textarchive.ru

Главная > Книга

1

Смотреть полностью

Митрополит Ташкентский и Среднеазиатский Владимир (Иким).

Слова

в дни памяти особо чтимых святых.

Книга IV.

По благословению Святейшего Патриарха

Московского и всея Руси Алексия II.

Издательский Совет Русской Православной Церкви.

Содержание.

◦ Слово на Зачатие святого Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна (23 сентября/6 октября).

◦ Слово о Преподобном Сергии, игумене Радонежском (25 сентября/8 октября).

◦ Слово о кресте патриаршего служения в день памяти священномученика Тихона, Патриарха Всероссийского (26 сентября/9 октября).

◦ Слово в день памяти преподобного Харитона Исповедника (28 сентября/11 октября).

◦ Слово в день памяти преподобных Кирилла и Марии, родителей Преподобного Сергия Радонежского. О Таинстве Брака  (28 сентября/11 октября).

◦ Слово в день памяти святителя Михаила, первого митрополита Киевского и всея Руси  (30 сентября/13 октября).

◦ Слово в день памяти святого Апостола Фомы. Об истории христианства в Средней Азии (6/19 октября).

◦ Слово в день памяти преподобного Никона, игумена Радонежского (17/30 ноября).

◦ Слово в день памяти святого Апостола и евангелиста Луки (18/31 октября).

◦ Слово в день памяти святого великомученика Димитрия Солунского (26 октября/8 ноября).

◦ Слово в день памяти святого благоверного князя Александра Невского (23 ноября/6 декабря).

◦ Слово в день памяти Святителя и Чудотворца Николая (6/19 декабря).

◦ Слово в день памяти святого праведного Иоанна Кронштадтского (20 декабря/2 января).

◦ Слово в день памяти святителя Петра, митрополита Московского, и всея России чудотворца  (21 декабря/3 января).

◦ Слово в день памяти блаженной Ксении Петербургской (24 января/6 февраля).

◦ Слово в день памяти священномученика Владимира (Богоявленского), митрополита Киевского и Галицкого (25 января/7 февраля).

◦ Слово в день памяти святителя Алексия, митрополита Московского и всея Руси (12/25 февраля).

Слово

на Зачатие святого Пророка, Предтечи и Крестителя Господня Иоанна.

(23 сентября/6 октября)

Неплоды днесь плод священный зачинает, иже напоследок все неплодие душ секирою мысленною отсещи хотяще благодатию.

Из Минеи на 23 сентября

 

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Дорогие во Христе братья и сестры!

Слава родителей – в их детях. Настоящий отец и настоящая мать всем сердцем желают, чтобы их ребенок стал лучше и выше их, чтобы рожденный ими был счастлив. Но в чем оно, счастье человеческое? Поколение за поколением уходят в иной мир, а их земные богатства и удовольствия, честь и власть превращаются в прах. Неразумны родители, хотящие для детей своих только благ смертных, ибо истинное счастье человека – в вечности Господней. Разумен, мудр и богомудр был праведный Захария, отец святого Иоанна Предтечи. Поэтому возрадовался он великой радостью, услышав от Архангела, что ребенок его рождается для вечного счастья, – сын твой будет велик пред Господом... и Духа Святаго исполнится еще от чрева матери своей (Лк. 1, 15).

Слепому материалистическому рассудку судьба святого Предтечи покажется жалкой и убогой. Он не имел ничего из тех безделушек, коими тешится смертный мир: ни вкусной пищи, ни хмельного питья, ни уютного дома, ни женской ласки. Его уделом было раннее сиротство, пустынничество, мученичество. Он был счастлив – счастьем не земным, а Небесным. Он был велик не пред людьми – а пред Богом. Сам Сын Божий и Человеческий, Спаситель мира Иисус Христос засвидетельствовал о нем: Истинно говорю вам: из рожденных женами не восставал больший Иоанна Крестителя (Мф. 11, 11).

Когда родители жалуются на дурное поведение детей, они прежде всего должны спросить самих себя: были ли мы чисты и добры, чтобы дети наши могли унаследовать эти качества? Достойны ли мы высокого дара Божия – в конце жизни обрести в наших детях опору, радость и славу?

Праведные Захария и Елисавета были достойны иметь такого сына, как Креститель Господень. Отцу его Святая Церковь воспевает: Житие твое непорочно обретеся, священства украсися одеждою, и пророчества светоносными сиянии, богоглаголиве блаженне. И матери его говорит церковное песнопение: Нелицемерную любовь к Богу, нелицемерную любовь к ближним имела еси, в заповедях Господних ходя, многославная Елисавето, плод се веры твоея бысть.

Стремление любить и быть любимым заложено Всевышним Творцом в саму природу человека. Естественна любовь между родными, супругами, друзьями. Такая природная любовь может стать ступенькой к любви Божественной: расширяясь, она объемлет все человечество и поднимается до любви к Небесному Отцу, Всесовершенному и Вселюбящему. Это – путь в счастливое бессмертие, в вечное Отчее Царство любимых и любящих. Но увы! Ныне мы живем в мрачные времена, когда даже естественная любовь слабеет, подвергается поруганию, уничтожается.

Поклонники Истинного Бога всегда почитали рождение детей священным деянием. Еще прародителям нашим Адаму и Еве заповедал Всевышний: Плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю, и обладайте ею (Быт. 1, 28). Рождение каждого человека – это дивное чудо, подобное созданию новой вселенной, явление в мир новой души. И родители ребенка творят это чудо вместе с Небесным Творцом. Во времена Ветхого Завела, когда носителями истинной веры были иудеи, этот народ видел в рождении детей благословение свыше. А бездетность, бесплодие для супругов считалось проклятием и позором, карой Божией за их грехи.

Добродетельная жизнь праведных Захарии и Елисаветы протекала у всех на глазах. Но у этой супружеской четы не было детей. И иудеи смотрели на них с подозрением, шептались: должно быть, в этих двоих есть какая-то тайная порочность, иначе зачем же их казнит Господь бесплодием? Но не казнью то было, а испытанием. Святые супруги происходили из знатных иудейских родов: праведный Захария был знаменитый священник, один из первых среди служителей Иерусалимского храма. Однако стыд бездетности, поношение от людей не позволяли этой чете впасть в тщеславие. Горьким лекарством безвинной вины Бог учил избранников Своих смиряться. И они смирились со своей бедой, со своим позором. Уже и надежды не оставалось у них: супруги состарились, давно миновало то время, когда по законам природы они могли иметь ребенка. Но тем большей честью и славой от Господа Правосудного сбылось не просто зачатие ребенка, а зачатие чудесное, рождение не просто сына, а духоносца, великого пред Богом.

Зачатие сына предрек святому Захарии один из высочайших духов Света, Архангел Гавриил – тот же Небесный Архистратиг, который затем благовествовал Пресвятой Деве Марии непорочное зачатие Спасителя мира. По слову святителя Амвросия Медиоланского, «рождение Предтечи долженствовало приготовить к Рождеству Мессии. За одним, меньшим чудом должно было следовать другое, большее. Необходимо было Иоанну Крестителю родиться от неплодной матери, чтобы люди приготовились видеть рождение Спасителя от безмужней Непорочной Девы».

Праведные Захария и Елисавета смиренно таили от людей дарованное им в старости разрешение бесплодия до самого рождения сына. А когда тайное стало явью, те же сплетники, которые прежде поносили святых супругов, изумились и преклонились пред явной к ним милостью Божией. Охваченные благоговейным страхом, люди спрашивали: кем же станет чудесное это дитя? И праведный Захария, исполненный пророческого духа, предрек будущее своего сына: Ты, младенец, наречешься пророком Всевышнего, ибо предъидешь пред лицем Господа приготовить пути Ему, дать уразуметь народу Его спасение в прощении грехов их, по благоутробному милосердию Бога нашего, которым посетил нас Восток свыше, просветить сидящих во тьме и сени смертной, направить ноги наши на путь мира (Лк. 1, 76–79).

Людям Ветхого Завета еще не было даровано спасительное Искупление, вводящее верных в Царство Небесное. Им не было дано глубокое знание Божественной Истины: тайны Господни они прозревали еще как бы сквозь тусклое стекло,гадательно (1 Кор. 13, 12). Но во многих добродетелях были тверды древние иудеи. Они понимали священный смысл продолжения рода, явления на землю новых поколений. Они умели радоваться рождению детей и благодарить за этот дивный дар Всевышнего. Они умели любить столь драгоценных своих детей, и те платили родителям благодарной любовью.

А что мы видим теперь – через две тысячи лет после того, как воссияла людям Любовь Божественная, просветил человечество Свет Христов? Что происходит в России, на протяжении многих веков бывшей оплотом Христова Православия? Мы видим, как в загрубевших, оскверненных грехом сердцах гаснет даже простейшая естественная любовь. Рвется связь поколений: родители восстают на детей, дети – на родителей. Там, где должна царить светлая любовь, водворяется гнусная ненависть. Хуже того: не только блудливые парочки, но иногда даже законные супруги смотрят на детей как на «нежелательный побочный продукт» физического удовольствия. По стране бродят миллионы несчастных беспризорных детей, забытых отцами и матерями, растлеваемых, катящихся в бездну. «Нежеланных» младенцев бросают прямо в роддомах, изначально обрекая их на сиротство. Самое страшное: идет массовое и узаконенное убийство детей в материнских утробах, буднично прикрытое жестоким словом «аборт». За этими чудовищными преступлениями против Закона Божия и чувств человеческих с неизбежностью следует кара несчастной стране: началось вымирание русского народа.

Небесный Отец благословил союз мужчины и женщины не для пошлых развлечений, не для грязного блуда, а для счастья высокого и истинного. Богоустановленный честной брак есть чудо, тайна и Таинство, в котором соединяются не только тела, но прежде всего души двух любящих. Так, праведных Захарию и Елисавету именует Церковь «блаженной двоицей» и воспевает им: Якоже на двоих скрижалех иногда заповеди Своя изобрази Бог, тако благодатию Своею вас просвети, блаженный Захарие со Елисаветою, яко в заповедех Его ходити вам без порока. А когда из плоти и крови благочестивых супругов Бог благоволит создать им ребенка, когда к священной «двоице» присоединяется третий, – это уже образ Троической Божественной Любви. Недаром преподобный Григорий Новый в знаменитом своем видении узрел, как в Царство Небесное вступает «полк благоверных супругов в одеждах из розовых лепестков».

