государстве пр. Сергием <и> служившего, можно сказать, завершением поземельной общины великороссийского народа, для которой <это общинножитие> могло бы в некотором отношении служить образцом. Население монастырей, основанных преп. Сергием, его учениками и последователями, выходило преимущественно из сельского общежития, потому земным источником монастырского общежития и нужно признать сельскую поземельную великороссийскую общину.

Пр. Сергий начал с единожития, как и многие из его последователей. «Пребывшу ему в пустыне единому единствовавшу или две лете...»146 Действительно, нужно хотя некоторое время единому единствовати, чтобы надлежащим образом оценить три- или многоединствование. Только живущие в миру, не испытавшие одиночества могут в единствовании видеть желательное, идеальное существование. Сергий же с братом, удалившись из мира, воздвигли храм Триединому Богу, как бы показуя этим, что высшим состоянием они признают не единожитие, а житие многих в единстве. Сергий, твердо выдержав искус единожития, чего не выдержал его брат, считал, однако, единожитие лишь временным. Невзрачная местность, в которой преп. Сергий основал свою обитель, показывает, что он <одною жизнию> хотел жить с людьми, а не с природою*. Друг Алексия, переписавшего собственноручно Новый Завет, не мог не иметь во время своего единожития Евангелие — книгу общественного служения. Для Сергия догмат Троицы не мог быть безжизненным, как для нашего времени.

* * *

Вероятно, преп. Сергий изображался со всеми нарочитыми чтителями Пресв. Троицы147.

Господин N сообщает об иконе в селе Подольского уезда Московской губернии, на которой изображены святые, по-видимому ничего <общего> между собою не имеющие. Великомученица первых веков христианства Варвара и великий подвижник Русской земли преп. Сергий, — но изображенный над ними образ Пресвятой Троицы указывает, что глубокая любовь ко Триединому Богу и есть то общее, что заставило иконописно соединять в одной иконе святых разных веков и разных стран.

Для нашего времени, которое почерпает свои понятия о Пресвятой Троице из катехизисов и Догматических богословий, трудно понять такую любовь, какую питал к ней русский святой XIV века и дева илиопольская или никомедийская IV, или, вернее, [второй половины] III века. А между тем в стране, которую погубила рознь, отдала ее на разорение и расхищение, совершенно понятно появление чтителя Св. Троицы как образца согласия и единодушия, под влиянием которой объединилась разъединенная земля. Дева илиопольская, бывшая ученица Оригена, который видел в Пресвятой Троице образец для Христианского общества, имевшего как бы одну душу, могла для Пресвятой Троицы в этом смысле сделаться чтительницею, исповедницею, мученицею.

Для народа Великомученица Варвара стала спасительницею от бурь и гроз и в то же время покровительницею огненного боя (артиллерии), что будет совершенно понятно, если взрывчатые вещества станут средством спасения <от> метеорических погромов.

* * *

В 1893 г. в предисловии к «Сказанию о построении обыденных, или обетных, Церквей»148, посвященному 501 годовщине памяти Преп. Сергия, было указано на недостаточное прославление его памяти в день пятисотлетия его кончины и выражено желание, чтобы ко пятисотлетней годовщине открытия его мощей, ко дню, когда Господь прославил его, и мы достойным образом почтили бы его память, воздвигнув повсеместно храмы Тому, Кого он выше всего чтил, притом храмы-школы, дабы и детей приобщить к прославлению Его, дабы из уст младенец была совершена хвала Ему. В той же книге «Чтений», в которой помещено было Сказание с предисловием, даже вслед за ним, появляется первое еще исследование у нас о канонизациях русских святых149. К 4 м главам, обнимающим всю прошлую Историю канонизации, должно бы прибавить еще статью о том, как нужно праздновать юбилеи канонизаций, показать, почему празднование дней канонизаций, прославления, должно быть поставлено выше поминовения дней кончины. Понятно, что дни, когда мы по физической необходимости скрываем под землею даже чтимых нами великих подвижников, не могут быть поставлены выше дней, когда по нравственной необходимости они выступили из земли. Особенною необходимостью, вызвавшею явление мощей преп. Сергия, или его мощи, было прежде всего нарушение нового порядка престолонаследия, или залога единства Русской земли. Новый порядок престолонаследия настолько казался неестественным, что едва не вызвал усобицы при жизни Сергия, тотчас по смерти Димитрия Донского между другом и сподвижником Донского и его, Донского, сыном Василием150. Второю необходимостью прославления чтителя Св. Троицы было восстановление могущества врагов Св. Троицы в лице двух Царств, Казанского и Крымского, после поражения, нанесенного Золотой Орде Тимуром. Хотя Москва видела только отблеск, зарницу Тимуровой грозы, тем не менее Тимур больше возвысил Москву, чем Наполеон. Икона Богоматери, вынесенная из Киева Боголюбским, теперь перенесена в Москву, и стала Москва Новым Владимиром и вторым Киевом, т. е. столицею, остановила ход и закрепила его двумя храмами, Сретенским и Владимирским, так же, как и Казанская икона, после освобождения от насилий Запада, устроила два храма: Введения и собор Казанский151.

* * *

За три года до смерти сына Донского152 и отца несчастного Василия Темного, в предчувствии страшной усобицы*, от которой Господь хранил еще Московское княжество, начинается прославление того, кто поставлен был душеприказчиком нового порядка наследования, возжигается светильник пред храмом нераздельной Троицы, как пред образом, который должна видеть вся Русская земля, чтобы почувствовать во всей силе грех усобиц и розни.

Подобно тому, как пред первою страшною усобицею (так как усобицы были уже испытаны, уже начались) началось прославление братской любви в лице двух братьев Бориса и Глеба154, так и теперь, когда только что появившемуся единству стала грозить опасность, начинается прославление охранителя единства преп. Сергия, как бы явившегося на помощь малолетнему внуку Донского. XIV век, век Сергия, окончился счастливо для Московского государства: Великие Болгары и Малая еще тогда Казань была взята, но только Василь-Сурск был закреплен, но не появилось ни Василь-Свияжска, ни Василь-Казанска. Оттого и Нижний Новгород, закрепленный Сергием, мог искать союзника за Окой155 и допущено [было] новое возрождение для царства Аллаха, преградившее движение по Волге, отдавшее всю землю в жертву набегов, и умиротворение степи не могло начаться.

Таким образом, начало прославления Пр. Сергия — чтителя Святой Нераздельной Животворящей Троицы — совпадает с началом усобиц и с восстановлением могущества противников Св. Троицы в лице двух царств Казанского и Крымского.

* * *

Если мы хотим определить Владимира Мономаха одним словом, хотим дать характеристику в виде одной пословицы, то мы должны назвать его чтителем Бориса и Глеба156, подобно тому, как Пр. Сергий назван своим жизнеописателем — чтителем Пресвятой Троицы, — и этим был определен не только характер пособника собирателей Русской земли и освободителей ее от хулителей Св. Троицы, но и характер Московской Руси. Киевская же Русь (народ) вместе с Мономахом была чтителем Бориса и Глеба. Определение по предмету почитания не есть ли наилучшее определение: скажи мне, кто твой Бог, и я скажу тебе, кто ты таков.

Можно ли Петра 1 го определить чтителем Александра Невского? Петр, развращенный иностранцами, будучи чтителем Александра Невского, не был его подобием в жизни. Если Петр дал своему второму сыну имя Александра, в честь победителя шведов на Неве и немцев на Ледовом побоище, тогда, когда он наиболее находился под влиянием немцев, то не показывает ли это почитание на истинное его отношение к иностранцам? Петр, спасенный Троицкою Лаврою Пр. Сергия157, не только заменяет Москву новым городом, но и дает этому новому городу «Новую Троицкую Лавру», заменяя Сергия Радонежского Александром Невским158. Не показывает ли это, что образец, чтимый Пр. Сергием и Москвою, останется образцом и для новой главы Русского государства. Есть сходство победителя на Ворскле и победителя на Неве по отношению к Востоку, первого к туркам, второго к татарам.

* * *

Статья о юбилее Пр. Сергия указывает на естественный (а не искусственный, придуманный) способ, каким сам народ может дать себе или создать себе школу. Народ, крещенный еще с Х го века без оглашения (без предварительного обучения, т. е. без школы), теперь со своим восприемником во главе завершает свое крещение в XX веке, к 1922 году, создавая себе школу, крестится верою и знанием, приходит к сознанию своего общего долга, общего дела*. Если первая статья <(о юбилее преп. Сергия)> говорит, что в создании храма-школы пока соединяется все, для чего требуется ум (знание) и искусство, то вторая статья (о юбилее Каразина)159 указывает на новое средство, на орудие внехрамового искусства, обращения смертоносной силы природы в живоносную, в котором может проявиться поминовение не мыслию, не словом, картиною, а делом.

Создание школы совокупными силами есть великий образовательный акт <(говорится о построении Качимской школы)>, сказание о котором, повесть о нем должна быть положена в основу теоретического образования, потому что самое образование есть лишь теория действия, или, точнее, проект дела, слово о деле совокупном, общем, образец коего дан в учении о Троице.

Вся История России (т. е. История народа, государства, Церкви) есть крещение во имя Троицы, т. е. не в одиночку, воспитание всеобщее. Крещение без оглашения, как крестят несовершеннолетних, требует всеобщего обязательного образования (для совершеннолетия) и восприемника, имеющего силу ввести всеобщее обязательное образование. Самодержавие в христианском смысле есть восприемничество. Император — предводитель народа, обращенного в войско, есть вместе восприемник — наставник всех детей этого служилого народа. В народном сознании Владимир Мономах — чтитель св. братьев Бориса и Глеба — не отделим от Владимира — восприемника народа от купели и от Владимира — основателя города Владимира, которого Москва была преемницею, и князья Московские сохранили титул Владимирских. Этого-то Владимира Москва пожелала прикрепить к Горам Кремлевским как к центру, прикрепив и весь народ к Русской земле, т. е. обратив всех на службу государству. С. Петербург политическое крепостное право, <т. е.> государственную службу, обратил в <службу частную>, в барщину для крестьян, для большинства, и то, что для Москвы было непоследовательностью, злоупотреблением, то С. Петербург сделал законом; <а> затем, уничтожая возведенное в закон злоупотребление, уничтожил вместе с барщиною и общую службу государству и тем лишил смысла и самодержавие, и церковь, и народность. Всеобщая воинская повинность была бы возвращением к старине, к Москве, если бы с нею было неразрывно соединено всеобщее обязательное образование161.

Переходы крестьянские нравственно были бы непонятны, если бы большинство их (по крайней мере) не были, вероятно, ограничены небольшими пространствами, не оставляя могил предков. — Бояре при переездах не теряли вотчин, а крестьянские переходы совершались, надо полагать, в пределах своего рода вотчины, <в пределах одного прихода,> не удаляясь от могил отцов.

К 500-летнему юбилею преп. Сергия 5 июля 1922 г. 162

Мы так привыкли жить из дня в день, жить для настоящего, притом настоящего в самом узком смысле, что предложение начать теперь же приготовление к празднованию юбилея открытия мощей преп. Сергия, к 5 июля 1922 года кажется очень странным. <Но> это приготовление к достойному празднованию 500-летнего юбилея прославления памяти преп. Сергия вмещает в себе весь вопрос о народном просвещении, т. е. <о> теснейшем сближении двух сословий, так называемого интеллигентного, или дворянского, помещичьего, с крестьянским, <об> устранении розни между церковным и земским и примирении духовного и светского.

Принятие на себя помещиком звания учителя, что, конечно, имеет в виду не помещика унизить, а учителя деревенского возвысить, придаст помещику нравственное и даже религиозное значение, ибо дворянство — служилое сословие — есть потомок восприемника при крещении народа, который не мог исполнить этого обязательства, дела, потому что был отвлекаем войною, которая не прекращалась со стороны степи до самого освобождения <дворянства> от обязательной службы. Освобождение от службы было историческою ошибкою. Освобождение от обязательной службы повлекло бы за собою и возвращение поместий государству, если бы оно не было заменено учительством. Принятие <на себя дворянством учительства> есть дело прежде всего справедливости, но оно же и средство спасения для этого сословия, ибо вообще в деле, в деле общем заключается спасение; потому-то противники христианства <и> требуют неделания. Неделание есть последнее слово грамоты о вольности дворянства.

Недумание, или торжество земледельца, т. е. торжество невежества, и неделание, или торжество тунеядства или дворянства, осужденного уже грамотою о вольностях на бездействие. Все это, т. е. не-думание и не-делание, требуется во имя блага, которое состоит в уничтожении. Если благо есть ничто, то это, конечно, значит, что его нет, и говорить, что оно есть, значит издеваться над человеческим смыслом — вот «Смысл жизни», открытый Толстым.

ЧТО ТАКОЕ ОТЕЧЕСТВОВЕДЕНИЕ? 163

Вопрос Кремлевский, вопрос знания и дела. Вопрос о прахе отцов и его защите при разъединении и об его оживлении при объединении всех живущих сынов. Забывая о прахе, религия обращается в философию, которая вопрос о разрушении и смерти заменяет вопросом о происхождении и во всей природе видит рождение, не замечая смерти.

Вопрос Кремля как кладбища, которое было крепостью, пока существовала и существует вражда, станет вопросом о прахе, когда начнется умиротворение, станет вопросом о том, как должны относиться живущие к праху, который некогда жил и который есть прах их отцов. Без постановки же вопроса о прахе умиротворение невозможно.

О связи вопроса об умиротворении с вопросом о воскрешении как цели жизни, без коего объединение невозможно, как невозможно братство без отечества. Рождение и отчуждение, объединение и воскрешение.

Вопрос, которым началась философия, вопрос о происхождении всего сущего, был бы совершенно непонятен, если бы ему не предшествовало знание того, во что обращается все живущее, т. е. прах, пепел, огонь блуждающий, выходящий из могил. Следовательно, вопрос о происхождении есть вопрос о возвращении жизни тому, что некогда жило. Только у философов, как блудных сынов, забывших об отцах, вопрос о воскрешении стал вопросом о происхождении, вопросом знания вместо дела. Заменив вопрос о возвращении жизни вопросом о происхождении, философия утратила смысл и цель жизни.

Только у совершенно забывших отцов, забывших, следовательно, о братстве, мог подняться вопрос о познании самого себя, т. е. о знании только (без дела), притом лишь <о знании> самого <только> себя. У бродяг, не помнящих родства, могли возникнуть гражданские, политические, экономические отношения и явиться философия права и неродственная нравственность, холодная, черствая, злая правда.

Только народ не забывал отцов, охранял их прах и, когда увеличение населения вынуждало оставлять могилы, он прах с этих могил переносил в новые поселения. Народ придал императорской власти значение стоящего в отца место и вручил ему державу с землею или прахом трех частей света, а потом <вручил> акакию с прахом, который имеет востати164, и сам Кремль как крепость, которая защищает прах, который имеет востати.

Римы — центральные Кремли. Третий Рим, если четвертому не быть, должен стать объединением для воскрешения.

Три Рима имели своих предшественников.

Вопрос Кремлевский, т. е. вопрос о том, должен ли Кремль быть секуляризован, обращен в увеселительное место, в пир сынов на могилах отцов, для коего философия, наука и искусство должны стать слугами; или же вопрос Кремлевский есть вопрос о религионизации науки и искусства, т. е. обращении их в орудия служения Богу отцов.

Если История рассматривает землю, не скрывая, не маскируя этого, как кладбище отцов, которое из священного места делается местом пира для сынов и местом взаимного их истребления, на что и растрачиваются все их силы, способности, их знания и искусство, то вся История будет историею Кремлей, которые были и храмами Богу отцов, и крепостями, защищавшими прах отцов, а стали местами пира (посадами), не сделавшись местами мира, хотя и были центральные Кремли. Было два Рима с их предшественниками, но они (2 Рима) пали, а третий (Рим) стал отживающим — в лице всеотрицающего Университета и в лице Музея, хотя и поминающего, но недозревшего, бессильного дать действительную жизнь представляемому, поминаемому, по причине разъединения сынов, ставших гражданами, забывших об отцах. Такова история как факт, как она есть! Какова же она должна быть как проект? Этот проект и есть вопрос Кремлевский, или вопрос о соединении всеобще-обязательного образования (познавания) со всеобщеобязательною повинностью, т. е. вопрос об обращении войны в регуляцию неразумной, рождающей и умерщвляющей силы, так что все кладбища в селах и пригородах, бывших в древней Руси сторожами, острожками и кремлями, вновь обратятся в сторожевые учреждения, но не против себе подобных, а против слепой силы для ее наблюдения и управления ею, т. е. <обратятся> в Школу-Кремль. Кремль как храм и крепость есть отображение первоначального, вертикального — священно-мирного и сторожево-военного положения. Кремль как крепость есть кесарский, а как храм — Божеский, а чрез школу и кесарское становится Божеским. Кесарь поставляется в Кремль от Бога-отцов в отцов место.

* * *

Кремль как храм есть выражение вертикального положения человека, а как крепость — положения сторожевого

Кремль как храм есть выражение вертикального положения человека, а как крепость — положения сторожевого165.

Вертикальное положение есть востание и обращение взоров (или лиц) всех сынов человеческих к небу (<к> Богу отцов), созидая на земле подобие Богу и отцам в виде памятника или храма. Сторожевое положение есть искажение вертикального. Оно состоит в том, что человек, отвращая свои взоры от неба (забывая Бога и отцов), обращает их к себе подобным, ставшим врагами, т. е. вражда, разъединение сынов вынуждает обратить кладбище-храм в крепость для защиты праха отцов. Кремль есть крепость, хранящая прах отцов, которую сыны, оставшиеся верными отцам, защищают от сынов, забывших отцов (блудных сынов). Христианство же есть восстановление единства сынов или возвращение, чрез научение, очищающее от греха розни, блудных сынов к праху отцов для возвращения жизни тем, от которых она получена, как благодарность (Евхаристия), т. е. Кремль как крепость, защищающая прах отцов, чрез Школу обращается из Крепости в Храм-Музей, возвращающий жизнь праху отцов. Музей без храма занимается вопросом о рождении или происхождении всего сущего, забывая о смерти живущих (отцов), Храм-Музей обращает рождение в воскрешение, возвращая праху жизнь.

Множество разрушенных башен, рассеянных по пустыням, степям и горам, разрушение которых считалось знамением умиротворения, теперь, в нынешнем веке, к 2000 году <должны быть> вновь восстановлены, что будет означать не возобновление войн и нашествий, а объединение всех в труде наблюдения и управления слепою силою природы.

КРЕМЛЬ 166

Вопрос о причинах небратского состояния мира и вытекающий из него, неразрывно с ним связанный вопрос о способах восстановления братства видимо, осязательно выражен Кремлем, как и всяким острожком, всякою сторожею, т. е. местом, огражденным заостренным наверху тыном. Извне Кремль — грозная крепость, воздвигнутая природою, укрепленная искусством человеческим и служащая как для обороны, так и для нападения, как для защиты, так и для порабощения, господствования... Иным является Кремль внутри, наружность его не соответствует внутреннему содержанию, здесь — могилы предков с воздвигнутым над ними храмом; здесь то, что завещано предками, что осталось от них, что есть самого дорогого, благоговейно чтимого, наиболее любимого; здесь — сами предки, их прах, священнее которого для Кремля нет ничего, для защиты и хранения которого он только и создан. Таким образом, Кремль, будучи и храмом и крепостью, представляет противоречие, — вопрос, который может быть разрешен только действием, совмещающим в себе и знание.

Но если Кремль указывает на состояние небратства, если Кремль есть результат военно-крепостного, небратского положения, то само небратство объясняет причину, по которой любовь, благоговение ограничивается только хранением благоговейно-чтимого или же только мнимым, художественным его восстановлением. Небратство, принудившее людей оградиться друг от друга вместо того, чтобы соединиться в общем труде, тем самым ограничивает дело любви, не дает возможности проявиться любви во всей ее силе. И только с этой точки зрения можно понять, какое великое зло представляет небратство; только чрез ясное представление следствий небратства (которое и само по себе не есть добро) может быть понят вопрос о небратстве во всем его значении и силе.

Вина небратства не ограничивается разъединением, взаимным ограничением и даже взаимным истреблением, — небратству нужно поставить в вину и все то благо, которое могло бы произойти от соединения и не произошло вследствие разделения. Небратством, недостатком в нас родственного чувства объясняется и существование бесчувственной, слепой силы вне нас, объясняется, следовательно, все зло, и болезни, и смерть. Конечно, можно еще считать вопросом, точно ли благо, даваемое соединением, уничтожит зло, происходящее от разъединения; но этот вопрос не может разрешиться прениями, т. е. одним из проявлений того же небратства; он может быть разрешен только всеобщим делом, сельскою воинскою повинностью.

Как крепости, Кремли вполне выражают неродственные между людьми отношения; заключая же в себе могилы предков, Кремли представляют центры собирания. Но эти центры не сознали еще цели собирания, хотя, воздвигнув храмы на могилах предков, уже наметили ее, эту цель, ибо храм есть художественное изображение, уже некоторое восстановление хранимого Кремлями — единственно возможное выражение любви к предкам при небратстве и разделении, потому что при небратстве силы сынов употребляются на обращение естественных крепостей в искусственные, слепых сил природы — на оборону, а не для восстановления жизни; хранимое же Кремлями требует и, надо надеяться, приведет к тому, что собираемым Кремлями силам будет поставлено целью обращение слепой силы природы в управляемую разумом и чувством, т. е. будет поставлено целью восстановление жизни. Достижение этой цели требует и разрешения вопроса о небратстве, который в полной, но отвлеченной форме может быть выражен как вопрос: 1. о причине и следствиях а) неродственных отношений людей между собою, б) неродственного отношения природы к человеку и 2. о способе восстановления всемирного родства. Ответ на этот вопрос, видимым, осязательным выражением которого является Кремль, дается тем же Кремлем и может быть выражен как выход из Кремля. Из Кремля два выхода: 1. выход к падению вследствие подчинения естественному, слепому влечению, т. е. выход из военно-крепостного в гражданско-крепостное (юридическое) и промышленно-крепостное (экономическое) состояние; или же 2. возвращение к родственному, когда знание становится достоянием всех, когда все становятся познающими и все обращается в предмет знания, в знание сил естества, в видах управления ими совокупными силами всего рода человеческого, что и приведет к соединению, к уничтожению разделения, к восстановлению родственных отношений людей между собою и к родственному отношению к нам природы.

Главная цель общества — оборона от внешних врагов: цель человеческих обществ — защита праха отцов, животных обществ — защита самок и птенцов. Сознание смертности и есть отличительная черта человека от животных. Какой смысл имеет это существо, сознающее себя смертным, если его задача — не воскресение?!

Воинские повинности всех народов, т. е. защита сынами каждого народа праха своих отцов от всех других, превращаясь путем всеобщего обязательного образования, или познавания, в оживление праха отцов, объединяются в одной общей повинности воскрешения. Таков ход от розни и взаимного истребления к делу возвращения жизни всему истребленному. Кремли — центральные кладбища и кладбища местные, т. е., при всеобщей воинской повинности, также крепости или кремли, — обращаясь из мест обороны в орудия регуляции (управления) метеорическим процессом, будут получать (извлекать) силу для поддержания живущими своего существования и для восстановления угасшей жизни непосредственно из атмосферных токов, будут пользоваться для этого энергиею, и от падения вод происходящею, и зависящею от количества осадков, регуляция коими есть совокупное дело сел; и таким образом сделаются ненужными те места, те города, которые живут (получают силу) старыми запасами солнечной энергии (каменный уголь, нефть и т. п.). При таком ходе дела никаких искусственных организаций создаваться не будет. Движение или ход будет происходить от превращения человека, т. е. гражданина (юридическое состояние) и барышника (состояние экономическое), в сынов человеческих, т. е. в сынов умерших своих отцов, дедов, прадедов, предков, коим сыны должны возвратить жизнь. Думать, что можно уничтожить войну, ничем ее не заменяя или заменяя не эквивалентной ей величиною, торговлею и промышленностью, в высшей степени неверно. Взаимному истреблению эквивалентно лишь всеобщее воскрешение, т. е. возвращение жизни истребленным.

* * *

Москва — большая деревня

Москва — большая деревня, а Кремль — ее старое Кладбище167, которое в Ночь Пасхи наполняется мужиками со всей России, так что становится сельским кладбищем...

Поэт, который своею песнею о Сельском кладбище положил начало Русской поэзии, этот же Певец воспел о Кремлевском жальнике168 в то время, когда французы, особенно поляки и [1 слово неразб.], издевались над мощами Собирателей духовных и светских Русской земли.

Это Кремлевское Кладбище — Мученик, который приносил себя в жертву за спасение Сельских кладбищ предков и жилищ их потомков. Автор «Кремлевских стен» предлагал написать на них Историю Кремля, т. е. написать, что видели эти старые стены на своем семисотлетнем веку169. А видели они дванадесять языков Запада и столько же или даже больше орд Востока. Такая картина заставила бы самое бездушное камение плакати, говоря языком хронографов170. Император Александр III назвал Кремль «алтарем Москвы» как «храма всей России», как одного прихода этого храма. Автор «Международной благодарности» прибавил, что этот алтарь посвящен дню Пасхи, воскресению Христову, которое так светло празднуется Кремлем171. Этим он указал на Кремль. Запустевший Кремль оживает в дни, или, точнее, в самую полуночь Пасхи, когда он наполняется поселянами из всех концев России.

РЕГУЛЯЦИЯ ВНУТРЕННЯЯ И ВНЕШНЯЯ С ЭСТЕТИЧЕСКОЙ СТОРОНЫ, ИЛИ В ЧЕМ СОСТОИТ БЛАЖЕНСТВО. ПАСХА В КРЕМЛЕ 172

Есть люди, жаждущие уничтожения войны и не желающие воскрешения, т. е. не подозревающие, что без последнего не может быть первого, т. е. пока мы не возвратим жизнь убитым, война не может окончиться. Эти же люди ненавидят все мертвое, не живое и в то же время не желают воскрешения как оживления, вовсе не подозревая, что «живое» не в смысле воскрешения есть лишь половая страсть и происходящая от нее борьба, которая достигает высшей живости в войне, а между тем жаждущие живого оказываются врагами не войны только, но и половой страсти, которая есть ее причина. Войны, начавшиеся из-за женщин, могли происходить, однако, не из одной половой только страсти; они могли быть нужны для того, чтобы иметь от них служителей предкам, а потому, если похищение производилось не для личных целей, а для предков, то и мщение простиралось на истребление самих останков предков своих врагов.

Воскрешение, возвращая жизнь убитым, лишившимся ее в войне, представляет эквивалентное замещение войны, понятой в обширном смысле борьбы за существование, усиливаемой борьбою половою, борьбою, из коей и состоит жизнь.

Войну нельзя отвергнуть, не замещая ее воскрешением, возвращением жизни. Потому-то Пасха воскрешения понятна только в Кремле, ибо Кремль тогда только перестанет быть крепостью, цитаделью (т. е. не будет совсем нужды в защите, потому что не будет причин к ней), когда сила, сосредоточенная в Кремле для отнятия жизни, превратится в силу, собирающую всех ныне живущих для воскрешения умерших.

Пасха воскрешения в мирном храме, где нет орудий смерти, менее понятна; оно (воскрешение) было бы совсем не понятно там, где не было вовсе смерти. Пасха в храме дает понятие о трансцендентном воскрешении, а Пасха в Кремле — об имманентном, первая к ожиданию, а вторая к делу возбуждает. Потому образовательное значение последней несравненно большее, чем первой. Кремль, по определению одного из писателей эпохи возрождения, есть крепость, защищающая честь жен и жизнь детей. Такое определение может быть названо секуляризованным, в противоположность определению его как крепости, защищающей прах умерших отцов и жизнь матерей и детей. Притом защита последних потому и нужна, чтобы защита праха была обеспечена передачей от сынов к внукам и т. д.

К ПАСХЕ КАК ПРАЗДНИКУ И КАК ДЕЛУ 173

Кремль стал крепостью по нужде, храмом по воскресении — по охоте, по нравственной необходимости

Пасха — всечестная! Пасха, и неверующих привлекающая, Пасха — весь Кремль в храм воскресения и в алтарь Воскрешения превращающая!

Кремль не имел особого соборного храма Воскресения, потому что сам Кремль был этим храмом*. Воскресение Христа, неразрывно соединенное с всеобщим воскресением, не могло ограничиваться пределами храмов, наполненных гробами и мощами, представляющих могильные пещеры175, а всеобщее воскрешение есть не внутреннее лишь дело, духовное восстановление. Воскресная служба начинается не внутри храмов, т. е. первая весть о воскресении слышится не под сводами храмов, а под открытым небом. Это значит, что весь Кремль делается храмом, алтарем воскресения, воскресной жертвы, а народ, сошедшийся в него со всех концев Русской земли*, объединяясь в общем порыве радости, христосованием, которое также не ограничивается только храмом, становится в этот момент Церковью. И так как двери храмов, как могильных пещер, открывшись при вести о воскресении, остаются отверсты все дни пасхальной Седмицы, — как и Царские двери внутри храмов, — то и Кремль остается храмом во всю светлую неделю.

Если Воскресение есть попрание смерти, следовательно, всеобщее воскресение, а кремлевские храмы, наполненные гробами и мощами, суть могильные пещеры, то только сам Кремль и может быть храмом поражения и попрания смерти и востания умерших.

Кремль и не может быть другим храмом, кроме воскресения, ибо хранилищем, защитою праха отцов остается он только по причине неродственности сынов, когда же неродственность прекращается, Кремли-акрополисы, [1 слово неразб.] разоружаются, то и дело братства сынов не ограничивается хранением, а становится воскрешением**. Сторожевая башня Кремля, которую секуляризация низвела до бельведера, становится божественною сторожею. Эта башня, которая видела, как «восстает вражда, поднимается раздор», видела мир, погруженный в неродственность, осуждавший его [(Кремль)] на защиту, на хранение лишь праха отцов, видела народ жестокий, необузданный, которого кони быстрее барсов, прытче ночных волков. Чувствовала и в себе, что «горе строящему город на крови и созидающему крепости неправдою», что «трудимся для огня», видит еще запустение свое...176 Только в пасхальный момент [Кремль] предчувствует, как величие Триединого покроет небеса, а слава Его, отражение Триединства в нашем многоединстве, наполнит землю. Очевидно, что в эту полночь Кремль сознавал себя не тем, что он есть, а тем, чем он должен быть, т. е. проектом, а не действительностью. Небо преклоняется к земле, земля делается небом. Кремль секуляризируется, а Знание и Искусство, т. е. Музей, религионизируются. Небо делается землею, потому что сама земля делается небом; священный Кремль секуляризируется, превращается в Музей, потому что Музей религионизируется. Наука и искусство становятся священным делом воскрешения. Все вопросы, которые предстоит еще решить, в торжестве Пасхальной утрени в Кремле представляются решенными. Но чтобы вопросы были решены, [важно] не то только, чем бывает Кремль в торжественную минуту Пасхи, а и то, чем должен быть Кремль в будни, в чем состоит его трудная работа.

В действительности [же] Кремль был крепостью, готовою к обороне, с воротами на запоре, со стражами, бодрствующими на башнях, готовыми подать сигнал к сбору под знамя Архангела крепких защитников, а под кров храма Богоматери (Которой сердце оружие прошло) матерей этих защитников. Таким Кремль и должен быть представлен, таким он и может еще быть, пока вражда не кончена. И только в Кремле и в бывших острожках сторожевой линии может быть понята Пасхальная утреня, когда вражда кончена, ворота отверсты и сторожея готова возвестить не начало боя, убийства, а начало востания.

Пасха в Кремле с особенною силою указывает на неразрывное соединение Воскресения Христа с Общим воскрешением. Представляя весь Кремль храмом Воскрешения, а [находящиеся в нем] храмы — могильными пещерами, наполненными гробами и мощами, мы будем иметь в нем изображение внехрамовой Пасхи воскрешения. Внехрамовая пасха и есть пасха новая, не разоружающая только Кремль, но и смертоносные орудия живоносными заменяющая.

Значение военного знамени, стяга заключается в том, что он заменяет для народа или для войска, находящегося в походе, т. е. вне Кремля (особенно в походе вне отечества, или вне военного стана, в котором Кремль занимает место главной квартиры), самый Кремль, иначе сказать, знамя есть изображение Кремля, выражение его значения. Когда главным храмом Кремля был Спас на 6opy177, тогда и на стяге изображался образ нерукотворен<ного> Спаса, а также крест или даже [1 слово неразб.] Константина, как наследие или благословение Константинополя, а позднее все святые, покровители Кремля; изображали на знамени иногда даже самый вид Кремля. Создавая знамя, Кремль приходил к сознанию своего значения*. Дошел ли он до сознания — это еще вопрос. Создав Оружейную палату, обратив Царь-пушку в памятник минувших опасностей, Кремль, по-видимому, разоружился, сдал в архив свое вооружение, но взамен этих орудий враждебных отношений международных он не создал орудия против неродственности природы и не мог создать, ибо не усвоил себе науки, оставил Университет вне своих стен, где он, университет, сделался орудием профанации, кощунства.

Кремль, превращаясь в храм воскресения, в нашем чувстве и представлении перестает уже быть крепостью, крепостью не только военною, но юридическою, ибо уничтожается самая необходимость прикреплений, оков, купчих и всяких других крепостей. Самый язык наш, согласно воззрению народа, не отделяет военных от юридических и экономических крепостей. Но не только мысль, но и слово нуждается в изображении, чтобы яснее, нагляднее представить то, к чему должны мы стремиться, что должны делать в совокупности. Прежде действительного разоружения и чтобы достигнуть его, чтобы с устранением небратства не ограничивать своего родства братством, а дело не ограничивать суетным хранением, нужно, чтобы Кремль не в представлении лишь, а и в художественном изображении стал храмом воскрешения. Кремль будет Музеем, когда стены его будут живописною летописью всех битв и осад, выдержанных им. Но музей этот будет священным, когда эта картина будет изображением востания падших при обороне и нападении, своих и не своих, и такие изображения для Кремля как воспитательного учреждения, как всенародного собора всех отраслей знания, — необходимое условие для примирения, разоружения.

ПАСХА В КРЕМЛЕ ДЛЯ ИНОСТРАНЦЕВ.
МНЕНИЕ ИНОСТРАНЦЕВ О ПАСХЕ 
178

Для иностранца, желающего видеть Россию, — такое установилось уже почему-то мнение — нужно смотреть Москву, а в Москве Кремль, в Кремле же нужно побывать в Пасхальную ночь. По этому взгляду предполагается, что Россия в этом только месте и в этот лишь момент проявляет что-то такое, чего нет в других местах (у иностранцев, сказали бы мы, если бы этот момент не был прежде всего именно отрицанием всякого иностранства, чуждости) и что они, во всем нас превосходящие, желали бы даже, может быть, иметь. Но если существует такое мнение, то какого рода людям принадлежит оно, не тем ли, которые лишены критической способности? Для желающих изучать, а не видеть только русский народ, Россию, конечно, недостаточно наблюдать ее в праздничной обстановке и в том месте, где эта обстановка доведена до наибольшей торжественности, однако и изучающим, которые желают составить полное понятие о предмете, можно ли оставить и эту сторону жизни, не дать ей надлежащей оценки? Мак. Уэллес, изучавший Россию со всех сто[рон, был в Кремле в Пасхальную ночь], пред утреней. Он [увидел там] толпу, не[смотря] на ненастную погоду, заметил тишину, водворившуюся при приближении полуночи, несмотря на громадное стечение народа; видел превращение, которое произошло с его приятелем, поклонником запада и дарвинистом. Впечатление, произведенное на него этим торжественным моментом, было, однако, совсем иное, чем в его приятеле. Этот взрыв звука и света, по его [далее лист оборван.] Христосование же на него не произвело никакого, по-видимому, впечатления179. А между тем христосование е[сть вы]ражение осуществле[ния чаемого (далее лист оборван).]

Нет надобности скрывать от себя, что Кремлю предстоит новая борьба, борьба не с [обрыв листа], [но и против] ее восточного союзника, буддийского нигилизма. Если Пасхальная Утреня создана для Кремля, а Кремль создан для Пасхальной Утрени180, т. е. если он в Воскресении Христа празднует смерти умерщвление и жития нового вечного начало181, то критика и направляла все свои удары именно на воскресение Христа, а буддизм есть отрицание этого учения.

Хотя Кремль не имеет особого храма Воскресения*, и, будучи крепостью, он создал для своих сынов-защитников храм вождя небесных сил, Архангела, а для матерей и жен, у которых война отнимала сынов и мужей, воздвиг храм Скорбящей Матери, почитая Ее, как и вообще всех святых, в день Ее успения, — тем не менее главным праздником считал Воскресение, показывая тем, что не война была его целью, а возвращение жизни убитым (этим и отличается Московский Кремль от Капитолия 1 го Рима). Потому он и не имел особого храма Воскресения, что весь Кремль был этим храмом, ибо существенная часть утрени первого дня Пасхи, которою она отличается от утренней службы других дней Пасхальной седмицы, совершается вне храмов: первая весть о воскресении слышится не под сводами храмов, а под открытым небом. Но почему эта служба, служба всекремлевская, вопреки всем заповедям жизни, не отразилась ничем ни на башнях, ни на стенах, окружавших Кремль как храм Воскресения, [почему ни на стенах,] ни на башнях мы не видим архангелов, [вызыва]ющих [из гроба] тех, которые погибли? [обрыв листа]

ПАСХА В КРЕМЛЕ С КОРОНАЦИЕЮ

(или в год коронации) и коронационная выставка
(Переход к внехрамовой Пасхе)182

Коронация в день Пасхи в Кремле 3 го Рима, на кладбище собирателей Русской земли, коронация как принятие становящимся в отцов место долга воскрешения (т. е. долга восприемничества и долга душеприказчества) раскрывала бы истинное значение и назначение Царской власти как поставляемой в праотца место, как <и> сам Кремль стоит в «Памира или Эдема место»183. От Бога Адама, Ноя, Сима, Хама и Иафета царь поставлялся бы в их <(отцов-праотцев)> место, так что воздавание Кесарева Кесареви подчинилось <бы> воздаванию Божия Богови. В лице царя вся светская власть (т. е. и военная власть, если бы она превращалась из орудия войны в средство спасения от голода и язвы), <все> светское знание становилось бы орудием Бога отцов и Царя, в отцов место стоящего. (Превращение парламентов в ученые съезды (или комиссии по всем вопросам), исторические, естествоиспытательные, астрономические, было бы переходом Царства мира сего в Царство Божие.) Предшествие Царя, по примеру Византийских Императоров, Великому Выходу184 указывало бы уже на внехрамовую литургию, также и Таинство, совершаемое в день Пасхи при открытых, отверстых вратах, указывало бы на переход от тайного к явному, открытому. Поклонение гробам предков в Архангельском co6ope185 совпало бы с христосованием с ними. Царь-душеприказчик, держащий плат «с прахом, который имеет воскреснути» <(акакия)> в день воскресения Христа, как начатка умерших, в день перехода от смерти к жизни, в день, когда сущим во гробех жизнь дарована, — указывает осязательно на назначение царской власти186, так же как и держава, содержавшая у древних императоров земли (т. е. также прах, который имеет воскреснути) трех частей света; теперь же <этот прах> мог быть пополнен землею еще двух частей <света>*, так как четвертому Риму не быть. Обряд Акакии обозначает и к земле, к праху отцов возвращение, и будущее этого праха оживление. Крестьяне, переселяясь, берут горсть земли с кладбища, т. е. «прах (отцов), который имеет востати»(крестьянская акакия). Отрясти прах от ног, как выражение гнева, чтобы не унести на ногах прах непринявших проповедников собирания для воскрешения. Посыпание прахом или пеплом головы означает раскаяние; но и пепел, как и прах, имеет востати.

Манифест о помиловании, как необходимая принадлежность коронации, и всеобщая амнистия в слове Иоанна Златоуста187.

Коронация в день Пасхи есть не предположение, а факт, к сожалению, такой факт, которому не подражали следовавшие за императором Павлом его преемники. По всей вероятности, Коронация совершена была в день Пасхи Императором Павлом по совету знаменитого митрополита Платона188, бывшего его законоучителя. Страстная, предшествовавшая Коронационному дню Пасхи, ознаменована была обнесением плащаницы не кругом храмов Кремлевских, а вокруг всего Кремля, как бы одного храма Воскресения, по его стенам. Повторялся ли этот обряд после года коронации, был ли он прежде этого, мне неизвестно, но в настоящее время такой обряд не совершается в Кремле. Коронационный период христианского Царя (Императора) должен обнимать две триоди: Постную, как приготовление для Царя и народа к действу, и Цветную, как праздничную. Такое совпадение означает, что воздаяние Божия Богови и Кесарева Кесареви — не разделение, а соединение. В Великую Субботу Царь, как Отец отцов, принимает на себя долг восприемничества, а в день Пасхи — долг душеприказчества.

