textarchive.ru

Главная > Список учебников


Начинают дробно дрожать губы и плечи. Мне холодно под семью пограничными одеялами — бесшёрстными, серыми, с двумя узкими чёрными полосами вдоль коротких концов на каждом. Четыре на семь — итого двадцать восемь полос. Вдруг мне кажется: кто-то неслышно заходит в пакгауз с улицы, не зажигает в сенях света, стоит, покачиваясь на носках неопределённым сгущением — выбирает, куда дальше: наверх, к хозяевам... прямо, к Перманенту и Лильке на кухню... или налево, сюда, ко мне. У него лицо как у волка, чёрная шляпа и длинная седая борода. Я так и представлял, когда был маленький, ещё в коммунальной квартире, до того, как мы обменялись с доплатой, — но там-то коридор длинный- длинный, с тремя поворотами и расширением на месте бывшей комнаты Кириницияниновых, которую не могли решить кому отдать и сломали; и когда мама с отчимом уходили на кухню разговаривать с соседями, а Лилька, стулом с распяленным школьным платьем отгородившись от трёх сросшихся шаров уличного фонаря и свесив с раскладушки белую лягушечью ногу, спала уже — как убитая — между долгоовальным обеденным столом (всегда накрытым жёлто-зелёной скатертью в тканых ромбах) и моей затенённой (в изголовье буфетом, а в изножье пианино) тахтой, я всегда представлял его, как он отталкивает снизу плечом кем-то (вдруг мной? — обжигающий прочирк в подложечке) неплотно захлопнутую парадную дверь, входит в треугольную прихожую, где лыжи, сундуки и барабанная установка со страшно фосфоресцирующей славянской вязью на главном барабане, потом поворачивает мимо Фишелевых, полуотдельно живущих у выхода, и, светясь глазами, неотвратимо приближается на слегка цокающих когтях по бесконечно бессветному коридору с дальним отсветом кухни в самом конце — мимо всех тёмных дверей, подчёркнутых светом изнутри, мимо всех смутно лучащихся замочных скважин — мимо Настеньки (это не ласково, а иронически), у которой я украл стеклянный шарик с комода и был страшный скандал, — мимо сумасшедшей (чем — не понимаю) Любови Давыдовны с умирающим (от чего — не знаю) мужем Петуховым, — мимо алкоголика Мишки, который в добела стёртом кожаном пальто, доставшемся ему в блокаду, и в навечно заляпанных слякотью гамашах без галош стоит сейчас внизу на Колокольной улице с проще одетыми друзьями, — мимо РЫБКИНЫХ, у которых единственный на квартиру балкон-лоджия и сын Рафа играет в вокально-инструментальном ансамбле «Русичи», и — наконец — мимо заслуженного малооперного артиста республики Винниченко (я видел, как он танцует в «Докторе Айболите» партию жирафа, выглядывая из плексигласового окошка посередине жирафьей шеи, ломко покачивающейся и сморщивающейся при прыжочках). Всё ближе, ближе... — сейчас я услышу его шаги и его дыхание у самой нашей двери. Или это мама идёт поглядеть, как мы с Лилькой спим? «Куда тебе грелку, к ногам?»

Подсовывает к ногам тупо обжёгшую грелку сквозь прутья кроватной спинки. Помедлив, обходит пространную кровать и осторожно полуложится поверх всех одеял со мною рядом — затылок упёрт в железную перекладину, руки перетягивают одна на другую халатные пазухи; ноги в шерстяных рейтузах спущены от середины бёдер к полу. «Э, миленький, да тебя всего колотит! Ну ничего, ничего, терпи, казак, атаманом будешь! — завтра мы уже слава богу с утречка домой; приедем моментально врача вызовем, как не фиг делать. Горло-то болит?» Горло не болит. Не надо сглатывать тугие волокнистые слюни — тогда справа не болит. Я хочу посмотреть наверх и назад, на её лицо — живое, а не в треугольном, бликами заезженном зеркале передо мною на стене, — и устанавливаю голову внутри подушки на самое темя, со сладостным напряжением шейных мышц и туго сводящихся лопаток: подушечьи углы надо мной соединяются, и я не вижу её волос, надутых газовым светом с моря, и её будто вырезанного из чёрной матовой бумаги остального безобъёмного профиля: быстрого приподнятого носа, крупных приоткрытых губ и маленького заострённого подбородка. Обваливаюсь

