textarchive.ru

Главная > Список учебников


Я вообще человек довольно закрытый - я ведь по гороскопу Дева. Не люблю быть нараспашку... И потом, близкие, они ведь самых разных рангов. Скажем, есть близкие-близкие, например дети. Кто может быть ближе детей? И тем не менее кое-что я предпочитаю держать от них на безопасном расстоянии. Не потому что хочу скрыть что-то криминальное, а потому, что я оберегаю их покой и свой тоже. И есть родители, которым уже по 84 года и которых тоже надо уже от многого оберегать. Огорчения я на них никогда не вываливаю: все хорошо, все замечательно. К тому же у нас в семье такой порядок - чудовищный на самом деле: когда я уезжаю и мне звонят из дома, то всегда бодрым голосом сообщают, что все прекрасно! А потом приезжаешь и обнаруживаешь. что собаку на последнем издыхании поволокли к ветеринару, что дочь подвернула ногу, сын еще что-то сделал... И начинаешь расхлебывать эту кашу. В отъезде никогда не знаешь, что в действительности происходит дома. Но это некий закон семьи: если человек уехал и ничем уже не может помочь,

надо, чтобы он спокойно занимался своими делами на расстоянии.

  • Читаешь вас и хочется взять билет в Ташкент, побыватьв Израиле... Для вас Израиль - вторая родина или вы иначе этоформулируете?

  • Нет, я уже как-то даже говорила: Израиль - это мой дом. Там живут моя семья, мой народ, и мне очень тепло, хорошо там, свободно, но я занимаюсь русской литературой, пишу на русском языке и отдаю себе отчет, что подавляющее большинство моих читателей живут здесь. Израиль - это такая моя дача... Ну не совсем - я, конечно, не так выразилась. Мне очень близка эта страна, я болею всеми ее бедами и тяжелыми временами, там мои дети хлебнули и армии, и всего на свете. Значит, все- таки дом - это я правильно обозначила.

  • А что тогда Россия? Или не стоит?

  • Почему же не стоит? Было бы странно, если бы писатель не мог формулировать свои переживания. А Россия - это оставленный дом. Я это воспринимаю абсолютно так же, как расставание с любимым человеком. С некогда любимым человеком. С тем, от которого у тебя, например, ребенок. Вы же не можете сказать, что это уже совершенно чужой человек! Он, может быть, и чужой, но все равно вас с ним связывает самое близкое, что может быть, - общий ребенок. Вот меня связывает с Россией общий язык. Друзья, конечно же. Хотя не могу отрицать, что многое мне здесь уже чуждо. И очень многое неуютно. Мне неуютны эти пространства. Я все время стенаю и говорю друзьям: не могу жить в формате этого города, хотя много лет прожила в Москве! Я не могу уже объять эти пространства и этот огромный конгломерат людей. Уже привыкла жить в другом пространстве и, мало того, при другом эмоциональном градусе человеческого общения. Я не говорю о друзьях я о мгновенных точечных контактах. Это может быть в салоне связи, куда я зашла пополнить запас, по телефону в разговоре с барышней из госучреждения - эмоциональная окраска голоса совсем другая; в общении с техником, который вызван... И так далее. Правда, я все равно "растапливаю" этих людей, и они уже ведут себя иначе, но вот это первое желание отгородиться от человека, первое "але", которое я слышу,- это другое. Я уже привыкла к совершенно другой интонации - к презумпции дружелюбия, скажем так. Если у себя в Израиле я сажусь к таксисту, я сразу начинаю с ним разговаривать, и мы находим общие точки зрения или не соглашаемся друг с другом, но тот самый градус общения гораздо теплее... Может быть, в России на людей влияют гигантские пространства, которые отчуждают. Пространство - и в то же время страшная теснота огромных городов, огромного спрута метро. Эти артерии, по которым ты передвигаешься, стараясь быть в толпе, но в то же время отдельно от нее. На самом деле - интересная тема для создания какого-то художественного произведения... А я живу в Иудейской пустыне. Вы знаете, какие холмы открываются с моего балкона, какие пространства! Какая ширь! Я абсолютно уверена, что в каком-то российском городке - с такими же холмами зелеными - градус общения теплее, чем в Москве.