К ПАСХЕ В КРЕМЛЕ С КОРОНАЦИЕЮ 189

Кроме чина «Акакии», указывающего на активное воскрешение, «Амнистия», выражающаяся в слове Златоуста, <произносимом в конце пасхальной утрени,> имеет отношение к манифесту как действительному прощению, более и более расширяющемуся, если Коронация будет соединена с литургиею Великой Субботы. <Говорим о милостивом манифесте, который есть необходимая принадлежность коронации.> При коронации на Пасху Манифест <этот> мог бы быть читан после слова Златоуста, т. е. после этого всепрощающего Манифеста или амнистии. При коронации на Пасху Успенский Собор станет освященным и земским собором; присутствие иностранных послов расширяет объем этого собора.

Премногознаменательный обряд «Акакии» означает и к земле возвращение, в село, к праху отцов, и будущее этого праха оживление.

Религия родилась вместе с человеком; философия явилась позднее. Если Фалес все производил из воды, то это потому, что была, надо полагать, религия, которая полагала, что все в воду обращается. Философия имеет начало и конец. Она рождается из религии и, как мысль лишь, должна переходить в дело. Философия начинается сомнением, продолжается сомнением и кончается сомнением. Только воспроизведя все из воды или из земли... философия доказала бы, что все <действительно> произошло из воды <или из земли и проч.> Что бы ни ставила философия в основу, из чего бы ни производила себя и вселенную — будет ли это вода, земля, воздух... эфир, нус, разум, воля, — не воспроизведя самого себя и всего, она не будет иметь доказательств, достоверности.

Сыны человеческие сохраняли и уносили бы всюду с собою не землю, или прах, или пепел, но и воду, и воздух, если эти состояния вещества можно было бы сохранять. Огонь, от погребальных костров возжженный, также сохранялся и поддерживался, как выражение жизни, которая, угаснув, может опять воспламениться. Огонь, который поддерживали весталки под страхом смерти, был, надо полагать, погребального происхождения.

Конечно, не городское, а крестьянское сказание заставляет Ноя взять в ковчег прах Адама. И ужас пред кремациею не доказывает ли до очевидности, что мысль о воскресении всегда присуща народу, никогда не покидает его. Ной поступил так же, как все паломники, уносящие частицы от горы двух Адамов190 (крестоносцы). Мощи имеют чрезвычайно важное значение в деле собирания. Алексей Михайлович хотел иметь частицу от мощей Иоасафа-царевича.

* * *

Пасха в Кремле в связи с Коронациею

Пасха в Кремле в связи с Коронациею191, т. е. со священным делом самодержавия. Дело <же самодержавия> состоит в обращении посредством воинской повинности всех кладбищ в крепости, или Кремли, а чрез всеобще-обязательное образование в школы-музеи при кладбищенских храмах 3 х Воскресений; т. е. <дело самодержавия состоит> в обращении <всех кладбищ> в кремли с наружною росписью стен, поющими башнями, вернее, башнями отпевания, вне и с храмами-музеями внутри, объединяющими всех живущих в деле превращения слепой смертоносной силы в живоносную, <т. е. в деле осуществления чаемого, в чем и заключается сущность православия. Осуществление чаемого есть также и дело> самодержца, как восприемника в деле всеобщего обязательного образования, и <как> душеприказчика (в праотца место помазанного) <в деле> всеобщей воинской повинности, в <деле> превращения ее в восстановляющую.

Всеобщее обязательное образование не может не находиться в самой тесной связи со всеобщей воинской повинностью. Последняя требует для приема на службу возможно полного исследования всех призываемых. Полнота же исследования может быть достигнута только тогда, когда [оно] будет производиться в течение многих лет, так что оно будет не только знанием, но и воспитанием, т. е. усилением или развитием физических, умственных и нравственных сил. Психократия также может быть результатом только исследования и воспитания.

Кремль заключает в себе и Дединец (Музей) и Детинец (Школы)192.

О НЕНАВИСТНИКАХ КРЕМЛЯ 193

О мнимо-любящих и об истинно-ненавидящих Кремль, и были ли истинно-любящие и только мнимо-ненавидящие?
Славянофилы и западники. Православные — церковные и раскольники, или старообрядцы.

«Ненавидящие Сиона (Кремль) посрамятся от Господа»194.

Кремль, приняв в свои стены памятник Александру II му195, реформы которого любезны и западникам, не смирит ли открытую вражду к Кремлю западников и скрытую их противников? К открытию памятника призывается, как ко дню коронации, земский собор.

Ненавистников Кремля было очень много на Руси. Между прочим Спасович рассказывает о Кавелине (К.Д.): «Я много раз слышал от К.Д., что он любил бы Москву и рад бы с нею сжиться, не будь только в ней Кремля, который ему не симпатичен* 196. Конечно, только неотъемлемо присущее всякому европейцу лицемерие, желание казаться мягким, гуманным** заставило Кавелина заменить «ненавистный»лицемерным «несимпатичный»*. Невозможность жить <(сжиться)>, конечно, предполагает что-то гораздо большее, чем несимпатичность. Были из живших в Москве — вероятно, есть еще и теперь — таковые, которые объезжали Кремль, чтобы только не видеть его**. Если таковые по справедливости называются ненавистниками Кремля, то что сказать о том чувстве, о том отвращении, которое отбросило Кавелина за 600 верст от Москвы?!199 Сюда могут быть причислены все западники. Ненависть к Кремлю и была матерью Петербурга. Название Москвы или Кремля третьим Римом в особенности ненавистно (с легкой руки ярого католика Крижанича200) всей нашей интеллигенции. Но первым ненавистником Кремля нужно поставить Чаадаева, который говорил (если не ошибаемся, приписывая ему это выражение), что Россия только и изобрела пушку, которая не стреляет, и колокол, который не звонит, намекая этим на ненавистный ему Кремль, на разбитый Колокол и Царь-пушку, никого не убивавшую, у подножия и по сторонам которой сложено оружие самого воинственного народа. Наполеон, завоевав всю Европу, пришел в Россию сложить свое оружие***. Отношением к Кремлю определяется западничество и славянофильство, если только последнее искренно.

Католики свою ненависть к Царьграду перенесли на Москву, т. е. <на> Кремль, объявивший себя третьим Римом. Протестанты, как иконоборцы, ненавидели Кремль, как старый, западный Рим; европейцы <же>, освободившиеся от латинских и протестантских суеверий, ценили Кремль с художественной стороны (Кремль в Пасхальную полночь), считая художественность чем-то очень неважным, а вместе они боялись его: Наполеон решил уничтожить, взорвать Кремль. Памятник Александру II му должен поднять Кремль в глазах этих европейцев. Таким он будет для ближнего (европейского) Запада, но <каким> он будет для Запада дальнего, а потому, надо полагать, более близкого Востоку? Чем он будет для нынешнего американского Запада, уже выступившего к Востоку, ставшего у самого центра событий настоящего времени, на Филиппинах201, как естественный враг Запада и друг Востока и России? Политическая жизнь перешла от Малого Западного океана к Великому Восточному океану, Тихому в физическом отношении и миротворному (Paciphique) в политическом. Пожелаем, чтобы собравшиеся для войны объединились в утишении бурь и гроз Большого и Малого Океанов и занялись мирным распределением вод, чтобы избавить одних от наводнений, а других от засух, и сделать войну невозможною не по нравственной только, но и по физической необходимости.

Мнимым любителям Кремля — славянофилам и действительным его ненавистникам — западникам.

Кремль, что он есть и чем должен быть? Разоружение или регуляция? Защита праха предков или его оживление? Кремль — в Памира или Царьграда место стоящий. Кремль — Дединец и Детинец, т. е. первый есть Всенаучный Музей, а второй — Школы.

Если же Кремль стоит в Памира-место, то славянофильство можно заменить ариофильством, а к арийцам (Памиризм) принадлежат и славяне и все западные народы; следовательно, ариофильство избавит славянофилов от лицемерия и утолит несколько злобу западников. Кремль же, в Эдема место стоящий, исключает и антисемитизм, если, конечно, семитизм отречется от вопроса о мнимом богатстве и недействительной бедности202.

Арийские ли реки (а не ручьи) сольются в Афеторусском (арио-русском) океане (а не мире), или он иссякнет? Сольются, т. е. соединятся, не потеряв того, что было в них самобытного, хорошего.

Памир и Ариофильство, панаризм.

Византия — второй Рим, как столица панарийского мира, а не греко-славянского лишь. Арийцы, не только чтущие отцов, но и доители небесных коров — мифическая форма регуляции метеорических явлений.

ПРАОТЦЫ КРЕМЛЯ 203

Памир — Эдем и Нод <(из Ленормана)>204, т. е. рай и страна изгнания, родина (колыбель) и могила Праотца.
Памир как образец Кремлей (от самых древнейших Вавилонских, Ассирийских, Мидо-Персидских до новейших) и значение Самодержавия.

Памир, или высокие горы, над ним возвышающиеся, каковы Меру, Альборджи (Эльборус Гирканский), Hâra Barjat или Hâla (по-мидийски) Barjat, Aryaratu (Арарат)205, назывались Père des pays, «отцем страны или земли»; Abu Mutati, по-ассирийски, как источник оживляющих вод, как ось (стержень) движений небесных, место собрания богов и место пребывания умерших (gharsak Kalama, по-аккадийски, Montagne de la terre, гора земли, gharsak Kurra, гора Востока).

Храмы в равнинной Вавилонии были воспроизведением этих священных гор в виде ступенчатых пирамид с святилищами на их вершинах.

Сады, которыми Персидские Цари окружали свои дворцы, были подобием рая, насажденного на Hâra Berezaiti206.

Цари Ассирии и Вавилонии, которым подражали Персидские и Мидийские Цари, имели подобные же воспроизведения Эдема. Тип самый совершенный, самый парадиазический (Para — [«наивысшая точка», «вершина»] по-санскритски, …… <пропуск в подлиннике> …… по-зендски), в смысле подражания легендарному саду святой горы, дан был в Вавилоне в виде «Висячих садов»207. Греческое толкование происхождения этих садов, якобы в угоду женщине созданных, находит свое опровержение в барельефе, найденном во дворце Ассурбанипала в Куюнджике208.

Четыре водовзводные башни по углам поднимали воду на вершину, откуда она разделялась на четыре потока (на рисунке видны 2 потока).

Легенда производит знаки Царской власти из Вавилона. Если Кремль занимал Памира место, храм Священной горы — место Меру, [1 слово неразб.]... Мории в Иерусалиме209, то и Царь стоял в праотца место.

Памир, обращенный в неприступную крепость, защищающую прах праотца (т. е. Кремль), отделил бы Верхнюю, бедную, но воинственную Азию от Азии передней, богатой, но не воинственной (поныне еще не поправившейся от разорения), уничтожил бы Ислам как религию войны.

ОТЦЫ КРЕМЛЯ 210

Чтобы понять значение «Кремлей» или «Кремля» — этих мест собирания или восстановления единства, искусственно и естественно защищенных, этих священных центров сил народов, как оборонительных, так и наступательных, — мест, которыми воспитывается и поддерживается единство или родство, выраженное и выражаемое всеми художественными способами, — <чтобы понять значение Кремля,> нужно обратиться к более древним прадединцам, чем наш Кремль, не останавливаясь, однако, ни на панафинском акрополе (могила Кекропса), ни на панбеотийской Кадмее (могила Кадма), ни даже на Дельфие, защищенном своим неприступным положением, поддерживавшем художественными играми единство греческого мира, давшем генеалогию грекам, забывшим о своем родстве, — не останавливаясь и на Капитолии (лобное, краниево место), а переходя к Вавилону, Экбатане, Мнемонии Суз, к подвижному Кремлю — Еврейской Скинии, к Мемфису211; <чтобы понять значение Кремля,> нужно призвать и понять всю всемирную историю, действительно всю, а не ту, что Запад считает всемирною, и не прошедшую только, но и будущую, проективную, т. е. Кремль-Школу, в который обратятся все сельские кладбища и вся земля как прах отцов, — Кремль-школу, соединяющий в себе и школу-лагерь, и школу-музей, и школу-храм. Это не секуляризованный Кремль, в котором валы или стены заменены гульбищами, бульварами с кафе-шантанами и т. п., а сторожевые башни превращены в бельведеры... Делаясь более <и> более священным, Кремль к религионизации присоединяет сциентификацию, или знание, соединенное с делом. — Стены и башни, служившие для защиты праха умерших (отцов) от себе подобных живущих, обратятся в орудия регуляции силы рождающей и умерщвляющей для обращения ее в воссозидающую и оживляющую. Вопрос Кремля как кладбища есть вопрос о прахе, который <Кремль> защищал, вопрос о том, чем должна быть заменена защита?

Кремли не только в Эдема или Памира <место> воздвигаются, но и подобие неба представляют, как <Кремль> Вавилона (храм Бела) и Кремль Экбатаны с его семью разноцветными стенами, семь небес изображающими.

СТЕНЫ КРЕМЛЯ 212

«Что такое стены Кремля в нынешнем виде?» Развалина, разрушающаяся и возбуждающая к себе сожаление. «Чем они могли бы быть?» Могучею образовательною силою, образовательною силою, могущею произвести и нравственный и умственный подъем (для народа, призванного всеобщею воинскою повинностию к участию в решении всемирно-исторических вопросов). Таков ответ на великий, страшный вопрос, касающийся не стен только, но и самой жизни, вопрос, по которому всякая поддержка, поправка есть неизбежно искажение старины (выражение неблагоговения к ней), а отказ от искажения, от поддержки означает отдачу старины (мертвой и живой) разрушению (и смерти). Вопрос между Буддизмом — непротивлением злу (разрушению и смерти) и Христианством — восстановлением блага, воскрешением. В таком вопросе нет места обличению. Вопрос касается всех без исключения людей, без различия званий, партий... Обличение было бы профанациею великого вопроса. Потому в нынешнем состоянии стен Кремля, возбуждающем жалость, мы видим лишь опасение, страх хранителей, и даже основательный, побелкою, покраскою выразить неуважение старине, неблагоговение к ней. Каково же было наше удивление, когда мы встретили заявление, или, точнее сказать, обличение самим себе, со стороны хранителей, говорящих, что они «всегда придерживаются правила по возможности сохранять внешний вид их (памятников старины) в первоначальном их стиле, не вдаваясь ни в какие фантазии»213. Действительно, никаких фантазий не видно, хотя сохранение лишь стиля открывает ей большой простор, но не видно ни малейшей заботы и о сохранении их <(т. е. памятников старины)>. Не могли же стены Кремля выйти из рук строителей в том виде, в каком они находятся в настоящее время! Несмотря на прямое заявление или обличение себя, мы видим в нем лишь неискусное, противоречивое, а главное, совсем ненужное оправдание* и продолжаем верить, что только благоговейный страх был и есть причина видимого жалкого состояния стен Кремля. Живопись должна освободить от справедливого страха. Относительно стен она вполне разрешает вопрос (как воскрешение относительно их строителей и защитников...). Фантазиею эта живопись, это письмо быть не может, потому что роспись — эта национальная работа всем народом с царем во главе — может быть результатом совокупного труда историков, археологов и живописцев, т. е. и ученых, и художников. Потому эта роспись будет воображением действительности на стенах, а не произвольной фантазией. Изображение на стенах исторических картин, которые они видели, будет не пестрым нарядом, а облечением их в истину и правду (но не злую правду), которая не может не быть поучительною.

Употребление росписи, а не раскраски, живописи, а не пестроты показывает, что мы в стенах чтим не камни лишь, а тех, которые созидали их и защищали. Кремль для нас не храм лишь, а церковь, одушевляющая храм, не крепость лишь, а и сонм защитников ее от начала создания его (Кремля). Поминая защитников, живопись не забывает и стен. Только одна живопись может на нынешних стенах представить все фазы, которые они проходили, показывая на самом дальнем плане первобытный острожек Даниила, которому чрез несколько лет исполнится 600 лет, затем дубовые стены Калиты, первые каменные стены Донского и т. д. Не напрасно Господь дал человеку, или лучше сынам человеческим, воображение, которое может, или, вернее, не может при виде развалин не восстановлять картины целого, как умершего не может представлять совершенно лишенным жизни. Эта-то способность есть то, что делает всякую душу человеческую христианскою или религиозною, и никакие усилия не могут даже у ученых убить этой проективной способности представлять мир не таким только, какой он есть, но и каким он должен быть, представлять умерших оживающими, Кремль разрушающийся Кремлем живущим во все протекшие века.

* * *

«Стены Кремля, что они есть и чем должны быть?» требуют дополнения

«Стены Кремля, что они есть и чем должны быть?» требуют дополнения подобною же статьею о башнях Кремля: «Башни Кремля, что они есть и чем должны быть?» Общее же заглавие той и другой статьи должно быть: «Плач Кремля» (время «Ликования Кремля» еще не пришло). Плач же Кремля есть продолжение Плача Церквей214, еще более обездоленных, чем сам Кремль, ставших кенотафами, лишенных кладбищ, оставшихся лишь при антиминсах, в коих тщательно скрыта при нынешнем гонении на все, напоминающее о смерти, малая частица мощей. К статье о Плаче Церквей нужно прибавить <статыо> о их стенах, что они есть и чем должны быть. И, действительно, на стенах не видно земли, отдающей мертвецов, и неба, населяемого воскрешенными, как бы это должно быть, по смыслу храма. Кремль в его стенах, башнях, соборах, храмах, звонницах остается недостроенным. Катастрофа — нашествие Запада под девизом «Memento vivere» — постигла его прежде завершения. Толстой представляет завершение западного направления, унию живущих с полным забвением умерших. «Memento vivere» значит для него только «забудь умерших», ибо он так же ненавидит выставки как полное выражение «Memento vivere», как и Музеи и кладбища, и сугубо ненавидит Кремль215. Судьба приготовила в Вас противника Толстому. Вы пережили толстовский период — ненависти к Кремлю. Времени, более благоприятного для раскрытия «Смысла Кремля», не было, а может быть, и не будет. С одной стороны, Толстой, как сам художник, статьею об Искусстве завершает свое дело, а с другой стороны — Кремль собирается праздновать открытие памятника завершителю западных реформ216. Это последний Император Петровского периода. Западники будут торжествовать, <будут> видеть в памятнике признание реформ, — но и их противники могут не смущаться, видя в них, в реформах, отжившее. Но одного отрицания недостаточно. Что должно быть поставлено на место отжившего? Ответ, можно сказать, напрашивается на вопрос, благодаря совпадению Кремлевского памятника с последним сочинением Л. Толстого.

РОСПИСЬ ЦЕНТРАЛЬНОГО КЛАДБИЩА (КРЕМЛЯ МОСКОВСКОГО) И МЕСТНЫХ КЛАДБИЩ ДЛЯ ОБЪЕДИНЕНИЯ ВСЕХ СЫНОВ НА ЗЕМЛЕ КАК ОБЩЕМ КЛАДБИЩЕ ОТЦОВ 217

Стены Кремля еще остаются tabularasa, еще ждут художника или даже зовут художников всей Москвы объединиться в общем деле росписи этой трехверстной полосы, ограждающей Кремль, предлагая обширное поле для их объединенной деятельности. Переход от работы в одиночку, в студиях, к росписи Кремля по общему плану и есть для искусства переход от несовершеннолетия к художественному совершеннолетию. Не одно только центральное кладбище, но и все местные требуют этого перехода. Как о Кремле, этом центральном кладбище, так и о всех кладбищах можно сказать, что они ждут и зовут художников всей России соединиться в общем деле росписи кладбищ, обращаемых в Кремли-Музеи. Исполняя добровольно обязательную воинскую повинность, соединенную с научно-художественным образованием, нынешние Музеи, соединяющие в себе науку и искусство, в качестве художественных, становятся комиссиями для росписи кладбищ. Кроме общей росписи кладбищенских храмов, как храмов 3 х Воскресений, каждое кладбище, превращаемое в Музей, в памятник местной Истории, имеет, конечно, и свою собственную, в которой изображается участие ее в общем деле с центральным Кремлем. В Кремле как крепости стены заменяют груди сынов, защищающих прах отцов. В Кремле же как кладбище и храме стены представляют отцов.

Эти стены <стены Центрального Московского Кремля> так много говорят воображению, хотя ничего не видит на них глаз, ибо они, эти стены, видели и дванадесят язык Запада и много орд Востока, видели все народы от Западного до Великого океанов. С другой стороны, на этих стенах воображение видит и то, что происходило за этими стенами и внутри этих стен, что и теперь кроется за ними. Московский Кремль есть центральное кладбище России, в котором не хранится, а пребывает в ожидании прах собирателей духовных и светских, их помощников и помощниц. Искусство должно и может, конечно, если оно верно действительности, изобразить на внешней стороне Кремля ряд царей и духовных владык выходящими и удаляющимися из него, Кремля, и из города (Москвы), предавшего свой Кремль запустению, теснящего церкви и вытесняющего кладбища, забывшего второй Рим, не примирившегося с первым, не радящего о Памире*. Эта роспись будет началом превращения Кремля в Музей, перенесения туда всех учебных и ученых учреждений, которые фабриками и магазинами оттеснены на задний двор. Тогда Кремль будет детинцем, как он теперь уже есть дединец, прадединец, пращур, предок, в Царьграда и Памира место стоящий. Это превращение покажет, что угроза, написанная на стене Кремлевской, — удаление собирателей земли из Кремля, оставление его пустым, — достигла цели. Художество может представить на той же стене детей, посланных отцами умолять отходящих не оставлять Кремля, ими возвеличенного.

Стену можно разделить на две полосы: на нижней изобразить внешнюю историю, т. е. нашествия Запада и Востока, а на верхней — внутреннюю, т. е. ход или выход собирателей русской земли. А на башнях Кремля, поднимающихся к небу, на всех зубцах между башнями, можно, нужно или должно представить «будущность Кремля», т. е. крепости, защищавшейся от небратства (что представлено на нижней части стены), — как эта крепость превращается в орудие не обороны только, но и действия на слепую силу, в орудие, соединяющее все языки и орды в общем деле обращения слепой смертоносной силы в живоносную, т. е. <нужно представить> возвращение жизни теми, которые внизу представлены убивающими, тем, кои внизу же изображены убитыми. Таким образом, три полосы кремлевской стены изображают: нижняя — прошедшее, историю как факт, т. е. взаимное истребление; средняя — переход от крепости к Музею; это История как проект, и верхняя, т. е. башни и зубцы — изобразят <будущую историю>, историю как общий акт. Аэростат же, парящий над Кремлем и прикрепленный проволоками к башням, есть уже самое дело; аэростат не как выражение сторожевого положения, а как <выражение положения> вертикального, <положения существа,> обращенного к небу, не отвлекаемого небратством, т. е. занятого общим, небесным делом, действующего на землю как на небесное тело и на планеты как на земли небесные.

Опасение произвола, с одной стороны, и желание достигнуть полноты — с другой стороны, определяют, или должны определять, предмет изображения. Условия эти будут, по-видимому, соблюдены, если на стенах Кремлевских будет изображаться и то, что совершалось внутри их (т. е. где жила мысль, создавшая континентальное царство), и то, что совершалось вне континентального царства, но по отношению к нему. Таким образом, стены Кремля представляются как бы прозрачными: в верхней, например, части или половине — открывающими самую «думу» о русской земле, <об> ее собирании*, нижнюю же часть, или половину стены, нужно представить как бы зеркальною, отражающею в себе замыслы и действия против нее, <русской земли, континентального царства,> и с Юга и Запада, и с Севера и Востока. Угловые башни южной стены будут отражать в себе Царьград и Памир, два центра мира, два очага, которые должны составить один. Две другие стороны отразят в себе: одна — кочевой Восток, замыкаемый Китаем и Япониею, а другая — городской Запад. Северный угол будет смотреть на полярный порт, открывающий выход обложенному со всех сторон континентальному царству. Особенную важность имеют две башни южные и одна северная218. От этой последней, т. е. от полярного порта, и нужно ожидать спасения для первых двух, т. е. Царьграда и Памира. Без полярного порта нет континентального царства, нет России. Полярная башня с изображением Печенгского Трифоновского монастыря, самого порта с портретами крейсеров, с указанием их сил, водовместимости, быстроты, с моделью лемстремова опыта219.

Царьградская башня — с изображением реставрированного Константинополя (без мечетей), с иконою Премудрости в виде книги на вершине. Памирская башня — с схематическим изображением Памира и исхода оттуда племен индо-германского, индо-европейского и зендо-славянского, севших одни (первые) — у моря, другие — внутри материка.

С внутренней стороны Кремля, где стены не закрыты, не застроены, нужно представить «Возвращение» собирателей духовных и светских вместе с потомками, т. е. вступление в Кремль знания для превращения Кремля в Дединец (Музей) и Детинец (т. е. Высшую Школу). На южной стороне у Подола с воротами (выходящими к реке для хода на воду в день Крещения и другие дни) и может быть представлено «возвращение» старого поколения и «вступление» нового и их примирение. Новое поколение вступает в Кремль омытое от греха оставления отцов и восстания против них. Если в верхней части (полосе) стены изобразим отцов, а в нижней сынов, поместив между ними символ примирения — «голубя с масличною ветвью», то картина будет напоминать икону крещения, т. е. будет подражанием ей. Завершение примирения может быть представлено на наружных стенах храмов «Успения» и «Архангельского собора», нагие стены которых как бы ожидали примирения сынов с отцами, оставаясь без росписи, чтобы запечатлеть на себе изображение великого торжества мира. Отцы духовные на стенах Успенского <собора> и светские на стенах Архангельского встают из своих рак, завидя издали сынов, возвращающихся после долгого блуждания по стране рассеяния, по ближнему и дальнему Западу. Встрепенулись кости погребенных и в Чудовом монастыре, и образы их появились на голых стенах этого монастыря. И Вознесенский монастырь — кладбище помощниц собирателей — примет участие в этом всеобщем примирении; и царицы поднимутся из своих гробов, ожидая с распростертыми объятиями дочерей нашего времени, между которыми также много было шатости. А из «Спаса на бору» востанут вслед за Стефаном Пермским, апостолом зырян, и апостолы других племен, до Иннокентия Алеутского220, если Спас на бору станет кладбищем миссионеров-апостолов племен, собранных Москвою.

Такую картину мира, обнимающую весь Кремль, внутри и вне, было бы пристойно открыть в день или — лучше — ночь Пасхи, освятив ее пасхальными огнями, чтобы Пасха была, хотя в смысле мира, не внемiрною221, т. е. проектом мира, художественно представленного. При этом освещение, огонек действовал бы не на глаз только, но и на мысль, на душу, освещая, показывая изображения, т. е. поучая, а не забавляя разноцветными огоньками. Не освещение нужно уничтожить, а росписью наружных стен дать образовательный смысл освещению. Росписью наружных стен желательно дать изображение большему числу умерших деятелей, ввести всех в синодик, лицевой, толковый, в историю, так же как наружными галереями <желательно> большинству живущих дать участие в культе умерших, т. е. <нужно> площадь, толкучку, превратить в храм, приготовляя народ к делу всеобщего Воскрешения. (Нынешняя наука и образование не может обнять всех умерших, ни сделаться достоянием или делом всех живущих.) Превращение площади в храм входит в вопрос о недостатке храмов в Москве для таких дней, как Св. Пасха, и об изобилии лавок в ней, внедряющихся, как паразиты, в самые храмы; изобилие лавок и есть причина недостатка храмов*, хотя, по-видимому, в увеличивании числа храмов участвует купечество.

Картина, изображающая в таком виде внешность и внутренность Кремля, не была бы изображением действительности, но не была бы и идеализацией, а была бы проектом, решающим вопрос о том, при каких условиях Кремль будет иметь наибольшую образовательную силу для большинства, или кáк дать толпе, свалке, сброду людей великую стройность, родственное объединение, кáк извлечь из воскресения наибольшую пользу для просвещения, кáк просветиться светом, из гроба Христова воссиявшим. Тогда и текст, <объясняющий роспись Кремля,> был бы действительною подписью к картине, это было бы началом создания вне-храмовой Пасхи. В противоположность тому, как это обыкновенно думают, говорят и пишут, будто никакие городские занятия не препятствуют быть учениками Воскресшего, нужно сказать, что не только никакие, а, напротив, все городские занятия в их настоящем виде, в отделении от сельских препятствуют этому. Чтобы быть учеником Воскресшего, надо отдаться делу воскрешения, а для этого надо возвратиться <в село>.

Удаление, оставление Кремля собирателями-предками равняется «плачу Кремля», оставленного, забытого потомками. (Точнее, «Удаление» следует за Плачем».) В плаче выражается еще терпение. Удаление же свидетельствует о невозможности уже терпеть, о гневе вытесняемых. Храмы московские еще золотятся, украшаются внутри и вне, тогда как стены Кремлевские не реставрируются и даже не поддерживаются. Даже Успенский собор нуждается в коренной реставрации. Самое отсутствие росписи <Кремлевских стен> свидетельствует об отсутствии воспоминания. Роспись же служила бы показателем реакции против индустриализма, <против> исключительной заботы о комфорте, <против> борьбы за него, — <свидетельствовала бы> о пробуждении совести, раскаяния. «Удаление собирателей русской земли», <изображенное на стенах Кремля,> было бы признанием того, что мы заслужили. Если же в изображении «Удаления отцов» <на внешней стороне> будет выражаться искреннее раскаяние, засвидетельствованное художественно, то и понятно, почему внутри можно будет изображать «возвращение».

Роспись Кремля, как центрального кладбища, вынудит все города обратить и свои кладбища в Кремли-Музеи, сделать их своими центрами, т. е. обратиться в села, ибо разница между городом и истинным селом заключается в том, что у последнего, т. е. села, кладбища внутри, в центре, а у первого — вне его.

Таким образом, в росписи Кремля заключается целый переворот, новая эпоха, переворот в самой мысли и чувствах. Но чтобы произвести этот внутренний переворот, окажется нужным изобразить все последствия «Удаления», т. е. последствия дерелигионизации, дехристианизации, уничтожения всего, что сдерживает борьбу, борьбу сынов против отцов и восстание брата на брата. Когда же будет мир взят от земли, т. е. если не состоится объединение для обуздания стихийной силы, для регуляции ее, то картина на стенах должна показать действие разнузданных сил. Это — естественный апокалипсис. Тут найдет свое место «Сциентифичная битва» — нашествие немцев с суши с западными и южными славянами в авангарде и англичан с моря. За этою борьбою христиан выступит африканский и азиатский фанатизм магометан и кочевников, вооруженных английскими орудиями и обученных немецкими инструкторами. Последняя битва Наполеона (под Ватерлоо) закончилась страшною грозою, разразившейся над враждебными армиями; но тут гроза была только угрозою, которую не поняли воюющие. Не то будет после битвы африканских и азиатских варваров, вооруженных европейским оружием, битвы на земле и под землею, на воде и под водою, в воздухе, днем и ночью при свете электрическом, сопровождаемой опустошением не городов лишь и сел, но и лесов...

* * *

В 1900 году исполнится шестьсот лет от построения первой, известной по летописи, Кремлевской стены, деревянной, воздвигнутой Даниилом, младшим сыном Невского.

Роспись Кремля входит в вопрос всеобщего обязательного образования, с проектом всеобщего обязательного дела, в связи со всеобщею воинскою повинностью, превращая посредством этой росписи кремли как крепости в Кремль как Музей, священный храм. Без этой росписи, повторенной, но повторенной своеобразно, в каждой местности, невозможно народное образование, для которого необходима наглядность; но не та мелочная и искусственная в высшей степени <наглядность>, равнодушная к добру и злу, в которой нет ни ума, ни блага (нравственности), наглядность, которую создала немецкая школа, а такая «наглядность», в которой нельзя нравственное отделить от умственного, которая расширяет то и другое.

Пред Кремлем как крепостью, которая служит выражением небратства, находится «город» (торговые ряды), в коем собрано все, что производит небратство, т. е. это вопрос о причинах небратства, представленный наглядно. Город не только в смысле торговых рядов, но и в смысле города вообще есть также выражение небратства. Нужно только, чтобы живопись на стенах Кремля приняла на себя труд разъяснить значение роста частных домов и значение украшений как стремление перерастания, как состязание, т. е. борьбу; нужно, чтобы живопись в украшении храмов указала на желание примирить Церковь с пороками, с самим небратством, даже с забвением и восстанием против отцов; нужно, чтобы живопись показала, что взамен позолоты церковь должна отказаться от кладбищ, даже от поминовения, сделаться светскою, казаться веселою, должна бы выдать <даже> антиминс, если <бы> он не скрывался от взоров светских людей, притом еще не знающих, что антиминс, хранящий частицу мощей, есть замена для храма кладбища.

Автор статьи «Что такое стены Кремля и чем они должны быть» в самом начале статьи, да и во всей статье, описывая рост города, особенно торговых рядов, и украшение церквей, составил уже проект росписи, для коей он предлагает устроить конкурс222; тогда как нужно не состязание, а соединение всех художников для разработки того, что уже дано им самим в общих чертах в этой статье, а также и в статье «Плач Московских Церквей». Живопись на стенах Кремля может представить и Плач Московских Церквей, т. е. представить святых, и особенно святых, коим храмы посвящены, плачущими, а потом, по мере усиления небратства, представить святых удаляющимися из храмов, так же как должно изобразить на стенах Кремля удаление из него, оставление его, выход <собирателей земли русской, духовных и светских>, и выход именно с плачем и с гласом, начертанным над исходящими огненными буквами: «Изыдем отсюда»*.

Такая роспись, вопреки мнению автора, никак не может быть продолжением того же, усвоенного уже ею направления в новой для нее, монументальной (кладбищенско-монументальной) живописи, ибо в этой росписи заключается обличение всех без исключения, т. е. здесь искусство уже не становится на сторону угнетенных, оскорбленных и т. д., а уничтожает самый гнет, возможность оскорбления, не делается партиею223. За слезами, за плачем над Кремлем и Москвою, над Россиею, которую они (собиратели) и хотели собрать, но не для производства того, что собрано в торговых рядах, за плачем над целым миром должно следовать изображение бедствий, которые ожидают <мир>, если [не дописано.]

К РОСПИСИ СТЕН КРЕМЛЯ (МОСКОВСКОГО) 225

«Слово о погибели русской земли», возвеличивающее Владимира Мономаха, и особенно «Слово о полку Игореве» — эта последняя песнь Киевской Руси, ее завещание, сокрушающееся, что нельзя было старого Владимира пригвоздить к горам киевским, т. е. отчаивающееся в спасении Киева, — указывают, что должно быть изображено на стенах Московских гор, на стенах Кремля. Москва исполнила завещание Киевской Руси, пригвоздила к горам Московским старого Владимира. Владимир Мономах с его легендою и должен быть изображен на стенах Кремля, — с легендою без тех неискусных поправок, которые внесены синопсисом и густынскою летописью226. Константин Мономах, а не Алексей Комнин должен послать регалии Владимиру Мономаху, несмотря на явный анахронизм. При Константине Мономахе совершилось разделение церквей, и Западный Император перестал представлять одного с Императором Восточным. Достоинство Западного императора <и> передано Владимиру Мономаху.

Легенда, очевидно, имеет целью указать, отметить место России в всемирной Истории, — Истории в смысле пророка Даниила, а не в нынешнем самохвальном, бессмысленном делении на древнюю, среднюю и новую, — в смысле «Империи», т. е. различных способов объединения, изображаемых символически, обнимающих прошедшее и указывающих будущее.

Наша легенда начинается от Вавилона, от местопребывания провидца, творца первого апокалипсиса, начинается исканием регалий227. Легенде, которая указывает «смысл смысла» и цель, нужно отдать предпочтение пред позитивизмом и научною философиею, которая и есть бессмыслие и бесцельность. Правда, наши интеллигентные дурни с графом Толстым во главе ищут смысла жизни и с позитивистом Контом издеваются над целью, нимало не замечая своей глупости, своей бессмысленности.

К РОСПИСИ КРЕМЛЯ

(К перенесению колоссальной модели Баженовского Кремля
в Московский Румянцевский Музей)228

Если земной шар представить состоящим из двух гор, спаянных подошвами, вершины которых будут полюсами, а спайка нижних частей экватором, то Кремль, имеющий вид треугольника, основанием обращенного на юг, а вершиною на север, будет некоторым подобием северной половины шара, или полушария континентального в противоположность океаническому, или Британскому. Положение же самого Кремля на этой горе (на 55 й сотне верст от подошвы, или от экватора, и лишь на 35 й от вершины, или полюса) можно уподобить положению С. Бернардского монастыря, для пребывания в коем требуется самоотвержение. Тремя углами этого треугольника определяется историческое значение Кремля 3 го Рима: Юго-Западный угол указывает на Царь-град, Юго-Восточный на Памир (на Индийский и Европейский Кавказы), Северный — на полярный, незамерзающий порт на Мурмане. Роспись должна изобразить то, что происходит внутри (думу 3 го Рима о соединении всемирном, ибо 4 му собиранию не быть), и то, что происходит вне (препятствия к объединению), и то, что должно быть (историю — как проект, т. е. воскрешение самих жертв борьбы за существование). Дума о розни, как она изображена в «Слове о полку Игореве», была усвоена Московским Кремлем, когда пророчество «Слова» о грядущих на Русскую землю бедствиях исполнилось в нашествии и иге татарском, восточном, а потом и западном. Это последнее произвело еще большую рознь-раздвоение в самом Московском государстве, принимаемое некоторыми за непримиримое.

* * *

При внимательном чтении этих двух статей

При внимательном чтении этих двух статей, кои нужно признать передовыми, сам собою возникает вопрос о примирении храмового и внехрамового, есотерического и ексотерического229. Площадное должно возвыситься до храмового, стать его выражением, а не храмовое профанироваться при переходе во внехрамовое. Это вопрос о воспитании масс, превращении толпы в хор. Кремль, превращаемый в Храм и Музей, и есть училище для масс, школа объединения в общем родовом деле.

Кремль как крепость говорит громом орудий, напоминая ветхозаветный Синай, а как храм — он целым хором колоколов приветствует выход из храмов, как из кладбищ, ликов святых собирателей, напоминая глас Сына Божия, проникающий в могилы. Хор колоколов много говорит, впрочем, слуху, говорит он и сердцу, но не говорит уму: это не членораздельный язык, он звучит, но еще не поет. Ракета — так дурно изображенная на картине Московского Листка, — служит единственным представителем мирного (?!) знания. Пронизывая воздух (атмосферу), она не открывает пути небесным силам к Земле, а служит лишь знаком, извещающим о начале праздника воскресения. Истребительные орудия делаются вестниками воскресения!230 Но если эти орудия — не в качестве вестников воскресения, а как истребительные орудия — сделали большие успехи, то колокола в качестве образовательных средств не сделали ни малейших успехов, потому что музыка объединяющая считается враждебной свободе.

<Признать в> Триедином существе своего Бога это значит признать свою нераздельность от других, свое единство со всеми, но не на словах, а в общем деле, для которого построение обыденного храма было лишь приготовлением, воспитанием, ибо это дело будет внехрамовое. Храм есть лишь временное место собирания тех, коим предстоит внехрамовое дело. Тем не менее в единодушии, которое, соединяя многих для одного дела (литургия — всенародное дело), создавало храмы в один день, заключается разгадка того, что такое Россия, к чему она способна, что ей нужно делать.

По западным учениям соединение людей дает в результате что-то худшее того, что они могли сделать в отдельности. Так учат Scipio Sighele, Тард, Гумплович231.

Построение обыденных храмов представляет поразительное опровержение самой коллективной психологии. Как назовут эту толпу, которая построила в один день храм, такие люди, как Нордау, Ферри, для коих всякая толпа есть преступная? Не должны ли будут они сознаться, что есть и Святые толпы, и преступные индивидуумы — клеветники на человеческую природу. Теория преступной толпы встретила благоприятный прием на Западе, совсем иначе встречена была у нас.

ПОЮЩАЯ БАШНЯ КРЕМЛЯ 232

«Москва — храм России,
а Кремль — алтарь этого храма».
Слова Императора Александра III го.

Из всех башен Кремля только Спасская имеет голос; все прочие стоят без пения, а большая часть лишены даже органа голоса. А между тем, чтобы быть ему (Кремлю) алтарем, — по выражению Императора-Миротворца, — ему нужно всеми своими башнями, как головами (баш — голова)*, воспевать славу Богу мира и марш Преображенский преобразить из военного в мирный. Впрочем, и некоторые другие башни имеют колокола, но они обречены на молчание или, как при церкви Благовещения, что на житном дворе, служат колокольнями. Башни: Спасская, Тайницкая и Троицкая — были набатными и своим звоном указывали даже на место пожара. Превращение Кремля из военного положения в мирное вовсе не требовало обращения, в подражание Западу, Неглинки, служившей рвом для Кремля, в гульбище, а в памятник погибшим у этого рва. Точно так же и башни, вместо прежнего призыва к бою, должны бы голосить о погибших в бывших боях во дни вселенских поминовений, в дни Страстные, и особенно плакать в Великий Пяток и рыдать в Чистую Субботу, так же, как и возвещать радость Воскресения в день или полуночь Пасхи.

Плач Иосифа — «Тебе, одеющегося светом», пропетый всеми башнями, был бы истинно всенародным священным (если можно так выразиться) концертом так <же>, как <и> «Не рыдай Мене, Мати»233 в Святую Великую Субботу. Прислушиваясь к плачу благообразного Иосифа (и Никодима) и к рыданию Матери, притих бы на эти святые минуты обычный шум городской. Название Москвы храмом было бы не пустым словом, когда эта музыкальная проповедь, выйдя из храма, огласила бы весь город, начав превращение уличного и площадного в храмовое, т. е. в такое, где уже не будет слышна брань, откуда уже начнется изгнание торговой суеты.