Блаженства совершенного супружеского единения, счастья сбыться «блаженной двоицей» лишают себя те, кто, точно навозные мухи, сцепляются лишь для того, чтобы осквернить друг друга и разлететься в разные стороны. Несчастные блудники не понимают, что обкрадывают самих себя: им никогда не узнать высоких и чистых радостей супружеской любви. Увы! В России это обкрадывание высоких чувств имеет давнюю историю: прежде – на уровне государственной идеологии, в наши дни – при государственном попустительстве и «спонсировании».

Тотальный атеизм в СССР стремился лишить брак его священного смысла. Но в те времена многие супружеские пары хранили хотя бы естественную взаимную любовь и верность. Теперь на смену бездуховному «диалектическому материализму» пришел антидуховный «грязный материализм». «Воинствующее безбожие» сменилось «воинствующей похабщиной». Средства массовой информации заполнились пропагандой всех видов смертного греха: бесстыжей наживы, насилия и разврата. Этот грязевой поток обрушился на сознание народа, и без того обезбоженного тоталитарно-атеистическим режимом. Результатом стало растление общества и разрушение даже элементарных семейных устоев. В вымирании русского народа сбываются слова святителя Иоанна Златоуста: «Когда разрушатся семьи – падут города и низвергнутся государства».

Новоявленные «демократы» принесли с Запада отнюдь не новейшие технологии и финансовое благосостояние – в Россию хлынули канализационные стоки аморализма. Западные теоретики блуда изобрели даже целую науку – «сексологию», хотя верна русская поговорка: дурное дело нехитрое. Святую любовь подобные «ученые» низвели до скотской «техники». Святитель Феофан Затворник предупреждал: «Западом и наказывал, и накажет вас Господь» – это предупреждение в очередной раз оправдывается. Теперь российские СМИ отравляют сознание людей, в том числе и беззащитное детское, порнографией и полупорнографией. Понятия добра и зла перевернуты: целомудрие высмеивается, супружеская верность ошельмовывается, прелюбодеяние и блуд представляются «доблестью». При такой тотальной атаке на нравственность нечего удивляться тому, что гаснут чувства отцовства и материнства, пустуют родильные дома российских городов, средний возраст населения приближается к старческому.

Стыдно слушать демагогию политиков о том, что в России якобы утвердились «свобода слова» и «свобода СМИ». Этой свободой, как и самими СМИ, владеет лишь кучка олигархов, которые нанимают продажных журналистов. А медиамагнаты имеют весьма специфический вкус и преследуют весьма специфические цели. Мало того: грязь льется и с телеканалов, считающихся государственными. Хуже того: государство предоставляет финансовую помощь частным СМИ явно «желтого» толка, то есть народными деньгами оплачивается губительное и гибельное растление народа.

Все грехи, все преступления против Закона Божия находятся в одном смысловом ряду – в ряду диавольском. Сегодняшний блудник – это завтрашний насильник и послезавтрашний убийца. Развратным рабом своих страстей был иудейский царь Ирод-старший, «Великий», убивший собственную жену и собственного сына, приказавший умертвить тысячи младенцев в Вифлееме. Прелюбодеем был Ирод-младший, Антипа, вместе со своей преступной сожительницей Иродиадой обрекший на смерть святого Предтечу Господня Иоанна. Современная Россия представляет собою чудовищное «царство Иродово». Здесь уже не тысячи, а миллионы безвинно убиенных младенцев вопиют к Правосудию Божию от земли. Это дети, умерщвленные в материнских утробах.

Даже бессловесные животные любят своих детенышей, готовы собственную жизнь отдать, защищая их от опасности. А люди с развращенным сердцем, рабствуя сатане, умерщвляют кровных детей своих.

Жизнь человека начинается с момента его зачатия. Церковь всегда знала эту истину. Пока вера во Всевышнего определяла сознание общества, убийство младенца во чреве матери считалось страшнейшим уголовным преступлением, за которое карались и беззаконная мать, и «врач»-детоубийца. Когда материализм помрачил человеческий разум, к нерожденным детям стали относиться как к каким-то «зародышам». Но теперь и наука поняла наконец весь ужас аборта. С помощью современных технических средств снят документальный фильм «Немой крик» с жуткими кадрами: беспомощный абортируемый младенец пытается бороться с надвигающейся на него смертью. Однако и свидетельства науки не остановили массового душегубства: множество женщин стекаются в клиники для убийства своих нежеланных детей, и к их услугам – абортмахеры в белых халатах, имеющие наглость называть себя «врачами». Так блудное зачатие ведет к убийству.

Величайший из рожденных женами, Предтеча Господень Иоанн был рожден в честном браке праведной двоицы – не от страсти и похоти, а от чистой супружеской любви. Зачатие его сбылось не только счастьем родителей, а радостью всего народа Божия на все времена, и стало светлым церковным праздником. Ныне Святая Церковь воспевает: Предтечево узрим зачатие, светлое и честное.

Святой Иоанн еще в материнской утробе был исполнен Духа Святого. Когда Пречистая Богородица, готовившаяся стать Матерью Спасителя, посетила праведную Елисавету, младенец Иоанн взыграл во чреве ее (Лк. 1, 41). Так не родившийся еще Предтеча Господень приветствовал еще не рожденного в мир Христа Господа. Об этом засвидетельствованном Евангелием событии Церковь мудрствует: Елисавет зачат Предтечу благодати, Дева же – Господа славы. Целовастеся обе матери, и младенец взыграся внутрь бо раб хваляще Владыку. Удивишеся мати Предтечева начат вопити: откуда мне сие, да Мати Господа моего прииде ко мне? Да спасет люди отчаянныя, имеяй велию милость.

(Память о дне встречи Матери Божией и матери Предтечевой не вошла в свод общецерковных праздников. Однако в находившемся на территории нынешней Среднеазиатской епархии древнем Хорезмийско-Хвалисском архиепископстве отмечался местный «праздник роз», посвященный этой благодатной встрече. По преданию, Пресвятая Дева поднесла в подарок праведной Елисавете розу, – и православные хорезмийцы в день памяти этого события, 4 мая, украшали свои храмы букетами свежих роз. Христиане Хорезма были единственными во всей древней Центральной Азии, кто сумел сохранить Святое Православие неповрежденным от ересей. Православная община этого города погибла вместе со всем народом, когда монголы подвергли Хорезм геноциду. Однако светоч Хорезмийского архиепископства не угас в истории. В современной Молдавии живет тюркский народ гагаузы, исповедующий Православие, – это потомки древних хорезмийцев.)

Недолгим было земное счастье праведных Захарии и Елисаветы – иметь столь долгожданного, столь нежданного и дивного сына. Царь Ирод усмотрел в прославляемом народом ребенке угрозу своей власти и приказал умертвить его. Иродовы воины убили праведного Захарию прямо в храме, между алтарем и жертвенником, кровь мученика навеки впиталась в каменный пол храма. Спасаясь от палачей, праведная Елисавета бежала с младенцем в пустыню – там престарелая мать Предтечи, не выдержав тягот и лишений, вскоре скончалась. Самому святому Иоанну предстояло «жестокое житие» аскета-пустынника, увенчавшееся мученической кончиной от рук палачей Ирода-младшего. Но за все земные страдания Господь приготовил Предтече Своему и праведным его родителям вечное счастье и вечную славу в Царстве Небесном.

О страданиях праведных в смертном мире святитель Григорий Богослов говорит: «Господь испытывает Своих избранных на земле для того, чтобы вознаградить их на Небе, допускает их быть на земле предметом презрения, чтобы после возвысить их до постижения таин несказанных. Попуская праведникам страдать невинно, Господь чрез это желает объяснить нам также и то, что должны будут претерпеть в другой жизни те, которых Он отвергает, какой строгостью Суда поразит Он грешников, если испытывает страданиями жизнь тех, коих Сам он преисполняет похвалами».

Материализм (отвергнутый уже и современной наукой) – это лишь пустое мечтание грешного рассудка, думающего избежать ответственности за содеянное зло. Атеизм никогда не был научным, это религия, мрачная и холодная религия смерти. Грешник верит в атеизм, поскольку его соблазняет надежда: напакостив в этом мире, уйти в небытие, в полное уничтожение личности, в «ничто». Для таковых грозно звучат слова святого Пророка и Крестителя Господня Иоанна: Кто внушил вам бежать от будущего гнева? (Мф. 3, 7). Богозданная душа человека бессмертна, бессмертие праведных – в Небесном блаженстве, бессмертье нечестивых – в адской бездне.

Страшно прожить дарованную Богом земную жизнь и остаться бесплодным. Ветхозаветные иудеи считали проклятием бесплодие телесное, неспособность к деторождению. Не оставить после себя на земле потомков – это действительно плачевно. Но еще несравненно хуже бесплодие духовное. В ветхозаветные времена унижали бесплодных супругов, но и тогда превозносили назореев, предшественников христианского монашества, в чистоте и целомудрии всецело посвящавших себя Всевышнему. Назореи, как и иноки, не имели детей, но приносили плоды духовные: служили образцом высоких добродетелей, молитвою предстательствовали пред Богом ради спасения народа. Благо, вечное благо тем, кто приносит угодный Господу плод: в честном ли браке рождением и воспитанием детей или в аскетической чистоте подвигами благочестия. Но горе, вечное горе бесплодным, являющимся на Страшный суд Господень с пустой и оскверненной душой. Как деревья со сгнившей сердцевиной срубает топор, так и на опустошившие себя души обрушится секира гнева Божия. Об этом предупреждал святой Иоанн Предтеча, говоря: Уже и секира при корне дерев лежит: всякое дерево, не приносящее доброго плода, срубают и бросают в огонь (Мф. 3, 10).

Секирой для бесплодных душ, для бесплодных жизней стала проповедь святого Иоанна. Страшны слова его для нечестивых, для упорствующих во зле и непотребстве. Но та же проповедь величайшего из пророков даровала великую радость и светлейшую надежду заблудшим и падшим, тоскующим по утраченной чистоте и близости к Отцу Небесному. Предтеча Господень возвещал покаяние, а за покаянием следует прощение от Всевышнего.