  • кровать звенит и качает нас с нею, углы подушки снова расходятся. Когда я три года назад ездил в Одессу к двоюродной бабушке Басе, там, в подземном переходе на улице Советской Армии, один еврей вырезал с натуры профили по пятьдесят копеек за пару — правда, сперва на листке, медленно оборачивающемся своим зигзагообразным разрезом вокруг лязгающего ножничного перекрестья, прорезался только один профиль

  • готовый, он разнимался на два. На четыре, если считать оборотные, отходные, метко планирующие к ногам еврея, в мусорное ведёрко из синей заусенчатой пластмассы. Отчим купил в порту три мешка индийского чая (с ними его по возвращении в Ленинград и забрали в заднем дворе «генеральского гастронома» на Невском проспекте, где у него была знакомая товаровед Берта Ильинична, через пару дней умершая от страха на очной ставке в ОБХСС). Он почему-то называл их «цибиками», и на время гощения затарил к двоюродной бабушке Басе на антресоли; та всё туда одобрительно поглядывала со своего полосатого кресла под худощавой пальмой, мелко сглатывала зеленоватое бессарабское вино, курила огромную сигару, не помещающуюся в её стянутый волосатыми морщинами рот, и ругательски ругала Лилькиного мужа, Перманента, хотя никогда его не видела, поскольку за месяц до того не смогла поехать в Ленинград на свадьбу, по толщине и неподвижности. Литвак. говорила она, кашляя: Литвак,тю! Те же литваки,, у них же ж поголовнонито кин сейхл. Двум поросям похлёбку не разнесут! Тю! А за себяпословно думают, целое я тебе дам! Шо ж ты от того пословнокровной своей дытиночки не отчиныла, а, Эвгэния? Мама смущённо кивала, а отчим, прищёлкивая плетёными сандалетами, ходил по комнате и рассеянно улыбался Васиным антресолям. Он был тоже литвак, но это его не огорчало.