  • Если сравнивать с временами вашего отъезда, сейчас ситуацияв плане отчуждения усугубилась или наоборот?

  • Лет семь назад казалось, что ситуация изменилась к лучшему. А сейчас... Молодежь гораздо свободнее, раскованнее, это так. Но теперь, по-моему, происходят немножко другие изменения. Молодежь становится более чиновной, более формальной. Я не имею в виду представителей свободных профессий. Я говорю об огромном количестве молодых чиновников - целый чиновный планктон какой-то развился. Они похожи друг на друга - у них одинаковые стрижки, костюмы, они при галстуках... И в Америке существует этот класс. Есть такая шутка в Израиле: если вы видите двух людей - человек в расстегнутой рубашке с сальным пятном на брюках - это министр, а сзади - человек в костюме и при галстуке - его водитель. Так оно и есть: чем человек масштабнее (не по занимаемой должности, а по внутреннему содержанию),тем больше свободы он себе позволяет. Чем мельче, тем больше придерживается каких-то условностей, которые якобы сделают его личностью.

  • Вы сказали об Израиле: писателю и художнику там делатьнечего. Поясните.

  • Российскому писателю и российскому художнику там, конечно, есть что делать - можно сидеть и писать, но Израиль - страна очень маленькая, а значит, очень-очень титановая, родственная. Между прочим, там замечательные литература, проза, интересное искусство, архитектура. Сейчас наконец поднимается кино, которое было слабым. Мы приехали туда со своим багажом и своим восприятием. А надо вам сказать, что во всех странах, в отличие от России, хотя сейчас это и здесь проявляется, население любит поглощать и воспроизводить свою собственную литературу. Американцы - американских писателей, французы - французских. И израильтяне не выпадают из этого правила. Израильские писатели выходят очень большими тиражами. У меня тоже есть перевод на иврит, но и не более того.

  • А еще вы говорили, что стали в Израиле совсем другимписателем. Но что, собственно, изменилось? И почему?

  • Стиль. Совершенно другой стиль, другое отношение к жизни. Мгновенная близость к гибели, например. Реальная! Израиль на самом деле - очень уютная страна, и степень личной безопасности там гораздо выше, чем в России. Условно говоря, возвращаясь в четыре утра домой, при виде компании подростков, которая спрашивает у вас, который час, вы не думаете о том, что они могут иметь в виду что-то другое. Или, скажем, если я там и взорвусь в автобусе, это будет гибель страшная, но менее оскорбительная, чем если бы меня ударили бутылкой по голове в подъезде и отняли три рубля. Каждый человек вправе выбрать чисто гипотетически возможную гибель... И потом, этот яркий тамошний свет - ослепляющий свет пустыни, солнца, - он вообще влияет на отношение к жизни. И эти ветра, и этот маленький городок на хребте перевала - еще как влияет! Писатель очень зависит от окружающего пространства. И я никогда не поверю, что бывает иначе. Разве только он не хочет меняться вообще, как Бунин Иван Алексеевич, потому что в эмиграции тот писал "Темные аллеи". Так вот, если я пишу об Израиле, это абсолютно другая стилистика в отличие от той, что использую в книгах о России.

  • Вы даете себе такую характеристику: "Я тяжелый человек,со скабрезным характером, тяжелым взглядом и острым языком".Однако есть мнение, что настоящий художник,- всегда эгоист, иначеон и не художник,вовсе. Согласны?

  • Абсолютно! Смотря о каком эгоизме идет речь... Представим, что художник погружен во внутреннюю работу над произведением, а в это время ему задают какой-то бытовой вопрос. Он же просто не услышит! Если это называть эгоизмом, то любой художник - эгоист.

  • Помимо пристрастий "валяться на диване с книжкой" ипутешествовать, иные у вас имеются?