Покайтесь, ибо приблизилось Царство Небесное (Мф. 3, 2) – это возвещал святой Иоанн, с этого же начал благовествовать Сам Христос Спаситель. Близко к нам Царство Небесное! И так немного нужно нам, чтобы обрести дорогу в пресветлое Небо. Только покаяться, осознать мерзость скверных дел и помыслов, омыться искренними слезами от налипшей на наши души грязи, решиться твердо более не оскорблять своим непотребством Вселюбящего Создателя, Отца нашего Бога. Тогда – простит Господь. Простит, как бы велики ни были наши былые грехи или даже преступления. Нужно только искренне покаяться, и все содеянное нами прежде зло, словно крупинка ставшего бессильным яда, без следа растворится в океане Божественного милосердия. Покайтесь, ибо рядом с нами Царство Всевышнего!

Блаженный Августин говорит: «Поелику мрак грехов и ночь неверия покрывали весь мир, и люди не могли взирать на Солнце Правды, то святой Иоанн послан был наперед как светильник, дабы очи сердечные, помраченные злобою до того, что не могли сносить великого и истинного Света, привыкли сперва к слабому сиянию светильника, и тогда уже взирали на Небесный Свет, пришедший к нам во Христе... Если бы Господь и Спаситель наш, Который есть Истинный Свет, не послал наперед блаженного Иоанна как светильник, то целый мир не мог бы снести сияния Света Его». Земное наше отечество долго блуждало во мраке безбожия, наши глаза помутились от смутного времени, мы растеряли даже ветхозаветные добродетели. Да станет же для нас, заблудившихся, Предтеча Господень путеводной свечой, чтобы смогли мы созерцать Сияние Христово. Так да вспомним и вновь обретем полузабытый путь в Отечество Небесное.

При богоборческом режиме СССР многие из нас просто не слышали о религии ничего, кроме атеистических пошлостей. Режим делал попытку объявить «безбожную пятилетку», чтобы народ забыл само слово «Бог», потом один малоумный правитель обещал «показать по телевизору последнего попа». Милосердный Господь опрокинул эти безумные замыслы. Сейчас, несмотря на распространяемый «желтыми» СМИ гнилостный туман, брезжит нам Божественный Свет. Открыты храмы, доступны спасительные Таинства Церкви, можно питать разум и сердце духовными книгами, хотя и не из СМИ, но звучит проповедь Слова Божия – с церковных кафедр и в церковных изданиях. Пора прозревать. Пора каждому, кто не хочет погибнуть навеки, покаяться и обратиться к Богу Милосердному. Уже нет ни малейших оправданий тем, кто коснеет в духовном невежестве, грехе и пороке, уподобляясь заклейменным в Евангелии: Будучи помрачены в разуме, отчуждены от жизни Божией, по причине их невежества и ожесточения сердца их. Они, дойдя до бесчувствия, предались распутству так, что делают всякую нечистоту с ненасытимостью (Еф. 4, 18–19).

Пропагандисты греховной мерзости стремятся извратить духовное зрение народа, представляя черное белым, а белое черным. Стараниями этих «порождений ехидны» многие пороки в обществе стали массовыми. Но горе тем, кто попустительствует своим низким страстям, оправдывая себя безумным доводом: «мол, все так делают». Закон Божий един на все времена, и никому из этих якобы «всех», преступников против Пречистого Господа, не будет пощады на Страшном Суде. Святые отцы предупреждают: для всех нераскаянных грешников хватит места в геенне огненной. Верный должен не оглядываться по сторонам, не принюхиваться к дурманящему зловонию лежащего во зле мира, а твердо следовать по прямому пути исполнения заповедей Христа Спасителя.

Возлюбленные о Господе братья и сестры! Мы обладает великим счастьем жить в мире, искупленном Кровью Христовой. Этого счастья не имели ни Предтеча Господень Иоанн, ни святые его родители, ни все праведники Ветхого Завета. Небесный Отец выкупил нас из рабства греху и диаволу, выкупил дорогой ценою – Крестными страданиями Единородного Сына Своего. Мы, люди Нового Завета, получили возможность спастись для вечного счастья в Отчем Царствии не по заслугам нашим, а даром, по неизреченной щедрости Всевышнего. Неужели мы настолько слабы и безумны, что предпочтем Любви Всевышнего – липкие соблазны гнусного диавола, неужто променяем Небо Божие на вечные пытки преисподней? Да не будет с нами того!

Человек – любимое создание Божие, он сотворен не для того, чтобы барахтаться в смрадном болоте греха, а для счастливого бессмертия и высшего величия. О том, как велик может стать подобный нам человек из плоти и крови, мы узнаем, взирая на образ величайшего из рожденных женами – Предтечи Господня. Благодаря подвигу своего жития, подвигу служения Всевышнему в чистоте и непорочности, святой Иоанн стал Богоподобен – подобен Самому Христу Господу. Об этом говорит святитель Димитрий Ростовский: «Предтеча, предшественник Господа, имел во всем некоторое подобие с Господом. В чем же было это подобие? В следующем: один и тот же Архангел Гавриил возвещает зачатие обоих – сначала Захарии, потом Пречистой Деве Марии. Один Бог Отец посылает обоих в мир; посылает Предтечу: Се Аз посылаю Ангела Моего (Мк. 1, 2), посылает и Христа: Егда же прииде кончина лета, посла Бог Сына Своего Единороднаго (Гал. 4, 4). Христос рождается от неискусобрачной Девы, Иоанн – от неплодной состарившейся матери, и о рождении обоих радуются многие. Господь постился в пустыне и Иоанн пребывал в пустынях до самого дня появления своего пред Израилем. Одно начало проповеди: ...начат Иисус проповедати, и глаголати: покайтеся (Мф. 4, 17), и Иоанн прииде... проповедая в пустыни Иудейстей, и глаголя: покайтеся» (Мф. 3, 1–2). Так Иоанн, сообразуясь Господу и в рождении, и в жизни своей, явил себя сообразным Ему и в страдальческой смерти своей. Ибо Господа умертвила злоба иудейская, а Иоанна – злоба Иродиадина. Оба пострадали за грехи людские: Иоанн за грехи Ирода и Иродиады, а Христос – за грехи всего мира. Различие только в том, что смерть Иоаннова принесла не спасение Ироду и Иродиаде, а погибель, смерть же Христова даровала всем желающим избавление».

Предтеча Господень был Всецаря великий воин. Оружие его было не обычное, а духовное. Он вел войну не против людей, а против грехов человеческих. Он сражался с вселенской злобой не ради гибели грешников, а ради их спасения, – даже прелюбодейных Ирода с Иродиадой пытался он спасти своим обличением, и не его вина, что эти преступники остались глухи к гласу вопиющего в пустыне. Секира Духа, которую ковал Предтеча своей проповедью, подобна скальпелю хирурга. Если нас постигает опасный недуг, мы без колебаний ложимся на операционный стол, терпим жестокую боль, чтобы сохранить свою земную жизнь. Покаяние тоже бывает болезненной операцией, если грех успел срастись с нашей душой, уподобиться злокачественной опухоли. Святой Иоанн Предтеча предлагает нам спасительное врачевание, исцеляющую боль покаяния, – по слову архиепископа Иннокентия Таврического, «один взгляд на образ великого подвижника Иорданского производит в незагрубелой совести чувство, подобное тому, какое происходит в ране телесной от прикосновения к ней острия». Но если мы готовы страдать под ножом хирурга ради бренного своего существования, тем паче должны мы принять врачующую покаянную боль ради спасения бессмертных душ наших.

Будем же молиться святому Пророку, Предтече и Крестителю Господню Иоанну, да излечит нас от бесплодия духовного, грозящего нам вечной погибелью. По предстательству величайшего из праведников сотворим же достойный плод покаяния, дабы впредь плодоносить нам добрыми делами, угодными Всевышнему и вводящими в Царство Его.

Всего три Зачатия, три зарождения жизни включила Святая Церковь в число христианских праздников: Непорочное Зачатие Самого Христа Господа – Благовещение Пресвятой Богородицы, Зачатие от праведных Иоакима и Анны Пренепорочной Девы Марии, предназначенной стать Матерью Спасителя мира и Царицей Небесной, и ныне празднуемое нами Зачатие от праведных Захарии и Елисаветы величайшего из рожденных женами, Предтечи Господня Иоанна. После Матери Божией – ближайший он к Престолу Всевышнего, мощнейший в молитве за нас пред Богом Вседержителем. Воспоем же ныне ему со Святою Церковью: Секирою Предтече твоея молитвы, страстей моих терние и помышлений исторгни преткновения и плодоносен мой ум добродетельми, всеблаженне, сотвори. Аминь.

Слово

о Преподобном Сергии, игумене Радонежском.

(25 сентября/8 октября)

Отворите мне дверь тесной келлии, чтобы я мог вздохнуть ее воздухом, который трепетал от гласа молитв и воздыханий Преподобного Сергия, который орошен дождем слез его, в котором впечатлено столько глаголов духовных, пророчественных, чудодейственных.

Святитель Московский Филарет

 

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Возлюбленные о Господе братья и сестры!

Тихим ангелом прошел он по Русской земле. Несказанной тайной овеяна личность Преподобного Сергия. Негромок был его голос, хотя громовая слава его чудес прокатилась по просторам России, облетела вселенную. Легка была его поступь, хотя подвиги его запечатлены на страницах истории, словно железным резцом на камне. Бесконечно близким и родным кажется его образ, но он скрывается в великой тишине. Так некогда Сам Господь явился пророку Илии не в буре и землетрясении, не в громе и молнии, а в дыхании тонкого холода – в сквозном ветерке. Так же тих был пресветлый избранник, посланный Богом на Русскую землю.

Встретив где-нибудь на проселочной дороге старца с посошком, в изношенной рясе, кто мог подумать, что он идет усмирять князей, созидать единую Русь? Кто мог разглядеть этот светоч в согбенном монахе, мозолистыми руками выпалывающего сорняки на огороде? Как просто, как буднично обставлены его чудеса. Голодает монастырь, но не падает манна с неба, не идет дождь из перепелов, а попросту подъезжают к обители невесть кем посланные возы с провизией. Воскресает умерший ребенок, а старец, отгоняя от себя дым мирской славы, заявляет: мол, никакого чуда, закоченел мальчик на морозе, а в теплой келлии отогрелся, ожил... И так во всем: просто, бедно, убого. Что оставил он в наследство? Что хранит Русская Церковь как великие святыни? Деревянную чашу и дискос, деревянный жезл-посошок и деревянную ложку, да еще маленький ножик, которым выстругивал все это Преподобный Сергий. Слепотствующий рассудок, как некогда заглянувший в его обитель невежда, может воскликнуть: «Я пришел видеть именитого пророка, вы же показываете мне какого-то нищего!» Так Всероссийский игумен словно поныне таится от нас в глухом Радонежском лесу.