Перманент, отчаявшись насчёт «голосов», одним утробно чавкнувшим вжимом переключается на средние волны. По «Маяку» передают «Миллион, миллион, миллион алых роз». Лилька со звоном и тёплым ветром вскакивает, быстро-мелко одёргивает на мне качающиеся одеяла и бежит. Позапрошлым летом, когда мы здесь первый раз были на даче, эту песню пел перед ларьком «Культтовары. Продукты. Керосин» какой- то худой мужик в майке и чем-то часто запятнанных тренировочных шароварах с вывернутыми карманами. В каждой (несоразмерно остальному телосложению долгой и толстой) руке он держал за горло по бутылке азербайджанского вина «Агдам» и пыля притопывал сапогами в известковых разводах. Его кепка съезжала от этого на глаза, и тогда он дёргал назад плешивой головой, как баклан. Время от времени он останавливался, обрывал пение и говорил кому-нибудь проходящему: Вв том магазине, бля буду, продавщица вылитая Алка Пугачёва. Нубля буду!Затем наклонялся вовнутрь ларька и хрипло шептал: Веронька,красулечка, Алка Пугачёва! Ну сделай, роднуля, мине, мальчонке,миньета с проглотом! И тоненько-тоненько смеялся. Пошёл нахуй,старый пидор, равнодушно отвечала из глубины ларька продавщица Верка. Этот мужик по фамилии Субботин до нашего хозяйского полуидиота Яши служил в автогараже погранзаставы по найму. Через недельник с гаком его арестовали, потому что на воскресном киносеансе в клубе Балтфлота он задушил с заднего ряда сидевшего между мной и хозяйским малым и что-то всё время рассказывавшего Костика, сына капитана первого ранга Черезова, дяди Якова начальника по базе ВМФ. Костик высунул язык, заколотил ногами в спинку поехавшего переднего сиденья и умер, а когда сапожники включили свет из-за возмущённых криков сидевших перед нами матросов с «Тридцатилетия Победы», мужик разжал на Костиковой шее свои жёлтые руки с ракушечными ногтями и сказал: Христа ради, извиняй, пацанчик. Обознался, значит.На всех пальцах у него были нататуированы синеватые перстни, оттуда, наклоняясь, росли седые волосики. С Костиком этим меня за пять минут до сеанса познакомила двоюродная бабушка Циля, вынесшая нам из кассы билеты. С евреями сидеть не буду! сказал Костик, но проходив­ший мимо капитан первого ранга Черезов отчеканил, не останавливаясь: Ты сын русского офицера, Константин, и будешь сидеть с любымговном, с которым я тебе скажу. Пардон, Цецилия Яковлевна, такаяшпана растёт, понимаете. И ушёл — прижимая обеими руками боковые волосы к неуставно непокрытой голове — по направлению к ларьку. На похоронах в четыре тубы и три кларнета играли «Амурские волны», два матроса на ремнях опустили короткий, обёрнутый алым сатином фоб в глинистую землю, похожую на сырую халву. Каперанг Черезов в парадной форме с кортиком выстрелил в воздух из пистолета, снял фуражку и закрыл ею — белой изогнутой тульей наружу — лицо. Дядя Яков молча откозырнул и повел меня за руку по узкой, гладкой после дождя и рябеющей после нас дорожке: между одинаковых усечённых пирамидок из светло-красного жидятинского гранита, со свежебагровыми жестяными звездами на верхушках и свежепозолоченными надписями на обращённых к выходу гранях (у калитки я оглянулся и прочитал: Старшина первой статьиАбдулкадыров Ш. Ш. 19081940). Бабушка Циля, держась, чтоб не оскользнуться, за дяди Якова китель, боком подшагивала сзади. Ещё дальше — Лилька в единственном платье, какое было с собой: синее в белых зигзагах. Наверх, на голые обгорелые плечи в веснушках и родинках, она надела кожаный перманентовский пиджак; сам же Перманент ожидал за оградой, спиной к кладбищу, лицом к морю, где уже наискосок прорезался золотой позвоночник^заката, как я в этой связи написал в грустном стихотворении, посланном, по сю пору безответно, в центральную пионерскую газету «Пионерская правда». Яков Маркович до смерти боится мёртвых. Поэтому он интересуется духовностью и любит ходить в церковь. Надеется, в случае чеговоскресят, иронизируют Бешменчики. В Ленинграде он не может ходить, там все священники капитаны КГБ, а он на идеологической работе, и через два с половиной года подходит его очередь подавать в партию, чтобы его назначили завучем, когда биологичка Ленина Фёдоровна выйдет на пенсию. Но здесь, в посёлке за шлагбаумом, в запредельной глуши, где даже не глушат, настоятель — настоящий деревенский батюшка, простой и милый, но глубокий; к нему даже из Ленинграда ездят многие интеллигентные женщины причащаться святых тайн или что-то в этом роде. Когда мы приехали на увеличенные больничным каникулы (было как раз воскресенье, семнадцатое), они толстоногой толкливой стайкой выскакнули поперёд нас из автобуса — в изумрудных пальто с полуседыми лисьими воротниками, в чёрно-красных павловопосадских платках, свободно повязанных вокруг шаровидных причёсок, — и, подворачиваясь, побежали по твердому снегу к церкви, маленькой, квадратной, с одной-единственной обколупанной луковкой. Отец Георгий уже стоял в дверях, набросив на рясу стёганый жёлтый полушубок, помахива л из-под него рукой и, добродушно улыба ясь, говорил кому- то вовнутрь церкви: Тлянь, Семёновна, а вон и епархия пархатая мояпритаранилась во благовременье. Ну, сталоть, перекурим и начнёмблагословясь...