Конечно, одна песнь не изгонит торговой суеты, но она возвысит души, расположит к ее устранению. И, конечно, только церковный плач, местами, как «Увы Мне, Свете мой»234, совершенно сливающийся с народными причитаниями, имеет наибольшую образовательную силу. И Церковное, высоко поднимающее душу, и народное, глубоко трогающее душу, соединяются в этих плачах. — «Како тленными руками прикоснусь к нетленному телу Твоему»235.

Чтобы понять все зло смерти, нужно, чтобы она коснулась святейшего из людей, коснулась Божества и тем обратила себя на погибель. Не в Нагорной проповеди, а в <событиях> Великого Пятка, Субботы и Светлого Воскресения и заключается христианство.

БАЖЕНОВСКИЙ КРЕМЛЬ 236

Редко кому известная, Баженовская модель Кремля выходит, наконец, из векового забвения и, по достоверным слухам, передается из Оружейной Палаты в Московский Публичный Музей, т. е. переносится из Кремля — родины Баженова — в здание, им же воздвигнутое, и воздвигнутое по соседству с Кремлем, как бы для того, чтобы с его вышки можно было окинуть одним взглядом Кремль, преображенный по его проекту. Хотя постройка дворца по этому грандиозному проекту прекращена была вскоре после закладки, однако сам Баженов, по-видимому, продолжал верить в возможность осуществления его архитектурной мечты, сохранившейся лишь в виде модели.

Эта знаменитая модель Кремля или Кремлевского дворца была создана гением отца новой русской архитектуры, Вас. Ив. Баженова, который, по всей справедливости, может быть назван Ломоносовым в истории русского зодчества, а по широте замысла — Державиным нашей архитектуры. Эстетическая задача его, очевидно, состояла в том, чтобы весь Кремль обратить в одно художественное произведение, объединить в нем духовное и светское и, быть может, соединить в нем все искусства. Превращение священного Кремля в дворец было объединением, а не подчинением храмов дворцу. По этому поводу приведем слова одного иноземца, который заметил, что «Баженов в своей модели уничтожил все боевые башни и оставил одну священную (т. е. Ивана Великого), так что она царила всевластно и нераздельно на вышке Кремлевского холма», служа достойным памятником над почившими здесь собирателями Русской земли — прибавим от себя. Созидая громадный дворец в Москве для власти, пребывавшей в Петербурге, художник хотел, конечно, привлечь ее к родному для него городу.

Родившийся в Кремле, сын причетника одной из кремлевских церквей, он в детстве, как рассказывают, из лучинок строил подобия разных кремлевских зданий; поэтому можно сказать, что Кремль был его первым учителем в архитектуре, и модели Кремля, созданной в годы зрелости, было положено начало еще в детстве. В этом отношении его игрушки напоминают ботик Петра Великого в отношении к русскому флоту или потешных того же Петра в отношении к русской гвардии. Приведенный рассказ о детских годах будущего вице-президента Академии Художеств, который первый задумал сделать рисунки всех древних зданий России, очень похож на легенду, на сказку, придуманную для объяснения величавой модели, но это не сказка.

Выставленная или, вернее, скрытая в уголке Оружейной Палаты, модель Кремля не привлекает к себе посетителей. Говорят, начальство Оружейной Палаты уже предлагало некоторым музеям эту модель, но все они отказались, за исключением Румянцевского. Если верить слуху, он даже думает поместить модель на самом видном месте, наверху обширной залы, где она может быть обозреваема кругом, со всех сторон. Мало того, музей хочет собрать и выставить в этой зале все планы и виды Москвы вообще, и Кремля в особенности, кроме того, собрать и поместить здесь все издания, касающиеся Москвы, и сделать это к 1899 г., августа 2 го, когда исполнится 100 лет со смерти творца модели237. Тогда музей, пред старейшими воротами Кремля находящийся, не по имени только будет Московским. Петербургская библиотека собрала все, что думали и писали о России иностранцы. Московскому музею следует собрать все, что думали русские о России, не пренебрегая мнением и иностранцев не только западных, но и восточных*.

Таким образом, Баженовское творение придаст особый смысл и значение нынешнему музею, привлечет к нему внимание москвичей; а они помогут ему построить подле себя новое здание, в котором он так нуждается, или, вернее, восстановить старое замечательное здание, которое существовало еще в начале XVIII века, как показано на гравюре Пикара 1714 года239. Изображение это в несколько увеличенном размере можно видеть в музее, вместе с другими изображениями музейного здания в разное время. Пожар 1737 года истребил его; но в том же году родился наш знаменитый архитектор В. И. Баженов, построивший на погоревшем месте замечательное сооружение нынешнего Московского Публичного и Румянцевского музея. Явившийся заместителем сгоревшего здания и получивший, подобно ему, доминирующее значение надо всей окружающей местностью, этот музей имеет своею задачею восстановление старины, а следовательно, и восстановление своего предместника, т. е. той загадочной храмины, которая хотя и неизвестно кому принадлежала и какое имела назначение, однако, несомненно, была центральным зданием всего Белого города в первой половине XVIII века.

БАЖЕНОВСКИЙ КРЕМЛЬ 240

Баженовский кремль, о предполагаемом перенесении которого в Московский музей говорилось в газете «Кремль», теперь уже туда перенесен, так что можно сказать, что Московский Румянцевский музей не только перед собой, особенно с вышки, может обозревать Кремль*, но и видеть его внутри, в себе, как это и следует музею, именуемому Московским. Таким образом, пред музеем — Кремль действительный, в музее — Кремль или Кремли проективные. В Оружейной палате выставлена была лишь часть колоссальной модели, в музее же, как говорят, она будет выставлена в полном цельном виде, т. е. в таком виде, в каком, может быть, она вышла из рук самого зодчего и в каком могли ее видеть сам созидатель и его современники. Всякие суждения о внешнем виде этой несомненно величавой модели еще преждевременны. Можно лишь догадываться, судя по духу XVIII века, по событиям того времени, о той мысли, которую хотел вложить отец нашей новейшей архитектуры в свое создание.

Превращая Кремль, т. е. знаменитую неприступную крепость, в открытый, доступный для всех дворец собирателей земель русских и инородческих, Баженов, очевидно, хотел этим сказать, что задача власти, для которой Кремль превращался во дворец, есть умиротворение. (Мысль о собирании как об умиротворении высказана в статье «Русского Архива» № 7 1895 года и в статье Вл. Соловьева «Смысл войны» № 7 прилож. к «Ниве»242.)

Созидая колоссальный дворец для власти, оставившей Москву, он, как это уже было в упомянутой газете сказано, желал, конечно, возвратить ее к родному для него Кремлю, привлечь ту власть, которая созывала выборных от всей Русской земли, созывала комиссию, напоминавшую собор243. Для такого-то земского, а вместе и священного собора, надо полагать, Баженов и хотел обратить почти весь Кремль в дворец, хотел обратить его в дворец для той власти, которая приближалась ко второму Риму, к Босфору, торжествовала на Морее, в Архипелаге, — как это говорится в надписях, начертанных на камне и на меди при закладке дворца, очень плохих в литературном отношении и очень важных в историческом.

В статье, помещенной г. Иловайским в его газете, к речи иноземца о священной башне Ивана Великого он прибавляет, что башня эта служит достойным памятником над почившими здесь собирателями Русской земли. Оставляя, однако, мертвым историкам, к которым, конечно, не принадлежит редактор «Кремля», хоронить мертвецов, мы никак не можем признать собирателей почившими от дел, ибо, прежде чем ожить в теле, они живут и будут жить в святом деле собирания, умиротворения, которое и есть условие оживления.

Модель Кремля, каким желал его видеть XVIII век, перенесенная в музей третьего Рима, и будет возбуждать вопрос, чем должен быть Кремль в будущем и в чем будет состоять его дело, когда собирание будет вполне окончено.

КРЕМЛЬ В МУЗЕЕ В ВИДЕ МОДЕЛИ И
ЮБИЛЕЙ СОЗИДАТЕЛЯ МОДЕЛИ БУДУЩЕГО КРЕМЛЯ И
ЗДАНИЯ НЫНЕШНЕГО МОСКОВСКОГО МУЗЕЯ,
ИЛИ ВОПРОС, ЧЕМ ДОЛЖЕН БЫТЬ КРЕМЛЬ, В ЧЕМ ЕГО ДЕЛО? 
244

Москва — храм, Кремль — алтарь этого храма, вся Россия — приход его, что, конечно, недостаточно для 3 го Рима (См. статью «Международная благодарность». Русский Архив 1896 г. № 2 й)245.

Вечный город или вечная деревня?

Баженовская модель Кремля, переданная московскому Музею (Музею 3 го Рима), не разрешает, конечно, вопроса о том, «Чем должен быть Кремль 3 го Рима», в то время, когда ветхий Рим, смешивая религию с политическою экономиею, думает разрешить религиозный вопрос: 1) или став на сторону 4 го сословия, т. е. утолив алчущих и жаждущих правды хлебом вещественным, отерев слезы плачущих, обращая нищих духом, наемных рабочих, в барышников, делая их всех участниками в барышах капиталистов — мытарей; 2) или же приняв сторону 3 го сословия, т. е. во всяком случае отождествляя религию с политическою экономиею, признавая, что вера без денег мертва есть. (Папа246 относительно денег совершенно согласен с Нордау, этим крайним выродком, который деньги превозносит больше, чем [1 слово неразб.].)

Таким решением вопроса Рим древний является действительно городом вечным со всеми недостатками его, не допускающим ничего, кроме экономического и юридического, т. е. городского: древний Рим увековечивает город и все бедствия, связанные с ним, увековечивает города как великое зло.

Москва же — вечная деревня (не в смысле вечной зависимости от слепой силы природы, а в смысле освобождения от этой зависимости), — деревня, к весне, ко дню св. Пасхи, возвращающая рабочих в села, к праху предков, где это празднование и имеет великий смысл, доказывая этим невечность города. И сам Кремль празднует Пасху у гробов собирателей Русской земли. Кремль есть священное место, защищаемое крепостью. Последняя указывает на незаконченность собирания, на небратство, ибо законченное собирание, совершенное братство, объединение в труде управления смертоносною силою возвращает праху отцов жизнь и бессмертие.

Теперь, когда в Московском (3 го Рима) Музее помещена модель Баженовского Кремля, а Баженов был строителем и здания Музея, Музей должен принять на себя долг сделать оценку этой модели, и такая оценка потребует решения вопроса о том, чем должен быть Кремль как центральное кладбище, как образец местных кладбищ. Вопрос же о долге Кремля, или кремлей, есть вопрос о конечной цели, которую должен исполнить род человеческий. Поэтому призыв в Музей не будет ограничиваться обязанностью давать советы занимающимся в нем, а будет призывом составить комиссию или собор по вопросу о способах осуществления полного долга или всего чаемого («чаю воскресения мертвых и жизни будущего века»). Но что может быть чаемо от кладбищ, этих мест отчаяния, где отпеваемое в смысле возвращения духа жизни стало отпетым в смысле безнадежности возвращения? Но эта безнадежность — преждевременная, не употребившая действительных средств возвращения жизни, ибо безвозвратность — немыслима.

ОТВЕТ ВЛАДИСЛАВЛЕВУ 247

На угрозу г. Владиславлева отвечаем просьбою напечатать свой грозный (или грязный) пасквиль на Баженовский Кремль и Румянцевский Музей в твердой уверенности, что все, даже редакция «Недели», примут сторону Вандала, т. е. искреннего западника Баженова (если только он им был)248, желавшего превратить Кремль во дворец для власти, созывавшей выборных от всей Русской земли (тогда, в половине XVIII века, еще верили в силу конституции), и с презрением отнесутся к лицемерному чтителю старины, лживому патриоту* и особенно к недобросовестному репортеру, осуждающему модель, которую никто из ныне живущих в полном составе не видал. Историк Иловайский говорит о модели, или о подобии, по неудачному его выражению, как о редко кому известной249, а шарлатан Владиславлев говорит, по удачному его выражению, как о хорошо известной оригинальной мощи. На самом деле ни всезнающему репортеру, ни историку не известно, что выставленная в Оружейной Палате модель есть лишь часть полной модели дворца, потому говорить об уничтожении всех башен — будет значить или недобросовестность, или <же> невежество. Что же касается Тайнинской башни, то она не нуждалась в пощаде, по той простой причине, что находилась совершенно вне проектированного Баженовым дворца. Статья Владиславлева начинается и кончается кощунством; но в первом (оригинальные мощи) мы видим величайшую похвалу Музею, ибо Музей есть собрание останков, но не всегда оригинальных и очень редко имеющих образовательную мощь или силу. Что же касается «Твоя от твоих», то для Музея Москвы, или 3 го Рима, не только все московское и русское, но и все человеческое есть не чужое, а свое, — он печалуется о всем разрушенном, о всем лишаемом жизни, чтобы все живущее, все достойное жизни восстановить.

О РУМЯНЦЕВСКОМ МУЗЕЕ 250

«Вот каша спасительница!» (Слова короля Прусского Фридриха Вильгельма III о Москве.)

Москва — храм России, а Кремль — алтарь этого храма» (Слова Императора Александра III.)

В февральской книге «Русского Архива» помещена весьма интересная статья, посвященная предмету, с которым уже знакомы наши читатели, именно — новой картине художника Матвеева и избранному им сюжету для этой картины251. Автор справедливо замечает, что наши художники до сих пор изображали лишь «грустную сторону самоотверженного подвига» Москвы в 1812 году, совершенно опуская нравственный смысл этого подвига, не затрогивали величия смиренной Москвы среди разрушения и попрания ее святынь252. «Художнику Матвееву, — говорит автор, — пришла счастливая мысль пополнить до известной степени этот пробел в живописной истории 1812 года и его следствий. Художник изобразил эпизод из пребывания в Москве в 1818 году короля Прусского Фридриха-Вильгельма III, эпизод, глубокое значение которого почему-то просмотрели почти все наши историки. Обозревая Москву, король пожелал взглянуть на нее с возвышенного места, откуда можно было бы сразу окинуть взором все страшные развалины, оставшиеся после разгрома 1812 года. Таким местом оказалась вышка нынешнего Публичного Музея. Ее и изобразил художник в тот момент, когда Прусский король, повернувшись в сторону поруганного иноземцами Кремля и проникаясь сознанием величия жертвы, принесенной Россией в лице Москвы для спасения себя и Европы, считает долгом благоговейно, до земли, поклониться полуразрушенной святыне и приказывает исполнить то же своим двум сыновьям, будущему королю Фридриху-Вильгельму IV и будущему основателю Немецкой империи Вильгельму I, тогда как сопровождающий высоких гостей, русский офицер (граф Киселев), с изумлением смотрит на не совсем ему понятное преклонение Прусского короля и его сыновей, иноземцев, иноверцев, пред прахом сердца России, пред Кремлем, указывая на который, Фридрих-Вильгельм со слезами говорит: ";Вот наш спаситель!"; *

Здесь, в лице Прусского короля и его преемников, Запад впервые отрезвился от своего заблуждения, сознал свой грех неблагодарности пред исконною защитницей Европы. Представитель спасенного Россией Запада сознал его вину пред нею уже на Поклонной горе, откуда он благоговейно приветствовал Москву254, на той самой Поклонной горе, где достигла высшей степени и где пала слава Наполеона и Французской империи. Второю Поклонной горой, с еще большим историческим значением, чем первая, стал холм, служащий подножием Музея Московского. Если первая Поклонная гора стоит пред Москвою, как пред храмом России, то вторая Поклонная гора стоит пред самым Кремлем, как пред алтарем храма. Признав уже пред храмом Москву спасительницей Германии, король Пруссии повторил эти слова еще пред самым алтарем храма и таким образом как бы принес за себя и своих потомков клятву в вечной благодарности и дружбе к России. На месте торжественного признания этого нравственного долга зародилась Немецкая империя, по собственным словам ее основателя: своим объединением Германия обязана России. Москва может быть глубоко признательна вдумчивому художнику, напомнившему о важном, но мало известном большинству событии. Желательно, чтобы изображению этого события придано было назначение поучительное в широком смысле, чтобы оно оставалось легко доступным взорам и вниманию всех. Картина, затерянная в каком-либо частном собрании, почти недостижима для большинства, помещенная в публичном музее или городской галерее, она поучает многих, но все же только посетителей, нарочно идущих обозревать собрание художественных произведений. Скульптурное же воспроизведение того же события, помещенное на вышке Музея, на месте самого события, лицом к Кремлю, было бы доступно взорам всех и каждого, поучало бы или по крайней мере призывало бы к поучению непрерывно, напоминая и русским, не помнящим значения Кремля, и чужеземцам, не сознающим вины пред ним, что такое Кремль и к какому великому делу он всех призывает.

Есть и специальный повод к постановке такого почетного для Москвы памятника на вершине Московского Музея. Как известно, дочь преклонившегося пред Кремлем Прусского короля стала царицей русскою (Александрою Феодоровною), бабкою Царя-Миротворца*. Этот родственный союз закрепил мирные отношения двух соседних держав. Но здесь же, в Московском Музее, мы имеем пример иного объединяющего мирного начала, более прочного, нежели политическая дружба. В состав книгохранилища Музея вошла и библиотека Императрицы Александры Феодоровны, и даже помещается она как раз в центре здания, под тем местом, откуда когда-то отец составительницы этой библиотеки приветствовал Москву как спасительницу Германии»255. Но прежде чем говорить о вышке, нам думается, было бы доступнее увековечить в Румянцевском Музее другим способом этот знаменательнейший случай в истории его здания. Отчего бы, например, в том помещении, где находится библиотека Императрицы Александры Феодоровны, не поставить живописные изображения поклонившихся Кремлю королей Прусских и императора Германского, а также и изображения Кремля и здания Музея в том виде, в каком они представлялись тогда их благодарным взорам? Эти картины и портреты наглядно увековечили бы историческое значение прекрасного здания Румянцевского Музея, а также и то знаменательнейшее событие в истории двух народов, свидетелем которого оно было в 1818 году.

ЕЩЕ О РУМЯНЦЕВСКОМ МУЗЕЕ — КАК ПАМЯТНИКЕ 1812 ГОДА 256

Читатели «Русского Слова» несомненно обратили внимание на статью «О Румянцевском Музее», помещенную в нашей газете.

Нельзя не поблагодарить художника Матвеева за то, что он напомнил нам столь важный момент нашей отечественной истории, остававшийся для многих даже неизвестным, и, конечно, было бы желательно, мало этого, было бы необходимо чем-нибудь увековечить эту великую сцену изъявления благодарности обиженной Москве, и как было бы хорошо, если бы вышка Публичного Музея увенчалась скульптурным изображением этой сцены на память векам и грядущим поколениям. Это было бы тем более хорошо, что, по сохранившимся изображениям Музея, в старину были у него статуи на обоих фасадах и даже на самой вышке находилось изображение, по-видимому, Минервы257 или Аполлона, впоследствии уничтоженное, может быть, именно потому, что напоминало языческий храм, находившийся при самом входе в христианский Кремль.

Неужели не найдется художников, которые бы пожертвовали своим совокупным небольшим трудом для безвозмездного совершения этого дела, то есть созидания из Музея нового памятника 12 му году, объединяющего Музей Московский и Кремль в одном монументе и раскрывающего глубочайший смысл этого приснопамятного времени. Тогда Москва будет иметь и исключительно духовный памятник — храм Христа Спасителя, и светский, неотделимый, впрочем, от святыни Москвы, от ее Алтаря, по выражению Царя-Миротворца. Тогда Музей не напрасно носил бы имя Московского, ибо, воспроизведя на своей вышке знаменательное событие, он увековечил бы оценку первопрестольной, сделанную Западом в редкие минуты его беспристрастия, и был бы наглядным выражением Москвы как собирательницы и спасительницы Запада и Востока друг от друга и от самих себя (Китая от Японии, Франции от Германии), то есть выражением того, чем должна быть Москва.

Не могу не сделать здесь еще одной выписки из статьи «Русского Архива», посвященной этому же вопросу, т. е. увековечению события, изображенного на картине г. Матвеева.

«В картине поклонения Кремлю выражается не одна благодарность иностранцев, но и раскаяние в том, что совершено было их соплеменниками, участвовавшими в походе на Россию. В поруганном Кремле Запад видит плод того, что зарождалось на Западе уже в отдаленные времена: в Средние Века в отделении католичества от Церкви Восточной, в пору Возрождения — в отделении светского от духовного, в предреволюционную эпоху скептического англо-французского просвещения — в отделении знания от веры, наконец, в немецкой философии и критике — в отделении понятия от действительности, мысли от чувства, чувства от воли и дела. Эта-то накопленная веками неприязнь и проявилась в поругании Кремля и особенно во взрыве его, который показывает, что Запад намерен был стереть с лица земли ненавистный и непонятный ему город, центр той страны, где не существовало вышеупомянутого стремления к разладу, раздору и противоречию между тем, что должно бы быть единым и нераздельным. В то время, когда сторожевая башня Кремля, Иван Великий, стоял без креста, а нынешний Публичный Музей без вышки, Запад мог наглядно убедиться в плачевных результатах 31/2 вековой истории своей вражды с Востоком, от разорения турками второго Рима до поругания третьего Рима неправильно понимаемым либерализмом и гуманизмом, выступившими под знаменем ложной свободы, призрачного равенства и притворного братства, приведших к деспотии Наполеона и не сумевших предупредить многолетних, кровопролитных, братоубийственных войн»* 258.

Нельзя не согласиться с мыслями, высказанными здесь, а потому и нельзя не пожелать, чтобы сделано было все возможное для увековечения поклонения прусских королей Московскому Кремлю. Но прежде чем думать о скульптурном изображении этого события на вышке Музея, не мешало бы, действительно, собрать в зале Императрицы Александры Феодоровны рисунки и портреты, относящиеся к этому знаменательному событию, героем коего был отец Императрицы.

Хорошо было бы поместить здесь тот портрет Императрицы Александры Феодоровны, где она изображена в русском сарафане с венком на голове**. Эта чудная гравюра Дау (исполненная в 1818 году) в снимке помещена в труде Ровинского о русских гравированных портретах259.

Кстати бы надо найти и приобрести Музею и вид той «русской избы», которая, по желанию Императрицы, была сооружена в Петергофе***.

Это собрание портретов и рисунков живо напоминало бы посетителям Музея о русской душе Императрицы, отец которой нашел в себе достаточно мужества, чтобы от лица всего западного мира принести благодарность и поклонение Московскому Кремлю, как алтарю того храма, у порога которого разбилась мощь Наполеона, мнившего грубой силой оружия подчинить своей власти весь мир.

ПРЕДКРЕМЛЕВСКИЙ МОСКОВСКИЙ РУМЯНЦЕВСКЙЙ МУЗЕЙ И ПАМЯТНИК ОСНОВАТЕЛЮ ЭТОГО МУЗЕЯ В САМОМ КРЕМЛЕ 260

Священные стены
Святого Кремля!
Любить без измены
Родная земля
Должна вас, и будет
В теченьи веков,
Пока не забудет
Завета отцов.
Не мертвой громадой
Бездушных камней —
Живою оградой
Святынь, алтарей, Священного праха
Почивших отцов
Вы были, без страха
Пред тучей врагов...

В. А. Кожевников

Царь, которому открывается памятник в Кремле, сам поставил пред Кремлем, в родной ему Москве, Музей, или — вернее сказать — памятник матери своей, ибо в основу Музея была положена дорогая для него, как <для> сына, и драгоценная сама по себе библиотека его родной матери. К библиотеке его матери были присоединены библиотеки близких к его отцу людей (Норова и Виельгорского261)... Такой Музей для самого основателя и всего царского дома не мог быть официальным лишь учреждением, — это был для них как бы храм ближайших предков. Николай и Михаил Николаевичи, как говорят, особенно умилялись, вступая в залы, занятые библиотекою их матери. Сын, можно сказать, положил лишь тело своей матери в новой столице, душу же Царицы, сроднившейся с русскою землею, перенес вместе с своими братьями, — которым библиотека принадлежала по завещанию, — в старую столицу. В библиотеке Императрицы еще хранятся, конечно, те книги, чтение которых, как известно, доставляло душевную отраду ей до самых последних часов жизни. «Во все время смертельной болезни, как и всегда, Ее Величеству читали, а она слушая работала», говорит так много любившая Императрицу и так много любимая ею М. П. Фредерикс в своих задушевных записках262. Как жаль, что в воспоминаниях баронессы Фредерикс не указаны те книги, которые были читаны Императрице, особенно в ее последние дни... Перенесение Музея в Москву и присоединение, по воле Императора, к Московскому — Румянцевского Музея имело глубокий исторический смысл. Перенесение в Москву, — оплакивающую падение 2 го Рима* и принявшую на себя наименование 3 го Рима, — водворение в Москве Музея Канцлера Румянцева, задушевною мыслью которого, как и его отца и деда, было освобождение Царьграда, едва не осуществленное основателем Музея в 1878 году, напоминало забытое наименование <(3 м Римом)>, указывающее на мировое значение Москвы, воскрешало забытые чувства...

Название Музея Предкремлевским имеет не топографическое лишь значение. Если, по слову сына основателя Музея, Кремль есть алтарь, а Москва — храм России, то памятник его отцу будет в алтаре всероссийского храма, а Музей, отцом основанный, — пред алтарем, на второй Поклонной горе, как это говорилось в «Русском Слове», в «Русском Архиве», в статье «Международная благодарность»... Нужно вспомнить, что библиотека матери основателя Музея помещается как раз в центре здания, под тем местом, откуда отец составительницы библиотеки с ее братьями — будущим королем <Пруссии> и будущим первым императором германским, — преклонив колена, приветствовали Москву как спасительницу Германии и всей Западной Европы. Событие это, воспроизведенное в картине Матвеева, приобретенной Государем Императором263, предлагали увековечить или скульптурно, или рельефно, на вышке Музея, где событие имело место, или же в самом Музее, но предложение это не обратило на себя внимания... В статье «Международная благодарность» говорится, что скульптурное воспроизведение этого события, «помещенное на вышке Музея, на месте самого события, лицом к Кремлю, было бы доступно взорам всех и каждого, поучало бы... непрерывно, напоминая и русским, не помнящим значения Кремля, и чужеземцам, не сознающим вины перед ним, — что такое Кремль и к какому великому делу он всех призывает», напоминало бы и о значении Москвы «как собирательницы и спасительницы Запада и Востока — друг от друга и от самих себя», — как это прибавлено в статье — «Еще о Румянцевском Музее — как памятнике 1812 года».

Несмотря на такое значение Музея, на Кремлевском памятнике основателю Музея, на котором изображены, конечно, его дела и учреждения, им основанные, едва ли будет даже упомянуто (желательно было бы, конечно, ошибиться в этом) об основании в Москве Музея264, — так это кажется ничтожным для маловдумчивых любителей просвещения. Не позорно ли было, однако, для такого древнего и большого города, как Москва, не иметь не только Музея (кроме самородных, каковы Оружейная Палата, Синодальная ризница, — эти произведения старой Москвы), но даже и библиотеки?! — Александр II й снял с Москвы этот позор, что и составляет его славу265. Он хотел уравнять в этом отношении Москву с С. Петербургом, и, конечно, чтителям памяти Императора, основателя Музея, нужно было бы содействовать осуществлению этой его мысли; но такого содействия не видно, потому-то и рост Музея и библиотеки далеко не соответствовал потребностям центрального города России. Если бы все требования на книги, заявленные в течение существования Музея, — не очень продолжительного, — были удовлетворены, т. е. если бы были приобретены для Музея все книги, которые требовались, то было бы надо расширить библиотеку на весь Ваганьковский квартал до Архива Министерства Иностранных Дел. А между тем не удалось приобрести и одного соседнего дома, несмотря на настоящую нужду, — и два учреждения, так много обязанные Александру II му и Канцлеру Румянцеву, остаются и до сих пор отделенными одно от другого266. Необходимо заметить, что требования на книги шли большею частию от университета и других высших учебных заведений, и отказы на эти требования тем прискорбнее, что они давали как бы оправдание учащимся за их занятия тем, что ничего общего с учением, или благим просвещением, не имеет.

Было бы большою неблагодарностью со стороны и Музея, и Москвы считать Александра II-го только обыкновенным основателем Музея: Александр II й при самом открытии Музея, — в который входит библиотека его матери, и так много напоминающего об его отце, — благословил Музей, как крестный его отец, иконою-картиною «Явление Христа народу», этим лучшим произведением русской живописи. Для Музея — как собрания останков живших, — созидаемого сынами умершим матерям и отцам, приближение агнца, вземлящего грех мира как причину смерти, т. е. приближение воскресителя, есть исполнение самого глубокого, самого задушевного чаяния — приближение воскресителя означает наступление дня, от века желанного. Как хранитель останков живших, Музей должен внушать чувства любви и к священным стенам святого Кремля, которые были «живою оградою святынь, алтарей, священного праха почивших отцов»...

Дополнение 1 267

Небольшая заметка «о предкремлевском Музее и о памятнике его основателю» больше и больше разрастается. Прибавляя к этому заглавию: «Превосходство Музея, как памятника, пред отдельными скульптурными изображениями», составляющими лишь часть Музея, воздвигаемого сынами отцам, — оказалось нужным еще присоединить или заменить предыдущую прибавку такими словами: «Превосходство нравственное мирного учреждения, т. е. Музея, пред теми, за которые прославляют основателя Музея, называя его «человечнейшим», достигшим «высшего звания человек», — этими истасканными выражениями, забывая, что поставление «в отца место» давало ему сан «старшего сына человеческого» вместо неопределенного «человек». Художники — а в создании этого памятника соединились архитектура и скульптура, — сами того, конечно, не сознавая, вопреки всех криков, что сан «человека» выше сана Императора, изобразили его (или, вернее сказать, вынуждены были изобразить, чтобы отличить от простого генерала) в порфире268, хотя и не в короне, а лишь с короною (вероятно, по причинам лишь эстетическим, т. е. бессмысленным (правящим без понятия по Канту), следовательно, все-таки венчанным на Царство, — как этого требовало и самое место памятника — Кремль, <как это следовало и> по смыслу сана <старшего сына>, поставленного в отцов место. Для старшего же сына освобождение крестьян имело лишь отрицательное значение и притом не было мирным, ибо вызвало восстание в Западной части Империи269, не было и улучшением быта и вопреки, конечно, желанию освободителя привело к ухудшению быта и крестьянина, и барина. Точно так же <и> суд не есть родственное или мирное <учреждение>, ибо <суд, каким> бы <правым он> ни был, заключает в себе два зла — преступление и наказание, и уменьшение наказания усиливает, увеличивает преступление, т. е. уменьшение одного зла, наказания, увеличивает другое. Музей же, если смотреть на него как на то, чем он должен быть, есть уже начало полного выражения дела в отца место стоящего. Музей есть безусловно мирное объединяющее учреждение, не карающее, не разрушающее, а восстановляющее.

Пред Кремлем поставил Он — уроженец Кремля — Музей для изучения своей колыбели <— Кремля,> в Памира или Эдема место стоящего, поместил его в здании, построенном также уроженцем Кремля, поставил при храме, <посвященном Святому (Николаю чудотворцу),> тезоименитому его отцу, <и> в основу <Музея> положил библиотеку матери как лучший ей памятник. Император-сын поместил Музей, или памятник Матери, при храме <Святого>, тезоименитого его Отцу: намеренно или не намеренно <это> со стороны <создателя Музея>, но не без воли Божией состоялось такое помещение.

Дополнение 2

Заметка «Предкремлевский Московский Музей и памятник его основателю» замечательна тем особенно, о чем она умалчивает, а она опускает такие истасканные слова, как «человечнейший», «святейшее из званий человек», «гуманнейший» и т. п., <и> не говорит о той цепи, которая одним концом ударила по барину, а другим по крестьянину, не говорит о суде, который напоминает о преступлении и наказании, о земстве и вечных пререканиях его с администрациею, а говорит о самом мирном из мирных учреждений, не карающем, а восстановляющем, о многознаменательном благословении его иконою — картиною <(«Явление Христа Народу» — Иванова) > Вообще можно сказать, что ничтожная заметка о Музее Предкремлевском опускает истасканные слова и ничего не говорит о немирных положениях и учреждениях. К заглавию «О <Предкремлевском> Музее и о памятнике его основателю» можно прибавить не только «или о превосходстве Музея над скульптурными памятниками», но и «о нравственном превосходстве Музея над всеми немирными учреждениями, к каковым принадлежат все <учреждения> юридические и экономические».

Опуская изъезженное «человек», заметка напоминает о сынах, отцах <и> матерях.

Замена «человек» «сыном человеческим» есть самая великая Реформа.

* * *

Если будет признано превосходство Музеев, как памятников, пред статуями не у нас только, где эти статуи зовутся истуканами, болванами, а всюду, где привыкли к скульптурным изображениям, тогда память — то, что теперь называют мыслию человеческою — будет не такой поверхностною, станет глубже, начнется переход ее от языческой к христианской. Статуя представляет что-то законченное, одинокое (это-то одиночество, выделение представляет что-то совершенно несогласное с обычаями, привычками русского народа), тогда как Музей, имея множество предметов, относящихся к жизни одного лица, требует от человека самодеятельности, соединения в одно целое, требует завершения. Музей есть истинный христианский памятник, особенно если он соединен с другим, <(т. е. с храмом).>

ПРЕДКРЕМЛЕВСКИЙ МОСКОВСКИЙ МУЗЕЙ И ПАМЯТНИК ОСНОВАТЕЛЮ МУЗЕЯ В КРЕМЛЕ 270
(Вариант)

После циркуляра 12 августа <1898 г. об умиротворении>

Хотя памятник воздвигнут в Кремле имп. Александру II му не потому, что он был основателем Московского Музея, но нельзя не сказать, что Музей, как безусловно мирное учреждение, имеет в этом отношении некоторое преимущество пред прочими делами и учреждениями Императора Александра , — особенно в то время, когда полагается начало умиротворению, — <не исключая из его дел и крестьянской реформы>, которая вызвала восстание в западной части Империи, а в восточной части вызвала брожение, по сие время продолжающееся, выражением коего можно считать и речь Стаховича271, и сочинения яснополянского фарисея. <Крестьянская реформа> не улучшила и быта, ибо цепь, порвавшись, ударила одним концом по барину, другим по крестьянину. Как бы то ни было, Император, которому воздвигнут памятник в Кремле, сам основал Музей как памятник своей матери, ибо в основу Московского Музея положена библиотека его родной матери, а к ней присоединены библиотеки людей, близких к его отцу. Музей же, как памятник, имеет решительное преимущество пред скульптурными изображениями, хотя <и> не отвергает их, а вмещает в себя. Музей соединяет в себе все способы изображения, т. е. все так называемые образовательные искусства. Музеи, созидаемые сынами отцам, восстановляют родство, заменяя отвлеченное человечество и особенно истасканные, опошлившиеся выражения: «человечнейший», «высокое звание человек»...

Румянцевский Музей есть также памятник, воздвигнутый сыном отцу, изображенному <в Музее> скульптурно, и его деяния запечатлены <в Музее> в виде особых картин. Следовательно, и в <Румянцевском музее> мы видим отрицание отвлеченного имени (Человек), относящегося к эпохе несовершеннолетия рода человеческого, эпохе блудных сынов. — Кроме всего этого, Библиотека и Музей, данные Императором Москве, изменяют самый характер университетского образования, присоединив к слушанию лекций самостоятельные занятия.

Переход от оборонительного положения к наступательному, от защиты права <на> картину Иванова к заявлению права на проект самого <Кремля (Баженовского) и> Кремлевского памятника <основателю Московского (Предкремлевского Музея272

Постройка памятника основателю Московского Музея была целым рядом оскорблений основанному Им Музею и была нарушением не только ифики, но и логики. Ни проект памятника 3 х конкурсов, ни части Модели, ни даже модель статуи самого основателя не были переданы тому месту, которое Он сам, как основатель, назначил для хранения. Не говоря уже о древностях, найденных при построении фундаментов, хотя они могли <бы> быть помещены внутрь самого памятника, так что он был бы Музеем. (Самый памятник представляет уже разоруженную крепость с «навесными бойницами», «осадными стоками», щитами, но уже без орудий273, — как бы напоминая о незавершенности дела умиротворения.) Строители памятника были очень развиты, ставили себя очень высоко, чтобы могли оценить детское чувство любви к родителям, создавшее им памятник, чтобы подчиниться требованию этого чувства. Они, как все развитые люди, а вместе и развитые, т. е. расслабленные, были людьми отвлечения*, жившими лишь мыслию, а потому и были отвлечены от отцев и братии, не понимали логики родства. Развитые в мысли, уме и развитые, развинченные в характере, отвлеченные по уму, живущие мыслию, они не жили одним чувством, одною жизнию с отцами и братьями.

В передаче проектов памятника и моделей был полный произвол; логика же родства, логика сынов человеческих, корень которой кроется в детском чувстве, эта истинно-христианская, божественная логика требует, <чтобы проекты эти были переданы> именно Музею, им основанному. Но интеллигенция, люди развитые и развитые, или с утонченными нервами и расслабленными мускулами, признают лишь личную свободу. Из предыдущего следует, что ряд оскорблений, о котором выше говорилось, был целым рядом преступлений не только против высшей нравственности, вытекающей из детского чувства, но и против Божественной логики, также в детском чувстве коренящейся. Но, делая эти преступления, они сами не ведали, что творят.

Во имя этих логики и ифики Музеям, как храмам предков, как школам сынов, дается первое место и нарушение к ним обязанности должно считаться самым важным преступлением, а основание их высшею добродетелью. Потому и крестьянская реформа, судебная не должны быть ставимы выше Музеев.

Хотя так называемый Исторический Музей, который вовсе не имеет истории, также был основан Императором Александром II, но не в память матери и отца, а в память сына274; <и> притом Музею Московскому принадлежит старшинство**. Отсюда следует, что ему нужно возвратить Московскому Музею проекты памятника и модели и не брать картину Иванова.

О ПАМЯТНИКЕ АЛЕКСАНДРУ III, О МЕСТЕ И
ЗНАЧЕНИИ ЭТОГО ПАМЯТНИКА 
275

(Посвящается Жуковскому, строителю памятника Александру II му, и автору статьи «Международная благодарность» В. А. Кожевникову)

Пасха всечестная! Пасха, и неверующих привлекающая! Пасха, всю Москву в храм и Кремль в алтарь превращающая! Так можно начать описание памятника тому, кто сказал, что Москва — храм России, а Кремль — алтарь этого храма. Этим предрешается и спорный вопрос о месте для памятника Александру III му, и такое решение будет самым естественным разрешением этого вопроса, ибо памятник сыну будет поставлен рядом с памятником его отцу, потому что нет связи более глубокой, более святой, как связь сына с отцом, так что было бы даже преступно разъединение их. А в наш век, который можно назвать веком восстания сынов против отцов, указание на эту связь особенно необходимо; как бы это ни казалось людям нашего времени отсталым, в будущем веке эта связь может и должна стать в основу всего.

Построение памятника Александру II му было началом оживления запустевшего Кремля, посмертным возвращением власти в старую столицу; построение памятника Александру III му будет продолжением этого оживления и надеждою на дальнейшее; так что Кремль будет собранием памятников, более и более раскрывающих глубокое, мировое, можно сказать, значение Кремля. Мысль, выраженная в первом памятнике (о значении Кремля как места венчания царей*), может быть выражена еще яснее и полнее во втором памятнике, в памятнике сыну. Первый из императоров (подобно Византийским, предшественникам Российских) с бородой, назвавший Москву храмом, а Кремль — алтарем, мог бы быть представлен окруженным ликом духовных собирателей русской земли, вышедших из гробов в момент смерти Христа (Ев. Матф., XXVII, 52), как второй Александр окружен сонмом светских собирателей276. Александр Ш й мог бы быть представлен не только в порфире, но и по чину венчания византийских императоров с акакиею в руке, т. е. платом, содержащим прах, «который имеет востати», как <это> говорится в чине венчания (и неверно объясняется Горским в смысле напоминания о смерти, а не о воскресении277); с этим знамением воскресения, по церемониалу византийскому, император является и в день светлого воскресения. Таким образом, памятник представлял бы явление царя народу не в день венчания, как в первом памятнике, а в день Пасхи, и изображал бы Царя вместе с народом совершающим пасху, т. е. «ни Царь для народа, ни народ для Царя, а Царь вместе с народом становятся исполнителями воли Бога в деле Божием»278, т. е. памятник служил бы указанием главного, храмового, престольного, можно сказать, Кремлевского праздника, полагая, что Александр Ш й, назвав Кремль алтарем, разумел, что престол храма, в котором этот алтарь, посвящен светлому празднику Воскресения (см. «Международная благодарность» — Русский Архив. 1896 г., № 2 й). Следовательно, памятник Александру III му был бы воспроизведением (и это особенно ценно в памятнике) его собственной мысли, что Кремль есть алтарь Москвы как храма России, а вместе и дальнейшим разъяснением значения Кремля, указанием на праздник и пасхальную полночь, пользующуюся всесветною известностью.