  • ( Смеется). Давайте уж не будем все обо мне рассказывать... Я очень люблю копаться на блошиных рынках. Для меня большое наслаждение найти какое-нибудь ситечко, вроде того, которое Остап Бендер обменял у Эллочки Людоедки на гамбсовский стул. Я очень вещный человек, которому приятно взять в руки вещь, сделанную кем- то с любовью. Почувствовать энергию этого человека - он наделяет ее душой, и в этом ее ценность. Поэт Игорь Губерман, с которым мы не просто коллеги, а друзья, близкие люди, может позвонить мне и сказать: "Старуха, приезжай ко мне, я покажу тебе такую вещицу!". И будет восторженно говорить о какой-нибудь старой пивной кружке. А я буду с наслаждением слушать. Он мне всегда и говорит: "Мы же с тобой барахольщики!..

Олег Юрьев

Олег Юрьев (р. 1959, Ленинград) - поэт, драматург и прозаик,известный не только в России (стране его происхождения илитературного языка) и в Германии (где он в настоящее время живет),но и в других европейских странах (переводы, помимо немецкого,на польский, чешский, украинский и французский). В Германиинеоднократно ставились его пьесы («Мириам», «Маленький погром встанционном буфете», «Песенка песенок») и вышли три книги прозы.

Полуостров Жидятин

Глава 1

Как покойник питается, так он и выглядывает

Слышь, Семёновна, такое чего расскажу... отпадёшь, старая,тут же, вот те крест... Того мальчонка знаешь, зашморканного?ну того, с пакгауза который по три раза на дню за «Пионерскойправдой» ко мне шляется... Ну да знаешь тихенький такой!..Так_вот: считай, уже недельник,его тут не было, с гаком... или тогодоле, И НИКТО ЕГО НЕ ВИДЕЛ... — и продавщица Верка, большим лицом белея, обширной причёской желтея из сумеречной глубины ларька «Культтовары. Продукты. Керосин», ногтем мизинца (в пику заостренным и в черву уклеенным фольговыми сердечками) протолкнула шматок зернисто-чёрного зельца (на торце дрожаще преткнувшийся и тут же заросший) сквозь горло трёхлитровой банки из-под берёзового сока (наклонённое к ней с внешнего прилавка, окованного радужно- синеватой жестью). —И вообще чего-то не видать... Тебе куском илипорезать?...Не иначе как^эти, пакгаузные-то жидята, закололи... к,паске ихней И она, поддёрнув марлевые нарукавники, торжественно расширила на мгновенье утратившие голубизну глаза. Невидим за лысым платком и драповой спиной Семёновны, я присел на корточки и, стараясь облачками дыхания не пятнать сияющие задники её галош, сызнова начал удавливать и ущёлкивать обведённые длиннопетлистыми разводами крепления моих курносых лыжек «Карелочка». Крепления скользили, срывались и больно били по замороженным пальцам.

По комнате катит (наполняя глаза и наполняясь краями вещей) косая голубоватая полоса, раздвоённая и удвоенная настенным зеркалом. Над моей насморочной переносицей (вогнуто блеснувшей между чуть загнутых вовнутрь толстых рогов подушки). Поверх кроватной спинки (заражая верх её решетки никелированным блеском; но дырочки от бесповоротно свинченных шариков — черны). Сквозь островерхое бойничное окно (снизу до трети закнопленное занавесочкой — матовой, неровно и мелко вздутой). С чугунного моря, подковой облёгшего всё ещё заснеженный берег. От стоящей у последнего закругления советских морей ордена Боевого Красного Знамени авиаматки «Повесть о настоящем человеке» (эту страшную книгу мне читала позапрошлым летом двоюродная бабушка Циля — о безногом лётчике, который съел ёжика). У кормы авиаматки — почти что невидимый в световом паре около луча и во внезапной черноте, когда луч минет, — маленький как лодочка неэскадренный миноносец «Тридцатилетие Победы». Через месяц его переименуют в «Сорокалетие», но это пока военная тайна; когда в окружной комендатуре на Садовой мы получали пропуска в погранзону, то давали подписку ничего такого не видеть и не слышать. Я не давал — как несовершеннолетний пацанчик, сказал дежурный по округу. За меня подписалась Лилька, она уже большая. Практически взрослая — у неё уже есть настоящие груди с сосками как кончики маленьких копчёных сосисок и муж, Яков Маркович Перманент.