«МИЛЛИОН, МИЛЛИОН, МИЛЛИОН АЛЫХ РОЗ... » Лилька, задевая предметы, кружится в кухне по тесным проходам: между застеленным расцарапанной клеёнкой столом и длинной железной плитой с рыжими потёками, между полуторным диваном в цветочек (где спал я до ангины, а сегодня они будут) и застеленным расцарапанной клеёнкой столом, между застеленным расцарапанной клеёнкой столом и посудным шкафом из вздутой побелённой фанеры... — подпевает, подпрыгивает, взмахивает руками и халатными полами, её полукруглые побелённые волосы летят. Перманент глядит на неё от поющей «Сак ты» — неодобрительно, но безотрывно. Продольно-продолговатые, прозрачно-выпуклые глаза за стёклышками затенённых очков неподвижны, рот приоткрылся и показал наружу волнисто-напряжённый кончик узкого языка. Права Баська,настоящий лйтвак, ну что ты будешь тут делать, говорит двоюродная бабушка Фира: С ними же, с теми лйтваками недоделанными, всегдатак: все нормальные люди им какие-то слишком простые и какие-тослишком шумные. — Как покойник питается, так он и выглядывает,невпопад отвечают Бешменчики. Песня закончилась. Лилька фомко падает спиной на диван, задирая кверху велосипедные ноги в серых рифлёных рейтузах и спадающих тунгусских тапочках с меховыми шариками. Начинается передача «СТРАНА СКОРБИТ ПО КОНСТАНТИНУ УСТИНОВИЧУ ЧЕРНЕНКО». «Тише, тише ты... Ученица Язычник, тихо!» — вскрикивает Яков Маркович и весь обращается в бородатое ухо. Он умеет читать между строк и слышать между слов. Ему надо всё знать, потому что он хочет стать настоящим писателем, как Валентин Пикуль, и по библиотечным дням ходит в Публичную библиотеку собирать материалы к книге о Надежде Константиновне Крупской для серии «Пламенные революционеры», под рабочим названием «Надежда умирает последней». У Марианны Яковлевны есть в Москве, в Политиздате, рука — сослуживец Перманента-старшего, земля ему пухом, по фронтовой газете «За Родину, за Сталина!» (на последнем слове голос Марианны Яковлевны понижается до неслышимости, как у двоюродной бабушки Фиры на слове «еврей»). Лилька на диване осторожно опускает расставленные ноги. Её лицо на мгновение сделалось сухим и усталым — серым, почти мёртвым, как на следующий день после свадьбы, когда она пришла к нам с проспекта Мориса Тореза, где они поселились пока у Марианны Яковлевны, — и исчезла. Мама с отчимом бегали по квартире, перекликаясь и тяжко скрипя паркетом, но первый нашел её я: пошёл в санузел и — уже сидя на горшке, с уже неостановимым журчанием — бесцельно глянул в окно. — Под окном же, в сумеречном свете со двора, она лежала в ванне вот с таким вот лицом, до подбородка укрытая пышной, серой, едва колыхаемой её дыханием плесенью. Пластмассовую рыбку из-под пенного средства «Бадузан» производства ГДР она держала мордой вниз в по локоть вывешенной за край ванны руке. С рыбки кусками капало на кафель. Я фрагментарно дописал, но боялся подняться. Она же не поворачивала ко мне головы в пластиковой розовой шапочке до бровей, усеянной мелкими декоративными бантиками, какие делают в Тбилиси подпольные частники из левого полихлорвинила; мама с отчимом в глубине квартиры умолкли, вдруг сделалось слышно, как мельчайшие радужно-фиолетовые ячейки, пощёлкивая и попукивая будто тихий дождик, безостановочно лопаются вокруг её развёрнутых толстых коленок и расплывшихся в огромные бархатнобурые круги сосков. ...Дверь в кухню размахивается; с треском захлопывается; я замечаю, что больше не зябну. Жар от плиты, весь вечер собиравшийся в смежной с кухней стенке и на моей стороне только даром накалявший паутинно- волнистое зеркало и незастеклённую серо- чёрно-жёлтую картину «Панорама Гельсингфорса. Приложение к журналу «Нива» на l9l3 год», отрывается, наконец, от стенной плоскости и начинает распускаться по всей комнате, где от того не сделалось светлей, но всё, что в ней есть, уточнило внезапно свои очертания и как бы уменьшилось: буфет, стул с клубками одежды, тумбочка с узкой гранёной вазой (где слегка наклонясь стоит мохнатая как шмель камышина), ослепительные спинки кровати, чёрно-бело-голубое окно с берегом, морем и авиаматкой «Повесть о настоящем человеке», мои руки, которые я вынул из-под седьмого одеяла и крест-накрест положил поверх первого. Всё от меня как будто отделилось: кажется, сейчас я увижу своё лицо со стороны, с высоты — отдельное, уменьшенное, незнакомое. Какие- то стали звучать в голове слова отдельно от значения: я повторяю, сперва беззвучно, затем беззвучным шёпотом слово «галоши» и уже не знаю сразу, что оно значит, приходится вспоминать — чем дальше, тем дольше. Нет, чтооно значит, я знаю, но что оно это значит — с ходу не могу понять и поверить. Это оттого, что я нерусский, русский язык мне не настоящий родной. Он у меня не в крови, а в мозгу. «Галоши» или «колоши»?