Александр III й мог бы быть представлен здесь устремившим взор вместе со всеми московскими святителями на Ивана Великого, эту лествицу, от земли к небеси возводящую (колокольня Ивана Великого посвящена Иоанну Лествичнику), в ожидании первого удара колокола, пробуждающего мертвых, подобно архангельской трубе, по выражению Андрея Муравьева279; т. е. памятник изображал бы момент пред ударом в колокол или самый момент удара. Сень, над царем распростертая, изображала бы алтарь, в коем причащаются венчанные цари, и притом при отверстых вратах, что также указывало бы на праздник праздников, праздник кремлевский по преимуществу.

Смелого устроителя церковно-приходских школ в век господства секуляризации, с акакиею в одной руке можно бы представить держащим в другой руке храм-школу, которые только при нем начали возникать. А Предкремлевский музей, воздвигнутый отцом миротворца, в царствование самого миротворца, во время празднования пятисотлетнего юбилея преп. Сергия, задумал было, по примеру старины, построить школу-храм в один день, но мысль эта, к сожалению, исполнена не была.

Строитель памятника Александру II му скульптурно и живописно воспроизвел то, что совершила Москва на деле. Вняв словам певца об ополчении Игоря, он (строитель памятника) пригвоздил к горам, только не Киевским, ибо Киев остался глух к воплю певца поражения Игоря, пригвоздил к горам Московско-Кремлевским «того старого Владимира» и его преемников-объединителей царства Московско-русского до Александра II го включительно*. Вняв же пророчеству митрополита Петра281, строитель памятника Александру III му наглядно представил бы исполнение этого пророчества относительно пребывания в Москве Всероссийских святителей (т. е. пророчества о перенесении в Москву митрополии). Таким образом, в этих двух памятниках, двум Александрам, будет выражено утверждение светской и духовной властей в Москве, что и сделало Москву центром всероссийского государства. Оба памятника изображали бы явление царя народу после принятия помазания и поклонения гробам предков, и являются цари в этих памятниках окруженные восставшими из гробов духовными и светскими собирателями <земли русской>. Представление же воскресшими духовных и светских собирателей, в отцов-место стоящих, есть выражение самой задушевной мысли народа. Строитель памятника Александрам как бы внимал не только певцу старой Киевской Руси, истерзанной усобицами и нашествиями, не только с упованием внимал пророчеству митрополита Петра, пригвождая тех и других собирателей, но внимал и воплю народному и как бы, подражая причитаниям, взывал: «Расступись, сыра земля, встаньте, пробудитесь»... И услышали этот зов духовные и светские собиратели и, выступив из своих гробов, они обступили двух Александров. Вот какой глубокой, истинно народной мысли будут выражением эти памятники. Зову художника придавало силу слово Самого Воскресителя; услышав — «оставьте мертвым погребать мертвецов»282, чуткий художник понял, что живым нужно оживлять, не в землю зарывать, а из земли вызывать, что и делается во всех памятниках. Зарывая в землю по физической необходимости, тотчас же по необходимости нравственной восстановляют зарытого, в земле скрытого, ибо сотворенные Богом, смерти не создавшим, не могут переносить заключения в земле себе подобных, от единой крови произведенных. Такова эстетика сынов человеческих. По эстетике же блудных сынов искусство рождается из полового побуждения.

В получении жизни от Творца заключается долг оживления, — иначе жизнь была бы не делом, а даром напрасным и бесплодным, но —

Жизнь — дар Творца не напрасный,

Жизнью заповедь он дал,

Долг сердцам сыновним ясный,

Чтоб всех живущих труд согласный

Жизнь умершим воссоздал. (Заповедь оживления)

Лишь тогда и разрушенье,

И вражду любовь сменит,

И союзом воскрешенья

В общем деле оживленья

Всех сынов объединит.

А позор греха — гниенья

Красотой святой нетленья

И бессмертья заменит,

Царство смерти упразднит

И Отца любви веленья,

Смысл и цель всего творенья

Лишь тогда осуществит283.

Кремль как крепость, защищающая прах отцов, переходит от защиты праха к его оживлению и обращает орудия истребления и разрушения в орудия воссозидания и воскрешения. Жизнь — самый высокий дар. Без нее, выше ее нет ничего; только она не должна остаться даром, а должна стать трудом.

БЕЗ ЗАГЛАВИЯ 284

На днях, проезжая из Кремля, я задумал осмотреть Румянцевский Музей и Главный Архив Министерства Иностранных Дел* — эти два предкремлевских просветительных учреждения, занявших место летних дворцов, так сказать — летнего Кремля, государей Ивана III и Ивана IV.

Войдя в Румянцевский Музей, я был приятно изумлен, увидев портрет Николая II над статуей Мира (Кановы), стоящим между портретами двух деятелей мира — Николая и Александра Румянцевых и прямо против изображения великого деятеля войны — П. А. Румянцева, избравшего, однако, девизом «Non solum armis»286.

В этом глубокомысленном сопоставлении недостает только, чтобы на портрете Русский Государь был изображен с Циркуляром 12 августа, возведенным иностранной печатью в манифест (всемирный) о разоружении, или с Манифестом (для верноподданных), который тою же западною печатью признан важнейшим государственным актом после манифеста 19 февраля. В таком дополнении получилась бы удивительная картина, смысл и значение которой, к стыду нашему, лучше умеют ценить иностранцы, чем русские, судя по нашей прессе, не доросшей до понимания событий и занимающейся отживающими вопросами о «терпимости» и обветшавших конституционных хартиях.

Портрет Царя, поставленный среди семьи Румянцевых, для которых Восточный вопрос был семейным преданием и делом, призывает внимание к нему и в настоящую минуту как к неотложному и существенному; тем нужней такое напоминание, что хотя Румянцевский музей непрерывно связан с Московским, но последний, к сожалению, по-видимому, забыл истинный смысл своего существования287.

Вместо светского гуманизма, естественно переходящего в ребяческий, студенческий гомункулизм, это было [бы] возвращением к сыночеловечеству, к религионизации всего строя жизни.

Но едва ли не более знаменательным было посещение в пасхальные дни Нового Иерусалима, где каждое воскресенье есть Пасха, пятница — Великий Пяток и всю неделю плащаница открыта и вещает нам о смерти и жизни — о том, что единственно способно отвлечь нас от источника войн и раздоров, от вопроса о бедности и богатстве. Тут каждую субботу рождается вопрос: почему человек, без различия званий и состояния, страдает и умирает, и в каждое воскресенье приходит мысль, отчего умершие не воскресают288.

И только в православном храме являются эти вопросы, только в Православии живет ответ на них, ибо Православие не есть равнодушие, подобно пресловутой терпимости, а глубокое сожаление о всякой розни, ведущее к объединению в общем, едином естественном для всех сынов и дочерей человеческих деле, приводящем к единомыслию, к Пасхе, не как празднику, а как делу, соединяющему все разумные существа против неразумной умерщвляющей силы.

Прочитавши эту статью без заглавия, где говорится и о Румянцевском музее со статуей мира, о семье Румянцевых, об Архиве Министерства Иностранных Дел, вернее, международного дела, о Кремле, стоящем в Памира или Эдема место, наконец, о Новом Иерусалиме, — естественно задаешь вопрос: требуется ли после всего этого мир во что бы то ни стало, или же этим не исключается возможность войны?

Ответ — в Новом Иерусалиме, который заменяет вопрос о богатстве и бедности как источниках войны и вражды вопросом о всеобщем возвращении жизни вместо занимающего всех теперь обогащения путем разрушения последней. И это дает смысл существованию и означенным учреждениям: Архив Министерства Дела и Музей знания и познавания составляют как бы низшую инстанцию вопроса об объединении для жизни; Кремль же, до сих пор охранявший отчий прах, должен быть местом самого дела воскрешения и потому образует высшую инстанцию всех учреждений.

И вот основная программа идеи мира ясна и очевидна. Но для осуществления ее нужна новая конференция уже не «мира», а союза, который бы объединил все народы не для решения третейским судом своих споров, а для общего дела восстановления жизни, для борьбы со слепою, стихийною силой и превращения ее в разумную, живоносную. Мы до сих пор ограничивали себя борьбой против идеи войны и ее последствий, забыв, что, как существа разумные, мы, в общей совокупности, должны бороться с неразумною силой, дабы обратить ее в управляемую разумом.

Мы все еще не пресытились горьким, но грозы земные все расширяются и заставляют отвращать взоры от любований всякими мерзостями людей, притворяющихся огорченными. Мы забыли, что мы сыны, что имеем долг по отношению к умершим, давшим нам жизнь, мы забылись до того, что в сладостно-болезненном упоении любуемся «Дном», как бы не зная, что есть и верхи, есть и небо!

БУДУЩЕЕ ИЛИ ЧТО ДОЛЖНО БЫТЬ

К вопросу о построении при всех храмах церквей-школ во имя Триединого Бога к будущему юбилею Пр. Сергия (1922 г.) и о присоединении к ним школ-музеев в память Каразина, этого истинного основателя Министерства Народного Просвещения, признававшего это просвещение не в одном обучении, но и в наблюдениях, т. е. предполагавшего школы обратить в станции для наблюдений289.

Вопрос, затронутый мимоходом «Русскими Ведомостями», предлагавшими обратить вышку или бельведер Румянцевского Музея в метеорологическую обсерваторию, прошел бесследно, не обратил на себя внимания даже тех, которые хотят соединить науку и жизнь. А между тем вопрос этот может иметь общее значение, и не для одного Румянцевского Музея, а для всех Музеев вообще и для местных в особенности*, <может получить> значение вопроса о соединении Музеев с обсерваториями вообще, о соединении хранилищ протекшего с учреждениями, наблюдающими текущее, а такое соединение, составляя необходимость для последних, оживит <и> первые (т. е. музеи, архивы), ибо отделять познающее от познанного, якобы признанного или отвергнутого, хотя и возможно (это возможность заблуждения), но не должно, так как существует лишь познаваемое, а не познанное.

Сама книга или их собрание, библиотека, в основу Музея полагаемая, есть лишь запись наблюдений, опытов, различным образом мыслью и воображением переработанных, запись всего, что делается (происходит) на небе и на земле; а музей есть выражение написанного в книгах другими различными способами и средствами, или, вернее и точнее, всеми возможными способами, как то: кистью, резцом, топором... Пренебрежение прошедшим означало бы произвольное сокращение области наблюдения и опыта. Придавать настоящему более, чем преходящее значение, есть такая же ошибка или иллюзия молодости, как приписывание всего хорошего прошедшему есть иллюзия старости. Настоящее, т. е. молодое, которое, по вышесказанной иллюзии, считает себя несравненно выше прошедшего**, может похоронить прошедшее, т. е. сдать его в архив, в музей, может даже подвергнуть памятники и останки прошедшего сожжению как наилучшему способу погребения, признаваемому нынешнею наукою как союзницею смерти, как поклонницею факта. Но, совершив такой подвиг, настоящее Обречет себя на совершенную бесплодность, будет открывать открытое, принимать старое за новое.

Казалось бы, чем более наука будет отдаваться настоящему, животрепещущему, осязательному, тем будет она живее, а на деле оказывается она тем ограниченнее, пустее, призрачнее, эфемернее, моментальнее, за се (вот) будет тотчас же следовать не-бе. Се — есть ли это час, секунда или бесконечно малая доля времени? А не-бе не будет ли бесконечно большим?

Вопрос о соединении обсерваторий с музеями есть также вопрос о соединении естественных наук с историческими, хотя <о> соединении еще неполном — в полном «естественное», т. е. рождающееся, превращается в «историческое», т. е. воссозидаемое, —ибо все человеческое знание может быть признано естественною наукою, наукою о природе абстрактно, а конкретно — наукою о небе, астрономиею, которая и на землю смотрит, как на небесное тело, и на человека, как на небожителя; или же и в звездах видит земли, земной состав имеющие, и на человека смотрит, как на животное, одною из этих земель произведенное, и всей Истории человеческого рода отводит одну страничку не в зоологии, не в маммологии, а в одном из мелких подразделений небольшой части этой науки (зоологии). Но как небожительство человека, так и скотское его происхождение есть только предположение, мысль, т. е. все знание есть лишь История мысли человеческой*, так что, например, дарвинизм, который из всей истории человечества делает страничку зоологии, сам есть лишь мимолетная мысль в Истории знания человечества, мысль не всего притом человечества, а лишь немногих ученых. Таким образом, вся наука с субъективной стороны делается Историею, но историею только мысли человеческой, знания, еще не подтвержденного общим делом, воссозданием, а с объективной, но не действительно, мнимо объективной, Астрономиею.

Истинное же единство для настоящего времени есть не субъективное и не объективное, а проективное. Только в Музее, в Музее полном количественно и качественно, со всеми школами соединенном, все знания в себе соединившем, в Музее священном, как об этом говорится в предисловии к сказанию о построении обыденных церквей, <в музее,> и протекшее делающем настоящим, — в таком только Музее знание будет не субъективным, но и не объективным, а лишь проективным, т. е. знание будет лишь планом, который еще нужно привести в исполнение совокупными силами всего рода человеческого в самой природе, а не в физических кабинетах или <на> фабриках, т. е. не в виде игрушек. Обращая слепую силу природы в управляемую разумом, человек станет истинным небожителем. (Это, конечно, план, который не будет исполнен никогда, т. е. человек фиктивно будет царем природы, а в действительности рабом всякого микроба.)

Историческая истина и Музейская правда — ибо самая элементарная задача Музея, которая не может быть поставлена ему даже в заслугу, состоит в том, чтобы восстановлять забытое, воздавать должное тому, к кому были несправедливы современники.

Историческая истина и музейская правда требуют, чтобы Обсерватория, при Музее учреждаемая, получила название «Каразинской», потому что Каразин первый возымел мысль о повсеместном наблюдении, задумал покрыть всю Россию сетью наблюдательных постов, станций и — что особенно важно — исполнить этот обширный план хотел самым естественным путем, самым простым способом, не создавая новых должностей, а возлагая наблюдения на учителей местных школ, учреждение которых, конечно, предполагалось и должно было быть повсеместным. Обсерватория, названная именем Каразина, должна обратить особое внимание на электричество, быть электрометеорическою, т. е. обратить внимание на главный предмет занятий самого Каразина. Не нужно забывать, а забывают это даже биографы Каразина и общее мнение, называя его основателем лишь Харьковского университета, тогда как следует его назвать основателем Министерства Народного Просвещения. И если бы Каразин остался делопроизводителем Министерства <Народного Просвещения>, то вышеизложенный план был бы приведен в исполнение, наблюдения же, возлагаемые на учителей, самое обучение сделали бы естественно-наглядным, на место нынешнего искусственно-наглядного преподавания, которое подрывает всякое уважение к школе, по образцу немецкой устроенной.

Отдав вышку Метеорологии, Музей не должен ограничивать свой союз с естественными науками одною метеорологиею, а во имя тесной связи исторических наук с естественными, во имя их братства, должен и гору, или — точнее — склон, на котором он стоит, отдать Геологии, чтобы воспроизвести, или воспроизводить по мере исследования, на этом склоне разрез земной коры от незамерзающего залива на Мурмане — на рубеже двух океанов — до рубежа океанов Великого и Индийского по направлению трансконтинентальной, интерокеанической, панконтиненто-океанической Сибирской железной дороги, для которой все прежние дороги будут лишь ветвями; и таким образом под историческим музеем образовался бы доисторический Музей. Вершину же и подошву горы, или подол, <нужно> отдать Ботанике и Зоологии, этим сельским, т. е. русским наукам по преимуществу, которые и должны напоминать городу о селе, напоминать постоянно <о необходимости> трудиться для него. Остается пожалеть, что метеорологическая обсерватория не м<ожет> б<ыть> вместе и астрономическою, ибо тогда музей достиг бы полноты и мог бы быть назван всенаучным. Впрочем, не может ли быть введено <на той же обсерватории> наблюдение над дождями падающими звездами, над метеорическими ливнями, что составляет переход от земной метеорологии к небесной, астрономической? В заключение должно сказать, что хотя Музеи появляются повсюду и всякого рода, тем не менее значение их, отношение их к храмам, школам, к ученым учреждениям и ко всем гражданским и особенно военным вовсе не выяснено, но то несомненно, что если обязанность защиты отечества всеобща, то и обязанность воспитания сынов должна быть также всеобща, т. е. школы должны быть всюду, где есть рождающиеся, как и музеи — везде, где есть умирающие.

Н. Ф. Федоров, И. А. Борисов

К ВОПРОСУ О ПАМЯТНИКЕ В. Н. КАРАЗИНУ 290

Современная наука есть вывод из наблюдений, сделанных кое-кем, кое-где и кое-когда, тогда как она должна быть выводом из наблюдений, производимых всегда, везде и всеми.

В последнее время обратили на себя внимание идеи Бодуэна. Сущность их заключается в том, что если посредством воздушного шара, пущенного в высокие слои атмосферы, производить электрический разряд облаков, то должны произойти осадки в виде дождя. Лодж тоже высказывается за возможность путем регуляции атмосферного электричества воздействовать на метеорологические явления291. Последний ученый высказывает мысль, что, по всей вероятности, влияние электричества на погоду гораздо больше, нежели мы думаем. Он полагает, что нет ничего невозможного в надежде управлять электрическим напряжением атмосферы, а следовательно, и погодой.

Эти идеи о регуляции метеорологических явлений до некоторой степени возбуждают сенсацию, как важная новость.

Вполне понятно, что такой важный вопрос обращает на себя внимание, но странно, что он дожидался этой чести в течение восьмидесяти лет. В самом деле: ровно восемьдесят лет тому назад В. Н. Каразин развивал эту мысль в письме к Аракчееву от 9 го апреля 1814 года. Вот его подлинные слова: «Поелику электричество употребляется природой первым орудием к произведению метеоров, то не достигнет ли когда-либо посредством оного человек до возможности, по крайней мере на некотором пространстве*, управлять состоянием атмосферы, производить ведро и дождь по своему произволу?»**

Каразин выражает надежду, что Аракчеев достаточно просвещен и не сочтет его мысли слишком дерзкой. Он жестоко ошибся: Аракчеев не только не понял Каразина, но даже издевался над ним***. Далее: не только мысль о возможности регуляции, но даже способ, который предлагался Каразиным, совершенно тождествен с тем, на который указывает Бодуэн****. Это тот же воздушный шар с громоотводом, соединенный проводником с поверхностью земли*****.

Но этого мало: Каразин не только высказал известную мысль, но стремился провести ее в жизнь. Он прекрасно понимал, что задача изучения природы и, в частности, атмосферных явлений не под силу одному человеку, и был озабочен составлением плана всеобщего наблюдения и изучения метеорологических явлений. Укажем на самую характерную черту проекта Каразина и в немногих словах выясним ее значение. Каразин, как известно, хоть это почему-то и упускается из виду, был не только «основателем Харьковского университета», но основателем самого Министерства Народного Просвещения. В качестве лица, стоящего у кормила правления нового Министерства, он проектировал целый ряд планов, которым до сих пор еще не удалось перейти в жизнь.

К числу таких планов, не оцененных современниками и слишком рано забытых потомками, принадлежит идея повсеместных метеорологических наблюдений в стране, занимающей шестую часть материка. Он задумал покрыть Россию сетью наблюдательных станций и, что особенно важно и до сих пор не оценено, — хотел исполнить этот грандиозный план самым естественным путем, самым простым способом, не создавая новых должностей, т. е. безденежно, так как он прекрасно понимал, что иначе в такой обширной стране это было бы и невозможно. Он хотел достигнуть осуществления этой задачи, делая наблюдателями учителей народных школ и таким образом естественно соединяя распространение просвещения с расширением самого знания. Очевидно, им руководила глубокая и вполне правильная мысль, что обладатели наличного запаса знания, случайно собранного (т. е. ученые), должны быть лишь начинателями в создании науки, воздвигаемой при общем участии. От подобной постановки дела должно было выиграть и самое преподавание. Оно стало бы тогда естественно, а не искусственно наглядным (наблюдение природы, а не рассматривание картин); тогда выбор предмета преподавания не зависел бы от произвола наставников и руководителей, и обучение сделалось бы плодотворным как по методу, так и по характеру сообщаемых сведений.

В самом деле: глубоко прав крестьянин, говоря, что его кормит небо, ибо зависимость проявлений физической жизни связана с ходом метеорологических явлений крайне тесно. Вот почему о «благорастворении воздухов» молятся в храмах, вот почему знание этих явлений должно лечь в основу научного преподавания в христианских школах вообще (ибо антагонизма между светским и духовным, земским и церковным быть не должно*).

Но и этого мало: без преувеличения можно сказать, что ни в одной отрасли человеческого знания не ощущается с такой очевидностью необходимость единовременного наблюдения на обширном пространстве и во многих пунктах; здесь необходимо полное единение при наблюдениях настоящего с целью воздействия на будущее, объединение всех в познании и воздействии на ту силу, которая казнит смертью за невежество (голод, эпидемии). Каразин знал и открыто высказывал, что Россия по своим климатическим условиям и географическому положению представляет наиболее удобную арену для этой общечеловеческой работы** и поэтому всякое начинание, всякий шаг, клонящийся к осуществлению этой великой задачи, вместе с тем будет началом исполнения миссии, самой судьбой возложенной на нас, русских. Не будем же забывать о том, кто первый (не только в России) бросил семена этой мысли! Но каково же должно быть почитание человека мысли и дела? Не ясно ли, что если ко дню столетия его рождения память о нем едва начинает извлекаться из забвения, то эта историческая несправедливость может быть искуплена ко дню столетия его кончины и притом только одним путем — повсеместным созданием образцовых школ, т. е. таких, где не только учились бы, но и изучали, таких школ, которые, работая для будущего, в то же время являлись бы хранилищами прошедшего. Память Каразина можно и должно чествовать не статуей, восстановляющей лишь его наружность, а делом, являющимся осуществлением его плодотворной мысли*. К сожалению, харьковцы решились почтить его память именно постановкой статуи. Не будет ли это, однако, злой насмешкой над тем, который в течение всей своей жизни не мог получить и половины суммы, необходимой для производства опыта и которая теперь уже собрана, несмотря на тугость подписки**, если потомство, вместо исполнения заветной мысли В. Н. Каразина, предпочтет откупиться, уклоняясь от своей непосредственной обязанности.

ДВА ЮБИЛЕЯ

духовный юбилей преподобного Сергия и юбилей светский В. Н. Каразина как два начальных способа действия для осуществления сынами человеческими всеотеческого дела. Приготовление к этим юбилеям требует совокупных усилий со стороны духовных и светских296

1. Вопрос о Каразинской Метеорологической станции в Москве (Наука и жизнь, 1893 г., № 44), или Центральный Музей как образец местных музеев-школ;

2. К вопросу о памятнике В. Н. Каразину (Наука и жизнь, 1894 г., № 15-16), или план повсеместного построения школ по образцу Центрального музея, имеющих целью не просвещение только, но и расширение самого знания;

3. Предисловие к сказанию о построении обыденного храма в Вологде «во избавление от смертоносныя язвы» («Чтен<ия> в Имп<ераторском> Общ<естве> Ист<ории> и Древн<остей> Рос<сийских> при Московском Университете», 1893 г., т. 166 й), т. е. Юбилей преподобного Сергия, или способ, коим сам народ может повсеместно создать себе храмы-школы, посвященные образцу единодушия и согласия, Пресвятой Троице, — храмы-школы, которые будут иметь и образовательное, и воспитательное значение;

и

4. Записка о доставлении сведений, касающихся обыденных церквей и жизни преподобного Сергия Радонежского, с письмом, при котором эта записка разослана во все Архивные Комиссии и редакции Епархиальных Ведомостей; или что сделано и нужно еще сделать для осуществления двух юбилейных проектов?

Статья «К вопросу о памятнике Каразину», на которую было указано в «Новом времени» и «Русских ведомостях» (1894 г., №№ 124 и 169)297, сама ссылается на статью, напечатанную в Чт<ениях> Общ<ества> Ист<ории> и Древн<остей> Росс<ийских>, о которой не было упомянуто ни в той, ни в другой газете; а между тем обе эти статьи взаимно объясняют и пополняют одна другую, и как ни важно содержание каждой из них само по себе, в совокупности они получают еще высшее значение. Одна из этих статей говорит о юбилейном празднике преп. Сергия, а другая — о светском юбилейном праздновании памяти В. Н. Каразина, и притом как та, так и другая статьи самые праздники превращают в труд, в совокупную работу, но в труд не будничный, не в прозаическую работу. Первый юбилей, имеющий быть в 1922 году, должен ознаменоваться построением храмов-школ, которые и теперь сооружаются кое-где, построением их при взаимной помощи везде и всеми, как делом религиозным и священным всей России — делом, имеющим целью всеобщее объединение. Имея же целью всеобщее объединение, нельзя ограничиться построением лишь одного или только нескольких (даже многих) школ-храмов, посвященных образцу всеобщего согласия, ибо построение только нескольких, без построения таких же школ-храмов везде или без предположения, по крайней мере, повсеместного их построения, и притом не в неопределенном будущем, а к определенному сроку — не имело бы значения. Второй юбилей, юбилей 1942 г., должен ознаменоваться внесением в школы, открытые именно повсеместно, разносторонних наблюдений, обнимающих не землю только, но и небо, которое, по словам крестьян, кормит землю, т. е. нас и всех земнородных. Эти наблюдения над небом и землею составляют необходимую основу наглядного преподавания, и без них самый предмет преподавания был бы предоставлен случайному выбору наставников. Сказать, что «от такой постановки дела должно выиграть и самое преподавание», значит сказать очень мало; только от соединения наглядного преподавания с наблюдениями, только со времени принятия учениками участия в наблюдениях и начнется надлежащее преподавание; без этого же нет и не будет одного общего предмета преподавания, а останется всегда их множество, и выбор того или другого будет предоставлен произволу или капризу учителя. Только соединение наглядного преподавания с наблюдением решает вопрос, как и чему учить в сельской школе; без решения же этого вопроса нет школы. Песталоцци и Гумбольдт подают друг другу руку, т. е. естествоиспытатели приходят на помощь к педагогам, и к верному методу присоединяется необходимое, самою природою местности данное содержание преподавания. Вместе с тем при таких только наблюдениях, получающих надлежащее значение только при их повсеместности, постоянстве и всеобщности, наука делалась бы выводом не из кое-где и кое-кем производимых наблюдений, наука делалась бы выводом из наблюдений, производимых всеми, всегда и везде, как это говорится в эпиграфе к статье о памятнике Каразину; т. е. индуктивное возвышалось бы до дедуктивного, апостериорное до априорного. В статье о Каразинской метеорологической станции указывается самый образец школ, в которых обучение соединяется с расширением самого знания. Центральный музей и должен быть таким образцом, и для этого он должен быть не хранилищем только останков прошедшего, но и учреждением, в котором наблюдается текущее. Соединение учреждения, в котором наблюдается текущее, с хранилищем прошедшего составляет необходимость для наблюдений текущего, потому что наблюдение текущего без знания прошедшего не имело бы смысла, так как не показывало бы последовательности, движения, хода, не открывало бы причины или закона явлений. Соединение учреждений для наблюдений текущего с хранилищами останков прошедшего — музеями, архивами, — необходимое для первых, также необходимо и для последних, потому что первым дается при таком соединении смысл, а во вторые будет вносима жизнь — наблюдения текущего послужат к восстановлению протекшего.

Нужно заметить, что сама книга или собрание книг — библиотека, которая всегда полагается в основу музея, есть лишь запись наблюдений всего, что делается, происходит на небе (в смысле материальном и нематериальном) и на земле, есть запись опытов, т. е. искусственного повторения или воспроизведения также всего, совершающегося на небе и на земле, запись наблюдений и опытов, различным образом (мыслью и воображением) переработанных. В этом — полное определение книги, им исчерпывается содержание всякой книги, потому что содержание книг заключает в себе и не может заключать ничего другого, кроме изображения мiра (природа и человек) и внемiрного (божество), как они даются наблюдением и верою, и каким мiр должен быть, вместе с указанием того, как, какими средствами, способами, он (весь мiр) может стать тем, чем должен быть, т. е. таким, когда внемiрное (мир) сделается принадлежностью и самого мiра. В этом содержание даже будущей книги.

Если рассматривать предисловие к сказанию о построении обыденного храма в Вологде без связи с вышеозначенными статьями о Каразине в журнале «Наука и Жизнь», то было бы совсем непонятно, как школы-храмы — возможный плод единодушия и согласия, высокого нравственного подъема — как эти школы-храмы могут быть в то же время и плодом «знания и искусства всей России»; если же рассматривать статьи о Каразине как продолжение предисловия к сказанию о построении обыденного храма, говорящего о юбилейных храмах преподобного Сергия, повсеместно воздвигаемых, в таком случае сделается понятным, что только соединением всех ученых и художественных сил России возможно будет повсеместное устройство школ-храмов, вносящих разносторонние, т. е. всесторонние наблюдения; только при соединении всех ученых и художественных сил России будет возможно повсеместное устройство таких школ-храмов, которые будут всенаучными музеями в малом, конечно, виде, с обсерваториями и геологическими (вертикальными) разрезами, как они описаны в статье о Каразинскои метеорологической станции, с каменными картами, или горизонтальным очертанием России (необходимым дополнением вертикального разреза), о котором в статье о Каразинскои метеорологической станции почему-то не упомянуто. В каменные карты должны быть обращены самые дворы музеев или площадки, их окружающие, к ним прилегающие. Эти дворы при музеях, при школах-храмах должны быть обращены в карты России, начертанные разноцветными камнями, везде по оврагам и берегам ручьев и речек во множестве находимыми, в карты, покрытые на северной стороне — мхами, лишаями, а на полуденной — степными травами и т. п. При этом нельзя не заметить, что такая карта создавалась бы самими учениками под руководством учителя, и не кем-либо одним или несколькими — не в отдельности каждым — по нынешнему индивидуалистическому способу, всюду вносящему рознь, а всеми вместе, в совокупности. Устройство же геологических разрезов потребовало бы содействия и других школ, даже очень отдаленных, так что этот разрез в каждой школе был бы произведением всероссийским. Понятно, что для создания таких школ-музеев требуется соединение в этом общем деле всех ученых сил России, как светских, так и духовных. Как ни велик нравственный подвиг народа, создающего школу-храм, посвященный образцу единодушия, но и дело интеллигенции в нравственном отношении будет также велико — оно будет иметь целью расширить, поднять, довести науку до выводов из наблюдений всеобщих, будет иметь целью всем дать участие в знании, всех сделать познающими, и все сделать предметом знания, примирить эмпиризм с идеализмом, Бэкона с Лейбницем, уничтожить противоречия двух разумов Канта, соединить ученых с неучеными (ибо разделение на ученых и неученых — зло большее, чем деление на бедных и богатых, так как первое есть корень последнего), соединить их не в кабинетном опыте, а в управлении, регуляции, метеорическими явлениями, этом небесном опыте. Дать же участие всем в таком знании, в таком великом опыте, несравненно выше в нравственном отношении, чем дать участие всем в комфорте; а, между тем, и в этом последнем наш век видит такой высокий идеал, что едва верит в возможность его осуществления. Чрез наблюдения в таких, как вышеописанные, школах-храмах, производимые всеми, постоянно и везде, и совершится объединение не в познании лишь, но и в воздействии на ту силу, которая, как говорится в статье о памятнике Каразину, казнит смертью (т. е. голодом и эпидемиями) за невежество, т. е. за неведение слепых сил, производящих голод и эпидемии, за неумение управлять ими, слепыми силами.

Статья о юбилее преподобного Сергия начинается указанием на обыденные храмы, созидаемые во избавление от голода и язвы; статья же о юбилее Каразина начинается указанием на орудие регуляции как на средство против голода, которое может быть употреблено, конечно, и против микробоносных токов, или поветрий. Храм молитвы делается и школою труда, труда совокупного, труда знания и общего дела — обыденные храмы являются плодом единодушия и согласия, хотя и кратковременного, а орудие регуляции Каразина только при единодушии и становится могучим средством спасения от общих, естественных бедствий, обращая вместе с тем кратковременное согласие и единодушие в постоянное. При этом орудии регуляции метеорология, или — вообще — естественные науки, ставят себе целью обеспечить насущный хлеб всем, а не производство предметов роскоши для немногих, и тем менее производство истребительных орудий, употребляемых для войны не только внешней, но и внутренней, на производство чего, к сожалению, и обречена нынешняя наука.

Освободившись от фабричной службы, наука станет сближаться с религиею; указание на это сближение как [на] необходимое следствие освобождения науки от нынешнего ее рабства и вытекает из сопоставления вышеозначенных двух статей.

Сколько мы знаем, нигде никогда не придавалось такого серьезного значения просвещению, знанию, как в небольшой статейке о памятнике Каразину. Обыкновенно говорят о пользе просвещения, науки, знания, об его влиянии на улучшение материального положения, умственного и нравственного состояния общества; в этой же статейке сказано, что природа казнит смертью за невежество, налагает за него, как за самое тяжкое уголовное преступление, как за величайший грех, самую высшую меру наказания, наказание, можно сказать, безмерное, т. е. здесь говорится уже не о пользе просвещения, не об его лишь влиянии, а ставится самое существование в зависимость от просвещения — просвещение или смерть, знание или вечная погибель — другого выхода нет. Не странно ли, однако, что природа, слепая сила, наказывает человека за слепоту, казнит разумное существо за подчинение ей, слепой силе, как бы требуя от человека внесения в нее разума и управления ею, казнит за бесчувственное вытеснение сынами отцов и требует не управления только ею, но и больше всего любви? Не странность, а высшая целесообразность творения заключается в том, что слепая сила действует как бы разумно (наказывает смертью), когда разумное существо действует слепо (т. е. становится невежеством). Таким образом, неверно сказать, что мир есть воля («Мир как воля и как представление» — Шопенгауэра); напротив, для нас мир есть неволя, ощущаемая и сознаваемая нами и в себе в виде похоти, болезней, и вне себя — в виде зависимости от слепой силы, носящей в себе голод, язвы и смерть, — в зависимости, чувствуемой всеми, конечно, и всегда. Мир для нас и не представление только таким, каков он есть, а представление его таким, каким он должен быть, т. е. это — проект обращения мира в управляемый разумною волею, проект освобождения человека из неволи и возвращения всех погибших, всех жертв слепой силы, за то время, когда она оставалась без управления разумом. Вопреки всем философиям от человека требуется не подчинение природе («Что естественно, то не стыдно», — говорят в наше время), а управление ею, и наказывается человек именно за признание природы богом, за служение ей. Но несогласие с философиею оказывается согласием с религиею; и притом не с ветхозаветною, ибо требование не ограничивается лишь воспрещением служения слепой силе, где бы она ни была (как это в ветхозаветной религии), на небе ли то или на земле, под землею; от человека требуется управление слепою силою, но требуется это не от каждого в отдельности, что и немыслимо, а от всех людей в их совокупности, в их объединении в труде познания и воздействия на ту силу, которая казнит смертью за невежество; т. е. только подобию христианского Бога, многоединству, по образу Триединства, дается могущество управления слепою силою. Оставаясь в невежестве, не объединяясь в труде познания и управления слепою силою, человек сам себя наказывает, наказывает за не-думание и не-делание; невежество есть самоубийство рода. Сколько мы знаем, нигде и никогда, как в предисловии к обыденным храмам, не была выставлена с такою силою и преступность розни в просвещении, которая выражается в отделении духовного от светского, преступность отделения религии от знания, что на Западе, а по примеру Запада и у нас, считается чуть ли не добродетелью, и во всяком случае необходимым условием деятельности. Предисловие же к обыденным храмам в голоде и язвах видит именно следствие как розни в деле просвещения, так и недеятельности, т. е. рознь в деле просвещения и недеятельность также наказывается смертью, голодом и эпидемиями.

Нельзя не заметить, что в разборе предисловия к «Сказанию об обыденных церквах» — в № 2 м Русского обозрения за 1894 год — допущена некоторая неточность; там говорится о построении школ-храмов во имя Св. Троицы, «где это будет возможно»298; а между тем предисловие знает только должное, невозможное же оно допускает лишь для людей, живущих во грехе розни, ибо для людей, соединенных, как ветви на лозе, которая есть Христос, нет ничего невозможного.

Духовные были бы правы, если бы стали обличать в злоупотреблении знанием светских, употребляющих знание на службу роскоши и на изобретение орудий истребления. И такое обличение было бы согласно с прежним, старым временем, когда налагались соборные проклятия на такие изобретения, как арбалет, изобретение пороха; употребление же предметов роскоши вменялось в такой великий грех, что ношение шелковых одежд западным духовенством — на Востоке признавалось ересью. Но духовные не правы, когда отказывают знанию в способности спасения от голода и эпидемий, когда отказывают ему в возможности проявить себя в служении истинному благу, и тем самым обрекают его на служение прихотям, на служение искусственным и извращенным потребностям человека, вместо служения нуждам его; словом, духовные будут не правы, если не признают, что голодом и эпидемиями человек наказывается за невежество, которое и делает его бессильным. И наоборот, будут правы светские — виновные в вышеозначенных злоупотреблениях знанием, — если в стремлении обратить против голода и эпидемий военное оружие встретят сопротивление со стороны духовных. (Слово Высокопреосв. Амвросия, сказан<ное> в Харьковском Университете. Церк<овные> Вед<омости>, 1892 г., № 5 й299.)

Что было сделано для осуществления, во-первых, юбилейного празднества пр. Сергия после выхода сказания об обыденных церквах с предисловием к нему, и во-вторых, для юбилея Каразина после выхода двух статей в «Науке и Жизни», и что для этого нужно сделать?

Сказанием об обыденных храмах с предисловием к нему напоминалось о старинном способе празднования памяти великих подвижников и указывалось, что в этом способе для нашего времени кроется великое дело просвещения народа, в предисловии к сказанию раскрывался план празднования будущего юбилея преп. Сергия, и этот план помещен был не в ежедневной газете, не в месячном журнале, а в таком издании, в котором помещаются памятники старины или их исследования. Погребенный в таком издании, он может быть открыт в XX веке, как памятник XIX го, и прочитан не как фельетон, а как читаются произведения старины, хотя в данном случае и не очень дальней. Приближение юбилея может обратить на этот документ особое внимание, и в пять, десять лет может быть сделано больше для исполнения плана, чем в тридцать лет, которые теперь остаются до 1922 года. Для того, кому важно только дело, важно исполнение лишь плана, для того и такой способ может казаться соответствующим цели. Впрочем, этот план вместе со сказанием не остался под спудом, в объемистых книгах Об<щества> Ист<ории> и Др<евностей> Рос<сийских>, которые читаются только учеными, дорожащими лишь фактами прошедшего, а не планами настоящего, не планами для будущего и притом даже не близкого, — этот план, писанный для будущего, не был скрыт и для настоящего, от современников; в данном случае к средневековому способу, — когда основатели, напр<имер>, храмов не ожидали видеть их завершения, — был присоединен и современный способ, можно сказать — сейчасный, для которого важно не дело, не исполнение плана, для которого нет будущего, который желает воспользоваться всем только сам. (Должно заметить, однако, что способ этот был присоединен к средневековому без всякой надежды на то, чтобы он привел к какому-либо благоприятному результату, а лишь ради того, чтобы не подвергнуться такому же обвинению, как раб, получивший один талант и скрывший его в землю.) Согласно современному способу действия, сказание было извлечено из книг Об<щества> Ист<ории> и Древн<остей> Рос<сийских> в виде оттисков и прежде всего было поднесено самой Лавре в лице издателя Троицких Листков300 в некотором чаянии, что Троицкие Листки признают, быть может, лежащий на них долг научить всю Россию чтить достойным образом Пресвятую Троицу, этот образец единодушия и согласия, т. е. научат объединиться в общем деле спасения от голода и язв, в деле, вообще, искупления; но план празднования юбилея преподобного Сергия встретил со стороны издателя Троицких Листков так же мало сочувствия, как и письмо, написанное к ректору Духовной Академии, при Лавре состоящей, по поводу догмата Св. Троицы, в котором ректор Академии видит лишь нравственную идею, лишь мысль, а не великое нравственное дело301; празднование юбилея чтителя Живоначальной Троицы построением при всех церквах школ-храмов, посвященных образцу единодушия и согласия, в память преподобного Сергия, и было бы началом этого великого дела. Казалось бы, что Академия, состоящая при Свято-Троицкой Лавре, — как мысль при деле, как разум, неотделимый от воли, — Академия, стоящая во главе духовного просвещения всей России, как бы предназначена для разработки учения о Троице в смысле образца единодушия и плана всеобщего объединения, как бы предназначена для разработки учения о Троице не с теоретической только или догматической, но и со стороны нравственной, т. е. как заповеди, со стороны литургической (храмовой и внехрамовой) и со стороны исторической, т. е. как проявления этого учения, или понимания его, в смысле совершеннейшего общества и общего дела, сила, мощь которого растет вместе с совершенствованием общества (история как проект). А между тем, Академия относится к Лавре, как отвлеченная ученость к совершенному невежеству, особенно в низших слоях монашества. Единственное проявление умственного влияния Лавры на Россию — это Троицкие Листки, в которых Троицкого только одно название, а между тем эти листки могли и должны бы быть органом призыва к осуществлению означенного плана в нынешнее смутное время, когда кроме ежегодного ожидания голода от засухи или от непрерывного дождя и ежедневного ожидания войны должны еще выслушивать призывы к не-деланию или к так называемому непротивлению, т. е. к отказу от защиты отечества, от воинской повинности, от уплаты податей... Учение о Троице проявляется и в истории как факт, в истории церковной и гражданской, но в виде несовершенном. Если в учении о Троице видеть указание на образец совершеннейшего общества, призыв к общему делу, то Богословие каноническое, как вносящее светское, мирское в духовное, юридическое и экономическое в нравственное, может быть только временным, а Богословие апологетическое и полемическое является совсем ненужным; а между тем апология и полемика составляют особые ветви Богословия, и даже господствующие в настоящее время, чем Богословие подает недобрый пример, а может, и само увлекается недобрым примером светской науки, считающей полемику душой знания, орудием выработки истины. Учение о св. Троице не нуждается ни в защите его самого, ни в опровержении противных ему учений, — достаточно показать то дело, которое требуется этим учением, чтобы привлечь к нему сердца всех без исключения. Основою же Богословия, всех ветвей его (Основное Богословие), является с этой точки зрения не мысль, или понятие лишь о Боге, а дело Божие, соединяясь в коем, все люди, как один Божий человек, как единый пророк, будут чувствовать самое присутствие Бога, а не признавать лишь мысленно его бытие, как ученый профессор богословских наук.