Дверь в кухню слева, понизу и поверху очёркнута светом. За дверью что-то сопит, присвистывает и охает. Потом на секунду замирает и с отшорохом сладко-болезненно чмокает: Яков Маркович Перманент слушает «голосй». «Ничего не понимаю, Лилькин! Чёрт знает что такое! Ни шута оно не фурычит! Давно уже богослужение должно было начаться, по Би-Би-Си!» — говорит Яков Маркович Перманент, поднимая от хозяйского радиоприемника «Сакта» — но не оборачивая — своё красноватое лицо с тесным выпуклым лбом и суженной книзу бородкой от середины щёк, такой слитной, светлой и твёрдой, будто её некогда намылили и так и оставили — не сбритую, но и не ополоснутую.

— Здесь же никогда не глушат, в глуши этой запредельной — не хватало ещё тут глушить! Нет, что-то случилось! Ясно как божий день, опять там что-то случилось!

Он снова сгибается — в три или больше погибелей — на ёкнувшей табуретке и касается надлобным зачёсом жёлто-матерчатого, простроченного поперечными шерстинами переда «Сакты». Борода, подгибаясь кончиком, скользит по прокуренным клавишам, маленькие пальцы с чистыми продолговатыми ногтями ожесточённо прокрутывают то влево, то вправо запятнанную влажными полукружьями ручку настройки. По шкале с освещёнными изнутри чёрточками, цифрами, именами иностранных и наших городов мечется стоймя красная нитка. «Тише ты, мальчика разбудишь», — равнодушно просит Лилька в его окутанный пепельными локонами затылок, поднимает вверх смуглую, тесно осыпанную разновеликими родинками руку в обвалившемся рукаве и несколько раз быстро трётся скулой о сборчатое предплечье. Чугунная форточка дровяной плиты приоткрыта, оттуда вылетают сухие длинные искры и падают, исчезая, на жестяную подложку. В гигантской кастрюле (с красными письменными буквами «п/з ПЖ» по боку) плюётся и булькает борщ на неделю. Рядом, в эмалированной мисочке, взятой с собой из Ленинграда, третий раз переваривается куриный бульон для Перманента. Как мужчина может кушать такого супа ? горячится двоюродная бабушка Фира, когда обсуждает с Бешменчиками Лилькиного мужа: Это же писи сиротки Хаси! Настоящий суп это боршт! Смьясом! Какпокойникпитается, такон и выглядывает, отвечают умные Бешменчики. Мне холодно под семью военными одеялами, в бесконечно высокой комнате, раскачанной голубоватыми полосами с моря. Я напрягаю икры и с силой вытягиваю вперёд пальцы ног. Остывшая грелка лежит на животе, как царевна-лягушка.