— До следующего пленума всё равно ничего не выяснится, — говорит Яков Маркович «Сакте». — Как бы междуцарствие, понимаешь... Что это, слышала, нет? с той стороны в окно стучали? Не ходи, не ходи туда, подожди... показалось, наверное... — Они долго молчат.

В верху зеркала — над занавеской, в верхней, треугольной части окна

  • что-то разведённо-чёрное, горбатое, ступенчатое быстро катится по снежному пляжу наискосок слева. Значит, от заставы — она от пакгауза справа, за маскировочным лесом, если прямо смотреть на море. Я, кажется, уже почти что вижу кто это: это, должно быть, наш хозяйский полуидиот Яша, старательно наклонясь и как всегда рывками вывёртывая на сторону колени, бежит и толкает на таком бегу финские санки со своей матерью, многократно обёрнутой шалями Раисой Яковлевной — и со всеми её заткнутыми «Красной звездой» кошёлками. Господи, наконец-то, сколько ж можно! А может, их малой уже и сам собой отыскался, сидит там на корточках, упершись подошвами в полозья, а руками сзади держась за её голенища? Или его поймала в Выборге военная милиция и вернула по месту прописки. Русские дети часто сбегают, потом многие находятся. Иногда их убивают, вырезают сердце, печень и почки и продают в Америку и в Финляндию. Но это никакие не евреи; глупости, что это делают евреи, — Бешменчики объясняли: такое всё выдумывают бескультурные люди, алкоголики, хулиганы, черносотенцы. Они сами не понимают, чего говорят.

Глава 2

Мужчины писают стоя

Шпион хотел просочиться в Финляндию сквозь петровскую канализацию. Сорок пять лет назад его забросили в СССР, и теперь он уходил на пенсию. Ефрейтор Макарычев с восточноевропейской овчаркой Куусиненом учуяли его сверху во дворе пакгауза и начали предупредительно стрелять в землю. Приподнимая решётчатую крышку подгибающимся хендехохом, шпион высунулся из люка, куда стекается дождь и Лилька сливает помои. Он без помощи рук всходил по зазеленелой лесенке, лязгал железными зубами и всем телом икал. От одежды его и волос клочками отделялся пар. С переда штанов капало чёрное. От самого Выборга он шёл под землей — без света, по колено вржавой воде и в костной гнили, питаясь только печеньем «Юбилейное»и лимонадом «Буратино». Ефрейтор Макарычев подковырнул его в грудьдулом автомата АКМ и спросил: «Ну что, обосцался, гадёныш?» Овчарканаклонила голову, засмеялась. И ты что же, Язычник, намекаешь, будто был очевидцем описанной сцены ?Я вот как позвоню сестрице твоей, артистке погорелого театра. Наврал —получишь двойку, а не дай бог правда — кол. Сочинение «Какя провёл летние каникулы» — не место для извращённых фантазий,, а ужтем более для разбалтывания государственныхтайн. Не говоря уже о нелитературныхвыражениях. Наша классная — дура, я же не давал подписки.. Давала Л илька,, она уже большая, практически взрослая, у неё есть настоящие груди и муж,

Яков Маркович Перманент. Если хочет, пускай ей ставит кол.