Не косным разумом, а чутким сердцем русский народ понял величие Преподобного Сергия. Не размышлениями, а силой любви движимы бесчисленные толпы верующих, притекающих на поклон честным его мощам. Необычайно трудно ответить на вопрос: кто он? – но каждая православная душа серебряным благовестом откликнется на произнесение его имени.

И все-таки: откуда эта непостижимость? Неужели был он только гостем из иного мира, существом другим, высшим, и потому непонятным? Нет, он был земной. Как все мы, Преподобный Сергий был «костяной, кровяной и жильный». Но в многовековой, богатейшей истории Церкви немного найдется святых людей, в которых для всех человеческих возрастов так полно и совершенно воплотилось бы понятие Ангел земной и человек Небесный. Весь неуловимый секрет, вся тайна личности Преподобного Сергия – в одном слове: чистота.

Блаженны чистые сердцем, ибо они Бога узрят (Мф. 5, 8), – говорит Христос Господь. Святое сердце, которое Преподобный Сергий хранил и от мельчайших пылинок греха, – вот что сделало его живым храмом Пресвятой Троицы. Именно это ослепительное сияние чистоты заставляет нас опустить грешные взоры, когда мы пытаемся приблизиться к образу Радонежского игумена.

Преподобный Сергий – плоть от плоти, кровь от крови, кость от кости русского народа Божия. Он был сыном жестокого века, когда Русь казалась полудикой страной, когда стонала она от внутренней вражды и ордынского гнета. Лишь недавно обратившаяся из язычества к вере Христовой, Русская земля знала разбои и братоубийства, свирепость и лихость, разгул и отчаяние. Византия, гордившаяся высокой своей культурой, изумлялась: неужели в таком дремучем краю может просиять светильник, подобный святым отцам древности? Но он просиял, наш светоч, – Преподобный Сергий. Игумен Радонежский явил собой, до какого лучезарного сияния может высветлиться, каких Небесных вершин может достичь русская душа, если стряхнет с себя наслоение дремучего греха, если очистится.

Историк В. О. Ключевский пишет: «Преподобный Сергий своей жизнью, самой возможностью такой жизни дал почувствовать заскорбевшему народу, что в нем еще не все доброе погасло и замерло; своим появлением среди соотечественников, сидевших во тьме и в тени смертной, он открыл им глаза на самих себя, помог им заглянуть в свой внутренний мрак и разглядеть в нем еще тлеющие искры того же огня, которым горел озаривший их светоч». Да, светоч Преподобного Сергия возвысил и окрылил Русь. Он стал живым свидетельством правоты Господа Сердцеведца, избравшего русский народ на служение Себе, для славы земной и Небесной.

Преподобный Сергий – Игумен всея Руси, отец-наставник русского народа. Он учит Вечной жизни, учит не книжной премудростью, а самим собою. Его уроки просты: бойтесь греха, будьте тверды в вере и мужественны в подвиге. Милосердствуйте к людям и всей душой стремитесь к Богу. На широких плечах мастерового и аскета он поднял неимоверно тяжкий крест молитвы за страну – и не раз воздвигал из падений возлюбленную свою Россию. Уподобляясь Христу Спасителю, великий любовью своей объемлет он нас сквозь века и пространства. Вот почему так близок нам Радонежский чудотворец. Вот почему с неослабевающей верой и горячей надеждой прибегают к нему и чистые и грешные, и верные и блудные дети Русской земли. Могучий наш Ангел-Хранитель, друг Господень, он скор на помощь всем, из глубины сердца взывающим: Аще убо и недостойны есмы толикого отца  и ходатая, но ты, подражатель быв человеколюбия Божия, сотвори ны достойны чрез обращение от злых дел к благому житию.

Сладостно для русской души, сладко для уст и слуха слово о Преподобном отце нашем Сергии. Поколение за поколением, вновь и вновь обращаются к его образу богословы и проповедники, историки и философы, писатели и художники. Но неисчерпаем чистый родник его земного и Небесного жития: и в самые трудные времена можем мы испить из него живой воды утешения и радости духовной. Только со смирением надо прибегать к этому смиренному богатырю духа, как некогда первый его жизнеописатель преподобный Епифаний Премудрый, признававшийся: «Хотя и побеждаемый своею худостью, помолился я Всемилосердному Богу и Пречистой Богоматери, да вразумят меня грубого, и отверзнут мне уста во исповедание слова, не ради моего недостоинства, но ради молитв святых старцев. И самого Преподобного Сергия призывал я на помощь, да будет мне споспешник и слову способник».

Изумителен этот мир – творение Всевышнего Художника. Бесчисленные чудеса окружают нас, и дивные красоты открываются взору в великом и в малом – в горном хребте и в самоцветном камешке, в звездном небосводе и в слабой травинке. Но из всех богатств вселенной самое дивное и прекрасное – это просветленная душа человеческая, когда в ней начинает сиять образ Творца. Такой явилась душа Преподобного Сергия – озаренная безошибочной чуткостью к Божественной Истине, окрыленная в неуклонном полете к Божественной Любви. Путь святого Сергия – это путь чистоты. Даже раньше, чем глаза его увидели земной свет, душа избранника уже устремлялась к Пречистому Свету Божию.

I. Инок с младенчества.

Богослужение в православном храме ставит человека на границу Небес. В это время мы словно вплотную приближаемся к вечности. Прикосновения Горнего Царства отзываются в сердцах верных трепетом и умилением, покаянными воздыханиями и светлой радостью. Но все же само совершающееся перед нами Божественное действо, приводящее в содрогание ангельский мир, сокрыто от нас как бы завесой. Слаб земной ум, грубы земные чувства, короста грехов обволакивает душу – и нам доступен только образ, только дальний отблеск Превечного Сияния. Погруженность в мирскую суету, духовная слепота и невежество вообще делают человека равнодушным к Небесным явлениям. Лишь по мере очищения сердца, возвышения ума и чувств начинает приоткрываться для нас завеса Таинств Господних. И лишь немногие, чистейшие и высочайшие духом, еще на земле прозревают светозарный смысл Божественной литургии.

Такой великий прозорливец присутствовал на богослужении в скромном сельском храме неподалеку от Ростова. Глаза провидца не видели священнодействия, не созерцали святых икон. Его уши не слышали церковного пения, торжественных молитв. Его ноздри не обоняли благоухания курящегося ладана. Это был младенец, еще не вышедший в мир, еще плавающий в теплых водах материнского чрева. Он еще не видел землю, но уже чувствовал Небо.

Носившая его в себе смиренная праведница Мария знала, что нет для человека ничего нужнее молитвы. Поэтому, готовясь стать матерью новой жизни, как можно чаще посещала она храм Божий, с удвоенным усердием обращалась к Всевышнему – за благодатной помощью себе и еще не явленному младенцу своему. Так, в едином порыве ко Господу, в таинственном общении душ освящались мать и дитя.

Вершилась Божественная литургия. Зазвучали слова Евангелия – это Сам Христос вышел к народу, возвещая сладчайшее Свое учение. И младенец в темном чреве матери почувствовал близость Спасителя – рванулся к Нему навстречу и вскрикнул. Праведница Мария ужаснулась. То было неслыханное чудо: пронзительно-чистый крик нерожденного, узнавшего Бога своего. Началось шествие великого входа: священнослужители несли Святую Чашу и хор воспевал Херувимскую песнь. Это светозарные Архангелы возносили перед глазами людей Царя Небесного, как воины дориносят – поднимают на копьях трон прославленного полководца. Это Сын Божий, одевшись в земную плоть, шел на распятие за грехи человеческие. И во второй раз вскричал ребенок из материнского чрева – порывом любви отвечая на жертвенную Любовь Господню. И вновь затрепетала праведная Мария. А стоявшие поблизости прихожане стали оглядываться, чтобы посмотреть на удивительного младенца, постигшего смысл церковной службы. Но невозможно было им увидеть его.

Совершилась Божественная Жертва. Святая святым! – возгласил священник, приглашая верных вкусить Тела и Крови Христовых. И в третий раз вскрикнул нерожденный младенец – в великой жажде породниться, соединиться с Возлюбленным Господом. Мать, едва не падше от страха, начала плакать.

После службы праведную Марию обступили верующие, прося показать дивное дитя, и мать созналась, что ребенок кричал не на руках, а во чреве ее. Люди изумлялись чуду. А святая мать, охваченная страхом Божиим, приняла это как указание свыше – быть особенно внимательной к своей душе, чтобы сохранить доверенного ей таинственного ребенка. Праведная Мария наложила на себя строгий пост: вкушала только хлеб и воду. Непрестанно взывала она ко Господу в молитвах горячих, сердечных, слезных. Вместе с матерью постился ребенок в ее чреве; на крыльях материнских молитв возносилась его душа к Всевышнему. Так, еще не выйдя на свет, он уже очищался и освящался. Так, еще не рожденный, уже явился Преподобный Сергий аскетом и молитвенником.

Родился мальчик, во Святом Крещении нареченный Варфоломеем. Узнав о бывшем над ним знамении, крестивший младенца священник предрек ему будущее великого избранника Божия, подобного мужам Ветхого и Нового Завета, еще во чреве матери предназначавшихся на служение Всевышнему.

Грудной младенец продолжил свой начавшийся еще до рождения пост: по средам и пятницам он отказывался пить материнское молоко. Отворачивался от груди матери и в те дни, когда она ела мясное. Заметив это, праведная Мария вообще отказалась от скоромной пищи. Воздержание, которому предавался чудесный младенец, поначалу беспокоило его родителей. Но он рос здоровым и сильным. Не «калории и витамины», а Сам Бог выращивал Своего избранника. Так напрасны бывают мнительные заботы и страхи родителей за свое чадо: лучшее упование – это надежда на милость Господню и лучшая охрана ребенку – это молитвы родительские.