Кроме обращения к издателю Троицких Листков в чаянии, не отзовется ли, быть может, кто на делаемый призыв, оттиски сказания и предисловия к нему были препровождены ко всем одиннадцати Архивным Комиссиям, а потом и во все редакции Епархиальных Ведомостей с просьбою напечатать препровождавшуюся вместе с оттисками записку о доставлении сведений и об обыденных храмах, и о жизни преподобного Сергия, а также и о том, насколько распространено почитание этого великого собирателя русской земли в разных краях России, в России Московского и Петербургского собирания. Записка очень сокращенно излагает значение обыденных храмов как памятников добродетели, особенно редкой в той стране, где эти храмы, как надо полагать, первоначально возникли, в той стране, история которой хотя и началась сознанием недостатка этой добродетели — согласия («восстал род на род и были усобицы»), но такое сознание не избавило ее от порока несогласия, который привел сперва к игу татарскому, а потом к игу немецкому. Записка возвеличивает добродетель согласия, единодушия в тот век, когда раздор признан плодотворным источником пресловутого прогресса, в тот век, когда, и признавая еще раздор пороком, ставят его выше всякой добродетели, — в это-то время злой плодотворности раздора (особенно в изобретении истребительных орудий и предметов роскоши, вносящих раздор) [она] противопоставляет ему великую плодотворность согласия (не входя, однако, в подробное изложение всех следствий согласия), воздвигавшего обыденные храмы. Подробное изложение этих следствий заключается в особой статье о преподобном Сергии как чтителе образца единодушия и согласия и об обыденных храмах как памятниках согласия и единодушия, об обыденных храмах как выражении могущества, даваемого соединением сил, как выражении преимущества трудового над даровым, труда добровольного над наемным, деньгами покупаемым. Эта статья могла бы служить рефератом на предстоящем (ныне давно прошедшем) Съезде Археологов, собираемом в Риге, на рубеже России с Западом, рефератом по вопросу, «было ли на Западе что-либо сходное, аналогичное с нашими обыденными храмами, и не оттуда ли они нами заимствованы, или же обычай строения таких церквей в годины бедствий есть самородное явление»302, возникшее под нашим небом, выросшее на нашей земле, где приходят друг к другу на помощь целым миром, чтобы воспользоваться коротким сроком, который климат нашей страны дает для посева, жатвы, покоса... Страна, где молятся всем миром, не там ли только и храмы строят целым миром... Нельзя не остановиться на загадочности этого явления, т. е. построения обыденных храмов, являющихся выражением глубочайшего согласия — при постоянных раздорах в жизни. Эта загадочность кроется в неразгаданности самого характера русского народа, потому-то в письме, при котором разослано в Архивные Комиссии и редакции Епархиальных Ведомостей сказание о построении обыденного храма, и заключается просьба о содействии всех к разрешению этого вопроса, причем на это содействие смотрится как на выражение того же духа, который создал обыденные храмы, а в разгадке загадочного явления думается найти разгадку самой судьбы русского народа, разгадку того, что он может и должен совершить в мире. Пока же нет разгадки, можно представить догадку: не от того ли, что нет великого общего, братского, отеческого, заветного дела, творец обыденных храмов все еще остается в постоянных распрях, в постоянных раздорах, и меж сынов ничтожных мира является, быть может, всех ничтожней он. Но лишь божественный глагол — «слово о деле», о деле общем, Божественном и человеческом, до слуха чуткого коснется, тогда душа его, быть может, встрепенется303, и он поднимется, как один человек, но не против себе подобных, а против слепой могучей силы, несущей смерть во всех ее видах.

Нужна, однако, подготовка, чтобы слово о деле, о деле заветном, отеческом, священном, коснувшись слуха, пробудило бы сердца, заставило бы народ подняться не против себе подобных, куда его тянут проповедующие непротивление, толстовцы, а против коренного, истинного зла. Такая подготовка и будет дана построением повсеместно храмов во имя Живоначальной Троицы в связи с всенаучными школами-музеями. Построение Св. Троицких храмов-школ к пятисотлетней памяти пр. Сергия не есть дело чьего-либо произвола, не есть чья-либо выдумка, а требование нашей истории, историческая необходимость, точно так же как возвышение школы в храм, посвященный Живоначальной Троице, есть требование нравственно-логической необходимости. Такое возвышение школы в храм Живоначальной Троицы имеет величайшую образовательную и воспитательную силу, возвышая мысль учащихся над рознью и всепоглощающим единством (гнетом), ставя пред ними образ такого существования или соединения для плодотворной и животворной деятельности, при коем единство будет не игом, не гнетом, не взаимным стеснением, а самость (т. е. самостоятельность) не будет рознью.

Посылка плана трудового, плодотворного празднования юбилея преп. Сергия в редакцию «Пензенских Епархиальных Ведомостей» имела особое значение, так как в одном из номеров этих ведомостей (№ 20 й 1892 года, октябрь) было помещено описание построения церковно-приходской школы в селе Мордовском Качиме, которое в некотором отношении напоминает построение обыденных храмов и доказывает положительно возможность бесплатного участия многих в таком построении, отрицательно же — существованием противников школы — указывает на необходимость построения чего-либо более священного, чем церковная школа. А что же может быть священней школы-храма, посвященного Самому Образцу верховного согласия и единодушия, и притом в память высокочтимого и Пензенскою Епархиею, соседнею с Нижегородскою, преп. Сергия, посмертное могущество которого в смутное время особенно проявилось именно в Нижнем Новгороде304. Св. Троицкий храм-школа, в память преподобного Сергия, соединяет в себе все, что есть для человека — и особенно русского — священного, а потому и должен, надо полагать, не только примирить противников, но и возбудить в них ревность к построению. Возможность создания школ при участии самого народа, после построения Качимской школы, есть уже факт, хотя еще и единичный, но на который можно и даже должно указывать как на пример; возведение же школ в храмы, посвященные образцу единодушия и притом по всей России при взаимной помощи устрояемые, остается еще проектом, не имеющим и единичного факта как образца... Если публикация просьбы о доставлении сведений о преп. Сергии и обыденных храмах и будет сделана, а просьба об отзыве о плане юбилейного празднования и будет исполнена, то и этим едва ли будет положено начало, почин делу юбилея пр. Сергия, ибо как юбилей пр. Сергия, так и юбилей Каразина суть лишь способ осуществления общего отеческого дела, значение которого еще не раскрыто, хотя раскрытие его и обещано в брошюре Кожевникова под заглавием «Бесцельный труд, неделание или дело», т. е. 0 (ноль) или X(икс) — ничто или неизвестное? Это неизвестное и нужно определить, давая цель труду бесцельному...

Что же сделано после выхода 2-х статей в «Науке и жизни», и что нужно сделать для приготовления к празднованию юбилея Каразина?.. Нужен ли для этого план соединения всех естествоиспытателей по образцу Британской Ассоциации305, или же нужен план соединения их для осуществления каразинского проекта распространения просвещения в связи с расширением знания — знания, неотделимого от действия?..

Две статьи о Каразине (в «Науке и Жизни») были сообщены профессору Багалею, автору истории Харьковского Университета, а следовательно, и биографу его основателя — Каразина, а также профессору Сумцову, составившему общество для осуществления планов Каразина306, хотя Харьков уже имел такое общество, состоящее из специалистов всех наук, и притом общество, основанное самим Каразиным.

По характеристике Багалея, Каразин «был страстный ревнитель просвещения, томимый вечною жаждою знания, преданный ему с пылкостью даровитого, талантливого ";автодидакта";»307. Название самоучки в устах ученого есть всегда выражение презрения, хотя в данном случае оно и прикрашено эпитетами «даровитый», «талантливый» и заменено нерусским «автодидакт», что, конечно, доказывает желание Багалея не предавать Каразина всеобщему позору, а лишь в среде ученых воздать ему должное. Вместе с тем, приписывая преданность науке только самоучкам, Багалей говорит, не замечая, по-видимому, этого, не в пользу науки, так как это значит, что пленяться наукою могут только не коротко знакомые с нею... Но если бы осуществился хоть один из планов Каразина, а именно план, который можно бы назвать регуляциею (средство спасения от голода) и против которого восстал Харьковский арх. Амвросий в речи, произнесенной в Харьковском Университете, если бы осуществился этот план, тогда наука заслужила бы преданность не только самоучек, но и совсем неученых, даже сами ученые не могли бы не плениться ею.

Общество, основанное Каразиным, которое не только могло бы, но и обязано было бы озаботиться осуществлением планов Каразина, есть сам Университет, который, обсудив планы Каразина, мог бы представить их другому учреждению, также основанному Каразиным, т. е. Министерству Народного Просвещения, и чрез него привлечь к обсуждению этих планов и все другие университеты. Таким образом само собою создается общество — или объединяются все общества — естествознания при всех университетах, а чрез них воссоединятся и все рассеянные по всей России исследователи слепой силы природы, чтобы соединиться в одну разумную силу для разработки плана регуляции слепой силы. При таком собирании одинаково избегаются и рабское подражание, как в устройстве Русской Ассоциации по образцу Британской, и личный произвол, как все искусственно создаваемые общества, потому что начало такому собиранию дается не только историею просвещения и знания, в которой Каразину принадлежит видное место, первостепенное значение, но и историею естественною, самою природой Русской земли, которая в Каразине сознала, можно сказать, свои нужды, необходимое условие своего существования, ибо страна таких крайностей, как ливни и засухи, требует необходимо регуляции, а обширность занимаемого пространства требует соединения сил, соединения преподавания с расширением знания, требует соединения знания с обучением в самых низших училищах. Такую мысль, как естественный умственный продукт Русской земли, и предполагалось внести в виде реферата на IX съезде естествоиспытателей и врачей, — особый комитет которого выработал проект устава Русской Ассоциации для обеспечения устройства естественнонаучных съездов, — но не нашлось человека, который принял бы на себя такой труд308. Естественное, а не искусственное общество естествознания — общество естествоиспытателей и врачей — должно бы быть вызвано к существованию неурожаями и эпидемиями, т. е. требованиями природы Русской земли, ее континентального положения, засухами и ливнями, этими климатическими крайностями.

Проект же общества, названного Ассоциациею, представляет, можно сказать, самый блестящий пример в высшей степени искусственного общества, которое и Ассоциациею, по примеру Британской, названо, конечно, для того, чтобы показать, что оно возникло из простой подражательности, а не из внутренней потребности, не из таких вопиющих нужд, как страшный неурожай 1891 года и холерная эпидемия 1892 года, последних жертв которой не успели еще похоронить, когда собрался выработавший проект устава Русской Ассоциации IX Съезд русских ученых, этих иностранцев, живущих в России и совершенно чуждых ее нуждам, что и доказывается самим проектом Ассоциации, составленным без всякого отношения к только что хотя и пережитым бедствиям, но без всякого обеспечения, ручательства за то, что они не повторятся, и даже в ожидании бедствий еще более страшных. Странно и то, что IX й съезд, имевший чуть не полторы тысячи членов, почувствовал непрочность своего положения и нужду обеспечения будущих съездов...

Название нарождающемуся обществу «Русской Ассоциации» дано по примеру страны, наиболее несходной с Россиею, даже совершенно ей противоположной, — страны, которая вся-город, тогда как Россия вся-село. Впрочем, и название «артели», вместо «ассоциации», не улучшило бы дела, — естествоиспытатели, как и археологи, не должны иметь что-либо сословное, а должны быть комиссиею по устройству всеобще-обязательного, повсеместного и постоянного исследования природы.

Проект Русской Ассоциации и возражения на него одинаково приводят к самому печальному заключению, что естествоиспытатели и врачи, несмотря на беспрестанное указание на свое достоинство, на достоинство науки, решительно не признают ни необходимости науки, ни ее всеобщности, в чем только и может заключаться достоинство науки. Естествоиспытатели и врачи считают, очевидно, свое дело занятием немного лишь лучшим, чем бездействие, неделание, или праздность, занятием невинным и даже отвлекающим от проявления порочных склонностей, занятием приятным и, быть может, даже полезным, так как польза — понятие очень условное, наконец, таким занятием, к которому можно или должно возбуждать интерес в обществе; действительной нужды в научных занятиях нет, а потребность к ним возбуждать не мешает, не мешает и привлечь к ним «возможно большее количество сил» (см. 2 и 3 п. Задачи Ассоциации)309. К тому же печальному заключению, т. е. что сами естествоиспытатели и врачи не признают ни необходимости науки, ни ее всеобщности, не признают, следовательно, достоинства науки, — приводит и тот скандал, которым завершился IX Съезд естествоиспытателей и врачей, разразившихся неистовыми рукоплесканиями при появлении в конце последнего заседания Съезда гр. Л. Н. Толстого; ибо что значат эти рукоплескания отрицателю знания вообще и естествознания в особенности, не доказывают ли они, что и сами естествоиспытатели и врачи не придают серьезного значения своему знанию?.. Завершение Съезда естествоиспытателей и врачей рукоплесканиями Толстому не есть ли полное отрицание значения и Съезда, и самой науки?.. Естествоиспытатели и врачи не признают необходимости — необходимости грозной, необходимости под страхом смерти — изучения той силы, которая носит в себе голод и язвы, не видят в этом изучении всеобщего долга, долга всех, наделенных разумом, этим общим свойством именно всех людей, а не большого лишь их числа, количества, как это говорится в 3 п. Задач Ассоциации, не видят в этом изучении священной обязанности, потому что признавать что-либо священное, т. е. религию, для нынешнего суеверного века считается чем-то позорным, не видят в этом изучении и долга нравственного, нравственной обязанности, хотя обращение совокупными силами людей слепой силы природы в управляемую разумом и было бы истинным, действительным торжеством духа над плотью. Впрочем, проект Русской Ассоциации не заключает в себе самых элементарных понятий о нравственности. Составители проекта не отдают себе, конечно, отчета в том, что значит выбор почетных членов и членов соревнователей; а выбор этот значит, что занятия действительных, не почетных, членов, т. е. занятие естественными науками, само по себе почетом не пользуется и что действительные члены не имеют самостоятельности и естественные науки играют роль служанок, находятся на содержании купцов и фабрикантов, поэтому и правом вступления в общество пользуется не одно только знание — в общество принимается и невежество, только богатое: капитал пользуется даже правом голоса на общих собраниях (см. Состав Ассоциации, примеч. о членах соревнователях)310. Положим, составители проекта ассоциации могут сказать, что Русская Ассоциация, подобно Британской, имеет задачею только знание, истину, а не нравственность, которая ничего общего со знанием будто бы не имеет; что Ассоциация есть пропаганда именно знания, пропаганда посредством съездов или собраний наилучших сил естествознания, — между этими силами съезды и поддерживают связь. Съезды, собираемые в разных городах, будут служить для распространения в местах их собраний и пассивного любопытства (интереса к научным вопросам), и активной любознательности (привлечение новых сил), строго ограничивая при этом область пропаганды пределами городского населения311, знающего природу только издали, как предмет лишь знания и искусства. Однако Ассоциация оказывается неверна даже знанию, ибо, с одной стороны, и от ученых требуется не одно знание, но и плата, а с другой — она принимает в свою среду всякое невежество, лишь бы оно давало деньги, что свидетельствует о глубоком уважении к деньгам, а не к знанию. И не странно ли, разумно ли, что общество познания природы, допуская в свою среду городское невежество, которое едва отличает солнце от луны и важность придает только общественным, политическим, международным дрязгам, изучение же неба, природы считает вздором, — не признает права на знание природы за теми, которые наиболее чувствуют иго слепой силы?.. И это потому, конечно, что не только почетные члены или члены соревнователи, но даже и действительные члены Ассоциации тяжести слепой силы не чувствуют и даже не знают, что изучают ту силу, которая лежит тяжелым гнетом на большинстве человеческого рода, на крестьянах всех стран. Не признавая за крестьянами права знать гнетущую их силу, ученые естествоиспытатели и за собой не признают обязанности научить их, не признают за собою долга учительства. Но это не только не нравственно, а даже и неразумно.

Не очевидно ли, что земледельческой, мужицкой стране нельзя брать за образец такие страны, где господствуют фабрикант и купец; но если уже принять образец чужой, не вызванный нуждами своей земли, то, следуя логике, хотя и вопреки этике, нужно, чтобы Московский Съезд предложил С. Петербург, а не Москву, местом постоянного пребывания Ассоциации, как это, впрочем, и сделано (см. Администрация Ассоциации)312, ибо С. Петербург весьма легко, по крайней мере гораздо легче, чем Москва, превращает русских ученых в иностранцев, пищущих о России, т. е. делает науку, или знание, о России — Россикою (впрочем, и Москва в этом совершенствуется). Петербург может надеяться со временем всех русских сделать иностранцами в России, простодушно смешивая западничество с всемирностью, западничество, которое отрицает всемирную, всеобщую обязательность науки, отрицает ее необходимость и не видит ничего позорного для науки в положении служанки, причем наука, благодаря подачкам, делается усердною коммерц- и мануфактур-советницею крупного землевладельца, забывая о самих земледельцах, для которых нужно не извлечение наибольшего дохода, а верное обеспечение урожая, обеспечение же это может быть дано только регуляциею метеорическими явлениями, о которой западная наука не думает и считает ее, если и не невозможною, то не нужною.

Ассоциация, в подражание Британской устроенная, ничего, кроме произвола, в себе не заключает; и, наоборот, нет ничего произвольного в плане объединения, здесь предложенном, так как при объединении по этому плану, ничего не разрушая и ничего не создавая, пользуются лишь существующими учреждениями, профессиями, должностями, обращая их к исследованию того, что и ныне составляет предмет их занятий. Признавая всех людей разумными существами и отрицая, как величайшую ложь, мысль, признанную в настоящее время за истину, будто люди назначены жить только для себя, предлагаемый план ставит целью объединить всех сынов человеческих в труде познания слепой силы, носящей в себе голод и язвы, и вообще — смерть отцов. Это объединение или общество, выросшее на русской почве, созданное русскою историею, будет иметь целью не пропаганду знания, а содействие к повсеместному устройству органов знания природы и действия, или регуляции, т. е. таких школ, в которых преподавание связано с наблюдениями местной природы, — по плану Каразина. При таком объединении съезды, обходя все города, из каждого города, ставшего местом съезда, будут выделять объезды, экскурсии во все села для содействия к устройству школ-музеев, соединяющих хранение останков прошедшего с наблюдением текущего, и таким образом содействие «более систематическому направлению научных исследований» (п. 4 й «Задачи Ассоциации»)313 не будет иметь ничего произвольного, потому что исследования будут повсеместны и всесторонни. Нравственный долг, священная обязанность такого самородного общества или объединения и состоит в том, чтобы пользоваться или присоединять к себе все должности и профессии, насколько они способны превращаться в исследование, взамен того невежества, которое принимает в свою среду Ассоциация, по примеру Британской, взимая с него (с невежества) дань, хотя и добровольную.

Если естествознание не много найдет в городах должностей и профессий, способных превратиться в исследование природы, то другая ветвь знания — история, или археология в обширном смысле, найдет, напротив, множество должностей и профессий, способных превратиться во всестороннее исследование общества, так как нет, можно сказать, ни одного учреждения, ни одного присутственного места, должностного лица, которое бы не имело своего архива; изучение же архивных дел каждого присутственного места есть такая же обязанность всех, служащих в этом месте, как и заведывание текущими делами, изучение протекшего должно открыть причины возникновения тех дел, для заведывания которыми учреждено присутственное место, устранение же этих причин уменьшит, а наконец, и совсем остановит возникновение дел, порождаемых этими причинами, и этим избавит от сизифовой работы, от работы данаид, например Суд, обязанный при настоящем положении вечно судить и никогда не рассудить, вечно наказывать за преступления и результат этого видеть все в большем и большем возникновении преступлений, в большем развитии преступности. Такие же должности и профессии, которые окажутся неспособными обратиться в исследование, неспособными дать умственный труд, умственную работу, даже при объединении всех в труде познания слепой силы, обречены на постепенное исчезновение; и исчезновение таких должностей, которые только притупляли, вели к атрофированию разума — отличительного свойства людей, — едва ли может вызвать в ком-либо сожаление. План объединения всех в труде познания должен встретить величайшие затруднения, потому что четыре века проповеди, будто люди назначены жить только для себя, для своих прихотей, достаточно развратили людей, обессмыслили жизнь, вызвали вопрос о смысле жизни, о цели и ценности ее; благодаря этой проповеди и в предлагаемом плане, в котором нет ни малейшего произвола, большинство усмотрит произвольное распоряжение силами людей, нарушение прав человеческих, достоинства человека, увидит рабство, египетскую работу, а не великое спасительное дело, рабство которому есть освобождение от рабства своим прихотям, т. е. от такого рабства, которое более невыносимо, чем всякое другое; в долге увидят иго, в обязанности — произвол, хотя русская интеллигенция, или русское дворянство, самою историею была поставлена в такое положение, в котором могла и действительно испытала во всей силе пустоту вольностей. Впрочем, винить за это нельзя, все это лишь детство; не признавать долга, обязанности — признак несовершеннолетия, но мы уже не маленькие. Что сказано об естествознании (или науке о природе, астрономии, знании неба), то же самое должно сказать и об археологии (или истории), об археологических съездах в городах и об объездах сел, об устроении архивных комиссий в городах и школ-музеев в селах; нужно признать также за каждым разумным существом право или обязанность (смотря по степени нравственности, на которой стоит разумное существо, ибо что для одних добровольный долг или право, для других — принудительная обязанность) быть историком, как и естествоиспытателем. Таким образом, признав за каждым разумным существом право, или обязанность, быть и историком и естествоиспытателем, школы-музеи, возводящие всех в историков и естествоиспытателей, соединят в себе археологическое (или историческое) и естественное (или астрономическое), т. е. будут наблюдателями текущего для восстановления протекшего; вместе с тем эти школы-музеи должны быть возведены и в школы-храмы, посвященные образцу единодушия для живущих, поставивших своею целью всеобщее воскрешение умерших, возведших всеобщее воскрешение умерших во всеобщее дело живущих. Такое обращение школ-музеев в школы-храмы показывает, что знание делается священною, религиозною обязанностью всех; эта же священная обязанность требует знания от всех и знания всего, т. е. чтобы все стали познающими и все стало предметом знания, и чтобы наука была выводом из наблюдений, не кое-где, кое-кем и кое-когда производимых, а из наблюдений, производимых всеми, везде и всегда. В священную же обязанность возводится и объединение в изучении той силы, которая наказывает за невежество смертью и будет наказывать, пока не соединятся все для ее познания и для возвращения жизни жертвам невежества. Руками сынов эта сила казнит отцов, стараясь привести к сознанию, к совести первых (сынов) для возвращения жизни последним (отцам). Естествознание изучает разрушающую силу, обращая ее в воссозидающую, а археология изучает разрушенные существа, восстановляя разрушенное; таким образом, в деле воскрешения воссоединяются и археологи, и натуралисты; но пока натуралисты будут смотреть на природу как на силу рождающую, а археологи — как на силу разрушающую, до тех пор единства между ними быть не может. Если естественники изучают то, что есть, а археологи то, чего уже нет, то это значит, что те и другие изучают одно и то же, только с разных сторон; но чтобы нет стало есть, как это требует долг, нужно соединение археологов, или историков, и естествоиспытателей, или астрономов, т. е. нужно соединение всех. Это соединение и совершается самым естественным образом чрез ту именно профессию, в которую входят все другие профессии, из соединения коих и обращения их к исследованию и создается общество знания. Профессия эта, которую обязаны принимать все, есть защита отечества, всеобщая воинская повинность, не допускающая по самому существу своему никаких изъятий и которая никак уже не принадлежит к числу подлежащих уничтожению. Соединение воинской повинности со всеобщим обязательным образованием, т. е. соединение ведомства народного воспитания, как называет Каразин просвещение (к которому нужно прибавить «всеобщее обязательное»), с ведомством защиты отечества (также всеобще-обязательным), превращает войско в естествоиспытательную силу. И это особенно важно потому, что к военному делу применяются всевозможные изобретения, и кроме того, самое оружие, употребляемое для защиты своего отечества от себе подобных, оказывается способным к спасению от голода всех. А если войсками будет применяться также орудие, предложенное Каразиным для регуляции метеорическими процессами, то можно надеяться на спасение не только от голода, но и от так называемых повальных болезней, эпидемий, или поветрий, т. е. болезней, наносимых ветром, воздушными токами, управление которыми и есть настоящее дело рода человеческого, возможное лишь в том случае, если народы, обращенные ныне в войска, будут содействовать друг другу, т. е. будут исполнителями одного и того же дела, дела регуляции метеорическими процессами. Обращение в естествоиспытательную силу требует от войска не войны, а содействия, или общего действия, в деле регуляции, в воздействии на смертоносную силу, причем отечества, для защиты коих назначены войска, соединятся в одно отечество, в отечество умерших отцов.

О СОЕДИНЕНИИ ШКОЛ-ХРАМОВ СО ШКОЛАМИ-МУЗЕЯМИ

(«Вопрос о Каразинской метеорологической станции в Москве». —
«Наука и жизнь», 1893 г., № 44)314

Статья, имевшая целью примирить все науки, соединив их в едином всенаучном Музее, который служил бы наглядным выражением этого единства, эта статья начинается оправданием розни. «С абсолютной (т. е., конечно, «ложной», —для автора-позитивиста) точки зрения* все науки имеют одинаковую ценность как части (будто бы) органического целого»**; с истинной же, т. е. с жизненной точки зрения, науки не имеют равного значения. Автор забывает, что жизнь, как она есть, произведение слепой силы, продукт борьбы (греха), и представляет величайшую несправедливость. Задача же всечеловеческого разума, задача всех наук состоит в обращении слепой силы, — не только носящей в себе голод, язву и смерть, но и вносящей вражду в среду людей, — в управляемую разумом. В деле обращения смертоносной силы в силу живоносную и объединятся все науки.

Для школ-храмов, во избавление от голода и язв созидаемых, метеорология есть самая необходимая наука. Какого другого знания может быть школа, вызванная к существованию неурожаями и эпидемиями? Наука об атмосфере и есть наука о той силе, которая носит в себе голод и язвы. Крестьяне, которые говорят, что не земля, а небо нас кормит, употребляя это выражение в смысле зависимости урожая от метеорологических условий, — этим самым указывают на то, чему должна учить школа. О чем молятся в храме, тому учатся, то изучают в школе: тут начало соединения молитвы и труда. Храму небесному в духовном смысле совершенно соответствует школа метеорологии (науки небесной) в материальном смысле. Метеорология, как знание атмосферы, есть не часть астрономии, а сама астрономия, т. е. наука об атмосферных или газообразных оболочках, газообразных токах, рассматриваемых по отношению к своему жидкому иди твердому ядру. Эти атмосферы с внутренней или нижней стороны могут быть изучаемы лишь на земной планете, где непосредственно может быть наблюдаема нижняя сторона или нижние токи атмосферы, тогда как верхняя или наружная сторона земной планеты, или ее атмосферы, не доступна для наблюдения, но она, наружная сторона, может быть наблюдаема и изучаема на других планетах, на нашем солнце и других солнцах — звездах с их землями. Метеорология тогда только достигнет совершенства, когда по явлениям, наблюдаемым на нижней стороне, будет в состоянии представить наружную сторону нашей земной планеты такою, какою она представляется глазу, находящемуся вне ее, а по наружным сторонам планет и солнц — их внутреннее состояние. Тогда откроется, конечно, и внутренняя связь метеорических явлений, как грозы, северные сияния, а может быть и землетрясения, с переменами на внешней стороне газообразных оболочек солнц и планет. — Распространение метеорологии, в таком смысле понятой, в смысле небесной науки, и составляет миссию России, т. е. дело священное*. Миссия эта и состоит в том, чтобы связать повсеместные наблюдения с первоначальным народным просвещением, наглядным преподаванием во всех местных народных школах, как церковных, так и земских, разделение коих, составляя странное и прискорбное явление, как произведение светского <позитивистического> фанатизма, по самой сущности своей не может быть долговечно. Построение Церковной школы в Мордовском Качиме (описанное в № 20 м 1892 г. «Пензенских Епархиальных Ведомостей» и воспроизведенное почти вполне в «Богословском Вестнике» № 4 й 1893 г.) доказывает, что церковная школа может найти таких горячих приверженцев, как церковный сторож, запасный унтер-офицер и тот крестьянин, который ходил по избам, уговаривал, увещевал, — этот качимский Каразин. С другой стороны, это же событие** доказывает, что если бы вместо церковной школы была построена церковь-школа, то она не встретила бы и тех малочисленных врагов, каких имела церковная школа. Эти враги, может быть, превратились бы в приверженцев, если бы школа-храм, в память чтимого всею Россиею чудотворца Сергия, был посвящен Пресвятой Троице и, в особенности, если бы разъяснено было, какие требования заключаются в учении о Троице. Эти школы-храмы, которые должны быть устроены повсюду, как это предполагается в предисловии к сказанию о построении обыденной церкви в Вологде, посвященные образцу соединения, должны усвоить все в совокупности простой естественный метод, в котором наглядное преподавание состоит в приучении к наблюдению с объяснением наблюдаемых явлений небесных. Школы, наблюдающие небесные, в материальном смысле, явления, не будут противоречить церкви, ведущей к освобождению от слепой чувственной земной силы, к победе над ней в самом ее источнике, в природе. Человек будет управлять земною, чувственною силою, когда станет небесным в нравственном и умственном смысле. До сих пор люди вели и ведут еще борьбу с чувственною силою, или чувственными влечениями, врознь, в отдельности; но от этих частных войн и побед слепая чувственная <сила> нимало не ослаблялась, и сила каждого отдельного лица не увеличивалась.

Определение книги записью наблюдений неполно, даже очень неполно, хотя бы эти наблюдения касались всего, что есть на небе и на земле315. Такое определение всю область знания ограничивает описаниями (графиями), сборниками фактов всякого рода, фактов, в себе самих (в человеке) и вне себя наблюдаемых. Определение будет полнее, когда книгу мы назовем записью наблюдений, переработанных воображением и мыслию (логиями). В область переработанных мыслию наблюдений входят все науки от физики и химии до метафизики и онтологии. В область воображением переработанных наблюдений войдет и народная словесность, и искусственная...

<Но> и это определение не будет иметь еще надлежащей полноты даже для ученого сословия, ибо человек, даже и ученый, не может быть совершенно пассивным существом. Поэтому наука есть не запись наблюдений только, но и запись опытов, в малом виде (кабинетных) производимых, и их приложений в большем виде...

Решительно нельзя сказать, что «всякая книга есть не более как пособие к дальнейшему изучению познаваемого, к той великой, еще не напечатанной (вернее, еще не написанной) книге, изучение которой должно составить» будто бы «задачу человечества». Ограничить задачу человечества изучением, критикой — не значит ли считать ученого, философа-созерцателя высшим образцом для человека. Существо, связанное по рукам и ногам, лишенное всякого действия, признающее мир своим созданием или представлением, не есть ли, напротив, высшее уродство?!..

Книга есть пособие для изучения, не ограничиваемого не только наблюдениями, но и опытами малыми или большими, книга есть пособие для изучения, ведущего к единому полному опыту всех в совокупности людей над всеми в совокупности мирами.

Ограничивать человека книгою, т. е. знанием, значит быть последователем Золя и Толстого.

О СОЕДИНЕНИИ ШКОЛЫ-ХРАМА (РЕЛИГИИ)
СО ШКОЛОЮ-МУЗЕЕМ (НАУКОЮ)

К вопросу о метеорологической станции им. В. Н. Каразина как памятнике ему, но памятнике не в виде статуи или восстановления лишь его наружности, а памятнике, понимаемом как осуществление его мысли316

Метеорологическая станция имени Каразина и будет памятником Каразину, но памятником не в виде статуи, восстановляющей лишь его наружность, а таким памятником, в котором заключается осуществление его великой мысли, совершенно забытой, напомнить о которой и имеет целью записка Съезду естествоиспытателей. Инициатива или почин в создании памятников должен быть особенною обязанностию Музеев. На них лежит долг напоминать о людях, к которым оказываются так же несправедливы потомки, как обыкновенно бывают несправедливы современники. Если же музеи не исполняют и даже не признают нравственного долга, на них лежащего, то обязанность каждого напоминать о забытых людях и их мыслях или планах. К таким забытым или малооцененным людям принадлежит В. Н. Каразин, которого признают лишь основателем Харьковского университета*, тогда как он должен считаться основателем Министерства просвещения, и не русского лишь народа, а всех народов, в России обитающих, — притом такого просвещения, которое учителей народных школ делало бы наблюдателями, т. е. с распространением просвещения необходимо соединяло бы расширение самого знания. Каразин первый возымел мысль о повсеместном наблюдении, задумал покрыть всю Россию (причем обширность ее получила громадное значение) сетью наблюдательных постов, станций. Что особенно важно и до сих пор не оценено — Каразин хотел исполнить свой обширный план самым естественным путем, самым простым способом, не создавая новых должностей, а возлагая наблюдения на учителей местных школ, учреждение которых потому уже должно быть повсеместным, что и наблюдения имеют смысл только при повсеместности. Необходимо прибавить, что употребленное нами выражение — «возлагая наблюдения» — вовсе не выражает мысли Каразина: надо полагать, что Каразин находил наблюдения учительские необходимыми для первоначального, т. е. наглядного преподавания, так что последнее без первого теряло всякое значение, делалось искусственным, немецким, становилось игрою, забавою, ничего, кроме смеха, не возбуждающею. Соединение знания с образованием, науки с воспитанием, школы с Музеем — в смысле органа знания — по своей естественности, необходимости может равняться только с школами-храмами, в которых не храм обращается в школу, т. е. уничтожается, как у протестантов, а школа возвышается храмом до исполнения надежд и упований христианских. Что значит все это Instauratio Magna Бэкона317 пред соединением распространения просвещения с расширением самого знания, которое обращает науку из сословной во всеобщую, всенародную, из роскоши делает ее необходимостью. План повсеместного устроения школ-музеев может осуществиться или даже должен осуществиться ранее столетней годовщины дня смерти В. Н. Каразина, 4 го ноября 1942 г., если только Школы-Музеи соединятся со Школами-Храмами, посвященными нераздельной Троице*, не допускающей ни внутренней розни (т. е. отделения духовного от светского), ни внешней розни, экономической.

Для Школ-Храмов, во избавление от голода и язв созидаемых, метеорология самая необходимая наука. Крестьяне, говорящие, что не земля, а небо нас кормит, — в смысле зависимости урожая от метеорологических условий, — конечно, поймут необходимость этой науки. Употребление спектрального анализа для предсказания погоды, конечно, не может не внушить уважения к метеорологии. С другой стороны, храму небесному в духовном смысле совершенно соответствует Метеорология Небесная в материальном смысле. Метеорология есть не часть астрономии, а сама астрономия.

...Созданием памятника Каразину сам Музей обратился бы из одностороннего в полный, всенаучный, что особенно важно в настоящее время, когда все науки стремятся к большему и большему дроблению. Выработкою проекта всенаучного Музея нынешний (1894 г.) Съезд <естествоиспытателей> оставил бы по себе великую память, стал бы выше всех предшествовавших съездов, <и> всенаучный Музей стал бы Комиссиею всенаучного съезда: деление на археологический, или исторический, и естествоиспытателей <тогда> кончилось <бы>318.

Право Каразина на памятник не ограничивается основанием Министерства Народного Просвещения, он еще более трудился для Военного Министерства. Изыскивая способы добывания взрывчатых веществ, он придумал такой способ, который до сих пор не был проверен опытом. Разумеем громоотвод, поднятый <на> аэростате, посредством которого он думал, с одной стороны, извлекать силу (электричество) из атмосферы, т. е. из воздушных токов, или ветров, для различных работ, а с другой — вызывать дождь, а может быть, — если эти аппараты иметь всюду, где есть войска, — даже изменять до некоторой степени движение воздушных токов, т. е. положить начало регуляции воздушных токов. Эти опыты, а также исследование влияния взрывчатых веществ на атмосферные явления составляют естественную задачу всякого просвещенного войска или даже усилят его просвещенность, а просвещенным может называться такое войско, которое отдает себе отчет в своем действии, в том, что оно производит или может произвести.

НЕСКОЛЬКО ПРЕДПОЛОЖЕНИЙ ПО ПОВОДУ НОЯБРЬСКИХ ПАДАЮЩИХ ЗВЕЗД 319

Одно из самых загадочных, самых неуловимых, но не только не редких, а даже постоянных явлений, изменяющихся лишь количественно, и притом наводящих страх угрозою разрушения, кончины мира, для образованных — по связи с кометами, а для простых людей как один из признаков кончины, — падающие звезды, вместе с тем, есть такое явление, которое может сделаться предметом наблюдения для всех, а не предметом лишь суеверия, как ныне. Поэтому-то падающие звезды, как и явления метеорические, дают возможность привлечь всех к участию в деле познания, т. е. дают возможность сделать всех не образованными только, пассивно восприемлющими знание, не интеллигентами лишь, — но познающими или активно принимающими участие в расширении знания, хотя бы в начале и одними только наблюдениями, т. е. падающие звезды дают возможность заменить бесплодных для знания интеллигентов сотрудниками в деле расширения знания, дают возможность даже и самих интеллигентов, пробавляющихся чтением популярных статеек, сделать участниками в самой работе, в труде познания, труде общем, чуждом партий, чуждом, следовательно, и вражды. При этом необходимо заметить, что наблюдение падающих звезд привлечет к участию не в какой-либо специальной науке, а в астрономии, в которой все науки могут и должны быть соединены, привлечет к участию в познании земли по отношению ее к небу, земли как небесного тела, в познании увеличения ее массы, а увеличение земной массы, хотя и в продолжительный период времени, должно изменить и все элементы движения земли, а с этим и всю жизнь на земле. Наблюдая падение звезд, мы наблюдаем, быть может, самосозидание земли, которая, нужно думать, таким именно путем достигла настоящей величины и продолжает расти.

Множество развалин башен, рассеянных по Закаспийской области, бывших военными сторожами до того времени, когда Россия внесла, наконец, мир в эту воинственную страну, в этот мир, не знавший до того мира, в смысле согласия и безопасности, — эти военные сторожи, служившие к предупреждению опасности от себе подобных, могли бы сделаться вышками, или обсерваториями для наблюдений метеорологических и космических явлений, т. е. обратиться из орудий вражды в орудия мира. Наблюдения эти могли бы стекаться, как в центральное место, в асхабадский музей320, который, нужно надеяться, не только устроит у себя вышку, или нечто в роде обсерватории, но и соберет всех, способных к изучению края в его прошедшем и настоящем, во всех отношениях.

Музей, имея вышку, может вместе с тем оказать неоценимую услугу школам в деле образования, не формального лишь (т. е. не в изучении арифметики и грамматики, не в научении счету и толковому изложению мыслей, устно и письменно, как это ни важно само по себе), а в деле образования предметного, которое все науки может объединить в астрономии, иначе сказать, в географии, рассматривающей землю по отношению к небу как небесное тело, как звезду и, вероятно, очень малой величины. Могут быть объединены все науки и в истории, которая включает в себя и астрономию как мировоззрение, как знание вселенной, т. е. неба и земли, признавая ее в нынешнем коперниканском истолковании знанием, т. е. предположением, и притом лишь ученых, тогда как народ остается при кажущемся мировоззрении, т. е. признает мир таким, каким он кажется, каким дается непосредственному наблюдению, представляется внешним чувствам. Народное мировоззрение выражается до сих пор и в языке, и в религии, и в искусстве; для интеллигентов же коперниковское понимание есть простое суеверие, каким оно было бы и для ученых, если бы и ученые видели в нем не предположение, не истолкование лишь, требующее дальнейших исследований, а несомненную, не требующую доказательств истину; для народа при всеобщеобязательном образовании замена кажущегося мировоззрения коперниковским была бы также, при нынешней школе, заменою одного суеверия другим, — потому что в школах коперниканское истолкование относится к предмету, который ученики, а в большинстве и учителя, никогда не видали, никогда в него не всматривались, не наблюдали; так что не только учащиеся, но и сами учащие, если они не специалисты-астрономы, приняли на веру учение Коперника, наглядно же с движением небесных светил не знакомы, и в этом отношении даже сами учащие часто стоят ниже простых мужиков, которые настолько знают небо, что по звездам умеют определить время, а многие ли из нас в состоянии по звездам узнать время, для чего нужно присмотреться не к суточному лишь, но к годовому перемещению звезд.