***

Нет, всё-таки это никак не могут быть они. В зеркальных бликах и в противоходном перемещении корабельных лучей мало что на отсвечивающем снегу видно, но слишком уж быстро катятся финские сани (если это, конечно, сани, а не тень самолёта, заходящего в засвеченное море на посадку) — наверное, с мотором или на оленной тяге, как у Деда Мороза. Даже хозяйский полуидиот Яша, на полуострове Жидятин самый сильный и неустанный человек, который — сжав до слезоточения глаза и надув индевеющие небритостью щёки — приподымает в обнимку узкую, тёмно-малиновую, редкоперепончатую бочку с соляркой, и тот бы их до такой скорости в жизни не раскатил. Скорей всего, это просто патруль: бежит по побережью дежурной ходкой; только вот, интересно, пограничный это патруль или флотский? Пограничные ловят нарушителей границы в обе стороны, а флотские — матросов третьего года службы, сплывающих после отбоя в самовол. Матросы третьего года ховают свои резиновые десантные лодочки в левом маскировочном лесу, прикрывающем базу ВМФ с тыла, пережидают прожекторный луч внутри ещё с финской войны расколотых скал и бегут-бегут-бегут — подхватив полы маскхалатов и закусив ленточки бескозырок, бегут-бегут, пригибаясь и проваливаясь в слабеющем насте по самое здрасьте, через иссиня-белое поле бегут сюда, вглубь полуострова, и дальше — дальше на материк. Опасаясь Жидят, мимо пакгауза они проскользают едва слышными тенями, а там уже совсем легко, проще, чем в банеписать — сперва на коньках по грязному, волосатому перламутру ещё не отмерзших болот, а потом цепочкой по одному — периметром вдоль «колючки», за которой, свистящей полосой темнее ночи, мчит курьерский поезд Москва—Хельсинки. Запорошённого постового в пирамидальной плаш-накидке (стоящего, как погасшая ёлка, у шлагбаума на выезде с погранзоны) они подкупают тельняшками и таким способом проникают в посёлок. Там сегодня в клубе Балтфлота на последнем сеансе для гражданских «В джазе только девушки». Самовольные матросы переодеваются у знакомых девушек в гражданские платья и — покачиваясь и подворачиваясь на заострённых ногах — нагло под ручку гуляют с ними в кино по ослепительно освещённой фонарём улице имени XXI V-ro съезда. Хотя отличников боевой и политической подготовки туда и так водят по воскресным и праздничным дням, после помывки, — с песней «Врагу не сдаётся наш бедный "Марат"» или что- то в этом роде. У погранцов, у тех на заставе свой собственный красный уголок, там по субботам крутят «В джазе только девушек». И сегодня, наверно, тоже крутили, после ужина. Каперанга Черезова сын, покойный Костик, рассказывал за секунду до того, как его удушили, что пять лет назад в показательном пушсовхозе «Первомайский», в двух автобусных остановках на юго-восток по выборгскому шоссе, показывали «Чапаева». И совершенно случайно это оказалась копия для Политбюро, где Чапаев не тонет, а выплывает. Л. И. Брежнев ездил тогда мыться с Урхо Калеви Кекконеном в финской бане и на обратном пути потерял в Первомайском шесть платиновых бобин. Через день спохватились, приехали из Выборга на чёрной «Волге» и всё забрали. ...Если патруль флотский, значит, они уже возврашаются с обхода к себе на базу ВМФ (поглядишь в окно, — там то, что движется, движется от правого маскировочного леса к левому; а глянешь в настенное зеркало — наоборот). Если пограничный — значит, только что сменились и выступили на охрану священного северо-западного рубежа нашей Родины. Когда патрули на маршруте пересекаются, случается «махалово». Побеждают, конечно же, пограничники — у них есть собака Куусинен, обгрызающая ленточки с бескозырок.