Варфоломей произошел от чистых кровей: он родился в святой семье. Высоки были помыслы праведных Кирилла и Марии, чиста и нежна их любовь взаимная, горяча их любовь к Отцу Небесному. Как до рождения материнское тело оберегало младенца от внешней непогоды, так в доме праведных родителей укрыт был Варфоломей от мирской суеты и скверны. Едва ли не раньше, чем имена отца и матери, научился он произносить имя Господа своего Иисуса Христа. Еще не понимая смысла слов, слышал он не пустую и вздорную болтовню, а речи, дышавшие мудростью и любовью, святые молитвы и псалмопения. Еще не проснулся ум, а все чувства ребенка уже тянулись к таинственному миру, открывавшемуся в мерцании лампады, в ликах на святых иконах, в благоговении перед семейной божницей и в красоте храмового богослужения.

Когда разум Варфоломея пробудился, его сердце стремилось уже не к земным, тусклым и обманчивым, блесткам, а к таинственному Небесному сиянию. Святой ребенок спросил себя: что нужно делать, чтобы приблизиться к Царству Божию? – и ему не надо было долго искать ответ. Недаром он так внимательно прислушивался, когда его праведные родители беседовали о духовном. Недаром он так жадно внимал рассказам прохожих паломников, которых всегда любовно привечали в их гостеприимном доме. Он слышал о подвигах святых отцов – иноков, аскетов, пустынников, ради великой любви к Всевышнему отрекшихся от земного мира со всеми его соблазнами и благами. В сердце мальчика загоралась священная ревность: он желал так же пламенно служить Господу, как эти святые мужи. При этом ребенок знал: Бог призывает именно его, Варфоломея, к подобным подвигам. Ведь не раз слышал он от матери о чуде, бывшем с ним еще до рождения, и твердо помнил ее слова: Блюди себя, чадо, ибо ты не наше, но Божие, так как Господь избрал тебя и назнаменовал еще во чреве матери. Из житий святых узнал он, что два крыла возносят подвижника к духовным вершинам: молитва и воздержание. И едва выйдя из пеленок, Варфоломей уже предавался ночным молитвенным бдениям, ограничил свою дневную пищу куском хлеба и глотком воды, а во время церковных постов вообще ничего не вкушал.

Не по детским силам казался такой подвиг. Встревожившись, праведная Мария просила сына, чтобы он пощадил свое тело, пока еще не окреп, пока еще нуждается в пище для роста. А он отвечал: Могу ли не понудить себя воспрянуть к Богу, чтобы Он избавил меня от грехов моих? Мать возражала: Да какие могут быть грехи у ребенка, чтобы так изнурять себя? Но с недетской мудростью ответствовал Варфоломей: Сказано в Писании, что никто не чист пред Богом, если хоть и един день жития его будет, сего ради да не похвалится человек!

Как цепко юный Варфоломей воспринял урок Священного Писания и не оставил его только в памяти, но тут же подчинил ему свою жизнь! Ребенок начал поститься не из неразумного рвения к внешним подвигам (как это часто бывает и у взрослых), а потому, что понял истинный смысл поста. Он воспрянул к Богу в молитве и воздержании, чтобы Бог избавил его от грехов.

Великая мудрость, прозвучавшая в словах малолетнего сына, заставила отступить его святую мать. Праведная Мария поняла, что бдения и пост Варфоломея вызваны не детскими фантазиями, не тщеславным своеволием, а велением Господним. Родители больше не препятствовали ранней аскезе богоизбранного отрока: предали избранника на волю Избравшего. В этом было их послушание Всевышнему и упование на Его милость. И действительно, напрасны были родительские тревоги о здоровье юного подвижника: возмужав, Варфоломей отличался редкими даже для того мужественного века силой и крепостью, никогда и ничем не хворал, хотя за всю жизнь так и не узнал вкуса мясной пищи, отягощающей тело.

Стремясь к христианскому житию, нельзя путать дорогу с ее целью, смешивать внешнее делание с его внутренним смыслом. Изнурение тела: скудость пищи, питья и сна, тяжкие труды аскетов – все это не имеет никакого значения, если не сопряжено со смиренномудрием. Это еще вовсе не служение Богу, а лишь освобождение себя для этого священного служения. Лишения и труды делают тело легким: благодаря этому может окрылиться душа, ибо человек является существом сдвоенной, душевно-телесной природы. Так в аскезе распинается плоть со страстями и похотями, чтобы тело не могло насиловать душу, чтобы никакие земные позывы и нужды не затмевали Небо перед взором подвижника. Без воздержания, без обуздания плоти невозможно достичь духовных высот: иначе отяжелевшее тело неминуемо втянет душу в земную грязь. Поэтому изнурял свою плоть голодом, жаждой и бессонницей юный Варфоломей, чтобы избавиться от грехов ради общения с Пречистым Господом.

Однако и вправду: какие грехи могли быть у ребенка, тем более такого, как Варфоломей, освящавшегося еще в материнской утробе? Ведь мы так часто умиляемся детской чистоте и невинности, любуемся ясными лучиками и чистыми глазами детей. Да, в сравнении со смрадом, которым бывает пропитана «взрослая» жизнь, детские души кажутся благоуханными. Но так ли уж совсем чиста эта чистота раннего возраста? Откуда тогда берутся капризы, жестокие шалости, совершенно дикие выходки маленьких детей, особенно некрещеных? Со времен падения Адама и Евы весь наш род, род человеческий, заражен семенем греха. Это злое семечко есть и в детских душах: если не бороться с ним, оно постепенно прорастает, сначала в дикую травку нечистых помыслов, потом в колючий кустарник скверных привычек, а затем и в темные джунгли страстей и пороков. И человек становится рабом сатаны, несущим в мир гордыню и жестокость, подлость и грязь. Чем раньше душа начинает сражаться с семенем греха, тем легче ей выстоять в чистоте и доброте, стать достойной Всевышнего. Это понимал премудрый ребенок Варфоломей, повторяя истину Божественного Откровения: никто не чист пред Богом, даже если всего один день проживет в падшем мире, на грешной земле.

Внешний христианских подвиг – аскезу – называют еще умерщвлением плоти. Это понятие отпугивает многих непосвященных, видящих в нем что-то вроде самоубийства. Сам образ аскета, изнуренного постом, кажется унылым и безрадостным. Но на самом деле только подвижникам становятся доступны самые высшие духовные радости, истинное земное счастье, переходящее в вечность. Нужно понять, что именно предается смерти в христианском подвиге умерщвления ветхого Адама. Это действительно убийство и похороны всего злого и лживого, что пятнает душу и мешает человеку стать поистине прекрасным, могучим, блаженным. В это сражение со злым семенем в собственный душе с раннего детства вступил Преподобный Сергий, и Святая Церковь воспевает ему:

Радуйся, постом, поклоны, стоянием на молитве, бдением умертвивый плоть свою. Радуйся, умертвивый оную прежде, нежели она жива страстем быше. Радуйся, мертв сотворивый язык противу глаголания скверных, клеветных и ложных; радуйся, мертвы устроивый ушеса противу слышания душевредных. Радуйся, мертвы содеявый руце противу грабления и всяких зол творения, радуйся, мертво сотворивый чрево противу объядения и пиянства. Радуйся, мертвы сотворивый чресла своя противу нечистоты; радуйся, мертвы сотворивый нозе противу течения в путь грешников и на совет нечестивых.

Святой Сергий убил в себе ветхого Адама, стал мертв для всех видов греховного соблазна – и тем воскрес к радости истинной жизни с Богом и в Боге.

Сквозь величие духоносного аввы Сергия проступает образ благочестивого ребенка Варфоломея. Преподобным Сергием воплощен завет Христа быть, как дети, чтобы войти в Царство Небесное. Великий подвижник в трудах и испытаниях, в мудрости и славе остался как дети, то есть сохранил в себе незамутненным свет души, как бы только что вышедшей из рук Творца. В этом как раз и заключается смысл понятия детская чистота. В ребенке еще не проснулись грубые «взрослые» страсти. Он искреннее, горячее, доверчивее и восприимчивее к Божественному, поскольку житейская паутина еще не успела затмить в нем естественный для каждого человека, врожденный порыв к своему Создателю. Игумен Радонежский до конца жития и навеки остался по-детски доверчивым к Небесному Отцу, по-детски пламенным в стремлении к Всевышнему, по-детски простым и всем сердцем открытым для любви к людям. Очищенное и возрожденное, райское детство человечества сочеталось в нем со зрелой мудростью просветителя падшего мира, со славою сынов Нового Завета, призванных Христом к величию детей Божиих.

Конечно, юного Варфоломея в его подвигах вдохновляла и укрепляла благодать Господня: без этого человек не может творить ничего доброго. Делом Промысла Божия было и то, что маленький избранник рос в святой семье. Праведные Кирилл и Мария воспитывали и воодушевляли сына для служения Всевышнему, понимали и лелеяли его святые стремления. Так легче было Варфоломею проникаться необходимой в его будущем иноческой жизни добродетелью – послушанием.

Без послушания нет монаха. Более того, без послушания нет и не может быть христианина. Как сказано в древнем патерике, кто отказывает в послушании старшим, потом начнет противиться духовным властям, так дойдет до неповиновения Самому Богу – и сойдет с ума. Долг послушания родителям или начальникам человек вправе и обязан нарушить только в единственном случае: когда это противоречит величайшему долгу послушания Господу. Недаром, когда человек готовится оставить мир и всецело посвятить себя Богу, еще до иноческого пострига первым его званием становится: послушник. Из трех основ иноческой жизни: послушания, молитвы и поста – послушание называют высшей добродетелью.

Еще в родительском доме Варфоломей явился совершенным послушником. Праведные Кирилл и Мария были мудры: они отличались не слепой любовью к своему дивному чаду, но трезвенно и по-христиански взращивали его: в труде. Варфоломей был послушен и усерден во всем. Он не различал «черных» или «почетных», «мужских» или «женских» дел, но с одинаковой радостной готовностью выполнял то, что ему поручали. У отца учился он мужским ремеслам: плотничать и строить, возделывать землю. У матери перенимал он «женское» мастерство: печь хлеб и шить одежду. Все эти навыки пригодятся ему впоследствии, умелый труд станет одной из главных черт жития Радонежского игумена.

Высок и прекрасен молитвенный подвиг монаха. В нем духовная опора для бытия этого мира, а для самого подвижника – сладость иноческой жизни, обретаемая в Богомыслии и таинственных созерцаниях. Но не станет истинным монахом тот, кто в погоне за этой сладостью пренебрегает соленым потом труда. Святые отцы, великие в молитве и дерзновении ко Господу, в то же время усердно занимались рукоделием. Они знали: всякие «духовные» предлоги к отказу от труда оборачиваются ложью: если тело остается в праздности, вслед за ним расслабляется и ум, теряя способность сосредоточится на молитве, начиная блуждать невесть где. Занятость рук, собранность во внешнем труде, сочетаясь с молитвенным деланием, отнюдь не отвлекают душу от Небес, но взращивают и ее в трудолюбии. Так, Преподобного Сергия, этого земного Ангела, видим мы вскапывающим грядки на огороде или месящим тесто в пекарне.