Там, в кухне, по вспученным доскам весело шаркает (замшевыми тунгусскими тапками с меховыми шариками на высоких подъёмах) Лилька, тускло звякает поварёшка о худую кастрюльную латунь, фырчит и не фурычит в светлофанерном кожухе доисторическая хозяйская «Сакта». Яков-то Маркович самоочевидно и сам уж не рад, что сюда нас заволок, в такую запредельную глушь, в пограничную зону за Выборгом, где даже не глушат, — да ещё на полный срок весенних каникул. Мы ж не знали, что весной, когда спускает снег и подаётся лёд, здесь, в глубокой России, особенно на берегу, начинает свинцово пахнуть какой-то прошлогодней дрянью: пачками газеты «Красная звезда», 30 за зиму слежавшимися в серые вихрастые брикеты, полуоттаявшими коровьими лепёхами, прошлогодними конскими яблоками, заячьими орешками и смертью. Марта девятого числа, в субботу, он замешал у нас на последнем уроке классную и целый час не по программе рассказывал о взятии Петром Первым бывшей шведской крепости Орешек. Домой пришлось идти вместе — по щёлкающему троллейбусными проводами, чмокающему в подошвах набухших бот, косо почирканному хлопчатым, на лету исчезающим снегом Невскому — молча. Но Невский ничем не пахнул, разве только слегка — автобусным выхлопом, слабо — гуталином из ассирийских будочек и прерывисто — жареным животным маслом из пирожковых, чебуречных и пышечных. Не поцеловавшись с зажмурившейся и поднявшей подбородок Лилькой, Перманент пробежал сразу в гостиную, к телевизору — в затуманенных золочёных очках, которые протирал изнутри подушечками больших пальцев, в развевающемся пальто с заискренными снегом плечами, в разваленных по молнии сапожках, оставляющих на паркете жидкие чёрные подковки. По первой программе - симфонический оркестр в профиль, приоткрыв рот и скосив глаз, смотрит поверх пюпитров и, двигая — кто рукой, кто щекой, — вслушивает увертюру к опере «Хованщина», по ленинградской — он же и она же, тремя с половиной тактами позже, по третьей — вдруг — пустынные скалы, откуда, треща, вереща и сыпля пухом, пером и помётом, слитно взлетают какие-то неразличимые птицы. Диктор за кадром пёрхнул и вкусно, придыхающе закончил: «...НО ЧЕРНОГОЛОВЫЕ ХОХОТУНЫ ДОЛГО НЕ ЖИВУТ НА ЭТИХ НЕОБИТАЕМЫХ ОСТРОВАХ». Всё, Перманент выключил телевизор и сутуло осел на тахту: Кранты! Значит,и Черненкока- тоже ку-ку. ...В случае чего может начаться кое-чего. Погромы и помолнии... Слава Богу, уже хоть каникулы на носу.Лилькин, знаешь? давай-ка звони дядеЯкову, прямо сейчас, пока ещёон на службе пусть в пожарном порядке заказывает нам пропуска наЖидятин. «Каникулы на носу» — это оставалось ещё две недели. Я сел в кухне к столу, взял из плетёной корзинки скибку, как говорит двоюродная бабушка Бася, чёрного хлеба по четырнадцать копеек и затёр её набело щекочущей пальцы солью, — а он там, в заслеженной гостиной, всё ходил и ходил вокруг Лильки, поворачивающей за ним пушистую белую голову с гладко-блестящими меховыми бровями, такими высокими, что выше не поднимаются даже от изумления (только кожа мучительно сморщивается на круглом маленьком лбу), с полуоткрытыми губами, такими алыми, что кажутся всегда накрашены (за что её с четвёртого класса безвинно ругали на всех родительских собраниях и педсоветах), с запаздывающими волнами у косых скул (стрижка «каскад», чёлочкунаверх, ушки пока закроем, три шестьдесят в кассу и рубль мастерув фирменном салоне на Герцена) и всё что-то объяснял, объяснял своим высоким голосом, густеющим и приостанавливающимся на окончаниях фраз. Вкусное, придыхающее слово «междуцарствие»... Ему лучше знать, он же преподаёт в выпускных классах историю и обществоведение. Если бы на каникулы приехала мама из Коми, я бы лучше остался с ней в городе. Но отчима лягнул мерин похоронной команды, и она не смогла отлучиться с химии. Ещё три с половиной года. Марианна Яковлевна, мать Перманента, очень интеллигентная женщина с усами, заведующая родовспоможением Снегирёвской больницы, в пожарном порядке сделала ему, и мне заодно, больничный до начала каникул, а Лилька, та всё одно дома и только что для стажа числится младшим лаборантом в НИИ хлебопекарной промышленности, поскольку опять провалилась в театральный институт кинематографии и готовится к следующему разу. Отчим обещал устроить ей национальное направление из Коми. Но тут давно уже и каникулы закончились, сегодня шестое уже апреля, я точно знаю, что шестое... а мы всё ещё здесь, так всё и сидим, ждём у моря погоды — на Перманентово счастье в нашей школе объявился под конец каникул карантин по кокандскому коклюшу: к военруку Карлу Яковлевичу приехали из Салехарда племянница с дочкой, и он от них заразился, а сам ходил спать, по домашнему недостатку места, в военный кабинет — на топчан для искусственного дыхания под плакатом «Средства химического поражения»; о том по своим каналам в Горздраве прознала Марианна Яковлевна и сразу же отбила нам на Жидятин телеграмму-молнию. Уж до пасхи-то точно, Лилькин, пасха-топрактически на носу... А там пускай всё ещё немножечко утрясётся,кто его знает, этого Торбачёва-Шморбачёва, куда его клонит всё-таки Андропова человек... а мне уже, кстати, давным-давно хотелосьхоть разик настоящую всенощную отстоять, по-настоящему, — какговорится, со свечкой в руке, с Евангельем в башке... «Пасха на носу» — это ещё остаётся недельник с гаком, в посёлке ещё ни одна собака яйца не красила... Но отчего-то он вернулся сегодня из церкви намного раньше обычного, стуча и отплевываясь, долго отстёгивал лыжи в сенях пакгауза, ещё дольше разматывал жёлтый шарф с чёрными длинными кистями, обвивающий его чёрно и толстосуконный бушлат (в три широких оборота: от стоячего вокруг бородки воротника — между двухрядных пуговиц с якорьками — до комсоставского ремня с потухшей пряжкой, который мне подарил позапрошлым летом дядя Яков, сын двоюродной бабушки Цили, кавторанг хозяйственной службы)?