Нынешней школе точно не нравится вертикальное положение человека, не нравится возможность обращать взоры к небу, и она употребляет всевозможные усилия, чтобы отвратить взоры учащихся от неба. От этого и происходит, что, умея отличить солнце от месяца и эти светила от звезд, большинство не умеет отличить неподвижных звезд от подвижных, т. е. от планет, не знает, когда какие звезды можно видеть, и многие уверены, что падающие звезды — те самые, которые мы видим на небе, и если не удивляются, почему еще не попадали до сих пор все звезды, то лишь потому, что никогда об этом не думали, никогда не давали себе труда дать отчет в том, что видят. И в то же время последний гимназист с величайшим презрением относится к до-коперниканским астрономам, воображая, что он знает несравненно больше, чем эти астрономы. Помочь такому печальному положению школьного обучения и может музей с вышкою, на которой ученики знакомились бы со звездным небом: тут им можно указать на полярную звезду, а не определять, что такое полюс, и они сами уже увидят, что полярная звезда остается всегда на одном месте, а все остальные звезды перемещаются вокруг нее; тогда ученикам легко будет объяснить и то, что такое полюс на земле; точно так же весною и осенью, во дни равноденствия, ученикам можно показать тот круг, который делает на небе в это время солнце, и они увидят, т. е. легко представят себе экватор на небе, хотя многим из них и не придется, быть может, увидать тех мест на земле, над которыми проходит небесный экватор и где всегда день равен ночи. На вышке изо дня в день или через несколько дней, даже хотя бы раз в месяц, можно указывать ученикам те звезды, с которыми солнце в разное время года встает и заходит, и тогда они будут знать, какие звезды и когда видны на нашем небе, сумеют определить и время по звездам, как это умеют кочевники Турана, по звездам направляющие путь своих караванов, у которых имеются и свои названия для созвездий, — так, Плеяды они называют «Уркар»*... Затем нужно указать ученикам на увеличение и уменьшение тени в разные часы дня и в разные времена года; это познакомит их с устройством солнечных часов, и они поймут, что такое меридиан. И только познакомившись с видимым движением звезд, солнца, луны, с перемещением планет, ученики придут к пониманию коперниканского воззрения на мир, только по кажущемуся движению светил небесных они в состоянии будут представить себе действительное движение земли и этих светил. Конечно, в один урок дать понятие обо всем этом ученикам нельзя; но зато знание, приобретаемое на вышке, будет действительным, а потому прочным знанием, а не насилием, и притом самым возмутительным, над умом ребенка, в который хотят в один-два урока вместить целое коперниканское воззрение на мир, т. е. вместить то, что целыми веками вырабатывал человеческий ум. При обучении на вышке не придется ставить учителя в комическое положение, предлагая ему изображать собою луну, как это делается в учебнике Смирнова (К. Смирнов. «Учебная книга географии. Общие сведения». Издание 37 ое, страница 8 я, в сноске).

Нынешняя школа, закрыв от себя небо, может быть уподоблена каюте, в которой пассажиры остаются во все время переезда чрез океан; предлагаемое же преподавание на вышке может быть уподоблено выходу на палубу. Нужно сознать движение земли, частое же пребывание на палубе (т. е. на вышке) даст учащимся почувствовать себя пловцами, то прорезывающими своим движением на земном корабле хвосты комет и осыпаемыми целым ливнем падающих звезд, как это и будет в нынешнем ноябре, то плывущими чрез пустыни неба (небесный Туран), где лишь изредка упадет несколько капель космической материи или пыли. Здесь, можно сказать, на родине астрономии, у кочевых народов, отличающихся изумительною остротою зрения, которые постоянно под открытым небом, здесь — в пустыне, где небо больше привлекает внимание, чем голая земля, где воздух так прозрачен и небо, в продолжение большей части года, ясно и безоблачно, — и в педагогии может легче произойти коренное изменение, — такое изменение, при котором само небо сделается предметом наглядного обучения. Небо — это даровая, можно сказать, картина, которою педагоги не пользуются и, в то же время, жалуются на недостаток средств для приобретения учебных пособий. И это коренное изменение в преподавании имело бы громадное значение и в жизни; тогда, между прочим, не пришлось бы успокаивать общество относительно возможных столкновений земли с кометами и последствий таких столкновений, в видах чего была напечатана, еще в 1896 году, в № 81 м «Туркестанских Ведомостей» заметка (перепечатанная из «Правительственного Вестника»), которая еще за три года предупреждала, что в ноябре настоящего 1899 года земля пройдет чрез густой рой — как не совсем точно в заметке сказано — астероидов, или маленьких планет, что уже было в 1866 г. и ранее в 1833 и в 1799 гг. Вместе с тем, в заметке говорится, что сообщение об этом нескольких ученых дало повод думать, будто именно в 1899 году произойдет столкновение земли с кометою, движущеюся по одной орбите с астероидами, и наступит конец мира. Но для успокоения публики далее объясняется, что комета, движущаяся по одной орбите с астероидами (как говорится в заметке), встретившимися с землею в ноябре 1866 г., пересекла орбиту земли лишь в январе 1867 года, т. е. через два месяца после того, как земля была в точке пересечения обеих орбит, и утверждается, что в 1899 году повторится то же самое, с тою лишь разницею, что земля будет от точки пересечения ее орбит с орбитою кометы, ко времени прохождения последней чрез эту точку, еще дальше, чем в 1866 году. Если бы, однако, комета и столкнулась с землею, говорится далее в заметке, то «последствием такого столкновения был бы сильный циклон или сильная гроза, какие бывают ежегодно». Едва ли, однако, наука достигла такого состояния, чтобы с уверенностью давать такие успокоения, да и нужны ли они. Такие успокоения предполагают несовершеннолетие тех, к кому они обращаются, так как дело совершеннолетнего существа в том и состоит, чтобы противостоять, — конечно, не в отдельности, а в полной совокупности всего рода человеческого, — всем опасностям, которые могут встретиться земле, нашей обители; и потому не скрывать, а надо указывать на предстоящие земле опасности, чтобы объединить всех в труде обеспечения земли от всяких опасностей. Но такое обеспечение невозможно, пока человек остается праздным пассажиром на этом, даже неизвестно еще какою силою движимом нашем земном корабле.

Вопрос об участи земли приводит нас к убеждению, что человеческая деятельность не может и не должна ограничиваться пределами земной планеты. Мы должны спросить себя: знание об ожидающей землю судьбе, об ее неизбежном будто бы конце, обязывает ли человека, как разумное существо, к чему-либо или же нет? Иначе сказать, — такое знание естественно ли, т. е. необходимо и нужно ли оно на что-либо в природе, или же неестественно и составляет бесполезный придаток, болезнь.

В первом случае, т. е. если такое знание естественно, мы можем сказать, что сама земля в нас пришла к сознанию своей участи, и это сознание — конечно, деятельное, — есть средство спасения: явился и механик, когда механизм стал портиться. Дико сказать, что природа создала не только механизм, но и механика; нужно сознаться, что Бог воспитывает человека собственным его опытом. Он — Царь, который делает все не только для человека, но и чрез человека. Потому-то и нет в природе целесообразности, что внести ее должен человек, — в этом и заключается высшая целесообразность. Творец через нас воссоздает мир, воскрешает все погибшее, —вот почему природа и была оставлена своей слепоте... И мы не исполним своего назначения, если останемся праздными пассажирами и не сделаемся прислугою, экипажем нашего земного, неизвестно еще (как выше сказано) какою силою приводимого в движение корабля: есть ли наша земля — фото-, термо- или электро-ход, этого мы не знаем достоверно и знать не будем, как и вообще не будем знать, насколько верно коперниканское объяснение, пока не будем управлять ходом земли, ее движением.

Во втором же случае, т. е. если знание о конечной судьбе земли неестественно, чуждо, бесполезно для нее, остается сложить руки и застыть в страдательном (в полном смысле этого слова) созерцании постепенного разрушения нашего жилища. Но естественно ли это?!..

Поэтому-то не успокаивать должно, а, напротив, нужно указывать на предстоящие опасности. Успокоением для нас может быть только вера и надежда на промысл, давший нам назначение и определивший, конечно, достаточное время, срок, для выполнения этого назначения. Только по истечении всех возможных для выполнения нашего назначения сроков Господь предаст нас своей участи, всем возможным случайностям.

То коренное изменение в педагогии, о котором здесь говорится, делая предметом наглядного преподавания небо (чем и будут подготовлены наиболее приспособленные наблюдатели, наиболее полезные сотрудники в деле расширения знания), — такое изменение в педагогии при всеобщеобязательном образовании в связи со всеобщеобязательною воинскою повинностью* ведет к тому, чтобы всех сделать познающими и все — предметом знания; на этом пути земледельцы и кочевники, с их удивительною, как сказано, остротою зрения, окажутся гораздо более способными, чем городские жители; городским же жителям будет тем дана возможность избавиться от суеты, а к этому и приглашает религия. Но избавление от суеты — это не значит отчуждение от жизни, а от всего лишь мелочного, эгоистического и даже общественного, которое, конечно, слишком ничтожно пред делом спасения земли и всего рода человеческого от грозящей им опасности, всеобщей гибели. Это великое дело, требуя соединенных усилий всех людей, налагает и обязанности на всех, без всяких исключений; и, прежде всего, оно требует не только не отвлекать от неба, не отвращать от него взоров, но, привлекая к самому усердному изучению небесных явлений, — вести людей к сознанию, что все они единый род, которому из существа, взирающего только на небо, надлежит, должно стать пловцом в небесных пространствах, сделаться кормчим, экипажем, прислугою нашего земного корабля. И только тогда не будет уже никакого сомнения в том, что не солнце, а земля движется, как для едущего в лодке нет сомнения, что движется лодка, а не берега; только тогда наука станет знанием земли как небесного тела и знанием других планет как земель, если верно, конечно, коперниканское предположение, что планеты — суть такие же земли, как наша; приложением же науки будет тогда управление ходом не земли только, но и планет, которые также, следовательно, могут быть движимы. Дальнейшим приложением науки будет самое строение земли, обращение ее в храм, а планет — в новые обители... Вот к чему должно повести такое скромное начало, как наблюдение падающих звезд, явления, представляющего и даже выражающего разрушение мира, приближение его к концу. Падающие звезды — есть напоминание падения и призыв к делу спасения от гибели, неизбежно грозящей миру, если разумное существо не станет в надлежащее отношение к слепой силе, т. е. не будет управлять ею.

До какой степени прост и легок приступ к этому делу, свидетельствует пример Кувье-Гравье, простого часовщика, жившего в окрестностях Парижа, который в течение многих лет считал число падающих звезд и записывал время их появления, и этим передал потомству богатейший материал, который впоследствии дал возможность Сиапарелли прийти к весьма важным выводам. Берем это из статьи специалиста, известного астронома Глазенапа «Весенние метеоры 1899 года» («Новое время» от 4 го июля 1899 г. № 8389 й). Но если наблюдения одного человека в этой области имеют столь серьезное значение, до какой же степени будет серьезнее значение наблюдений не одного, а многих и во многих местах, не говоря уже о повсеместности и всеобщности таких наблюдений. Если же к наблюдениям простыми глазами присоединить еще фотографические аппараты, как об этом говорит Глазенап в другой своей статье в № 8422 м «Нового времени» от 9 августа 1899 года — «Как фотографировать падающие звезды?», — результаты будут, конечно, еще значительнее.

В заключение мы должны сказать, что выраженные здесь предположения и надежды, если они заслуживают внимания, получат полное осуществление, если Туркестан дождется научных у себя съездов и, в особенности, в том виде, как об этом говорится в заметке, напечатанной в № 295 газеты «Асхабад» под заглавием: «Где быть научным съездам в Туркестане?»321 Нельзя не выразить сожаления, что заметка эта слишком коротка, а было бы желательно более полное, более подробное изложение и обсуждение этого вопроса.

ОТЕЧЕСТВОВЕДЕНИЕ. ОБ ИЗУЧЕНИИ МЕСТНОЙ ИСТОРИИ 322

Нет ни одного города, нет общества, которое не состояло бы из разумных существ, и даже очень даровитых, жизнь которых притом не представляла бы интереса для знания и художественного изображения. Но есть очень много городов, которые не имеют ни науки, ни искусства, и нет ни одного города, которого жизнь была бы основана на знании, а наружность была бы художественным выражением такого разумного научного общества; а между тем несомненно, что наука стремится все обратить в предмет знания и сделать всех деятелями науки. Только при такой универсальности наука может получить священное значение, может быть канонизована, религионизована. Но универсальности она не может достигнуть, если, оставаясь чистою, будет служить для забавы немногих или, оставаясь прикладною, будет удовлетворением лишь чувственности, хотя бы и эстетической.

Принимая за образец природу, можно, конечно, желать, чтобы все даровитое было сосредоточено в центре, столице, а провинция <в таком случае> осталась <бы> неразумным телом. Но естественное в природе неестественно для человека, высшее в слепой природе есть низшее в разумном существе. Согласно заповеди Божественной, которая есть и закон человеческой природы в настоящем, и закон всего мира в будущем, вопрос должен быть поставлен таким образом: как обратить каждый город в разумное существо, иначе сказать — как объединить его обитателей в знании, т. е. создать местную науку и искусство? Создание же такой науки и искусства и есть необходимое условие для исполнения миссионерского подвига, дела каждого города относительно села или сельского его округа.

Что такое город в настоящее время для уезда? Лавка, базар (торговый центр), острог, судья, надзиратель (административный и судебный центры) на место того, чтобы быть сердцем и думою своего уезда, что и выражается в понятии интеллигенции. Стать заботливым сыном своего уезда — это <и> значит быть нравственным, ибо не только недостаточно, но и нельзя быть нравственным в розни, в отдельности.

Как устроить местное изучение человека и природы, т. е. Истории и статистики, точнее, <как создать> летопись, или всестороннее изучение прошедшего и настоящего, и местное естествознание во всех видах? История — восстановление прошлого в проекте примирения и воскрешения, статистика — устранение причин, <препятствующих> совокупной деятельности, естествознание, или знание природы, как орудие Воскрешения.

Нет места, которое не принимало бы, прямо и косвенно, участия в общей народной, а также во всеобщей человеческой Истории, но зато есть много мест, которые совсем не знают о своем участии в Истории, в общей жизни, т. е. не имеют своей Местной Истории. А для всей массы населения История ограничивается только поминовением (поименным) в приходских храмах, т. е. поминовением устами, а не сердцем и умом. Знание истории выдающихся личностей человек предоставляет себе, а приходские истории предоставляет ведению Бога, потому, конечно, что это труднее.

Нельзя винить людей, пока они не имеют местной истории, назначающей им место во всеобщей, за равнодушие к общему благу, нельзя даже винить за эгоизм, предпочитающий семейные, личные интересы сколько-нибудь общему, когда они не знают о том зле, которое производит эгоизм в общей жизни всего человеческого рода или одного народа, и еще менее знают о том благе, которое могло бы быть при участии всех в общем деле. Тем более нельзя винить, что ум, привыкший думать только о ближайших предметах, неспособен становится даже представлять что-либо выходящее из этого круга. Поэтому даже самый сухой рассказ местной Истории, отвлекающий от мелочных интересов, уже имеет значение. С другой стороны, <как> Всеобщая, <так> и Русская История без местной, указывающей участие данной местности в истории общей, не может иметь интереса, не может быть даже понята местными жителями, потому что общая история не представляет участия данной местности в том деле, о котором повествует, и местный житель останется к ней равнодушен, безучастен, она будет представляться ему чем-то чуждым. Всеобщая История и даже Русская без местной отчуждает от местной жизни.

Но как приступить к восстановлению местной Истории, не сохранившейся и в общих источниках Русской Истории, и даже в Иностранных <историях>, никем не записанной на месте, хотя бы в виде самого сухого перечня, и оставившей следы только в памятниках юридико-экономического свойства? Местная История необходима не как занимательное чтение, а как образовательный предмет, как введение в общенародное и даже всемирное дело, сознание о котором почти утрачено, потому что и самого этого дела почти нет; ибо нельзя же считать таким делом подати и военную повинность, которые представляют себя неизбежным злом, от которого, если возможно, откупаются.

Не так было в прежние времена. Если мы возьмем даже не старый город, а один из самых незначительных степных городов, которые образовались из сторож, и даже <один> из таких <городов>, которым самим законом дозволено крыться соломою и которые этим дозволением воспользовались в самых широких размерах, тем не менее и этот городок имеет свою историю. Он участвовал в общем движении, ибо эти сторожи, <одна из которых послужила основанием городку,> несли тяжелую службу. К населению их можно применить Слово о Полку Игореве: «Под трубами повиты, под шеломами взлелеяны, концом копия вскормлены»; от их бдительности и стойкости зависело самое существование государства. Трудно сказать, насколько они, <жители этих сторож,> чувствовали и понимали свое значение, значение своей службы, но эта служба имела значение не только всенародное, но и всемирное, ибо они защищали государство, за которым, пользуясь миром, благодаря самоотверженной службе на «сторожах» развивалась новая жизнь, открывался новый свет. И кроме того, в тылу сторож совершалось обращение воинственных кочевников в мирных земледельцев, — сторожи участвовали в этом умиротворении, подвигавшемся все далее и далее в глубь Азии...

К ПРЕДСТОЯЩЕЙ КОРОНАЦИИ 323

Во всех почти столичных газетах, начиная с «Русских ведомостей» и «Московских», было напечатано известие, что музей московский, он же и Румянцевский, т. е. музей первопрестольной столицы, задумал устроить коронационную выставку. Это известие было перепечатано и во многих провинциальных изданиях, но ни в одном из них, сколько нам известно (приятно было бы ошибиться в этом случае), не было выражено желания или намерения последовать этому благому примеру; а между тем такие города, как Киев, Одесса, Харьков, Казань, города университетские, могли бы и сами устроить такие же выставки, нимало не уступающие выставке московской. И не только эти города, но и все губернские и даже все уездные города могли бы устроить свои коронационные выставки, каждый город соответственно, конечно, своей к тому возможности, хотя бы и очень небольшой... Во всяком случае, только такие выставки дали бы возможность каждому городу принять живое, а вместе и образовательное участие в самом коронационном акте, ибо ничто не может так раскрыть глубокий смысл, великое значение коронации, венчания на царство, смысл самого, следовательно, самодержавия, как коронационные выставки... Раскрытие этого смысла начинается собранием изображений коронационных храмов, о которых говорится в указанном газетном известии, — и гораздо полнее он был бы выражен, если бы выставка не ограничилась изображениями только храмов, но собрала бы и виды самих городов, где происходили коронации, т. е. столиц мировых монархий, которые заняли место Ниневии, Вавилона, этих первых начальных пунктов собирания. Москва же есть последняя из этих мировых столиц; только признав себя 3 м Римом, Москва стала коронационным городом, — коронации совершаются в Москве лишь со времени падения Константинополя — 2 го Рима, — помазание великого князя Московского в царя 3 го Рима указывает на место России, на ее назначение во всемирной истории. Можно сказать, что смысл коронации, раскрываемый коронационною выставкою, совпадает со смыслом, заключающимся в царском титуле, как это выражено в заметке — «Еще об историческом значении царского титула» («Русский Архив» 1895 г. № 7 й, стр. 396-398). В этой заметке сказано: «Смысл или философия истории», заключающиеся в царском титуле, «могут быть выражены одним словом: умиротворение или собирание земель и народов, собирание, продолжающееся и еще не оконченное ни по внешнему пространству, ни по внутреннему содержанию или глубине, т. е. нет еще ни полного собирания, ни совершенного умиротворения. Самодержец, царь, обладатель, повелитель, все эти наименования, заключающиеся в титуле, сливаются и завершаются в одном слове — «миротворец»... Увеличение титула и расширение области мира, а с ним и царства знания, ведения, не прекращается, не останавливается». Здесь особенно замечательно указание, что расширение царства мира есть вместе распространение и царства знания, области ведения... Распространение образования есть задача и коронационных выставок, которые, выставив изображения коронационных храмов мировых столиц, выставляют также изображения регалий византийских и русских, изображения византийских и русских царей в их царственных облачениях; изображения самих коронаций и особенно тех обрядов, которые вышли из употребления, каково, например, участие царя в великом выходе с дарами или обряд «Акакии», который есть напоминание не о смерти, как думают, а именно о воскресении: обряд этот состоит в том, что царь одною рукою берет плат с прахом земным, который, как это сказано, «имеет восстати», держа в другой руке скипетр, увенчанный крестом, т. е. знамением победы над смертию. Что обряд этот указывает на воскресение, а не на смерть, можно видеть и из того, что он совершался в Византии не только во время коронации, но и на Пасху и в день Пятидесятницы, или Сошествия Св. Духа. Для сравнения необходимо собрать изображения коронаций и западных государей. Нужно собрать также коронационные медали, жетоны, кружки, платки и т. п., или же изображения всего этого, а также народные изображения коронационных торжеств и изображения самих народных празднеств по случаю коронаций.

Каждое место должно собрать всевозможные сведения об участии, которое оно принимало в предшествовавших коронационных актах, собрать портреты или же хотя бы имена и жизнеописания всех местных представителей на прежних коронациях.

Пособием для таких выставок, если нельзя будет достать таких изданий, как «Книга избрания на царство Михаила Федоровича», каковы иллюстрированные описания коронации, изданные при коронациях Анны Иоанновны, Елисаветы Петровны, Екатерины II и других, могут служить иллюстрированные издания коронационных годов, каковы 1856 и 1883 годы, а также и вновь выходящие к предстоящей коронации иллюстрации... Ограничиться последними возможно, конечно, лишь для небольших уездных городов и тем более для сел, которые пожелали бы устроить у себя выставки; в губернских же городах, в особенности там, где есть музеи и архивные комиссии, найдутся, вероятно, не одни иллюстрации324.

Самое важное и необходимое, чтобы такие выставки не разбирались, а оставались бы навсегда и послужили бы основою к устройству музеев повсюду, так как музеи есть необходимое наглядное пособие при преподавании в народных школах, и особенно истории, которая в форме коронационных выставок имеет для народа здравый смысл...

Таким образом, местные коронационные выставки будут иметь особое значение для народных школ, и значение это сделается неизмеримо большим, если будет признано, что Царь, как преемник Владимира святого, в помазании на царство принимает тот долг, который не мог не принять на себя св. Владимир, призвав русский народ к крещению. «Народ русский, — читаем мы в предисловии к «Сказанию о построении обыденной церкви в Вологде» (Чт<ения> в Общ<естве> Ист<ории> и Др<евностей> Рос<сийских>, т. 166 й), — крещен был без предварительного оглашения, или просвещения, т. е. крещение народа совершилось на том же основании, на каком крестят детей» и по вере, следовательно, восприемника, принявшего на себя долг христианского просвещения.

Должно, однако, заметить, вопреки клеветникам на русский народ, которые видят в нем бессмысленную толпу, крестившуюся лишь по приказу князя, что тот князь, по приказу которого русский народ пошел к купели, на самом себе, на деле, показал, что такое христианство: приняв крещение, Владимир распустил свой гарем, перестал казнить даже разбойников и разыскивал нищету... Какой катехизис, какой аргумент может быть сильнее этого примера? — спросим мы клеветников на русский народ. И может ли быть бессмысленною толпою тот народ, для убеждения которого нужен был такой великий нравственный аргумент; тот народ, который в двух князьях-братьях, жертвах усобицы, канонизировал христианскую любовь и осудил раздор, предшествовавший самодержавию?

В заключение не можем не обратить внимания на то, что предлагаемый здесь способ празднования коронации, при глубоком смысле, который в нем заключается, в материальном отношении есть самый дешевый. Так, Харьков, например, жертвует на коронационные торжества 20 тысяч, другие города жертвуют по 40 и более тысяч; если бы из этих сумм была бы употреблена хотя бы десятая лишь доля на устройство таких выставок, как говорится здесь, то каждый город, поступивший так, не только принял бы, как сказано, самое действительное участие в коронационном акте, но приобрел бы собрание книг, картин и других предметов, которые послужили бы основою к учреждению библиотек и музеев, где их нет, или же к увеличению и расширению этих учреждений, где они есть и теперь. Конечно, для устройства таких коронационных выставок требуется время, и немалое, но так как эти выставки, по мысли, здесь выраженной, должны иметь не преходящее значение, то к предстоящей коронации желательно было бы положить лишь им начало, или же хотя бы выразить мысль о таких выставках.

Н.Ф. Федоров, Н.П. Петерсон

ЕКАТЕРИНИНСКАЯ ВЫСТАВКА В ВОРОНЕЖСКОМ ГУБЕРНСКОМ МУЗЕЕ С 6 ГО ПО 10 ОЕ НОЯБРЯ 1896 325

В статье «Вопрос о Каразинской метеорологической станции в Москве», напечатанной в журнале «Наука и жизнь» — 1893 г., в № 44 м от 6 го ноября, которая заключает в себе предложение устроить в память Каразина метеорологическую станцию при Московском Румянцевском музее, между прочим говорится, что «музей есть по преимуществу книжное хранилище», и проводится мысль, что все собранное в музее есть необходимое пособие при изучении заключающегося в книгах и лишь наглядно представляет то, что в книгах выражено словесно. Развивая эту мысль, можно сказать, что музей без книги, без библиотеки немыслим, и библиотека без музея представляет из себя учреждение неполное, в высшей степени недостаточное; отношение библиотеки к музею подобно отношению души к телу, разделение этих учреждений для музея смерть, — совсем без книг музей существовать не может, это и не полная смерть (известно, что библиотеки без музеев существуют), но что это и за жизнь!.. Во всяком случае, и несогласные с выраженною выше мыслью не будут отрицать, что библиотеки и музеи — учреждения однородные, а потому и устройство их должно иметь много сходного. Как доказательство справедливости этой мысли, мы позволим себе сослаться на воронежский музей, устроивший у себя две весьма интересные выставки: в мае настоящего года — коронационную, а в ноябре Екатерининскую. — Относительно устройства публичных библиотек существует мысль, что они должны быть расположены в календарном порядке. Подобно тому, как церковь каждый день поминает и представляет своих святых, которые участвовали в ее созидании, так и органы науки каждый день должны вспоминать тружеников знания, приглашая тем не к чтению лишь их произведений, а к изучению самих творцов этих произведений. Изучать же — значит не корить и не хвалить, а восстановлять жизнь... Такое изучение возможно только в библиотеках, открытых для всех. Библиотека при нынешнем ее устройстве, когда только небольшое количество книг находится в обращении, большинство же книг, оставаясь постоянно на своих местах, все более и более покрываются пылью, — должна быть названа книгою закрытою; открытою же книгою может быть названа только библиотека, расположенная в календарном порядке, по дням смерти авторов, сочинителей, потому что календарный порядок заключает в себе требование поминовения, т. е. восстановления самого автора по его произведениям. При таком устройстве библиотека не останется простым хранилищем книг, ни одна книга не останется в ней забытою, для каждой книги в библиотеке при таком ее устройстве, — самом для нее живом и уже в настоящем смысле этого слова, — наступает черед, назначено время изучения, назначено самим днем смерти сочинителя. Воронежский музей двумя своими выставками доказал, что и для музея расположение заключающихся в нем предметов — останков прошедшего — в календарном порядке есть самое живое устройство музея, живое в настоящем значении этого слова, потому что такое именно устройство и ведет к изучению, т. е. к восстановлению жизни, согласно с вышеприведенным определением: в дни с 6 го по 10 ое ноября мы видели музей, как и в дни коронационной выставки, переполненным посетителями, рассматривавшими выставленные предметы, весьма интересное объяснение которых давалось хранителем музея М. И. Успенским326; эта выставка, как и коронационная, усилила также приток пожертвований в музей.

С особенной благодарностью надо заметить, что воронежский музей не ограничился выставкою только тех предметов, которые хранятся в самом музее, — было собрано все, относящееся к Екатерининскому времени, что можно было найти в Воронеже: так, из воронежского дворянского собрания были перенесены в музей на время выставки жалованная дворянству грамота 21 апреля 1785 года, бархатные времен Екатерины книги родов дворянских (6 ть частей), из городской управы — книга «Учреждения для управления губернией» — 1775 года, — в бархатном, обложенном серебром переплете, и серебряный колокольчик, присланные при введении управления городами на основании вышеозначенного учреждения; духовная семинария доставила автограф святителя Тихона — современника Екатерины (собственноручное письмо)327; публичная библиотека — бюсты Екатерины II, Петра III и Павла I го и статуты орденов св. Георгия и св. Владимира.

И частные лица, занимающиеся собиранием древностей, не отказались выставить на время выставки в здании музея принадлежащие им коллекции: К. И. Бухонов выставил до 150 монет Екатерины II й и значительное количество медалей и жетонов ее царствования; М. П. Паренаго — книги и гравюры, в том числе портрет Екатерины, гравированный Уткиным, — гравюра с картины Греза, посвященной Екатерине, «Le paralitique, servi par ses enfants» — 1767 года; гравюра, изображающая Вольтера, опирающегося на палку, — Paris, 1778 года; П. Г. Беляев328 выставил рукописи, книги, образа в окладах времен Екатерины; в числе книг, между прочим, имеется: Молитвы, приносимые 67 милетним стариком (граф Алексей Бестужев-Рюмин), будучи (с 14 февраля 1758 г.) под арестом, и Благодарная молитва того же графа Бестужева-Рюмина по случаю освобождения его и возвращения ко двору 3 июля 1762 года; книга эта сопровождается предисловием графа Бестужева-Рюмина, и в конце приложен манифест Екатерины от 31 августа 1762 г., которым возвращаются графу Б. Рюмину чины, ордена и пенсия.

М. И. Успенский выставил учебники арифметики и географии екатерининского времени, а также известную энциклопедию XVIII века.

Таким образом, воронежский музей не собрание и хранилище лишь останков отжившего, но учреждение живое, объединяющее изучающих протекшее. Музеи и не должны быть лишь хранилищами предметов, оставшихся от протекшей жизни, как библиотеки не должны быть только хранилищами книг; и как библиотеки не должны служить для забавы и для легкого чтения, так и музеи не должны служить для удовлетворения пустого лишь любопытства; — музеи и библиотеки суть школы для взрослых, т. е. высшие школы, и должны быть центрами исследования, которое обязательно для всякого разумного существа, — все должно быть предметом знания и все —познающими. Но не на разрушение веры должно быть направлено исследование, а на подтверждение ее, и не словами лишь, а самим делом, делом восстановления жизни. Только такое исследование и может быть целью устройства библиотек и музеев, в повсеместном открытии которых чувствуется столь настоятельная необходимость; и самое естественное было бы сделать обязательным открытие библиотек при каждой церкви, при каждой церкви стал бы создаваться и музей как необходимое условие просвещения, потому что музей есть лишь пояснение всевозможными способами книги, библиотеки. Создание при каждой церкви библиотеки и музея было бы только исполнением церковью своего назначения, лежащего на ней долга учительства.

Будем надеяться, что воронежский музей не ограничится двумя лишь выставками. Музей почтил выставкою Екатерину II ую, которая никакого особого отношения к Воронежу не имела, и он не может уже не устроить выставки в память Петра Великого, деяниям которого Воронеж был обязан тем значением, которое приобрел двести лет тому назад. Музей также должен устроить выставки святителей Митрофана Воронежского и Тихона Задонского329; и эти выставки должны иметь особое значение, они должны указать надлежащее направление исследованию, должны показать, что наука, оставляющая громадное большинство людей в совершенной тьме и даже не помышляющая хоть когда-либо сделаться достоянием всех, не соединяющая распространения просвещения с расширением самого знания, не делающая участниками в расширении области знания ни учащихся, ни даже учащих (как об этом говорится в статье «К вопросу о памятнике В. Н. Каразину» — «Наука и жизнь» 1894 г. № 15-16), — такая наука не есть свет истинный, просвещающий всякого человека, грядущего в мир, — и сделается она таковым только чрез союз с церковью, на которой, по долгу учительства, и лежит долг истинного просвещения, поэтому только церковь может и должна связать исследования и наблюдения с первоначальным народным просвещением, с наглядным преподаванием во всех народных школах, как церковных, так и земских, странное и прискорбное разъединение между которыми есть, очевидно, лишь порождение светского фанатизма. Будем же надеяться, что это разъединение недолговечно, ибо антагонизма между светским и духовным, земским и церковным, не должно быть (см. «Чтения импер<аторского> общ<ества> истор<ии> и древн<остей>» 1893 г., вып. 3 й, предисловие к сказанию о построении обыденного храма в Вологде), и к устранению этого антагонизма да послужат выставки святителей Митрофана и Тихона в воронежском губернском музее, учреждении хотя и светском, но не чуждом и духовного.

ПОЖЕРТВОВАНИЕ В. А. КОЖЕВНИКОВА ВОРОНЕЖСКОМУ МУЗЕЮ

Ответ на недоумение профессора С. С. Глаголева («Богословский вестник», февраль 1898 г. — разбор сочинения г. Кожевникова «Философия чувства и веры»), почему г. Кожевников назначил выручку с своего сочинения воронежскому музею330.

Музей, как выражение философии чувства и веры (любви к отцам и Богу отцов) и реакции против философии бесчувственной критики, превращающей всю историю в легенду или миф, весь мир — в представление или призрак, имеет прямое отношение к сочинению г. Кожевникова, доход с которого назначен для восстановления старины, как доказательства реальности ее, в чем и состоит самая элементарная задача музеев*.

Если представителями философии чувства и веры являются музеи, то представителями критической философии являются университеты; последним даются все средства, а первым отказывают во всем; очень понятно поэтому сочувствие автора «Философии чувства и веры» именно к музеям. В провинции также существуют представители философии критической или позитивной и философии чувства и веры; органами первой в провинциях являются обыкновенно люди, понимающие лишь торгово-промышленные музеи и очень неблагосклонно относящиеся к музеям истинным, и таких людей в среде интеллигенции громадное большинство, так что истинным музеям поддержки ждать неоткуда. Воронежский музей, устрояющий выставки, начав коронационною, есть не просто лишь хранилище, — он даже выводит на свет хранимое; а желая завести, как мы слышали, метеорические наблюдения, он делает шаг к тому, чтобы сделаться всенаучным, особенно если к метеорическим музей присоединит еще наблюдения над падающими звездами, т. е. над явлениями уже космическими. Основания к такому переходу музеев, как хранилищ только остатков прошлого, к музеям всенаучным, можно видеть и в книге г. Кожевникова (стр. 750 я), где он говорит о том, в чем состоит недостаток философии Гаманна, что встретило такое странное опровержение со стороны рецензента книги г. Кожевникова.

Насмешки проф. Глаголева против ничем не повинного пред ним воронежского музея совсем непонятны; и не прискорбно ли видеть апологетов религии любви одержимыми такою беспричинною неприязнью? Г. Кожевников предназначил выручку от продажи своей книги в пользу воронежского музея. Автор же рецензии книги, хотя и не в состоянии отрицать доброго намерения в таком предназначении, тем не менее говорит о нем в ироническом тоне, недоумевая, — «какую непосредственную связь можно установить между любовью к Платону и мифологии голландца Гемстергюи, ";сивиллиными книгами"; кенигсбергца Гаманна и музеем г. Воронежа» (стр. 300 я «Богосл<овского> Вестн<ика>», февраль 1898 г.). Очевидно, выбор, сделанный в данном случае автором книги, представляется автору рецензии крайне странным, и оправдать его он находит возможным только «с философской высоты», и притом мотивом самого общего свойства, «желанием служить научной цели, умножению истины» (ibid.). Недоумение г. рецензента кажется нам, в свою очередь, неосновательным, и нам думается, что нет надобности подниматься в заоблачные философские высоты для того, чтобы усмотреть достаточную связь между содержанием книги г. Кожевникова и полезным назначением, которое указано выручке из ее продажи. Ни Гемстергюи, ни Гаманн не могут быть названы людьми, чуждыми музейскому делу в его истинном, широком, воспитательно-образовательном смысле. Наоборот, и их собственные симпатии, и их деятельность имеют к этому делу «непосредственное» отношение, вопреки мнению рецензента: что касается, во-первых, Гемстергюи, то он, по отзыву современников, «собрал вокруг себя, насколько у него хватало сил, все прекрасное по части наук и искусств» («Филос<офия> чувства», стр. 50 я). «Он был настолько же художник, насколько философ», знаток живописи, скульптуры, усердный собиратель памятников классического искусства (стр. 50-51). «Сын знаменитого в свое время филолога и женщины, одаренной большими артистическими способностями, он вырос среди вдохновений античного искусства; его родной дом представлял собою и богатую библиотеку, и замечательный музей древностей» (стр. 56).

Что же касается Гаманна, то его, быть может, величайшая заслуга состояла именно в пробуждении сознательной любви к прошедшему и к его филологическим, художественным и историческим памятникам. В век почти полного непонимания и презрительного отношения к прошлому, Гаманн был одним из первых влиятельных людей, горячо полюбивших прошедшее, сумевших критически-зрело отнестись к нему. Он был, следовательно, для Германии его времени одним из начинателей благородного дела воскрешения родного, местного и в то же время общечеловеческого прошлого, — дела, которому именно и призваны служить музеи вообще и местные провинциальные музеи — в частности. «Любить милых древних, сделать их себе близкими, родными, и даже предпочитать общение с этими дорогими мёртвыми легкомысленной погоне за новыми знакомствами» (стр. 200) было жизненным правилом Гаманна, которое он плодотворно привил своим ученикам и последователям.

С другой стороны, в виду увлечения безличным и бездушным отвлеченным космополитизмом, Гаманн был неутомимым борцом за определенное, родное, национальное, расовое, местное, народное, отечественное — в языке, в искусстве, в нравах и в государственной жизни (стр. 200 и след.); он поощрял к собиранию народного творчества (202 и след.), он страстно любил историю и обнаружил в ее области глубокое критическое понимание (209 и след.). Сверх того, у него замечалось еще особое пристрастие к характерным чертам местным, к местным особенностям в искусстве и литературе, к «провинциализмам» в речи, — сочувствие, которое он привил и своим последователям (244, 205).

Мы видим, следовательно, что, в силу перечисленных особенностей, мыслитель этот, несмотря на отдаленность от нас времени и места его деятельности, может и должен считаться не только имеющим отношение к музейскому делу, но и отношение «непосредственное».

Но, помимо этих специальных совпадений, нельзя не признать существования и более широкого повода к сближению с музейским вопросом всего философского направления, изучаемого в труде г. Кожевникова. В отличие от одностороннего рационализма, превращавшего изучение человека в тенденциозное и произвольное рассуждение о человеке, в отличие от философского критического идеализма, подменявшего фактические данные жизни бессодержательными схемами отвлеченного «чистого» мышления и превращавшего вещи и явления в призраки и понятия, философия чувства и веры стремилась к реальному и всестороннему познанию жизни и человека. Она старалась восстановить в их правах и обязанностях те стороны живого человеческого существа, которые были придавлены или искажены рационализмом, скептицизмом и идеализмом 18 го века. Если сама философия чувства и веры не сумела правильно решить предлежавшей ей величавой задачи, то само реалистическое стремление к ее решению было во всяком случае похвально и полезно. Великою заслугою, например, Гаманна было то, что вся его деятельность в области философской, исторической, филологической и эстетической «носила характер объединяющий, восстановляющий и оживляющий» (стр. 750). Недостаток Гаманна, наоборот, состоял в непонимании того, что «конечною целью не одного только историко-филологического знания, но и всего знания является деятельность восстановляющая, оживляющая, воскрешающая и объединяющая» (стр. 750). И вот именно внесению этой-то существенной поправки в определение конечной задачи знания и содействию практическому осуществлению активной цели знания в жизни и призваны служить музеи, не исключая и провинциальных, если будущее человечества и человеческого знания не так безнадежно-мрачно, как кажется автору рецензии. Так, автор рецензии говорит: «Никакой луч света не освещает нам будущего человечества. Но философия, полагаем, с достаточною ясностью показывает нам, что если это будущее имеет цель, то таковая должна быть в инобытии, в ином мире, томление по которому прирождено нам, но который для нас в настоящих условиях непредставим и недостижим»331 и т. д., и т. д. Тут сказано все, что может сказать профессор, желающий превознести веру, не думающий о деле, и поэтому не допускающий, чтобы наука, знание могли иметь какое-либо серьезное значение.