Юный Варфоломей преуспевал в отсечении от себя мирских соблазнов. Его уже совершенно не манили ни обильная еда, ни лакомства, ни мягкая постель, никакие земные блага. Он был чужд раздражению, гневу, зависти, унынию. Постом и молитвой оберегать душевную и телесную чистоту: это стало его навыком, его жизнью. Память о Боге была с ним всегда, заполняя каждое мгновение, и во сне губы его шептали слова молитвы. Он возносился к боголюбию, ибо искал не своего, а Божия – не славы знаменитого подвижника, а возможности служить Всевышнему. Так он молил Господа: да даст ему всем сердцем и всей душою служить Ему.

Гладким был путь Варфоломея в Горняя. Слишком гладким. При таком быстром восхождении у подвижника может закружиться голова, и здесь его подстерегает самый тонкий и смертоносный из всех соблазнов – тщеславие, порождающее диавольский грех гордыни. Стоит только приписать свои успехи в духовной жизни не всеукрепляющей благодати Божией, а собственным трудам – и возгордившаяся душа опрокинется в пропасть самопревознесения, в сатанинскую прелесть, откуда почти никогда не бывает возврата. Оберегая Варфоломея от этой страшней опасности, Промысл Божий преподал ему суровый урок.

Двенадцати лет Варфоломея отдали учиться грамоте. И благодатный мальчик, еще до рождения ознаменованный чудом юный подвижник, молитвенник и постник... оказался неспособным понять и аза в искусстве чтения, доступного любому заурядному ребенку. Сверстники насмехались над ним и презирали его, учителя наказывали, любимые родители строго и горько укоряли. Все это было очень больно (хотя и очень полезно для его души: так научился он терпеливо переносить незаслуженные обиды и поношения). Но самым мучительным для Варфоломея было сознание того, что безграмотность обрекает его остаться невеждой в Священном Писании, в познании Божества, к Которому так пылко стремилась его душа. Ребенок не был ни в чем виноват, но он с сердечной болью выискивал в себе вину, каялся в неведомом ему грехе, за который карает его Правосудный Бог. Он плакал и молился, молился неустанно и неотступно, прося Всевышнего простить и вразумить его и подать ему вожделенный дар книжной премудрости. Но казалось, что Бог не слышит его. Промысл Господень длил до урочного часа необходимое испытание.

Наконец, когда сознание собственного бессилия прочно запечатлелось в разуме Варфоломея, пришло избавление. Это случилось не человеческими потугами, но чудом Божиим: Господь ясно показывал Своему избраннику, что никакой успех невозможен без Небесной помощи. Мальчик встретил в лесу Ангела Господня в образе старца-инока (словно знаменующего его собственное будущее: вот так же преподобный старец Сергий, никем не узнанный земной Ангел, будет проходить по лесным тропам, спеша на устроение судеб России). Таинственный черноризец, которого Варфоломей зазвал в страннолюбивый дом своих родителей, неожиданно повелел ему читать Псалтирь. Тщетно отрок отговаривался неумением. И вот, из послушания устремив взор на книжную страницу, он вдруг во мгновение ока постиг смысл букв и их сочетаний, начал читать легко и бегло, изумляя всю семью. Так просто оказалось это искусство, казавшееся прежде таким недоступным. Кто был их гость, родители Варфоломея поняли, когда пошли провожать черноризца до калитки – и он перед их глазами исчез, словно растворился в воздухе. Ангел Божий научил Варфоломея грамоте, и из ангельских уст прозвучало пророчество его будущего, подобное предсказанию крестившего его священника: Отроку надлежит сделаться обителью Пресвятой Троицы. Эти слова были еще возвышеннее прежней вести о богоизбранности, ибо покоились на прочнейшей основе: Варфоломей получил урок смирения и превосходно усвоил его.

Если даже такое простое дело, как научиться читать, невозможно без помощи свыше, то что говорить о высочайших деяниях, о достижении христианского совершенства – богопознании, боголюбии, богообщении. Аскет прилагает свою добрую волю к тому, чтобы восторжествоватъ над нуждами и похотями своего тела, но если отступит от него Божественная благодать, он впадет в обжорство и пьянство, в смрадные грехи. Подвижник проводит бессонные ночи, совершает поклоны, произносит священные слова молитв, но без помощи Божией холодны и мертвы останутся его молебствия, безучастно сердце, ум заблудится в кружении помыслов. Трудиться над собой должен человек, чтобы спасти свою душу: Царство Небесное силой берется, и употребляющие усилия восхищают его (Мф. 11, 12), но само спасение есть дар Божий: Если Господь не созиждет дома, напрасно трудятся строящие его, если Господь не охраняет города, напрасно бодрствует страж (Пс. 126, 1). От ревнителя благочестия требуются усилия в борьбе со страстями, воля к единению с Всевышним, но только Сам Бог может даровать ему победу над грехом, возвысить его душу до Своего Царства. Всемилостивый Господь всегда вознаграждает и увенчивает подвизающегося во имя Его, но надобно, чтобы подвижник трудился со смирением.

В молитве, посте и послушании родителям текли годы Варфоломея. Благочестивый ребенок стал боголюбивым юношей. Мирская злоба временами врывалась в быт его семьи: сначала ордынская рать Туралыкова сожгла поместье праведных Кирилла и Марии, потом собственные воеводы-грабители довершили их разорение. Все это усиливало отвращение Варфоломея к бурлящему в мире греху: всей душой отворачивался он от земной неправды, устремляя взоры к Небесной Правде Божией. Спасаясь от нищеты, семья переехала из Ростова в подмосковный городок Радонеж. Братья Варфоломея женились, у них рождались дети. Старший, Стефан, пошел на службу Московскому княжескому дому, блистал мудростью на боярских советах, отвагой в битвах, и более всего – редким для мирянина благочестием. А Варфоломей оставался все тем же смиренным послушником в родительском доме. Жизнь его шла спокойно, без рывков и надрывов, без ярких внешних событий, неторопливо накапливал он внутренние богатства – сокровища души.

Наконец, уже двадцатилетним, Варфоломей заговорил с родителями о своем желании – самом заветном, давно созревавшем в нем. Он хотел уйти в монахи и просил у отца и матери благословения на этот путь. Но праведные Кирилл и Мария были стары и немощны: им тяжко было оказаться без опоры на старости лет. Они молили сына подождать: недолго оставалось им жить на земле, пусть похоронит их – и тогда принимает ангельский иноческий образ, и да будет с ним благословение родительское. Варфоломей послушался: он остался покоить старость отца и матери.

Во внешне сходном положении другой великий русский подвижник, преподобный Феодосий Печерский, отказался повиноваться матери и бежал из родного дома. Но там было иное. Мать святого Феодосия пыталась стать между ним и Богом: требовала, чтобы он не позорил их знатный род отречением от мирских благ, понуждала жениться, насильно втягивала его в мирскую суету. Преподобный Феодосий отверг послушание земной матери ради высшего долга, послушествуя зову Отца Небесного. А Преподобный Сергий Радонежский рос в святой семье. Праведные Кирилл и Мария не только не препятствовали святым стремлениям сына, но вдохновляли его в благочестии. Не в противоречии, а в единении с любовью к Богу была его любовь сыновняя. В такой семье попрать священное чувство к родителям ради спешки к высшим подвигам – это было бы надрывом, страстью, грехом, противным трезвенному духу Православия и велениям Господа Человеколюбца. Как ни горяча была жажда Варфоломея скорее вкусить иноческой жизни, эту жажду укрощала любовь к ближним. Да ему и не нужно было торопиться.

Жизнь Варфоломея в родительском доме не отличалась от монастырской. Молитва и пост, послушание и труд – все как в обители. При этом гармонию маленького семейного «монастыря» не нарушали нередкие среди монашествующих несогласия и нестроения; кровное родство способствовало духовному единству; взаимная любовь укрепляла общее боголюбие. Чего не хватало Варфоломею для вожделенного монашеского звания? Только иноческого обета-клятвы отречься от мирских благ и всецело посвятить себя Всевышнему. Такую клятву Варфоломей давным-давно принес в своем сердце. Иноческий постриг важен бесповоротностью, неотменяемостью, но и до него боголюбивый юноша был тверд на своем высоком пути. Не по букве, но по духу он был истинным монахом с младенчества, еще во чреве праведной матери, воспринявшей подвиг молитвы и поста ради благодатного ребенка.

В том же веке, когда просиял на Руси Преподобный Сергий, в просвещенной Византии возникло учение исихазма. Одним из основоположников исихазма считается святитель Григорий Синаит: он и его последователи достигали чистоты сердца, приводящей к Божественным созерцаниям, через постоянное хранение памяти о Боге. Основой подвигов исихастов была так называемая умная молитва или умно-сердечное делание: непрестанным повторением молитвы Иисусовой – не механическим, но осознанным разумом и заполняющим сердце – они отсекали от себя греховные соблазны, всей душой обращаясь к Богу. На самом деле, подобной же была практика древнейших святых отцов; только те использовали иные краткие молитвы. Так, один подвижник постоянно повторял вопрос: «Что будет?» – приводя себе на ум адские муки грешных и Небесное счастье праведных. Этому древнему духовному опыту исихасты придали богословскую отточенность и тщательно исследовали как пути, приводящие делателя к совершенству, так и многие опасности, подстерегающие его на этом пути. Лучшей основой умно-сердечного делания явилась молитва Иисусова: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго, в которой каждое слово исполнено великого смысла и при этом содержится страшное для демонов имя Спасителя нашего Иисуса Христа. Умно-сердечное делание оказалось столь прочной броней от бесовских козней, что позволяло делателям сохранять высокий покой даже среди мирской суеты. Так из школы святителя Григория Паламы произошло движение лаиков – иноков в миру, не принимавших монашеского пострига, но и среди обычных земных дел хранивших высочайшее благочестие. На Руси исихазм был воспринят Преподобным Сергием Радонежским и его школой. Впоследствии преподобный Серафим Саровский предлагал мирянам для достижения совершенства (то есть святости) «облегченный вариант» исихазма – среди любых дел до полудня повторять молитву Иисусову, а во второй половине дня – молитву Матери Божией: Пресвятая Богородица, моли Бога о нас.