«Спишь? — надо мной (разом затмевая зазеркальный/ заоконный чёрно-бело-голубой барабан) наклоняется бессветный шалаш из свисших волос, щекочущих щёки. — Морсу хочешь?» Я не хочу морсу, он холодно липнет к дыханию. «Чаю?» Я не хочу и чаю, он жжёт внутренность горла и воняет морской травой. Я хочу новую грелку к ногам и поскорее заснуть. Она присаживается боком на щёлкнувшие с отзвоном пружины кровати и приставляет мне ко лбу и к глазам свою недосжатую ладонь, ещё пышущую борщовым паром. Отдёргивает — ресницы щекочутся. Если бы сегодня пополудни мой нос не заложился козявками (в глубине носоглотки густослякотными, кровянисто-зелёными, а ближе к выходам ноздрей зачерствевшими до чёрных корочек), то я бы услыхал от тыла её ладони слабоудушливый запах маминых польских духов «Быть может», которых отчим четыре года назад привёз с гастролей в городе Цыганомань Калмыкской АССР два ящика — всё, что было в тамошнем парфюмерном магазине. Калмыки их не употребляют — чересчур дорогие и чересчур сладкие. В той калмыцкой Цыганомани, рассказывал отчим, не только что пить, но даже и есть нечего, простого хлеба даже нет 32

  • сплошная икра зернистая и паюсная, да кволая осетрина оковалками. И «Быть может». Она вздыхает. Кровать вздыхает звонче. Шажками двух осторожно покалывающих пальцев — будто циркулем «козья ножка»

  • ищет под самым нижним одеялом грелку, от ног вверх — я с извивом передёргиваюсь, грелка скатывается с живота; отыскивается. Дверь, было за нею захлопнувшись, снова с кратким скрежетом приоткрывается. Удлиняющийся треугольник кухонного света вдвигается в комнату и смешивается надо мной с голубоватым с моря. Из скрипичного футляра, неглубоко под кроватью лежащего на полу, к месту их пересечения тянется помятый угол «Каприсов» Паганини, М., «Музгиз», 1947 г. — как у матроса- балтийца из-под бушлата забрызганный чёрной кровью треугольник тельняшки. Двубашенный хозяйский буфет поблёскивает в застеклённой середине разномерной парадной посудой. Когда нас нету дома, Раиса Яковлевна, хозяйка, приходит и пересчитывает тарелки и блюда с синим кузнецовским клеймом на исподе, и чёрные петровские стопки. Их три. Они здесь всегда жили, даже при царе и белофиннах. Шёпотом: «Тише, не спит же ещё. Яник, кончай, — как маленький, ей-богу. Хочешь, я воды согрею, всё равно на грелку надо, какая разница сколько греть — после ужина оботрёшься. Кто их знает, когда они ещё баню соберутся топить; Яшка с малым и дров-то не кололи...»