Не странно ли, однако, со стороны профессора духовной академии видеть в нашей жизни и во всем мире пустую и глупую шутку? Мы не знаем, какую кафедру занимает г. Глаголев, но, судя по его статьям, он принял на себя роль какого-то обвинителя естественных наук; возводя на них всевозможные обвинения, он не обвиняет, однако, естественные науки, когда они производят действительное зло, придавая, например, вещам соблазнительную наружность (в чем и заключается приложение их к промышленности), т. е. когда они возбуждают вражду между людьми и вооружают враждующих истребительнейшими орудиями. Быть может, впрочем, г. Глаголев и не видит в этом зла, а даже радуется, что таким образом наша жизнь делается все более пустою и даже преступною?! Г. Глаголев не может лишь допустить, чтобы естественные науки могли сделаться орудием действительного блага, орудием спасения от общих всем людям бедствий, как голод, язвы и смерть, на что, по-видимому, и выразил надежду в своей книге г. Кожевников. Нам совершенно непонятно, для чего это нужен вечный антагонизм между знанием и верою, тогда как знание, сделавшись орудием веры, расширило бы свою область, а не ограничило ее, а вера приобрела бы орудие для осуществления чаемого, т. е. орудие спасения. Нам понятны упреки, делаемые науке митрополитом Филаретом, — он говорит, что наука о земле по остаткам разрушения «хочет истолковать жизнь погребенную и оставшуюся без надежды воскресить погребенную и сохранить оставшуюся», а наука о небе, говорит он, «следит пути звезд, не пролагая зрителю пути в небо»332. Этими упреками верно и точно определено, в чем состоит достоинство науки, и если бы она сделалась орудием спасения, то, конечно, не была бы <им> отвергнута. Но нам совершенно не понятны требования г. Глаголева, требования не практического, а теоретического свойства, требования знания без дела; и сатана говорит человеку о знании зла и добра, но не говорит об искоренении первого и водворении второго, т. е. требует также только теоретического знания. Такое знание, вопреки сатане, богами нас не сделает, но, повинуясь внушению сатаны, мы останемся при зле и потеряем благо. Заниматься теоретическими вопросами можно не сто только лет, ни на шаг не подвигаясь в решении, а даже миллиарды лет, без всякого результата.

Г. Глаголев упрекает науку в том, что она не разрешает вопроса о цели жизни, тогда как эта цель для сынов человеческих совершенно понятна, для сынов умерших отцов нужно не знание цели, а осуществление ее, т. е. дело; но этого-то и не дозволяет г. Глаголев.

Не можем оставить без ответа и упрек рецензента автору за обширность его книги. В опровержение этого упрека мы укажем лишь конспект, поставленный в самом начале обширного сочинения г. Кожевникова, — на конспект, настолько подробный, что жалобы на большой объем книги становятся величайшей несправедливостью. Автор, очевидно, глубоко чувствует нужды нашего времени, времени многописания, и сам идет навстречу потребности читателя без особого труда составить себе полное понятие о предмете, трактуемом в сочинении, и остановиться подробно лишь на тех местах сочинения, которые почему-либо для читателя особенно важны или интересны. Этот конспект, который может служить и для чтения, заменяет вместе с тем указатель, который дает возможность каждому брать нужное ему из обильного источника сведений, собранных не только в русских, но и иностранных библиотеках. Нельзя не удивляться изумительной скромности и внимательности автора к читателю: приложенный им к книге конспект как бы говорит, что читатель может и не утруждать себя чтением всего сочинения, а вместе и взять из книги все, что ему нужно. Автор будто сам служил в музеях и библиотеках и хорошо знает, как облегчить пользование книгою.

КАМЕННЫЕ БАБЫ
как указание смысла, значения музеев 
333

«В могилке, думается, все сохранно; а воздух — что? дым, или зола?.. Разнесло ветром — ищи его». («Русск<ий> Вестн<ик>» 1898 г. № 1, статья Кожевникова «Любовь погибает» ).

I

Мы слыхали, что недалеко от Воронежа отыскана каменная баба*, которую предполагают поставить при входе в музее, поэтому считаем необходимым сказать несколько слов о том, какое значение имеют эти бабы.

В только что вышедшем IV м томе трудов археологического съезда, бывшего в Москве, помещен реферат Ивановского, в котором говорится, что на месте, где сжигался умерший, ставилась каменная баба, подобие умершего, с сосудом в руках, куда был собран пепел сожженного, который, по верованиям народов, практиковавших огненное погребение, будет воскрешен334. Бабы, в руках которых нет сосуда, будучи также подобием умершего, делались из самого пепла сожженного, смешанного с глиною, делались, следовательно, из такого материала, который, как и камень, в огне не горит и тлению не поддается. Таким образом, каменные бабы суть языческое свидетельство о воскресении, идущее из глубокой древности, и если не от предков наших, то от наших земляков, живших здесь в незапамятные еще времена. Свидетельство это тем важнее, что идет от тех, которые тела своих умерших сожигали, и тем не менее, как оказывается, и у них погребение имело смысл воскрешения. Потому-то и было бы весьма своевременно ко дню св. Пасхи, когда всем сущим во гробах даруется жизнь, поставить у входа в местный музей каменную бабу. Для музея вообще — такой памятник, как каменная баба, указывающий на смысл и значение музеев, составляет необходимость; музей же города, как Воронеж, находящегося в полосе каменных баб, без такого памятника совсем немыслим. Музеи, эти хранилища останков прошлого, созидаются обыкновенно теми, в коих нет уже живой веры, как у людей простых, у народа; но этим-то самым интеллигентные созидатели музеев и опровергают, большею частию и сами не замечая того, свое неверие. Существование и чрезвычайное, повсеместное, можно сказать, распространение в наш маловерный век музеев* доказывает неискоренимую потребность, жажду возвращения жизни умершим, всему прошлому. Отвергнутая в одном виде, она, эта потребность, или, вернее, нужда, является в другом, еще более сильном, могучем виде; отвергнутая как пассивное, она является как активное, как дело, которое дает смысл и цель нашей суетной и пустой культурной жизни. Не удивительно ли, что считаемое нами за суеверие у народа получает смысл у людей, достигших крайних пределов отрицания, и хранение оказывается не тщетным, хотя и не безусловно необходимым не для веры только, но и для знания, которые (т. е. вера и знание) не составляют противоположности, и вражда между ними есть временное лишь недоразумение. Для знания, ставшего орудием веры — которая не представление только, но осуществление чаемого, по глубокому определению ап. Павла, — никакое разложение, никакое рассеяние препятствием быть уже не может. Не говоря о других, напомним о письме Достоевского, помещенном здесь же, на страницах «Дона», в № 80 м 1897 г., в коем возвращение жизни предкам поставлено долгом всего рода человеческого335, а это наводит на вопрос, — достоин ли человек, сыны человеческие, того, чтобы видеть в них орудие Божие в деле воскрешения. Таким образом то, на что надеялся, очевидно, народ, сохраняя тщательно, ревниво останки умерших (вспомним угрозу скифов Дарию, если он осмелится коснуться их могил** 336), получает великий смысл. В недавно произведенном г. Кожевниковым опросе («Любовь погибает» — «Русск<ий> Вестн<ик>», 1898 г. № 1) народ, как один человек, выразил ужас пред сожиганием трупов умерших (кремация)337 полагая, конечно, что сожжение может воспрепятствовать воскрешению, и нет сомнения, что недопускающие огненного погребения отличаются наибольшею любовью к отцам и наибольшею надеждою на воскрешение, но и те, однако, которые огнем разрушают тела своих отцов, не лишены ни любви к отцам, ни надежды на воскрешение, — каменные бабы свидетельствуют об их любви и уповании.

Человек, т. е. сыны человеческие, поставлены были от самого появления смерти — этого таинственного явления, оставшегося и до сих пор такою же сокровенною тайною, — в страшную необходимость — или отцов зарывать, скрывать в недрах земли, или же погубить детей, потомство, от которого, по глубокому верованию всех народов, зависит существование или возвращение жизни всем предкам, что составляет глубочайшее убеждение и русского народа, как это доказал опрос г. Кожевникова. Но и зарывая по физической необходимости разлагающееся, смертоносное тело отца, сын человеческий, по необходимости нравственной, которая не выносит утрат, тотчас же восстановляет зарытого, погребенного, ставя его подобие из вещества неразрушимого, как бы бессмертного. Такая же, конечно, физическая необходимость вынуждала и кочевника сжигать труп умершего, а необходимость нравственная заставляла его тотчас же по сожжении восстановлять умершего, ставя его подобие из оставшегося от сожжения пепла, смешанного с глиною, или же из камня, т. е. кочевник воскрешал умершего, насколько мог и умел.

Музей, принимая в себя памятники превращенных в пепел и дым, разнесенных ветром, а вместе, как всенаучный, соединяя в себе знания, обнимающие наблюдениями весь мир, а также знания разлагающие и воссоединяющие, может не терять надежды раскрыть и воссоединить даже несохраненное и рассеянное. Итак, каменные бабы есть народное, языческое свидетельство о воскресении, а музеи — свидетельство о воскресении светское, и надо прибавить: насколько свидетельство народное о воскресении — вольно, настолько же свидетельство светское, интеллигентное — невольно, а для многих даже и бессознательно. Остается пожелать, чтобы в музее в святые дни воскресения и народ, и интеллигенция примирились и объединились в общем чувстве, мысли и деле.

2 апреля 1898 года

II

Заметку о каменных бабах, т. е. об образах умерших, как о печальной замене того, что скрыто в землю или сожжено и рассеялось, эту заметку, приготовленную ко дню св. Пасхи, т. е. ко дню действительного воскресения, пришлось отложить до дня антипасхи, до дня, когда любящий ученик, готовившийся и призывавший всех умереть с Ним, их любимым Учителем, не хотел верить свидетельству всех своих собратий, видевших Господа воскресшим, не хотел верить, потому что сам хотел видеть, слышать Его, осязать язвы, нанесенные Пострадавшему за них и за всех338. «Пойдем и умрем с Ним», — говорит Фома, когда Христос возвращался во враждебную ему Иудею, куда призывала Его смерть друга, чтобы за возвращение жизни ему положить свою собственную339, — так как Иудея в то время находилась под управлением бездушных отрицателей, даже ожесточенных врагов воскресения — саддукеев, которые искали убить Христа за одну лишь проповедь о воскресении, — что же должно было вызвать в них самое дело?!.. Сомнению этого любвеобильного апостола — сомнению святому, ибо в нем кроется горячая любовь, — и посвящена неделя, начинающаяся днем антипасхи, посвящена как будто в предведении будущего, т. е. нашего времени, которое в лице немецких философов и французских популяризаторов всюду разгласило, будто Христос воскрес лишь в простодушных, т. е. чистых, душах галилейских рыбаков340. Впрочем, это провозглашение свидетельствует несомненно лишь о том, что Христос умер и не ожил в душах тюбингенских книжников и профессоров, профессоров этого отживающего поколения (декадентов). Да и как бы Он мог ожить в них, когда и сами они жизни в себе не имели! Пронеслось это безотрадное слово о недействительности воскресения и у нас, лишив многих всех упований — всего, во что они верили и что любили, ибо, если Христос не воскрес, т. е. воскресение недействительно, то и все наши утраты воскреснут лишь в мысли и душе, и никогда мы не увидим и не услышим больше наших отшедших. Забыть о них, жить лишь для себя (memento vivere) звала эта нерадостная весть, этот эпикуреизм или отживший, бездушный, опошлившийся платоновский идеализм. Можно было страшиться, что начинается уже то охлаждение любви, на которое указывается в евангелии как на начало конца, на начало кончины мира. «Любовь погибает!» — слышим мы в недавно и так неожиданно, а вместе и своевременно вышедшей статье г. Кожевникова («Русск<ий> Вестн<ик>», 1898 г., № 1 й). К счастью, однако, статья, под возбуждающим столь безотрадное чувство заглавием, свидетельствует, напротив, что любовь не только не погибла, но сохранилась во всей неприкосновенности и чистоте. Несмотря на все соблазны городской жизни, народ, как оказалось, остался верен своим первобытным, не двоеверным, как говорят ученые, а истинно христианским чувствам. Статья заключает в себе опрос, сделанный г. Кожевниковым, простых людей из народа по вопросу о кремации, т. е. о форме погребения, которая с точки зрения интеллигенции, как всякие формы и обряды, не только ничего важного, но и вообще никакого значения не имеет и иметь не может341. А между тем народ в сожигании умерших усмотрел посягательство на то, что для него всего дороже, так что с кремациею для народа вся жизнь утрачивала всякий смысл, самое рождение и воспитание детей теряло значение, делалось не-нужным342. Очевидно, народ верит, что, хороня умерших, сберегая частицу их праха, он делает возможным, облегчает потомкам возвращение жизни их предкам, т. е. им самим (живущим), их отцам, дедам. В сожигании же народ усмотрел противодействие возвращению жизни; сожигание ему представляется самою страшною карою, наказанием, какому, например, народ подверг самого ему ненавистного самозванца-паписта343, который хотел сынов отвратить от отцов, т. е. представляется карою за самое тяжкое, по народному представлению, преступление. Таким образом, Кожевников своим опросом открыл в народе то, чего искали многие — в числе их были Гоголь, по-видимому и Толстой, — но найти не могли. Это было со стороны Кожевникова целое, можно сказать, открытие, и сам Кожевников, надо думать, не ожидал, что он вызовет народ на такую плодотворную откровенность. А что Кожевников затронул самую глубь души народной, это доказывается тем, что каждое слово Кожевникова, касавшееся темы опроса, в каждом его собеседнике из народа вызывало потоки речи.

Теперь только становится понятною вся преступность торга мертвыми душами — эта симония, самая преступнейшая из всех симонии. Преступность этого торга не понимал во всей ее силе, по-видимому, и сам автор, и еще менее — его критики, ибо они, как и сам торговец, Собакевичи и Ноздревы, стояли выше этих суеверий и предрассудков народа. Только вполне поняв всю преступность этого торга, Гоголь мог бы написать 2 ую часть своих «Мертвых душ», и тогда его поэма была бы истинно народною; а между тем теперь решавшие вопрос, что читать народу, не решились, и совершенно справедливо, поставить «Мертвые души» в число книг для народа. Поняв же всю преступность, святотатственность торга мертвыми душами, Гоголь понял бы также, что самым естественным разрешением начатого Чичиковым торга было бы освобождение крестьян в то время, когда Чичиков, накупив мертвых, мечтал уже о своем обогащении, а между тем оказалось, что, лишившись двух живых, он остался бы и должен был остаться уже навсегда при множестве мертвых, которые не могли бы не терзать его души, так что даже Чичиков, который ни перед чем не останавливался для своего обогащения, должен был бы понять, наконец, всю нравственную, религиозную преступность затеянного им торга. Скажут, что Гоголь не дожил до 19 февраля 1861 года; но он легко мог его предвидеть, так как во все царствование Николая Павловича не прекращались комитеты, обсуждавшие вопрос об освобождении крестьян; слухи, проникавшие об этом в общество, и вызвали, конечно, Манилова в разговоре с Чичиковым о продаже мертвых душ на замечание — «будет ли это согласно с дальнейшими видами правительства».

Несмотря на совершенную точность передачи г. Кожевниковым речей народных, мы не можем назвать его опрос научным, потому что ему недостает того бездушия, той бесчувственности, которыми отличаются обыкновенно эти так называемые научные опросы, да и сама наука — даже гордящаяся отсутствием всякого чувства, — будет бездушною, пока как чистая — она останется равнодушною к человеческим бедствиям, а как прикладная — будет придавать вещам, производимым промышленностью, соблазнительную наружность, усиливающую до высшей степени вражду между людьми, и вооружать враждующих истребительнейшими орудиями. Наука перестанет быть бездушною только тогда, когда изобретаемые ею истребительные орудия будут обращены на спасение от общих всем бедствий, каковы голод, язвы и вообще смерть; тогда же только не будет и нужды в сочувствии к бедным, под которым кроется ненависть к богатым, — нужно жить и трудиться не для бедных и не против богатых, а со всеми живущими для всех умерших: тогда и бедность сама собою исчезнет, а пока будет смерть — будет и бедность.

Итак, благодаря опросу Кожевникова, стало ясно, что то безотрадное слово, которое произвело так много опустошений, разрушений на Западе, у нас коснулось лишь верхнего слоя, для нашего же народа гораздо ближе, понятнее, можно сказать — роднее, святое сомнение ап. Фомы, которому и церковь, как сказано, отводит целую неделю. Церковь отводит неверию Фомы столько же, сколько и самой вере, потому, конечно, что неверие Фомы происходило от глубочайшей любви, которая готова была все сделать, употребить все силы, лишь бы увидать возвращение любимого —Учителя; поэтому же оно, это святое сомнение, должно быть противопоставлено и тому недоброму, гордому сомнению, которое прежде всего в лице протестантизма призвало к своему трибуналу отцов церкви, все соборы отцов и отвергло их, а затем в лице новых иудеев и новых язычников, возродившихся почти пятьсот лет тому назад, устроило новый суд над самим Господом и, лишив его сана сына Божия, помазанника или Христа, даже сына человеческого, признав его сыном лишь еврейским, оставило ему одно имя Иисус. При этом было, однако, забыто, что «Иисус», по разъяснению самого Архангела, значит «спаситель от греха»344, причины смерти, т. е. воскреситель; а замена неопределенного «спаситель», «искупитель» точным и определенным «воскреситель» указывает и нам на наши обязанности, ибо спасенье дается не безусловно, — для спасения и от нас требуется не вера только, но и дело, по изречению ап. Иакова, совершенно согласному с определением веры как осуществления чаемого, которое дано ап. Павлом. Авторы Vie de Jesu и Leben Jesu и не думали, конечно, что писали жизнь не воскресшего даже, а воскресителя. Воскресение Христово и нельзя отделять от всеобщего воскрешения: если последнее и не совершилось еще, то лишь потому, что благое сомнение заменилось гордым и недобрым, не от любви, а от самомнения происходящим.

Нельзя не заметить, что судьба, можно сказать, насмеялась над хотевшими развенчать Христа: они думали его унизить, а вместо того превознесли. Отвергая воскрешение как внешнее, как наказание, они вынуждают признать воскрешение за таковое, к коему призываются все, как к спасительному, великому делу, в которое должна превратиться наша суетная и пустая жизнь. Кроткий упрек и некоторое даже осуждение за требование сверхъестественного явления Воскресшего, за требование чуда, свидетельствует, что видение, свидание должно следовать за трудом, — а потому и блаженны невидевшие и уверовавшие, потому, конечно, что узрят.

8 апреля 1898 г.

КАМЕННАЯ БАБА ВОРОНЕЖСКОГО МУЗЕЯ 345

Как и где поставить этот памятник и какую надпись должен сделать на нем воронежский музей, чтобы быть наиболее образовательным?

По поводу статьи «Каменные бабы» («Дон» 1898 г. № 38 й) мы получили письмо, в котором говорится: «При входе в московский музей поставлена каменная баба, на которой, как я сам наблюдал десятки раз, прежде всего останавливается внимание посетителей из простых. Они всегда внимательно допытываются друг у друга о значении этого изваяния, но сухая надпись на подножии не разъясняет дела. Не могло ли быть дано краткое (в двух словах) разъяснение смысла тут же, в надписи...»346 Таким образом, по мысли написавшего это, московский музей в надписи на подножии бабы дает ответ даже не на вопрос, — спрашивают о смысле, о значении, а в надписи говорят, — где и когда баба найдена. Впрочем, на требование дать ответ в двух словах нужно сказать, что такие требования заявлять нетрудно, а исполнять их очень нелегко. Но, тем не менее, — отвечать, хотя и не в двух словах, должно. Но как ожидать ответа от ученых, ни в чем друг с другом не согласных, и притом же от ученых нынешних, которые признают лишь факты, и знать, даже слышать не хотят об их смысле, считая разъяснение смысла фактов одними гипотезами, предположениями? Но московский музей не погрешил ли даже и против фактов, если баба, стоящая перед ним, была найдена на кургане, как это нередко бывает, как было это и относительно бабы, которая привезена теперь в воронежский музей, как, вероятно, бывает это и всегда, если только курган, на котором находилась баба, не уничтожился по каким-либо причинам? И в таком случае, чтобы быть верным факту, нужно было поставить бабу на кургане же, хотя и не высоком; такая постановка могла бы отчасти заменить самый ответ, потому что тогда легко было бы признать каменное изваяние за надгробный памятник. Однако и надгробный памятник нуждается в объяснении для утративших смысл и жизни, и смерти... Воронежскому музею, несомненно, следует избежать ошибки московского (если, конечно, тут есть ошибка), и при постановке каменной бабы нужно сохранить всю ту обстановку, в которой она находилась там, где была найдена... Были ли какие-либо надписи на каменных бабах — неизвестно, но если надписи были, то в них могло выражаться то же, что и в надписях на наших надгробных памятниках, выражающих желание воскресения, надежду, что расстались с погребенным не навсегда, а до радостного лишь утра. Принимая каменную бабу, этот памятник умершего, музей становится, так сказать, наследником изображенного в этой каменной статуе, делается как бы его душеприказчиком. В таком родственном и нравственном отношении, в чувстве и долге, и заключается могучее побуждение к постоянным и всесторонним розысканиям и исследованиям; в этом и заключается начало поминовения. В музее всякий, конечно, памятник напрашивается на исследование, но не все, имеющие уши, — слышат эти просьбы памятников. Нельзя ограничиться лишь историею и топографиею открытия памятника; и говоря, например, о каменной бабе, необходимо задаться вопросами, была ли эта баба на кургане, сохранился ли этот курган, произведены ли были раскопки этого кургана или же — вообще — на месте нахождения статуи. Хотя каменная баба нема, однако нельзя сказать, чтобы она ничего уже не говорила; так, она скажет, из местного камня вырублена или же нет; самая величина, форма, соотношение частей по сравнению с другими, ей подобными, говорят о происхождении, о племени. «Я, — могла бы сказать надпись на бабе, —тюркского или монгольского происхождения, выходец из глуби Средней Азии, дальнего Востока, кочевал по Дону, на Воронеже или Хопре, грабил мирных земледельцев, умер (а может быть, — был убит), сыны насыпали курган на моем прахе; зарыв в землю и не видя меня, стосковались, и стали сыны и дочери молить и вопить, чтобы расступилась земля и я взглянул бы на них, моих детушек»... Каменная статуя и есть исполнение этой молитвы*. И у них, т. е. оставивших после себя каменные бабы, как и у нас, как и везде, где сохранилась еще родственная любовь, существовали, конечно, причитания, отпевания, подобные, например, таким: «Расступись, мать-сыра земля, ты раскройся, гробова доска, встань проснись» и т. д., или же: «Встаньте, пробудитесь, взгляните на ваших детушек»... Глубокое чувство, вызвавшее на свет каменные образы, т. е. так называемые каменные бабы, вылилось и в этих двух песнях, — в первой лишь одиночное чувство, а во второй — хоровое, не отделяющее сынов от дочерей и соединяющее отцов и матерей. Невольно приходит на мысль, что было бы, если бы этому могучему народному чувству соответствовало у народа, — у народов, у всех народов, соединенных воедино, — и знание столь же могучее?!.. Не могли, конечно, оставившие после себя каменные бабы удовлетвориться только изображением вместо действительности, хотя бы и существовало верование, что в изображение посредством известных обрядов переходит сама душа умершего, ничем, однако, не проявляющая своего присутствия в этом изображении... Так, Георгиевский, весьма глубокомысленный и, к сожалению, слишком рано умерший синолог, — в сочинении «Принципы жизни Китая» приводит плач дочери над умершей матерью и сам называет этот плач искренним, и тем не менее к тому месту этого плача, которое отличается наибольшею искренностью — «взгляни же на мои слезы, на мою грусть-печаль, где ты, моя матушка, где ты?» — Георгиевский делает замечание, что такой вопрос (потому что он противоречит обряду) «для древнейших времен, конечно, неуместен»347.Но он был бы неуместен в том лишь случае, если бы кукла, пред которой дочь изливала свою скорбь, могла сказать: «я здесь, моя доченька!»... Очевидно, однако, что чувство никогда не удовлетворялось изображениями, обрядом. Да и самый плач и рыдания, которые в силу самого обряда сопровождают вселение души в куклу (т. е. это мнимое воскрешение), разве служат выражением довольства?!.. По обряду, сын, приглашая отца переселиться телом в могилу, оканчивает свою речь, или доношение, отцовскому духу словами: «О, невыразимая печаль!»348 А невыразима та печаль, которую пережить нельзя. Этому-то могучему чувству всех народов в совокупности и недостает могучего знания. Знание же, изобретающее динамит, робурит, мелленит и т. п., — истекает, конечно, из иного, притом совершенно противоположного чувства, которому также нельзя отказать в силе, но реакциею против этого последнего и является как постановка каменных баб у музеев, так и сами музеи. В настоящее время — при столкновении Испании и Америки — вся европейско-американская мысль устремилась на изыскание новых истребительных средств. И не один Эдисон откликнулся на это чувство. А Золя еще раньше изобразил Париж таким, что он вызывает на изобретение вещества, способного в один миг превратить этот город, представляющий высшую ступень нынешней цивилизации и культуры, в груду развалин. Итак, ни перед чем не останавливающаяся борьба внутренняя, борьба междусословная, и ожесточенная война внешняя, международная, — вот два выражения чувства взаимного озлобления, противоборствовать коим и призваны музеи... Нельзя не заметить, что при нынешнем столкновении испанцев с американцами последние, пользуясь превосходством своего вооружения, не воюют, а просто казнят несчастных испанцев, как волк давит ягненка.

Таким образом, каменные бабы есть не только языческое свидетельство о воскресении, как сказано в статье «Каменные бабы» («Дон», 1898 г., № 38 й), не только реакция против критики, превращающей все в миф («Пожертвование В. А. Кожевникова воронежскому музею», «Дон», 1898 г., № 43 й), но и реакция против современного направления чувства, против самого настоящего момента, когда, как сказано, столкновение Америки с Испаниею устремило всю мысль на изыскание новых способов истребления... В той же Америке были произведены опыты обращения средств разрушения (взрывчатых веществ) на спасение от голода; но исследования в этом направлении были едва начаты, и ныне, как кажется, совсем оставлены; изыскания же все новых средств, несущих гибель, продолжаются с такой настойчивостью и постоянством, которые поистине заслуживали бы лучшего назначения, ведутся с такою, можно сказать, изумительною страстностью, которая не останавливается даже пред размышлением (в видах своего, конечно, оправдания), будто самая разрушительность этих средств может привести к прекращению войн. Как будто чрезмерность зла когда-либо удерживала от него?!.. Очевидно лишь одно, что разрушительность гибельных орудий поведет к увеличению только жертв борьбы, а не к миру*. К миру могло бы привести только обращение средств разрушения на избавление всех от общих всем бедствий; и это было бы не уничтожением лишь великого зла, т. е. войны, но и водворением величайшего блага, не избавлением только от общих всем бедствий, но и возвращением всех жертв борьбы.

В заметке о каменных бабах, напечатанной в № 38 м «Дона», раскрывался смысл и значение этих памятников глубокой старины, а в настоящей статейке требуется, чтобы сам камень заговорил и сказал бы в надписи о том, что он такое, причем эта надпись могла бы пополняться по мере разысканий.

Но прежде чем какая-либо надпись была сделана музеем с должным уважением к глубокой старине, к изображению умершего, XIX век успел уже на этом памятнике незапамятной старины положить свою печать, свою надпись, свидетельствующую о просвещении XIX века, об освобождении его от предрассудков и суеверий даже в низших слоях общества. Железнодорожное ведомство, в лице своих низших служителей, сделав на самом лике каменной статуи свою железнодорожную отметку, свидетельствует, что просвещение делает колоссальные успехи. Полагаем, что не следует и смывать этой отметки: пусть сам образ умершего скажет в надписи на нем о бессознательном поругании, которому он подвергся в наш гордый своим просвещением век.

В надписи можно написать от лица самого изваяния: «Много веков стоял я в степи, на кургане, или могильнике, много орд прошло мимо меня, но уважение к человеческому образу, благоговение к почившим охраняло меня, и только критический XIX век, в основе коего положена мысль, будто ";хула есть начало премудрости"; (выражение Гегеля), не пощадил и меня; но уповаю, что, поруганный в изображении, я буду восстановлен Господом, руками потомков моих хулителей во искупление греха людей XIX века».

Мы еще не сказали ни слова о месте помещения статуи... Но как в настоящее время и говорить об этом?!.. В то время, как писалась эта статья, мы узнали, что городским управлением решено переселить музей в другое место, в место совершенно неудобное, где музей должен будет обратиться в простой склад — словом, — будет похоронен. И решение это, как говорят, состоялось единогласно, без всяких прений, ни одного голоса не поднялось в защиту музея. Так единодушны оказались в данном случае отцы города, доказавши, что они вполне достойны самоуправления. Да и как могло быть иначе: помещение музея потребовалось для расширения ломбарда, учреждения столь любезного, столь симпатичного нашему времени, которое, истратив все запасенное предками, старается истратить и то, что могло бы достаться потомкам, использовать, как ныне говорят, запасы прошлого, старается захватить даже будущее. И расширение ломбарда свидетельствует, что движение в этом направлении в Воронеже прогрессирует349, что нужда действительная, а может быть, в данном случае и мнимая, вызванная легкостью кредита, растет, и скоро, конечно, потребуется еще новое расширение ломбарда. Интересно бы знать, многие ли из попадающих в ломбард освобождаются от него, многим ли он оказывает действительную помощь?!.. Расширение ломбарда указывает во всяком случае на прогресс бедности. Но не сокращение ли бедности в среде населения должно поставить своею целью городское управление, вместо поощрения ее в виде учреждения и расширения ломбардов.

История музеев переполнена гонениями всякого рода; печали их преследуют, кроме разве минусинского350, но тот находится в Сибири, в азиатской, а не европейской России, вблизи Китая, где еще крепка родственная любовь... Лишением надлежащего помещения воронежский музей убит, можно сказать, в самом начале, не успев развить своей деятельности, деятельности образовательной, которая, получив надлежащую полноту, когда музей сделался бы всенаучным, — принесла бы краю несомненную пользу. Воронежский музей, показавший такую отзывчивость, единственный в России устроивший коронационную выставку и тем, можно сказать, положивший начало музейским выставкам, думал уже завести метеорологические наблюдения, а это легко навело бы на учреждение наблюдений над падающими звездами, явлениями уже космическими. Затем при музее могли бы составиться кружки для изучения края во всех отношениях, подобно Петровскому в Астрахани, астрономическому — в Нижнем Новгороде... Но и это малое еще начало: задача музеев — всех сделать познающими, всем доставить счастье бесплатного труда, доставить возможность трудиться не для себя и не для других (отвергая альтруизм, как и эгоизм), а со всеми и для всех, для освобождения от общих всем бедствий и для водворения общего всем блага. «Увы, бедный род человеческий, — говорил один из наших знаменитых духовных витий, призванный благословить орудия смерти для защиты отечества, — как немного уразумел ты в продолжении целых седьми тысяч лет тайну и цель бытия твоего на земле и как мало приблизился ты к своему высокому предназначению...»351 Наука же, к вящему своему позору, утверждает даже, что род человеческий существует гораздо больше семи тысяч лет!..

ЮБИЛЕЙНАЯ ВЫСТАВКА 352

Начало типографского дела, основание первой воронежской типографии — не покрыто, как это бывает со всяким почти началом, мраком неизвестности. Сохранился первенец местной печати, сохранились и тридцать изданий первых восьми лет существования типографии, которые могут быть названы инкунабулами воронежской прессы353. Любопытно было бы сравнить годы основания типографий в других, соседних с Воронежскою, губерниях; желательно было бы знать, поминали ли начало своих типографий те из губерний, в коих типографии появились раньше, чем в Воронеже, и сохранились ли там местные инкунабулы?.. Сохранение этих памятников в Воронеже свидетельствует о существовании в нем людей, которые сто лет тому назад уже предвидели 14 мая 1898 года. В этом широком и глубоком взгляде и заключается просвещение. Тот, кто сохранил эти первые издания воронежской типографии, и должен считаться основателем воронежского музея, так что выставка начала типографии есть вместе и выставка начала и, к несчастью, конца музея. Е. А. Болховитинов, друг Румянцева, основателя первого в России музея, предсказавший печальную судьбу этого музея в руках министерства народного просвещения, не знал, что еще более печальная судьба ожидает музей его родного города. В историях Румянцевского музея говорится об этом пророчестве митрополита Евгения; теперь историкам музея нужно присоединить к этому пророчеству рассказ о судьбе музея на родине митрополита Евгения354.

Тщась быть верным своему назначению, быть памятью* воронежского края, тщась быть верным до конца и ведая о близком своем изгнании, или погребении, музей устраивает прощальную выставку, призывает помянуть первых устроителей типографии и всех ее деятелей в течение исполняющегося ныне столетия.

Если начало типографского искусства — совпадающее со взятием турками Царь-Града355, этого хранилища мысли и знания древнего мира, — следует считать началом новой истории, то и Воронеж прожил уже целый век в новой истории, несомненно веруя или суеверно признавая свое превосходство над прошлым, над древнею Русью; в таком превозношении и состоит особенность новой истории, особенно последнего ее века. Живя этою новою жизнью, Воронеж и не думал, конечно, что и над ним превозносилось бы новейшее и издевалось бы последующее, если бы музей, стоя выше этого превозношения молодого над старым, нарождающегося над умирающим, не считал своею задачею поминать отшедшее и восстановлять его и в настоящее время, насколько у века есть сил и способов... восстановлять и этот, столь жестокий к прошедшему век. Чтобы понять музейское, т. е. хранительное, значение типографий и их произведений, чтобы понять значение их как способов сохранения и восстановления, значение мирное — сохранять и восстановлять доброе, хоронить, или погребать, в себе, как отжившее, все злое, например орудия казни, — нужно вспомнить, что (как это было уже сказано) открытие типографского искусства совпадает с падением Царь-Града, а это падение доказало, что новооткрытое зелье (порох), отчасти как и всякий прах, имеет взрывчатую силу, пред которой не могут устоять никакие стены. Хранительная сила типографий заключается в количестве, в массах, в том, что они выпускают тысячи, чтобы сохранить хоть одно. Другого способа, который не был бы заимствован от слепой силы, XIX век, по-видимому, не имеет, и даже этот, недостойный разумного существа, способ стараются сделать недействительным, благодаря бумаге, достигшей высшей степени тленности, этого идеала XIX века, который стремится тление облечь в благолепие, стремится, можно сказать, к благолепию тления. Наибольшая смертность, тленность произведений мануфактуры нашего века, мгновенной лишь красой сияющих, есть необходимое условие благоденствия промышленности. И тем более великое значение имеют в наше время музеи и библиотеки, тщательно хранящие эти эфемерные произведения типографского станка и всякого вообще нынешнего производства. Музей есть реакция против нового времени, которое — вопреки прежнему, когда изобретение разрушительных веществ встречалось проклятиями, — встречает их благословениями и употребляет уже не в одних лишь международных войнах...

Музей, хотя библиотека, эта истинная дочь типографий, наполняющих ее своими произведениями, — от него и отделена, тем не менее сам принял на себя обязанность помянуть исполнившееся столетие типографии. Музей, хотя он был постоянно преследуем покровителями библиотек, проявил широкий взгляд на просвещение, которым не отличаются его противники: обычное определение всенаучно-художественного музея, хотя больше идеальное, чем действительное, — как книги, иллюстрируемой картинными и скульптурными галереями, поясняемой всякого рода опытами и наблюдениями, — они, т. е. противники музея, не признают и отделение библиотеки от музея не считают беззаконием. Идеальное определение музея легко было бы осуществимо, если бы не было этого неестественного отделения библиотеки от музея; и если бы все средства учебных заведений, духовных и светских, гражданских и военных, мужских и женских, которые ныне тратятся на устройство при каждых [из них] библиотечек, которых, несмотря на малость, и хранить по большей части негде, физических и других подобных кабинетиков, если бы все эти средства были отданы на музей, тогда он, действительно, мог бы сделаться книгою, иллюстрируемою и поясняемою всякими способами, и не только метеорологическими, но и астрономическими наблюдениями, самыми простыми, конечно, — наблюдениями невооруженными глазами неба, наблюдениями кажущегося его движения, познакомившись с которым, только и возможно понять движение истинное и неба, и земли. Тогда музей и библиотека исполнили бы истинное свое назначение — быть учреждениями образовательными, служить пособием для учащихся, пособием необходимым, а не полезным только, как говорит в своем проекте Н. И. Второв356, — таким пособием, которым ученики пользовались бы под руководством своих учителей. Тогда музей привлек бы и родителей, и учащихся, которые, в союзе с учителями, могли бы устроить кружки при музее по разным отраслям знания. Теперь же музей служит для праздного лишь любопытства, а библиотека для чтения — в видах только развлечения: читают только газеты, романы, журналы... При объединении же музея и библиотеки с учебными заведениями, без всяких новых трат, распространение просвещения естественно соединилось [бы] с расширением самого знания, создались бы школы, где не только учились бы, но и научали, приучали к изучению, которые, работая для будущего, в то же время являлись бы и хранилищами прошедшего, как об этом и говорится в статье «К вопросу о памятнике Каразину» («Наука и жизнь», 1894 г., № 15-16). И с музеем, отвечающим такому, как сказано, назначению, едва ли было бы возможно поступить так бесцеремонно, как городское управление намерено поступить с воронежским музеем. А если музей не будет общим пособием для всех без исключения учебных заведений и не будет соединять в себе кружки любителей (кроме учителей как обязательных членов) по всем отраслям знаний, то как он может исполнить цель, поставленную ему: «изучение воронежского края в его прошлом и настоящем во всех отношениях», «а равно и распространение сведений об этом крае», — как сказано на первой странице отчета «Воронежский губернский музей в 1894—1897 годах»?357 «Распространение сведений о воронежском крае», правильно понятое, должно означать, что музей обязан выводы по наблюдениям и исследованиям всего воронежского края доставлять в центральные учреждения, получая сам отчеты от всех местных музеев, учреждению коих при всех, даже низших, учебных заведениях он обязан всеми способами содействовать.

Замечательно, что все выставки воронежского музея были бесплатны, в чем его даже упрекали. Очевидно, музей сознает, что его поминки имеют священное значение. Бесплатность, доступность и составляют особенно привлекательную сторону воронежского музея. И можно не терять надежды, что найдутся люди, которые создадут, наконец, для него помещение, достойное всенаучного, всехудожественного музея, которые поймут, что в русском городе самым обширным, лучшим по архитектурному стилю и по занимаемому месту зданием должно быть именно это место поминовений, соединяющее в себе и священное, религиозное, и художественное, и научное, — словом, все, что есть лучшего в человеческой природе.

ВОРОНЕЖСКИЙ МУЗЕЙ В 1998 ГОДУ (1798-1998 гг.) 358

Еще в 1898 году, когда праздновался юбилей печатного дела, было признано, что вместе с началом книгопечатания в Воронеже было положено начало и воронежскому музею; поэтому в 1998 м году праздновался юбилей уже не печатного лишь дела, как части, а целого музея, причем из сравнения настоящего с тем, что было сто лет тому назад, оказалось, что наука XIX века была выводом из наблюдений, производившихся кой-где, кой-когда и кой-кем, — наука же истекающего XX века стала уже выводом из наблюдений, производимых везде, всегда и всеми; цель, поставленная музею еще в XIX веке, — «изучение воронежского края в прошедшем и настоящем во всех отношениях», — вполне осуществилась к концу XX века: центральный музей воронежской области имеет органы во всех населенных местах края, ибо музеи (местные) есть уже повсюду, где есть умирающие (а умирают еще и в XX веке, хотя и с несравненно большею надеждою на восстание, чем в несчастном XIX веке), как и школы есть повсюду, где есть рождающиеся. В XX веке все стали познающими и все стало предметом знания, и, чему никак уже не поверили бы в XIX веке, — грубые мужики-пахари оказались гораздо более способными к плодотворному знанию, чем изворотливые, обладающие змеиною мудростию, горожане. Оказалось, — изумительное дело, — что для знания в селах не нужен особый досуг, в селах сама работа превратилась в исследование природы, так что каждый сельскохозяйственный год есть новый опыт, опыт того, при каких метеорических и даже солярных условиях получается наиболее верный урожай. Нужно заметить, теперь уже не говорят о наибольшем доходе от земли; торговый, купеческий (коммерческий) вгляд на землю исчез; на землю не смотрят теперь как на товар, на капитал, а как на нечто священное; и взгляд на земледелие как на особый промысел в конце XX века считался бы в высшей степени безнравственным. В городах начала XX века разделение занятий дошло было уже до того, что для фабричных рабочих разум стал роскошью и голова как бы шапкою, которую они надевали лишь по праздникам. Правда, сокращение рабочего дня до восьми лишь часов как будто и давало рабочим возможность и право надевать эту шапку даже в будни; но этим правом никто почти не пользовался, потому что и после восьмичасового лишь, но изумительно однообразного труда, которым занят какой-либо один член, все же усилие заключается в том, чтобы держать в бездействии все остальные члены, — после такого труда нужно бывает расправить члены, нужны бывают развлечения, оргии, а не умственные занятия. В городском досуге не заключалось ничего, что заставляло бы этот досуг обращать в знание, а не на что-либо другое, тогда как сельская работа сама требует знания, и все более глубокого и обширного, знания определенного и всеобъемлющего, знания земли и всего, чем обусловливается существование растительности, животных и самого человека, знания условий метеорических, солярных и проч. Сам человек, как от земли взятый, в землю отходящий, — дав, или лучше — отдав, жизнь свою чадам, как душеприказчикам, — и имеющий из земли быть восстановленным, не выходит из широкого круга сельского знания; так что сельское дело оказалось таким, в котором все знания нашли свое приложение. Быть может, кто-либо из людей XIX века, услыхав, что все сделались познающими, подумал бы, что и мужики стали созерцателями? Но это была бы большая ошибка... Чем же, однако, сделались крестьяне-земледельцы?!.. Для прогрессистов XIX века было бы странно, конечно, услышать, какой громадный шаг сделали мужики к концу XX века. Все они, весь народ, составили поголовное ополчение против той силы, которая поражает неурожаем хлебов и страшным урожаем болезнетворных (патогенных) — смертоносных микробов. Военное дело отождествилось с «крестьянским», все армии, т. е. все народы, стали деятелями, участниками одного, по общему плану совершаемого, всеземного опыта регуляции, т. е. управления, метеорическим процессом для получения насущного хлеба. Молитва о насущном хлебе, сопровождаемая трудом, доставляющим этот хлеб нам, т. е. не мне, не одному лишь, а именно всем, и только днесь («даждь нам днесь»), т. е. не про запас, а на каждый лишь день, — при регуляции запасов делать не нужно, — эта молитва, сопровождаемая трудом, и есть дело Божие, руками человека совершаемое. Вот во что обратился в XX веке милитаризм, так страшивший XIX век. Хорошо еще, что этот страх не привел к уничтожению воинской повинности...