Лаиком в исихастском смысле юный Варфоломей являлся задолго до того, как узнал византийскую теорию. Молитва его была непрестанной. Поэтому, удалившись в Радонежские леса, он сумел отразить бесовские наваждения – бил супостатов призыванием Господа Иисуса Христа и стихами из псалмов. Но не одно это умение помогло ему выстоять в прямом поединке с силами зла, неизбежном при высочайшем подвиге отшельничества. Такой уединенный подвиг выдерживают только иноки, предварительно закаленные долгим пребыванием в общежительном монастыре. По слову преподобного Нила Синайского: Как не бывшее в деле золото, вложенное в плавильную печь, делается чище, так и новоначальный монах, переплавив нравы свои в обители, делается светлым посредством опыта терпения. Приказаниями братий обучается он послушанию, а наказаниями наказующего аввы уготовляется иметь вкорененным долготерпение. Старцы очень одобряют отшельничество, когда оно бывает в свое время, то есть когда кто приступает к нему, усовершившись в добродетели в общежитии.

Отшельничество сразу оказалось по плечу молодому Варфоломею только потому, что домашняя «обитель» заменила для него житие среди иноческой братии. Он пребывал в послушании праведным родителям своим, претерпел и наказания наказующего аввы, тем более полезные для его души, что перенес их без вины, за свои невольные неуспехи в учебе. От любящих родителей принимал он наказания, как от Самого Небесного Отца, и так возлюбил смирение в уничижении. В своей святой семье Варфоломей прошел замечательную школу. Настоятель монастыря призван являться для братии как бы отцом и матерью: будущий Радонежский игумен учился у праведных Кирилла и Марии мудрой родительской любви. На себе испытал он материнскую заботливость и нежность, тонкое понимание духовной жизни сына. У отца учился он расширению сердца – ведь праведный боярин Кирилл был муж cовета, государственный деятель, и болел бедами необъятной Руси. От отца – «игумена домашнего монастыря» – перенял будущий Всероссийский игумен дар сострадания всему своему Отечеству. Из святого родительского дома вынес он милосердие к бедным и страждущим, любовь к странникам. Родительская просьба подождать с принятием монашества для их сына-послушника означала, что ему еще рано покидать «общежитие». Как монах не может уйти в пустыню без благословения игумена, так и Варфоломей не мог уйти в иноки без благословения родительского.

Молодому боголюбцу недолго пришлось сдерживать свое стремление к уединению с Господом. По примеру многих князей и бояр тех времен, праведные Кирилл и Мария незадолго до кончины приняли иноческий постриг в Хотьковской Покровской обители и в монастырских стенах отошли ко Господу. Проводив любимых родителей в последний земной путь, Варфоломей мог предаться высшим подвигам благочестия. Бог послал ему в этом подспорье: в том же Хотьковском монастыре тогда же оказался и его старший брат Стефан, уже принявший монашество.

Стефан стал иноком после постигшего его горя – скоропостижной кончины жены. Верный своей любви к почившей супруге, глубоко благочестивый человек, он искал утешения в Боге. И до своей беды Стефан был ревнителем боголюбия. Теперь острая его скорбь требовала подвигов труднейших и высочайших, которые помогли бы претерпеть сердечную боль. Поэтому так по душе пришлось Стефану предложение младшего брата уйти вместе с ним в лесные дебри на пустынножительство.

Варфоломей любил и почитал Стефана. В родительском доме, где твердо соблюдалась семейная иерархия, он навык послушанию не только отцу и матери, но и старшему брату. По смирению, Варфоломей считал его несравненно выше себя во всех отношениях. А Стефан действительно заслуживал уважения: он обладал пылкой верой, глубоким умом, мужеством. Казалось, что могло быть для Варфоломея лучше, чем такой сподвижник – родной и любимый, имеющий богатый жизненный опыт, уже облеченный в иноческий образ, могущий ободрить и наставить? Виделось, что за широкой спиной Стефана будет Варфоломей в безопасности от искусов пустыннического жития. Однако вышло иначе. Младший оказался духовно сильнее старшего.

Среднеазиатский подвижник архимандрит Борис (Холчев) говорит о Преподобном Сергии: Святая Церковь называет его воином Христа Бога. Почему? Ведь он никогда не был на войне. Он вел другое сражение. Преподобный Сергий от юности понимал, что для того, чтобы избавиться от рабства диаволу, чтобы сбросить оковы греха, нужна борьба неустанная. Воином он именуется потому, что вел борьбу с темными силами, и на эту борьбу получил дар Всесвятого Духа.

II. Друг радонежского медведя.

Маковица (то есть Макушка) – так назывался холм, поросший высокими деревьями, затерянный в глубине Радонежских лесов. С незапамятных времен в народе знали, что это место таинственное; в летописи о нем сказано: глаголет же древний, видяху на том месте прежде свет, а инии огнь, а инии благоухание  слышаху. Сюда-то и пришли Степан и Варфоломей в поисках отшельнического уединения; и Маковица полюбилась им. Всероссийский игумен даже в вечности помнит эту тихую лесную колыбель своего духа: в чудесных явлениях из Небесного Царства он называет себя не громким именем Радонежский, но аз есмь Сергий Маковский.

С приходом двух братьев по крови и духу, Стефана и Варфоломея, ожила тихая Маковица. Приученные в отцовском доме к мужской работе, в два топора рубили они вековые сосны, тесали бревна, ставили келлии. Распоряжался всем Стефан, старший. Он же решал на Маковице главные, духовные вопросы.

Когда они сделали заветное – на своем лесном холме построили храмик, Варфоломей спросил старшего брата: во чье имя будет освящен этот дом Божий? Стефан отвечал строго и назидательно: уж это-то ты должен сам понимать, ведь тебе было предсказано: будешь некогда учеником Святой Троицы и многих научишь веровать во Святую Троицу. Стефан хорошо помнил о чудесах, бывших с младшим братом, и упрекал его в забвении Небесных знамений. Тогда Варфоломей признался: и его затаенной надеждой было освятить церковь во имя Пресвятой Троицы, а спрашивал ради его послушания старшему. И вот, Господь Бог не лишил его исполнения желания сердечного.

Стефан, как старший, ходил в Москву к святителю Феогносту за благословением на освящение храма; он нашел в одном из ближних сел иерея в игуменском сане, который согласился освятить лесную церковь и в дальнейшем иногда посещать ее для совершения Божественной литургии. В совместном подвиге двух братьев Стефан главенствовал. Он мог считать себя, да и в действительности являлся главным основателем скита на Маковице. Еще очень долго Преподобный Сергий-Варфоломей в его глазах оставался только «младшим братишкой» (потому-то однажды впоследствии, уязвленный бесами самолюбия и раздражения, воскликнул он: «Кто здесь игумен? Кто основал сие место?», – когда один из радонежской братии сослался на игуменский авторитет Преподобного Сергия. Что же, известно: и святые падали. То было падение преподобного Стефана, из которого восстал он через покаяние).

В начале жизни на Маковице Стефан действительно являлся опорой совместного подвига двух братьев, его присутствие и руководство укрепляли Варфоломея. Но вот кончились горячие работы по строительству, скит был создан, потекли дни собственно отшельнического жития в молитве и бдениях – и Стефан сник. Он недолго пробыл в Хотьковском монастыре и не успел закалиться в иноческом терпении. Он покинул яркую и бурную, переполненную событиями мирскую жизнь, и перед его мысленным взором то и дело рисовались картины пиров и битв, в которых он участвовал, звучали речи думных бояр о судьбах Руси, тревожащие ум и сердце. Усилием воли отталкивал подвижник от себя эти видения, но они вновь вторгались в его сознание, рассеивая молитву, разрушая возводимые им вокруг себя стены Богомыслия. За картинами прошлого следовали чувства тягостные и гнетущие, придавливающие душу, но это было еще не самое худшее в его состоянии.

Стефан пошел в монахи с горя, а земная скорбь далеко не лучший советчик при принятии ангельского образа. На прямой путь иночества выводит обычно чистое боголюбие, а не житейские беды, и часто те, кто покидает мир из-за каких-то несчастий, оказываются неспособными к иноческой жизни. Монашество не лекарственный пластырь от горя, а особое призвание свыше. Случай Стефана был редкостный: этот ревнитель был призван Промыслом Божиим через земную утрату, но как трудно было ему следовать своему призванию! Милый образ покойной жены оставался кровоточащей раной в его сердце. И во сне, и наяву видел он себя вместе с любимой, мучительно вспоминал тихие семейные радости, нежные слова, свет своего домашнего очага. Вспоминал он и плод их любви: двух детей-малюток, оставленных им на попечение брата Петра. И не было рядом со Стефаном старшего, духовного наставника, который бы сумел смягчить горечь его утраты, научить, как повенчать земную любовь с любовью бессмертной.

Стефан чувствовал, как душу его сдавливает леденящее одиночество Маковицы. От печали мертвела его молитва, каменело сердце: бесконечно далеким и безучастным казался Бог. Рядом был Варфоломей, его любовь и участие порой согревали душу Стефана, в совместных молитвах с этим вдохновенным юношей порой возвращались к Стефану былое умиление и пламенное стремление к Всевышнему. Но разве мог «младший братишка» по-настоящему укротить его тоску? Глядя на неизменно светлое и мирное лицо Варфоломея, Стефан подчас думал с раздражением: «Хорошо ему! В миру он ничего не имел и ничего не терял, теперь легко ему возноситься к Небу!» Изредка появлялся на Маковице самый младший, «служка» своих братьев-подвижников Петр, приносивший им запас хлеба на несколько месяцев. Стефан бросался к нему, жадно расспрашивал о своих маленьких сыновьях, воспитывавшихся в семье Петра. Тот охотно рассказывал, и от этих новостей еще больнее воспалялись сердечные раны Стефана. Наконец, состояние его сделалось невыносимым. От печали и скорби он перешел к постоянному унынию, приближался к отчаянию. В его рассудок все наглее внедрялись страшные помыслы маловерия, ропота, даже хулы – чудовищные мысли, от которых содрогалась его боголюбивая душа. Стефан почувствовал, что сходит с ума. Дальше оставаться на Маковице ему было нельзя. По слову преподобного Нила Синайского: Как пес покушается унести хлеб у младенца, так лукавый помысел – разумение у сердца. Монах пусть испытает себя, может ли с успехом жить в отшельничестве, и если найдет сие для себя невозможным, по недостатку сил, пусть возвратится в общежитие, чтобы иначе, не имея сил противостоять ухищрениям помыслов, не лишиться рассудка. Смирившись со своим бессилием, Стефан принял единственно правильное решение – вернуться к людям. Со слезами простился он с более стойким младшим братом, благословив Варфоломея на продолжение отшельнического подвига.