Мне хочется встать с кровати и что-нибудь сделать, такая мной внезапная овладела бодрость. Но встать страшно — внутри ног и рук стало так легко и так кисловато-безвкусно, и так ещё немного щекотно, как будто меня с четырёх концов налили минеральной водой «Полюстрово», чьи тёмно-зелёные, пыльные на пологих оплечьях бутылки ( имя жеим легион) стоят в слегка заржавленных, плоских и мелкозубчатых касочках по всем нижним стеллажам ларька «Культтовары. Продукты. Керосин», и эта полуболотная вода во мне беззвучно и неощутимо лопается своими тесными пузырьками (перебегающими, прилегая, по изнанке кожи) и всё тяжелеет и тяжелеет и сбегается с четырёх сторон к низу живота, которого одну секунду назад ещё никакого не существовало. Там, в кухне, начали ужинать. Лилька, мучительно вымыкивая последние остатки алых роз из только что пышного, а теперь на мгновенье почти костлявого горла, пылесосно всосавшегося передней кожей в шею над въёмом ключиц (у женщин ведь нет кадыка, и их замшевые горла, нежно перерезанные поперечными морщинками, обычно дрожат и колеблются как хотят), переправляет от плиты судорожно подныривающую в воздухе перманентовскую миску с серповидным нагаром на днище и с двумя алыми перекрещёнными вишенками по боку, приземляет её на стол, нежданно однозвучно и твёрдо, и тут же принимается ожесточённо трясти мягкими ладонями перед своим лицом (они изнутри — что изморозью — беспорядочно расчёрканы короткими неглубокими линиями, которых не смогла ещё прочесть ни одна цыганка на Финляндском вокзале). При этом онастарается обдуть ихгорячим дыханием из сложенного «курьей жопкой» рта —рота как говорит хозяйка, Раиса Яковлевна, — но промахивается по взмахивающим. А Перманент, одним махом использовав всю скользкость ягодиц, переворачивается на ёкнувшей табуретке и с глубоким до сиплого вздохом берется за алюминиевую ложку со слепо выбитыми вдоль черенка буквами «п/з ПЖ». В самой глубине хлебательной впадины там проделана круглая дырочка, так что ему приходится лечь грудью на стол, нижней губой подстелить закруглённо вывернутый наружу край миски и молниеносными тычками перехлюпывать в себя свою, как говорит двоюродная бабушка Фира, пешаахэс. Бульон, волнуясь и теснясь, прожурчивает через дырочку на вздрагивающую сизо-пупырчатую мякоть страховочной губы, но перетряхом с краёв ложки запрыскивает и обе обочины гладкой бородки. Поэтому Яков Маркович пропускает её поминутно сквозь кулак, а ладонь затем под столешницей вытирает о лощёную штанину отчимовских домашних «техасов». Из другой руки он то и дело роняет со звонким стуком ложку на клеёнку и после того несколько раз ожесточённо растирает большой палец об указательный. Почему русские люди умеют брать горячее и не обжигаться? — например, полуидиот Яша тычком ладони гасит лужицу мазута, самовозгоревшуюся на цементном полу гаража, а три его сестры у себя в летней кухне голыми руками переворачивают на дымящейся наковальне ножи, подковы и гвозди, и даже ихний малой, уж на что белобрысый пацанчик типа «глиста» или «сопля голландская», но тоже туда же — запросто наслюнявленным пальцем вынимает уголёк из плиты, чтобы прикурить от него свою сыпкую гнутую «беломорину»; — а мы, евреи, всё почему-то никак не обучимся!.. Лилька неподвижно расширенным рыжим глазом смотрит, как в её борще золото всплывает из пурпура, и, мерцая, окружает тускнеющими по расширении кольцами белые и лиловые неравногранные звёзды. Пар, подымаясь к её лицу, возводит горё благоухание имбиря, кориандра и базилика. Я бы, может, даже и сбегал бы сейчас по маленькому, но как же я через них в сени? — они как раз кушают, а я как погляжу на них, проходя, и во мне испарится всё хотение пйсать! И кажется: ещё чьё-то присутствие чувствую я в жидятинском доме, чужое — не наше и не их: не то кто-то неизвестно кто уже здесь, не то того гляди явится, и что- то неизвестно что будет. Или нет. Я тихонечко сижу, свеся ноги с кровати, — заоконный свет, как бензожатка из телепередачи «Сельский час», колесит, оборачиваясь вокруг себя, по комнате, убирает чёрный хлеб темноты, сразу же вырастающий за его спиной снова; по полу дует; я с силой поджимаю пальцы в опустошающихся с носка махровых полосатых носках. Раздвоённый блеск оглаживает снаружи синюю, в этот момент смертельно белеющую резину моих сапожек («в третьей позиции» под закиданным клубками одежды стулом), но внутри у них сырая зернистая темень всегда. А что, если я во дворе напорюсь на хозяев? — в случае, если они вдруг как раз явятся? Явятся, если не удавятся... Наш, то есть их двор — в сущности, это весь полуостров между двух маскировочных лесов и отсюда до берега — потому что забора вокруг пакгауза нету: Главное Политическое Управление не разрешает. Туалет, построенный, как все деревенские туалеты, в виде колоссального скворечника (до мельчайших деталей соответствуя прообразу, лишь только передняя плаха с круглым отверстием летка убрана вовнутрь и плашмя положена над выгребной ямой), стоит метрах в ста от пакгауза посреди чиста поля входом к нам — дверь с вырезанным в ней сердечком полусвисла на одной нижней петле, а на скошенной назад крыше укреплено к морю лицом круглое металлическое зеркало — вспомогательный ориентир маневрирующим на рейде кораблям. Полуидиот Яша хочет засадить воображаемый двор вишнёвым садом, если Главное Политуправление разрешит, и даже обозначил уже границы тремя отдельностоящими деревьями и нерегулярными кустиками. Деревья пока не выросли, заснеженные саженцы торчат из вспухлостей наста, будто полуседые волоски из бородавок. Но они ж не думают в самом деле, что это мы с Перманентом и Лилькой их малбго украли?! Смешно, в самом деле, на кой он нам сдался? ...Врагу не сдаётся, наш вещий «Олег», сказал кочегаркочегару...