  • Ничего, в Ленинграде помоемся. Автобус завтра в девять семнадцать от военморгородка, а в шестнадцать ноль-ноль мы уже отмокаем в родимой ванне, как пламенный друг народа крейсер мой бедный «Марат»! — недовольно отзывается Перманент сквозь треск и завыванье помех, но руку убирает.

  • ...Ты что, прямо уже завтра назад хочешь? А я почему узнаю это только сейчас?! Что же борщ... и так дальше? — Ой, а междуцарствие?

Голос у неё делается вкрадчивый, мягкий, скандальный. Ей нравится, что ещё три года назад она была ученица Язычник, что, подняв к полуциркульному классному потолку озабоченное круглое лицо и сцепив под передничком руки в свободных маминых кольцах, рассказывала кивающему из-за стола в окошко Якову Марковичу про переход количества в качество и обратно, а сейчас как не фиг делать может ему голову намылить. Вдруг она вскидывается раскаянно: «Ты это что, из-за мальчика, да? Что он болен? Так ему с ангиной тоже неизвестно ещё, хорошо ли четыре часа в автобусе?.. А до остановки как? На лыжах что ли, с его температурой? Или его на санках? ...А что я бабушке Циле скажу? Вещи собирать...» Про «качество и количество» я ещё, правда, не всё знаю, зато «отрицание отрицания» — это плюс, потому что плюс — это перечёркнутый минус.

  • Тише ты, дура, тише! При чем тут здесь? Я сегодня в церкви совершенно случайно кое-что такое слышал... ну неважно, одним словом: скоро тут может стать очень, очень неприятно. ...Вещи, какие можно, оставим пока — дядя Яков подкинет, как в Ленинград поедет. — И его голос снижается до неслышимости.

  • Чушь собачья! — заявляет Лилька и в один шаг с оборотом отступает к плите.