Заметным образом движение, приведшее к вышеозначенным результатам, началось в 1932 году, когда ко дню Пресвятой Троицы был исполнен потомками обет их предков, данный за сто лет перед тем, поставить на острове, где сохранились постройки от времен Петра, — храм св. Митрофану, а при нем построить музей. Обет этот был исполнен и во искупление греха тех, которые вместо обещанного храма и музея на предназначенном для того острове устроили увеселительное учреждение359. Впрочем, такой грех, как устройство увеселительных учреждений, был общий у Воронежа с другими городами, т. е. крепостями.

Когда-то вся русская земля постоянно стояла на страже против нашествий степных кочевников; чуть не в каждой деревне была сторожа, в каждом городке — острожек, а в городах — каменные кремли; сам Иван Великий был сторожевою башнею. Когда же началось разоружение, тогда крепостные, земляные валы, политые кровью предков, обращались в увеселительные гульбища, в бульвары, сторожевые башни — в бельведеры. В таком явном злоупотреблении историки XIX и предшествовавших ему веков видели несомненное улучшение, превращение военного в гражданское, в якобы мирное. Но сыновство выше гражданства, а для сынов человеческих, для истинно интеллигентных потомков — места, политые кровью их предков, должны обращаться, конечно, в памятники отцам, в священные музеи. Вообще разоружение было преждевременно, не говоря уже о том, что враг был только стеснен, а не уничтожен. У нас есть еще враги: Средняя Азия высылает к нам не орды только, но и иссушающие ветры, которые производят даже большие опустошения, чем сами орды; а Запад грозит нам постоянно ливнями, — потому-то разоружение и было преждевременным. Повсеместное же устройство музеев есть восстановление кремлей, острожков и сторож как выражение сторожевого положения, но не против себе подобных, а против силы слепой, порождающей и многодождие, и бездождие, неурожай хлебов и урожай болезнетворных микробов. Это восстановление доказывает, что и нужно было не уничтожение, а лишь превращение военно-сторожевого в мирно-сторожевое.

Нужно заметить, однако, что музей и храм к пятидесятнице юбилейного года открытия мощей святителя Митрофана (1932 г.) был построен не на острове, как предполагалось это раньше, а на другом более соответствующем месте, соответствующем тем широким размерам, в которых он осуществлен. Самое первое начало воронежскому музею в обновленном виде положено было еще в год празднования в 1922 году пятисотлетнего юбилея открытия мощей пр. Сергия, которое десятью годами предшествовало празднованию столетнего юбилея открытия мощей свят. Митрофана (1932 г.). Узнали, что каким-то С. С. еще ко дню пятисотлетия кончины пр. Сергия (1892 г.) было сделано предложение построить, по примеру древней Руси, в один день храм, подобный тому, который был построен самим пр. Сергием с братом («Моск<овские> Вед<омости>» 1892 г. 13 сентября, № 254 й). Мысль о построении обыденного храма, которые воздвигались обыкновенно во дни народных бедствий, проникла в народ. А был в то время на Воронеже сильный мор. Собрался народ и порешили всем миром, с благословения духовной и с разрешения светской власти, поставить храм ко дню пятидесятницы. За недостатком леса, решили употребить на построение храма старые рельсы («Добрый почин», «Русское Слово» 1895 г. № 62 й); в то время на железных дорогах рельсы из железа стали заменять стальными, и недостатка в этом материале (т. е. в старых рельсах) не было. Построение храма начали с вечера пятницы, т. е. со дня страдания, и, превратив день покоя, субботу, в труд, окончили его к воскресенью, так что храм этот мог быть назван и обыденным, и трехдневным. К 7 мому августа, ко дню памяти свят. Митрофана, в газете «Дон» была напечатана выдержка из письма митрополита Филарета, в котором говорилось, что какой-то англичанке во сне являлись пр. Сергий и св. Митрофан; явление это было в то время, когда в Англии обнаружилось некоторое стремление к сближению с православной церковью, и святые древней и новой России как бы освящали это сближение360. Когда же печаталась выдержка из этого письма в «Доне», в это время шли переговоры о мире между Россиею и Англиею, и о союзе ее, России, с обеими Британиями, Европейскою и Американскою, которые считались в то время обладательницами моря, как Россия, проникшая в Тибет и в союзе с Китаем грозившая самой Калькутте, — что и принудило Англию к миру, — могла считаться, хотя и не в прямом еще смысле, обладательницею суши. Англичане ожидали русских со стороны Памира, с Северо-Запада, русские же, совершив изумительный переход, явились с Северо-Востока из Китайского Тибета; это-то и заставило Англию прекратить борьбу. Вспомнили в Воронеже и обет о построении храма св. Митрофану с музеем и решили, обратив рельсовый храм в алтарь, воздвигнуть над ним к столетнему юбилею открытия мощей свят. Митрофана (1932 г.) храм Пресв. Троице, храм Богу отцов, с двумя приделами, пр. Сергию и св. Митрофану... А с храмом решили соединить музей с архивами и всеми пособиями для изучения и обучения, т. е. с библиотеками, картинными и скульптурными галереями, всякими кабинетами и обсерваториями, а также и со всеми учебными заведениями, чрез которые только и возможно плодотворное вступление в музей; учебные заведения и архитектурно, по расположению своему, являются как бы входами в храм-музей... Музей, в таком смысле понятый, предназначался к тому, чтобы соединить народ с интеллигенциею, так как музей при этом представлял из себя прежде всего храм, в котором собраны все церковные древности, сохранившиеся в воронежских церквях, собраны и все архивы духовного ведомства, а для изучения церковной археологии и церковной истории составилось особое общество. Затем при храме-музее собраны и все светские архивные памятники, т. е. архивы гражданского и военного ведомств, а такое соединение духовного и светского делает музей губернским и епархиальным, каким он был, впрочем, при самом уже начале, ибо и при самом начале воронежский музей содержал в себе и иконы, церковную утварь, и предметы светского — гражданского и военного быта. Для изучения всего собранного при храме-музее состоит архивная комиссия, или соединение всех служащих, которые и занимаются изучением архивных дел. Цель изучения по источникам юридическо-экономических архивов не теоретическая, а чисто практическая, — изучаются условия, при которых должны уменьшаться из года в год преступления и всякие недоразумения, которые требуют судебных и административных разбирательств, и это изучение привело к значительному сокращению дел к юбилею 1998 года; так что в настоящее время ни на судебных, ни на административных учреждениях не лежит уже более проклятия вечно судить, вечно разбирать и никогда не рассудить, никогда не покончить своих дел; есть уже надежда, что наступит, наконец, время, когда сварливые граждане обратятся в сынов, соединенных не только общим происхождением, но и общим служением Богу отцов в посвященном ему храме-музее, причем не будет нужды ни в надзоре, ни в угрозах наказанием. Участие всех в деле отеческом, в деле познания и управления слепою силою природы служит, как теперь в том убедились, первейшим и необходимейшим условием всеобщего примирения.

В храме-музее, где под кровом Бога отцов воздвигнуты и музей отцов, и школа сынов, все в высшей степени образовательно; внутренняя и внешняя роспись храма так содержательна, что объяснение ее занимает большую книгу. Проект этого храма, как предполагают, был иллюстрирован известным в Воронеже художником Л. Г. Соловьевым361. Но и самый внешний вид этого изумительного по великолепию здания имеет в виду не красоту только, а преследует образовательные цели, так на самом музее пол площадки, или вышки, заменяющей обсерваторию, где учащиеся под руководством учащих познают видимое движение небесных сфер, обращен в мозаичный план Воронежа; пол средней площадки, где производятся метеорические и астрономические наблюдения, обращен в мозаичную карту воронежского края, а самый двор музея, вымощенный камнем, представляет из себя мозаичную карту всей России, и все эти карты есть работа самих учеников под руководством учителей. Склоны холма, на котором расположено все здание, обращены в геологические разрезы по длине всей России от незамерзающего порта на Мурмане, на рубеже двух океанов, и до незамерзающего же порта в Великом океане, в Желтом море. Вокруг же расположен ботанический и зоологический сад для наглядного, практического изучения ботаники и зоологии... Музей стал общим пособием для всех учебных заведений, духовных и светских, гражданских и военных, мужских и женских, как при изучении местной истории, т. е. участия края во всей русской и всемирной истории, так и при изучении местной природы края в видах участия его в деле управления слепою силою земной планеты, насколько это доступно людям конца XX века, а также и в видах дальнейшего движения в этом направлении. Музей стал таким общим пособием, сделался, можно сказать, книгою, иллюстрируемою картинными и скульптурными галереями, объясняемою и продолжаемою всякого рода опытами и наблюдениями, и он достиг этого трудами самих учащих и учащихся и пожертвованиями местных жителей, сознавших, что лучшего употребления из своих средств, а особенно из своих разного рода собраний (каковы у Паренаго, Беляева, Бухонова и пр.), они сделать не могут, как отдав их музею. В высшей степени замечательно доставшееся музею от Л. Г. Соловьева собрание образцов иконописных и живописных особенно известных воронежских мастеров, историком которых он и был. Л. Г. Соловьев был известен Воронежу не только как художник, но и как искусный педагог, человек редкого бескорыстия, обративший праздники из дней отдыха и покоя в дни бесплатного труда, посвящая их на службу существовавшей в Воронеже рисовальной школе. Всякий же путешественник из воронежского края (а путешествия ныне стали необходимым завершением образования и воспитания), по России и за границей, считал священным долгом на память о себе, о своем путешествии и на пользу учащихся, доставлять копию с картин знаменитых художников, снимки со скульптурных произведений, виды различных посещенных им мест и проч. Особенно хороша коллекция, собранная на севере, в Швеции, Норвегии, в Финляндии и, главным образом, на Мурмане, где возникла потом, у незамерзающего порта, полярная столица, или — вернее — резиденция на время последней борьбы с всемирной морской державой, после чего был заключен с нею, как сказано, союз, направленный уже не против себе подобных, а против врага, которого также следует назвать врагом лишь временным, а другом вечным, против природы, смертоносной силы, накануне, быть может, превращения ее в живоносную. Путешественник, составивший эту коллекцию, уроженец соседней губернии, он очень долго занимал видный служебный пост в Воронеже362. Пароход добровольного флота «Воронеж» также счел своим долгом доставлять музею города, имя которого он носит, вместе с пасхальными и новогодними поздравлениями, особенно характерные предметы для ознакомления учащихся с дальним востоком, который к нам все более и более приближается. А в самом музее мы видели изображение самого этого парохода, сохранившего тип крейсера, и портреты всех служащих и служивших на нем.

Музей стал, конечно, и прежде всего — объединением преподавателей всех учебных заведений в виде учебных кружков по всем отраслям знания; он привлекает к себе и любителей, особенно из молодых, только что окончивших курс, чтобы знания, приобретенные ими, не оставались бесплодными и чтобы провинции были избавлены от нарекания, будто в них только забывается то, что приобретается в столицах и университетских городах, — как это было в XIX веке.

Собрав какие можно было найти изображения деятелей старого времени, музей поместил в себе портреты уже всех служивших в год учреждения его в новом виде, т. е. в 1932 году; и в этом никакого новшества не было, потому что на выставке еще сто лет тому назад, в 1898 году, был портрет рядового печатника, отличившегося только тем, что он прослужил 45 лет; с этого же года, т. е. с 1932 г., портрет каждого вновь вступившего на службу в Воронеже, одновременно с его вступлением, вносился и в музей. Но что особенно важно — это внесение портретов не только самих служащих, но и их жен и детей; это указывает на начавшееся с того времени решительное преобладание родственного над юридическим, и на выставке 1998 года многие нашли в музее изображения не только своих дедов и отцов, но и матерей, с их автографами, с обзором их жизни и вообще со всем, что может придумать любовь сынов и дочерей к умершим отцам и матерям.

Таким образом, музей есть создание любви сынов и дочерей к отцам и матерям, — любви, усиливающейся по смерти их, а с другой стороны —музей, как содержащий в себе учебные и воспитательные учреждения, есть выражение любви родителей, действующих как один человек, которые увеличивают музей, уменьшая свои частные жилища, так что эти последние архитектурно представляются «службами» музея, а живущие в них действительно несут добровольную службу музея.

Музей есть живое подобие Пресв. Троицы, подобие любви Сына и Св. Духа к Небесному Отцу и любви Отца к Сыну и Св. Духу. Конечно, подобие было бы полным в таком только случае, если бы любовь сынов и дочерей к умершим отцам доходила до возвращения им жизни, а любовь отцов к сынам до избавления их от смерти. Рост музея обусловливается не одним только уменьшением роскоши частных жилищ, музей тем более разрастается, чем более уменьшаются тяжбы и всякого рода раздоры; так что музей есть произведение тех сил, которые в XIX веке растрачивались на взаимную борьбу в разных ее видах, и в этом отношении музей составляет подобие Триединому Богу как образцу единодушия и согласия.

Союз с Китаем, заключенный во время последней борьбы с Англией, стал союзом священным, союзом душевным, а не таким лишь, который основан на общности интересов. Запад с тех пор утратил значение авторитета, и Русь в XX веке стала, наконец, Русью, стала сама собою, а 5 ое сословие, крестьянство всех стран, по духу везде оказалось русским, подобным китайскому, и имя Китая стало синонимом всего живого и великого. Опасения Европы, что она будет наводнена китайскими баснословной дешевизны рабочими, не оправдались, — эмиграция китайцев направилась за тропики, к экватору, в жаркий климат, где европейцы ни к какой работе не способны.

Народность в XIX веке была мечтою, а в ХХ м стала действительностью. Дух родства вытеснил все противоположное — все юридическое и экономическое. В Китае, где каждая семья имеет храм предков (музей), вся наука, во всей ее полноте, стала на службу отцов, — на службу отцов, как одного отца, а не отца каждого в отдельности. История обратилась в поминовение, а все естествознание стало путем к оживлению отцов. Наука XIX века, заметив, «что повсюду в природе идет непрерывная борьба, всегда кончающаяся гибелью более слабого», и преклоняясь пред фактом, возвела этот факт в закон и начертала на фронтоне своего храма: «Смерть слабым, малоприспособленным! Да здравствует непрерывная, кровавая борьба». (Лебон, Лавиз, — см. ст<атью> Эльпе «Окружающая среда и человеческая жизнь», — «Новое Время» № 7990 й, от 28 мая 1898 г.363) Теперь же, в конце XX века, думают, что природа человеку не указ, думают, что не человек природу, а природа должна слушаться человека. Психология раскрыла соотношение наружности с внутренними свойствами, раскрыла внутреннее родство и, положив его в основу общества, упразднила то, что в XIX веке называлось социологиею; в XX веке самое слово это вышло из употребления, заменившись «фратрологиею», или, вернее, братотворением; психократия — то же, что братотворение, — стала прикладною наукою психологии; души перестали быть потемками, а наружность обманчивою; взаимознание стало в основу общества, которое держится уже не внешним законом, не надзором и не карами наказаний, как общества юридические, из коих изгнано чувство и вынута душа. Классические и вообще все иностранные языки заменились наукою корней всех языков, раскрывающею родство всех народов и обещающею в недалеком будущем общий естественный, а не искусственный, вроде воляпюка, язык; все относящееся к религии и земледелию, т. е. к регуляции, к общему для всех делу, даже теперь, в конце XX века, носит уже по всей земле одни и те же названия. ХХ й век есть век музеев, т. е. мест не поминовения умерших, а их оживления, путем исследования умертвляющей силы природы, — в этом и открылся сынам умерших отцов смысл жизни и цель знания, тогда как XIX век был веком критики, утратившим и смысл жизни, и цель знания. Утрата смысла жизни и цели знания была замечена еще в последней четверти прошлого, т. е. XIX века, замечена пользовавшимся тогда большою славою писателем Золя. И это делает большую честь Золя, которая, впрочем, умаляется тем, что, заметив факт, Золя преклонился пред ним, признав, будто так это и быть должно. Такое отношение к основному вопросу — о смысле жизни и цели знания, от разрешения которого зависит самый стимул жизни, отношение писателя, признававшегося тогда знаменитым, к голосу которого прислушивались многие, свидетельствует, до какого нравственного падения дошли люди конца XIX го века.

МУЗЕЙ Л. Г. СОЛОВЬЕВА В ВОРОНЕЖЕ 364

В Воронеже, как оказывается, не один только музей губернский, известный своими выставками, а есть и еще музей, музей частный и малоизвестный, по крайней мере, о нем очень мало говорят, хотя этот музей и принадлежит очень известному в Воронеже художнику Л. Г. Соловьеву. Этот музей даже не называют музеем, хотя он, несмотря на свою малость, вполне заслуживает это священное имя. Созидатель этого музея, как мы слышали это от него самого, поставил себе целью — «спасать от смерти»; а иногда, как говорят слышавшие от него же, к словам «спасать от смерти», он прибавляет «что можно». Выражение «спасать от смерти» — очень характерное для музея — нисколько не теряет и от прибавки «что можно», потому что эта прибавка указывает лишь на могущество и силу врага, с которым должен бороться истинный музей. Чтобы выразить истинное положение в данном случае, т. е. истинное положение музея Л. Г. Соловьева, — к словам «спасать от смерти» надо бы прибавить «что можно и насколько это возможно одному человеку в отдельности»; и это не предрешало бы и того, что может совершить род человеческий в совокупности, объединившись как один человек. Эта цель — спасение от смерти, — выраженная не на словах, а на самом деле, возводит небольшой домик Л. Г. Соловьева вместе с небольшим при нем садиком, переполненные скульптурами и живописными изображениями, в истинный музей. В садике при доме нет деревца, нет кустика, который не служил бы памятником людей, с которыми был близок хозяин. Судя по множеству изображений в разных видах, изображений всякого рода, скульптурных и живописных, к созидателю музея ближе всего одно лицо, которое он и хотел бы, конечно, более всех отвоевать, или спасти от смерти. Это лицо — его жена, по-видимому, уже давно умершая, но он этой давности не признает и, кажется, не любит даже вопросов этого рода: для него она не погребена еще и даже не умерла. Правда, мы видим ее — распростертою, лежащую, бледную, неподвижную, т. е. в том состоянии, которое было и осталось для нас загадочным, непостижимым чудом; но Лев Григорьевич, кажется, тотчас же, как только жена его была сокрыта под землею, начал восстановлять ее, и мы тут же, рядом с бездыханною, видим ее полною уже жизни, силы, здоровья, что для нас и желаннее, и даже понятнее. В саду, в высоком как бы киоте, или, вернее — часовне, находятся оба эти изображения, — изображение лежащей, умершей, и изображение уже живой или еще живой, уже ожившей или еще не умершей. Как трудно отличить восходящее солнце от заходящего, так трудно решить и этот вопрос. Но как художественное произведение, после смерти созданное, нужно признать ее оживленною, будущею, а не безнадежно прошедшею, для которой нет другого существования, кроме портретного.

Этот домик, обращенный в музей, и садик, освященный подобием надгробного памятника, не есть место для развлечения или гулянья, и не место для мечтательных особ. Этот музей, которому часовня придает священное значение, есть вместе и школа живописи, школа бесплатная, открытая для всех желающих научиться любимому создателем музея искусству; и притом это школа живописи исключительно с натуры, и все в ней к этому приспособлено, — и терраса при доме, с которой открывается превосходный вид, и особый стол при садике в доме. Живет в этом домике-музее человек бодрый, деятельный, скульптор и живописец, всех принимающий, готовый всех научить своему искусству и твердо верящий, что каждый и может научиться... Он как бы всех желает сделать рисующими, живописующими, как бы оживляющими, спасающими от смерти. Это человек не XIX го, а ХХ го века, живущий в прошлом и постоянно работающий для будущего; для него прошедшее имеет будущность. Но главным учителем он признает натуру, и никаких посредников между натурою и живописцем он не допускает365 и даже самого себя, по-видимому, считает не наставником, уступая это место натуре, а лишь ассистентом и, самое большее, помощником ее. Пять выставок картин учеников этого учителя свидетельствуют о верности и успешности его метода, метода рисования с натуры366.

В России вообще много самоучек; это и понятно — в стране, где мало учителей, где некому учить, там сами учатся. Из этого можно заключить, что со временем все взрослые будут учителями, а малолетние учениками. Но Воронеж и воронежская губерния дали, по-видимому, особенно много самоучек, а наиболее из них выдающийся — это и есть Л. Г. Соловьев. В детстве он был поводырем слепых, был пастухом, и постоянно — углем, мелом и всем, чем только можно было, что попадалось ему под руку, и на всем, на чем только возможно, он рисовал все, что видел. Заметил это какой-то проезжий иконописец — и выпросил Л. Г. Соловьева к себе в ученики, но учиться у этого учителя Соловьеву было нечему; вскоре он превзошел своего учителя и наконец достиг такого совершенства, что произведения его были приняты на выставки и доставили ему почетную известность. С 1861 года Лев Григорьевич окончательно поселился в Воронеже, а в 1869 году купил себе дом, который превратил в музей. В 1896 году можно было бы праздновать тридцатипятилетний юбилей пребывания Л. Г. Соловьева в Воронеже, а в будущем 1899 году исполнится тридцатилетие созданного им музея, считая начало его со времени покупки им дома. Эти несколько лишь черт из жизни Л. Г. Соловьева свидетельствуют, до какой степени было бы интересно его жизнеописание подробное; пожелаем же, чтобы он, спасая от смерти других, дал бы возможность и другим содействовать спасению его самого, пожелаем, чтобы он составил свою автобиографию, которая будет значительным пополнением напечатанной им в газете «Дон» истории живописи в воронежском крае367, — вернее, это будет самый крупный вклад в эту историю.

Н. Ф. Федоров, Н. П. Петерсон

XXXI я ГОДОВЩИНА ВОРОНЕЖСКОГО ОКРУЖНОГО СУДА 368

26 ноября, настоящего года, в день открытия воронежского окружного суда (в 1867 г.), как и во все предшествовавшие годы, в здании суда был молебен, а перед молебном г. председатель, И. В. Денисенко369 произнес речь, полную глубокого содержания. Он говорил о необходимости для всякого учреждения предания и указывал на воронежский окружной суд как на пример такого учреждения, которое хранит предания. Председатель суда и сам, очевидно, считает своею обязанностию способствовать всеми возможными мерами к установлению и укреплению преданий в суде, во главе которого он стоит: так, г. председатель заботится о сохранении портретов и всевозможных сведений о всех прежде служивших в воронежском окружном суде, а с 1895 года напоминает собравшимся к молебну о том, чем ознаменовался протекший год. В этот раз председатель указал на два большой важности события, которыми был ознаменован протекший год. 1 е из этих событий — переход суда в новое здание370, вполне приспособленное к отправлению правосудия по уставам 1864 года Императора Александра II го, этого светоча, — как выразился г. председатель, который и в несоответствующей обстановке успел создать из воронежского окружного суда учреждение, выработавшее особый склад характера, словом — предание, требующее лишь заботливого перенесения в новую лучшую обстановку, без всяких урезок и изменений.

Второе еще более важное событие, совершившееся в протекшем году, это — открытие при воронежском окружном суде, несмотря на множество совершенно неожиданных препятствий, общества попечения о малолетних преступниках.

Затем председатель помянул выбывших в текущем году из состава воронежского окружного суда членов П. О. Сидорского и П. С. Филипповского371, из которых первый оставался в суде более 20 лет, а второй — более 28 лет. Г. председатель указал на этих лиц как на пример остающимся еще в суде и вновь в него вступающим; он указал на них как на людей, все силы свои полагавших на дело, которому они служили, и это не в чаянии наград или повышений, которых они не добивались: иначе, обладая выдающимися способностями, большими знаниями и трудолюбием, они не оставались бы так долго на своих местах; он указал на них как на людей, которые не боялись идти и против сухой формальной лишь правды, дабы исполнить завет незабвенного законодателя Царя-Освободителя, провозгласившего, что не правда — лишь, но и милость «да царствует в судах».

Тридцать один год существования — срок достаточный, чтобы выработался в учреждении особый склад, характер, укоренились предания, но такой выработке особенно, конечно, способствовала продолжительная служба таких членов учреждения, как П. О. Сидорский и П. С. Филипповский. Служба последнего почти равнялась существованию самого учреждения — П. С. Филипповский был сверстником, можно сказать, самого воронежского окружного суда. Предание — есть сила, и сила очень могучая, которая вынуждает каждого, вступившего в учреждение, усвоять укоренившийся дух, приспособляться к нему, или же, в случае неспособности и нежелания усвоить дух учреждения — оставить, выйти из этого учреждения. Серьезное отношение к службе, усвоенное учреждением, не потерпит иных отношений к делу и от вновь вступивших в него, а такое отношение к делу есть первое условие существования всякого учреждения — чтобы оно было живым, деятельным, а не мертвым. Судебное учреждение, обязанное к строгому исполнению закона, может выполнить это свое назначение, действуя лишь супралегально, т. е. делая больше, чем это требуется законом, и только при этом условии суд может быть скорым, — условие в высшей степени важное, если оно достигается не в ущерб внимательности, а следовательно — и справедливости. Самый характер учреждения, свойства его деятельности обусловливаются укоренившимися в учреждении преданиями. Воронежский окружной суд далек, можно сказать, как от крайностей оправдания при очевидности вины, так и от крайностей осуждения без милости, насколько это зависит, конечно, от самого судебного персонала, который, считая себя вынужденным наказывать — как солдаты на войне вынуждены убивать, — не уклоняется и от этой тяжелой обязанности. Не отказываясь от обвинений, суд не признает, однако, наказания благом, а потому и старается превратить наказания, насколько это возможно, в исправление; забота об этом и выразилась, несмотря на всевозможные к тому препятствия, открытием при воронежском окружном суде общества попечения о малолетних преступниках, которое имеет целью учреждение земледельческих колоний с кустарною, зимнею, промышленностью — таких колоний, которые не только воспитывали бы находящихся в них, но и служили бы образцом для окружающего населения. Учреждение такого общества есть большой, конечно, но первый лишь шаг, за которым должно последовать учреждение общества попечения о преступниках не малолетних, а даже закоренелых. Главная забота этого последнего общества должна состоять в том, чтобы самые тюрьмы стали исправительными школами, так, чтобы можно было надеяться на наступление времени, когда тюрьмы обратятся в храмы-школы, согласно христианскому учению, которое указывает нам разбойника, ставшего выше всех праведников, указывает и на целомудренную блудницу, чин мироносицы приемшую, о подвиге которой, по слову Спасителя, должно быть сказано везде, где будет проповедано евангелие, а следовательно — и в тюрьмах.

К чести воронежского суда нужно сказать, что он не имеет той слабости нашего века — поставившего в основу нравственности сознание своего достоинства, — слабости считать себя непогрешимым. Воронежский суд, сознавая возможность ошибок в своей деятельности, прибегает к помощи свыше, и каждый новый год своего существования начинает молебном; так он начал и 32 й год своего существования. Пред молебном председатель суда, как сказано, обратился к присутствовавшим с глубоко назидательною речью, которая и навела нас на изложенные здесь мысли.

Конечно, предание есть сила, как это и сказал г. председатель, но чтобы учреждение оставалось верно преданию, чтобы предание было непреоборимо, учреждение должно иметь историю; начало этому в воронежском окружном суде и положено собиранием портретов (как начало музея, который необходимо порождается преданием) и сведений о прежних деятелях. — Но, кроме того, необходимо к делам, сдаваемым в архив, присоединять отзывы и мнения о них местной и столичной печати, собирать статьи о делах, производивших в свое время особое впечатление. Дела, оконченные и сданные в архив, не должны считаться погребенными, они должны стать предметом знания. Для того, чтобы предания не превращались в бессознательные обычаи, нужно, чтобы сами судьи, становясь историками своих дел, образовали из себя ученое общество. Суд, как и всякое учреждение, не может считаться совершенным, пока не станет судящим самого себя. Прожив тридцать лет, суд может уже дела первых годов обращать в предмет знания, исследования, не осуждения или оправдания, а лишь суждения, рассматривая эти дела в связи со всеми другими явлениями жизни и приглашая для этого в свои ученые заседания и лиц, не принадлежащих к судебному персоналу. Само собою разумеется, что такие требования от судей — чисто нравственного, супралегального, добровольного, а не легального свойства, хотя даже самый закон требует указания в отчетах на причины уменьшения или увеличения того или другого рода дел, что не может быть исполнено без изучения самих явлений жизни, которые влияют на такое увеличение или уменьшение. Если же суд не ограничивается простою регистрациею преступлений, итогом их, а отыскивает причины увеличения или уменьшения преступлений, то этим он уже содействует их искоренению. Так, давно уже признано, что неурожаи увеличивают преступления против собственности, а обильные урожаи увеличивают преступления против личности... Не указывает ли это, что у людей нет общего, одинаково всем необходимого дела, которое бы их соединяло; а между тем неурожай, как явление или произведение слепой силы, и требует именно соединения сил разумных; такое соединение и уничтожало бы раздоры, уничтожило бы преступления как против собственности, так и против личности. Для судей, признающих себя вынужденными присуждать к наказаниям, исследование условий, вызывающих преступления, есть уже искупление, потому что ведет к освобождению от этой еще неизбежной необходимости. Легко, конечно, говорить: не суди и не судись; но говорить это могут лишь те, которые не дали себе труда подумать, что же нужно, чтобы не было необходимости в судах и осуждениях; говорить это могут лишь те, которые видят одни только явления, каковы суд, войско и все современное устройство, и не обращают внимания на причины, на условия, породившие эти явления; могут говорить те, которые не хотят знать, что без изменений условий и явления не изменятся, как бы на них ни нападали. Только вышеуказанная деятельность самого суда может привести к такому умиротворению, которое устранит необходимость суда и осуждения.

Предполагается, как мы слышали, присоединить к существующей уже при воронежском окружном суде небольшой юридической библиотечке этико-юридическую библиотеку. Прибавка к юридической библиотеке этической и даже предпочтение этой последней пред специально-юридическою — явление в высшей степени замечательное, отрадное и достойное подражания; в этом предпочтении нравственного пред юридическим видно что-то не-западное, а свое, всечеловеческое, русское, не терпящее ни узкой сословности, ни узкой народности, почему русский народ и явился таким могучим собирателем племен и народов. Присоединение к существующему при воронежском окружном суде небольшому собранию юридических книг библиотеки этической — будет наилучшим способом закрепления существующих уже в воронежском окружном суде добрых преданий, дающих ему определенный склад, характер, определенную, так сказать, физиономию.

О МЕСТНОМ УМИРОТВОРЕНИИ КАК УЧАСТИИ ВО ВСЕМИРНОМ УМИРОТВОРЕНИИ 372

Заметка о XXXI годовщине, случайно совпадшая с возрастом вступления на служение роду человеческому. Статья, сама по себе очень не важная, заслуживает внимания по следующим причинам. Требование от (Окружного) Суда составить из своих членов и председателя ученые общества для изучения Истории собственной деятельности не заключает в себе ничего невозможного, кроме разве плохой подготовки нынешнего состава судов, т. е. невозможности временной, которая должна быть исправлена, и даже это требование от окружных судов, делами не обремененных, даст цель университетскому образованию. Университет будет подготовлять не практиков лишь, но и ученых деятелей, так что сказанное требование есть необходимое условие возвышения уровня университетского преподавания. Против желательности такого учреждения трудно что-нибудь сказать, зато много можно сказать за необходимость присоединения к судебной функции функции исследования, к практической деятельности — деятельности умственной, научной именно в видах совершенствования самой науки. Без такого соединения громадный материал никогда не будет исследован. Иначе наука — этот Судья Судей — будет самым неисправным из всех судей, у которого дела окажутся наиболее, донельзя запущенными.

Итак, признав возможность, желательность, необходимость распространения на всех, не только на Суды, но и [на] другие учреждения такого обращения дел в исследования, мы будем иметь приложение Закона, как было сказано, не только свойственного разумным существам, но необходимо свойственного им взамен пресловутой эволюции, свойственной или составляющей необходимую принадлежность слепой силы. Но этот Закон и предлагается Конференции применить ко всеобщеобязательной воинской повинности, чтобы она обратилась из повинности истребления в обязанность всеобщего Воскрешения.

К ДЕЛУ УМИРОТВОРЕНИЯ,
ВОЗБУЖДАЕМОМУ НОТОЮ 12 ГО АВГУСТА 1898 ГОДА 
373

I

VI я выставка Воронежского Губернского Музея, открытая 26 декабря 1898 г.* 374

(Выставка Воронежского Музея конца 1898 и начала 1899 на празднование Рождества Христова** пред годом 19 тивекового Юбилея Р.Х. 25 декабря 1900)

1) Связь умиротворения с Праздником всех детей без различия народности и сословия.

2) О детственности или родственности (Отечестве, сыновстве — вместо свободы и равенства — и братстве) против отвлеченной, лживой или лицемерной бессильной гуманности, гуманитаризма.

3) Об умиротворении как объединении сынов для возвращения всех жертв «войны в самом обширном смысле» (отцов).

4) Три центра объединения.

5) Кремль 3 го Рима как выражение Православия (в памятнике Александру III), Самодержавия (в памятнике Александру II) и народности (в обоих памятниках).

6) Проект нового Музея или дома просвещения, как местного органа конференции Мира, соединяющего все учреждения для сохранения местного времени мира в деле исследования причин недействительности этого мира и достижения действительного мира.

Воронежский Музей, очень чуткий, очень отзывчивый, откликнулся и на вопрос об умиротворении, как бы следовало назвать дело, которому полагается начало циркулярною нотою 12 августа и которое окрещено как иностранною прессою, так и нашею печатью именем — «разоружение». И эта отзывчивость тем ценнее, что нота 12 августа, встреченная с восторгом за границей, возбудившая толки даже у нас в народе, была принята нашею интеллигенциею с изумительным равнодушием, а те, которые так проклинали воинскую повинность, даже не отозвались на этот призыв к миру, прошли его совершенным молчанием, что не возбуждает лишь сомнение, но и разрушает всякое доверие к их искренности. Нашелся среди интеллигенции и такой, — член какого-то артистического кружка, — который в страшный голодный год задумал устроить в честь Пушкина костюмированный бал***, и самый год, в который полагалось начало великому делу умиротворения, предложил назвать Пушкинским!!.. Думаем, что и сам Пушкин осудил бы за это столь ревностного не по разуму своего приверженца. Пушкин рад был бы, если бы [были] названы причины к [распрям] и народы «распри позабыв, в великую семью соединились».

Вопрос об умиротворении имеет божественное происхождение, родина его Палестина, день его рождения есть день Рождества Христова, праздник всех детей, — не бедных только, судя по обстановке божественного младенца, но и осужденных, не по их вине, конечно, на расслабление в роскоши, — праздник, который детству придает священное значение. На выставке было собрано до 60 ти номеров картин Рождества; в этих картинах художники всех стран и многих веков, изображая младенца Христа, хотели представить нам в образе дитяти божественное совершенство, чистую детственность без первородного греха или без наследованных от взрослых пороков. И этим хотели, конечно, сказать — «будьте как дети», сохраните во всех на всю жизнь чистоту детственности, приснодетственность; в этом сохранении детственности при расширении умственного кругозора* и заключается задача всеобщего обязательного образования. Пока мы были малы, для нас все взрослые были дяди и тети, т. е. мы знали только родных и никого не считали чужими, — поэтому с детской, единственно истинной точки зрения, умиротворение есть братотворение. Только когда мы подросли и когда нас сочли достаточно развитыми, тогда лишь нам сообщили различие между своими, т. е. родными, и чужими. Это и был выход из детства, замена братского гражданским, отеческого политическим, родственного юридическим, правовым, экономическим, — тогда явилась и законность преступления ради; признание чуждости и есть конец райской жизни. Нужна была целая эволюция, значительное развитие, великий прогресс, чтобы понять различие между родным и чужим; цивилизация и культура относятся к тому же порядку явлений, как и эволюция, прогресс, организм, органическое развитие, — к порядку явлений слепой, неразумной природы, поставленных за образец существам разумным и ведущих к утрате детственности. К поклонникам культуры, эволюции, слепого прогресса, к распространителям этих явлений и на область, где должен действовать разум, к этим так называемым культуртрегерам, т. е. носителям вырождения и смерти, и относится слово Спасителя — лучше бы им было повесить на выю жернов осельный и бросить в пучину морскую...** 376

Художественное в картинах Рождества Христова станет нравственным, если зрители поймут значение детственности, т. е. родственности, явленной в образе младенца Христа***. Теперь, думаем, станет понятно, почему, как сказано, вопрос об умиротворении имеет божественное происхождение, что день его рождения — день Рождества Христова**** и родина его — Палестина. Воронежский Музей и показывал нам эту родину умиротворения во дни, когда мы празднуем предвестие мира на земле, приглашая всмотреться в эти виды Галилеи, Генисарета, в образы рыбаков, этих низших духом, сохранивших детскую простоту... Тут же показывались и виды Египта, этого кладбища по преимуществу, — места первого воспитания Победителя смерти, бывшего местом воспитания и того народа, из которого вышел Искупитель от греха и смерти. Только в мертвых Египет — эта страна могил — возбуждает мысль о смерти; для Того же, Кто носит в себе Жизнь, и могила живоносна и рассыпавшийся прах оживет, только бы свершилось объединение. А объединение совершится, когда оживление будет его целью.

До сих пор, до прошлого года, мы знали о мире на земле лишь из песни ангелов на небесах, слышали повторение этой песни и на земле, но лишь в храмах377; с прошлого же года мы слышим призыв на совещание о мире, но не по случаю и ни для заключения нарушенного мира, а для предупреждения войн вообще; слышим о мире не между теми или другими государствами, а о мире всеобщем, о мире всего мира... И это совещание, эта конференция, с помощью Божиею, как говорится в ноте 12 го августа, могла бы стать добрым предзнаменованием для грядущего века. Не значит ли это, что от грядущего века ожидается осуществление мира, и не в роде каких-либо третейских судов, ожидается, что дело умиротворения, дело целого века, будет делом не юристов; мир истинный будет поставлен на основах более прочных, чем юридические, о которых думал еще и Александр I *, истинный мир будет основан на знании природы внутренней человеческой и на знании природы внешней, поставленной в зависимость от человека, т. е. знание станет действительною силою и силою миротворною. Задача Конференции — оказать свое могучее покровительство знанию как раскрывающему и причины немирного состояния всего мира, а обладание этими причинами даст мир всему миру.

Вместе с видами Палестины и Египта показывались на выставке картины нового памятника в Кремле, пред открытием которого был сообщен представителям всех государств циркуляр о мире. Случайно или неслучайно, день обнародования ноты «о разоружении», как назвал ее общий голос, совпал с днем сооружения или открытия памятника Александру II му в Московском Кремле, т. е. в Кремле третьего Рима380. Это совпадение раскрывает нам смысл выражения — «Москва —третий Рим, а четвертому не быть»** —выражения, столь любезного древней Руси и столь антипатичного новой, которое значит, что царствию ее, Москвы, не будет конца, т. е. Москва есть такая же вечная деревня, как старый Рим есть вечный город (но город есть слишком искусственное произведение, чтобы быть ему вечным). Если выражение — «Москва третий Рим, а четвертому не быть» — рассмотрим при свете ноты, обнародованной 16 го августа, то увидим, как новая Россия, Россия Петербургская, по примеру Запада, была несправедлива, видя в этом выражении стремление к всемирному завоеванию, или господству. Завоевание и господство свойственны, конечно, первому Риму, как языческому, так и папскому, но Москва была уже достаточно христианскою, чтобы думать, будто мечем можно основать вечное царство, которому не будет конца. Циркулярная нота 12/16 августа и показывает, что 3 й Рим* может и должен означать не завоева