«Ты чего это сел? Тебе лучше, да? Хочешь чего-нибудь? Может, тебе борщу насыпать?» Это она прошлым летом подслушала у местных и теперь сама так говорит, как бы для стёбу: насыпать. Правильно надо: наложитьборщу ...или борща?Она подходит ближе, локтями и сдвоено-стеснённо выкатившейся за-над вырез халата мерцающей грудью опирается на изножную спинку кровати, ухватывает себя под волосами за уши и, вручную поднимая и поворачивая голову, рассеянно взглядывает поверх моей до рогатости всклокоченной макушки — в море, в поле, в окно. У кого глаза круглые, у тех они в случае чего сужаются. «...Нет? Ну, захочешь — скажешь... Кстати, давно уже тебе стричься надо... Выздоровеешь, сразу пойдём к Маргарите...» И она быстро выходит, на ходу выдёргивая из себя халат, вработанный миндалевидными ягодицами глубоко внутрь. Собственно, я даже хочу борща. Или борщу. Но писать, кажется, больше.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. " зачем нам чужая земля "

    Список учебников
    ... И НАУКИ КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ II том "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ... факультета международных отношений и НТС КРСу "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ...
  2. " зачем нам чужая земля " (1)

    Список учебников
    ... ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ I том "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ... факультета международных отношений и НТС КРСу "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - ...
  3. " зачем нам чужая земля " (2)

    Документ
    ... ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ I том "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ... факультета международных отношений и НТС КРСу "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - ...
  4. С лебедев р поспелова musica latina

    Документ
    ... 2 Non. M. 3 Quid igitur distant? D. 4 Quod in istis artem quamdam ... повода к столкновению. «Зачем,— он говорит,— водою мутною ... на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам ... СП) iniquus, а, um враждебный, чужой initium, i начало innoxius, а, ...
  5. С лебедев р поспелова musica latina

    Документ
    ... 2 Non. M. 3 Quid igitur distant? D. 4 Quod in istis artem quamdam ... повода к столкновению. «Зачем,— он говорит,— водою мутною ... на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам ... СП) iniquus, а, um враждебный, чужой initium, i начало innoxius, а, ...

Другие похожие документы..