А отчего не возвращалась ещё с работы хозяйка? Я б услыхал скрип лестницы, как она, переставляя со ступеньки на ступеньку матерчатые кошёлки, заткнутые газетой «Красная звезда», подымается вслед за ними, медленно и грузно, к себе на второй этаж. Она на заставе вольнонаёмная повариха. Полуидиот Яша, улыбаясь, красными костяшками полусогнутых пальцев деликатно подталкивает её снизу в поясницу и бормочет-поёт: Ах матка, ах матка, ступенька, гляди,, сказал кочегар кочегару... и: Сеструхи, насыпьте братишке борща, - сказал кочегар кочегару... Наш дядя Яков Бравоживотовский, кавторанг хозяйственной службы, устроил его на полставки в гараж — катать баки с соляркой и двигать туда- сюда бронебойные ворота с выпуклыми звёздами, крашенными бронзовой краской. За это они нам сдают. К себе на базу ВМФ дядя Яков не мог, потому что Яша с тридцать девятого года и, значит, жил под финской оккупацией, а в погранзону у них допуск как у жителей. На заставе ужин в восемь — значит, давно начался, а посуду ей мыть не надо: у всех пограничников собственные котелки, неизводимо пахнущие солидолом, и алюминиевая ложка за сапогом—в личное время они сами оттирают её с помощью песка и снега. Если у них мальчик пропал, чего же в милицию не заявляют? Или они заявили? В зашлагбаумном посёлке её зовут Райка-Жидячиха, но она русская, это у них фамилия такая странная: «Жидята» — как «опята». Я у них наверху ещё ни разу не был — одна из трёх её старых дочек всегда дома. Две другие днями возятся в дощатой времянке сбоку от пакгауза, где у них летняя кухня и живут блёклые куры с молчаливой козой, варят там что-то, стирают или куют, а едва как стемнеет, подымаются к себе на второй этаж и больше никогда не сходят, и зелёные ставни с вырезными сердечками у них постоянно закрыты. Там, наверху, они иногда неразборчиво что- то поют; наверное, пьяные. Сейчас — нет, только иногда переходят, как слоны, с места на место, роняя мне в постель полумесяцы штукатурки. Поэтому я за оба лета так их и не выучился различать и не знаю, чей он из них сын: все три веснушчатые, белёсые, в подрезанных солдатских сапогах, с толстокостыми замёрзшими коленками, в негнущихся серых платьях, в вязаных кофтах, застёгнутых до подбородка, и в подвёрнутых за уши холщовых платках. Если мне в школе скажут «жид», я с разлёта стучу по хлебалу. Как не фиг делать. Если «еврей» — тоже, потому что они это имеют в виду. На последнем развороте журнала, где список, есть столбец «национальность» — меня легко там отыскать, я самый последний, на букву «Я». Все давно и так знают. Пуся-Пустынников из нашего класса так откровенно и сказал: А ещё еврей называется, когда я в туалете хотел за пятьдесят копеек продать пласт жевачки, который мне подарила двоюродная бабушка Фира, потому что невестка Бешменчиков была с профсоюзной экскурсией в Польше, а какой-то намертво причёсанный третьеклассник с синевой под глазами спросил: а она дуется? а я ответил: не знаю, потому что не пробовал; тогда он застегнул ширинку и ушёл к себе на урок, а Пуся-Пустынников, который сидел на подоконнике и, снимая белым кривым мизинцем табачинки с языка, курил сигарету «Астра» без фильтра, презрительно хлопнул себя пухлой ладонью по широкому белобровому лбу и так и сказал: А ещё еврей называется. Все фоняки так думают, что все евреи от природы умеют делать гешефты, говорит двоюродная бабушка Бася. Дрекмит фефер они умеют делать, а негешефты! Твой отчим,мало ему было, клязьмеру несчастному, воркестре Бадхена играть на треугольнике, так,он тоже решил, чтоон да умеет делать гешефты... Бедная, бедная Женичка... Яков Маркович называет маму — когда я не слышу — что она «декабристка». Но это же, кажется, по истории СССР положительно!? Кроме того, она оставила на меня тысячу рублей, и двоюродная бабушка Фира, которая была до пенсии замдиректора по сбыту объединения «Красный пекарь» («Пресныйкакарь», шутит Перманент) выдаёт Лильке по сколько-то ежемесячно на одежду, питание и досуг. Тыща рублей, мамочки родные! — таких денег даже сразу и не вообразишь; как выглядят «червонец» и «четвертной», я издали знаю, но купюру больше «трояка» ни разу в руках не держал. Однажды я видел ввосьмеро сложенную пятидесятирублёвую — это когда по секрету от двоюродной бабушки Цили дядя Яков показывал мне свою «заначку» под правым погоном летнего парадного кителя.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. " зачем нам чужая земля "

    Список учебников
    ... И НАУКИ КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ II том "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ... факультета международных отношений и НТС КРСу "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ...
  2. " зачем нам чужая земля " (1)

    Список учебников
    ... ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ I том "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ... факультета международных отношений и НТС КРСу "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - ...
  3. " зачем нам чужая земля " (2)

    Документ
    ... ОБРАЗОВАНИЯ И НАУКИ КЫРГЫЗСКОЙ РЕСПУБЛИКИ I том "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - УЧЕБНИК ... факультета международных отношений и НТС КРСу "ЗАЧЕМНАМЧУЖАЯЗЕМЛЯ..." РУССКОЕ ЛИТЕРАТУРНОЕ ЗАРУБЕЖЬЕ ХРЕСТОМАТИЯ - ...
  4. С лебедев р поспелова musica latina

    Документ
    ... 2 Non. M. 3 Quid igitur distant? D. 4 Quod in istis artem quamdam ... повода к столкновению. «Зачем,— он говорит,— водою мутною ... на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам ... СП) iniquus, а, um враждебный, чужой initium, i начало innoxius, а, ...
  5. С лебедев р поспелова musica latina

    Документ
    ... 2 Non. M. 3 Quid igitur distant? D. 4 Quod in istis artem quamdam ... повода к столкновению. «Зачем,— он говорит,— водою мутною ... на земли. Хлеб наш насущный даждь нам днесь. И остави нам ... СП) iniquus, а, um враждебный, чужой initium, i начало innoxius, а, ...

Другие похожие документы..