Стефан ушел в Москву, где вступил в ряды братии Богоявленского монастыря. Там Господь послал утешение его мятущейся душе. Духовно опытные старцы наставили его, как смирять горечь временных земных утрат надеждой на вечную, небесную встречу, как щитом молитвы ограждаться от призраков прошлого, как радостью о Царстве Божием побеждать печаль временного мира. Стефан обрел отраду в подвигах благочестия и преуспел в них, изумляя своею ревностью остальную братию. Здесь, укрепляемый братской любовью сообщества боголюбцев, он оказался даже сильнее других. Он сблизился с подобным себе ревнителем – иноком Алексием, будущим Святителем Московским, великим святым. Замечательные дарования, благочестие и ум Стефана были оценены. Его избрали архимандритом Богоявленского монастыря, он стал духовником великого князя Симеона Гордого и знатнейших русских вельмож. Высоко сделалось поприще Стефана, некогда споткнувшегося на скромной лесной «макушке», откуда еще круче открывалась тропа в Небеса.

Но как же страшна должна была быть жизнь на тихой Маковице, если даже ревнитель Стефан ее не выдержал! Варфоломей оставался совершенно один, затерянный в лесной глуши. Некому было ободрить его, некому было помочь в случае душевных смятений. В сумерках зловещими становились очертания деревьев, чудились отовсюду подкрадывающиеся хищные тени. Не человеческую речь, а завывания ветра, вой и рев диких зверей слышал он.

Менялись времена года: то жара, то сырость, то мороз терзали его тело. Под вечер он размачивал в воде кусочек хлеба, черствого до окаменения, – это была вся его дневная пища. На час-полтора, прислонившись к бревенчатой стене келлии, забывался он сном – это был весь его отдых. Он продолжал рубить лес, корчевал пни, работал на огороде, выстругивал мелкие поделки из дерева – все его «развлечения». Во всем и надо всем была молитва. Таково было житие отшельника.

Рядом с Варфоломеем уже не было старших, да и вообще никаких свидетелей его подвигов не было. Когда тело изнемогало, гудело и разламывалось от трудов, так соблазнительно и простительно казалось позволить себе маленькие поблажки: чуть-чуть побольше сна, лишнюю корочку хлеба... С таких неприметных отступлений нередко начинается падение подвижника: сегодня чуть-чуть, завтра еще немного, а там приходит разленение, наступает расслабление, гаснет ревность по Богу – и начавший делать себе поблажки в мелочах кончает бегством в греховный мир. Но Варфоломей не ослаблял, а все более строгим делал свое житие. С детства он ходил не пред людьми, а пред Богом, и ему не нужно было иных «одобрителей и поощрителей». Всей своей предшествующей жизнью лаика он стяжал не просто постоянную память о Боге, а живое чувство Богоприсутствия.

Молодой русский подвижник еще не знал учения святителя Григория Синаита, но в совершенстве воспринял завет Священного Писания: Всякое дыхание да хвалит Господа – и усвоил уже знакомые ему слова святителя Василия Великого: Не теряй веры, имея пред очами Христа, ради тебя все претерпевшего, и зная, что ради Христа и тебе должно претерпеть зло. И победишь при этом, потому что следуешь за Победителем Царем, Который хочет, чтобы и ты стал участником Его Победы. Итак, вся жизнь твоя да будет временем молитвы. По сути, исихастская практика непрестанного молитвенного делания естественна для каждой благочестивой души. Простейшие формы исихазма проявлялись и в древнейшей Руси. Так, еще князь Владимир Мономах писал в наставлении своим детям: Чем без толку на коне ехать, – езжай, да повторяй: «Господи, помилуй!» Таким «стихийным» исихастом являлся Варфоломей на своей Маковице еще задолго до того, как стал Радонежским игуменом, и, переняв у Византии во всех тонкостях науку умно-сердечной молитвы, прививал этот духовный опыт своей братии.

Жизнь отшельника кажется однообразной: изо дня в день – все те же труды, бдения и поклоны, все те же слова молитв. Легкому и стремительному, склонному к блужданиям человеческому уму так просто «наскучить» этой внешней одинаковостью делания – и вот, пока уста произносят священные слова, ум начинает витать по просторам мира, отвлекаясь на предметы поначалу безобидные, потом все более соблазнительные, пока не погрязнет в каком-нибудь греховном тупике. Такое «молитвоговорение» при рассеянии помыслов только прогневляет Бога. Молитвенное общение с Господом (в чем и заключается смысл монашества) требует высочайшей сосредоточенности. Молитвенник должен укоренить свой разум в Боге, сделать его неподвижным, ибо неизменяем Превечный Создатель. Строгим и пугающим кажется это понятие – неподвижность ума, но не в блужданиях, фантазиях и мечтаниях, а именно в таком неколебимом устремлении ума к Небу постигается сладость молитвы, открываются не сравнимые ни с каким мирским «разнообразием», все новые и новые глубины неисчерпаемой Божественной Любви. Внешне тусклая жизнь молитвенника по внутреннему содержанию бесконечно богаче самой пестрой мирской жизни. Господь уже даровал Варфоломею счастье небесных озарений и созерцаний, а высокая душа, приобщившись к этой Божественной пище, желает только ее и становится нечувствительной ко всем земным приманкам. Варфоломей пламенел в молитве постоянной и незыблемой, и чем больше вкушал Небесного Света, тем сильнее жаждал его. Эта молитва совершенного боголюбия делала его неуязвимым для посторонних помыслов, подобных тем, которые изгнали с Маковицы его брата Стефана.

Мужая в добродетели терпения, Варфоломей никогда и ни с чем не спешил. Два года испытывал он себя в отшельничестве, но все еще медлил с принятием иноческого звания. С детства ощущал он это как свое призвание и предназначение; родители перед своей кончиной благословили его на этот путь, но в смиренной душе оставался вопрос: достоин ли он? Истинное монашество есть образ земного Небожителя, чуждого и высшего всего мирского. От страннолюбивых родителей Варфоломей унаследовал благоговейный трепет перед этим образом; вспоминал он и Ангела Божия, явившегося ему в обличии черноризца. Горячо было желание Варфоломея называться иноком, но торопливость даже в священных делах всегда содержит в себе примесь страсти – неочищенного чувства, противного совершенному боголюбию. Варфоломей ждал, когда Сам Господь сподобит его ощутить в себе силы для иночества, медлил, чтобы исполнить волю не свою, а Божию. Наконец, он почувствовал: по благодати Господней ничто не может ни взволновать, ни устрашить его. Продолжая считать себя недостойным, но уповая на помощь Всевышнего, наконец он понял: настал Божий срок для принесения им иноческих обетов.

Тот же игумен Митрофан, который освятил лесной Троицкий храм и изредка совершал там богослужения, постриг в иноки молодого отшельника. Это произошло в день памяти святых мучеников Сергия и Вакха; в честь одного из них Варфоломей получил новое, иноческое свое имя – Сергий. Это имя знаменовало второе рождение его на земле, рождение в ангельском образе. Варфоломей значит: Сын утешения – истинным утешением сбылся он для праведных своих родителей, с детства утешал Самого Всевышнего своим смирением, благочестием и любовью. Теперь он получил имя Сергий – Высокий, призван был к высочайшему поприщу, и высоко просияла над Русью слава его.

Небесный покровитель молодого русского инока – римский мученик Сергий некогда победил своим мужеством жестоких гонителей. Он был одним из первейших вельмож при дворе императора-язычника, но ради Христа Господа презрел все земное, сказав: Временной славы я не ищу, ибо надеюсь быть удостоенным от Спасителя моего истинной и Вечной жизни в Небесной Славе. Подобно ему, Варфоломей забыл свое знатное боярское происхождение и бросил земное имущество ради служения Богу. Святого мученика Сергия палачи обули в железные сапоги с острыми гвоздями, пронзавшими его ноги, и так гнали из города в город, но он и среди страданий продолжал славить Христа Сладчайшего. Так и Радонежский подвижник добровольно обрек себя на жестокое житие в лесной чащобе, препобеждая голод и жажду, жару и мороз хвалою Всевышнему. После мученической кончины Сергия на его могиле стали совершаться дивные дела: в день его памяти на это место во множестве стекались отовсюду дикие звери, словно обретшие райскую кротость; мирные к людям и между собою, торжественно обходили они гробницу мученика, а затем удалялись. Обращаясь к нему, Церковь взывает: Молитвами святого Сергия да укротит Господь ярость врагов наших, как некогда укротил лютость сих диких зверей – во славу Свою во веки. Мученик Сергий восторжествовавший над палачами-язычниками, по кончине укрощал свирепость диких животных. Такой Небесный покровитель был дан русскому отшельнику Сергию, дабы побеждал он и опасности от диких лесных зверей, и лютость худших из палачей – всезлобных демонов.

Иноческое одеяние стало броней Варфоломея-Сергия в страшной битве. Господь вывел избранника Своего на новый подвиг. Уже не лукавыми нашептываниями, соблазнительными картинками, томительными ощущениями или запугивающими призраками, а с открытым забралом готовилась выступить против него вселенская злоба. Для неподготовленного (точнее – для несвятого) человека вид абсолютного зла невыносим... Являвшиеся в средние века рогатые и хвостатые уродцы или нынешние «инопланетяне с НЛО» – это лишь фальшивые личины, маски материализующихся духов злобы. Никакое человеческое воображение, никакие «фильмы ужасов» и «романы кошмаров» не могут дать представления о действительной чудовищности выходцев из адских глубин. Мы и не подозреваем, какие бездны мерзости и жестокости кроются под услаждающими нас нечистыми удовольствиями, даже так называемыми мелкими грешками. За приманчивой «рекламой» – ложью и лестью бесовской – клубится нестерпимый ужас геенны. Два духовных мира – ангельский и демонский – по противоположным причинам остаются невидимыми для людей. Сознание, замутненное грехом, не выдержит Божественных сияний – при явлении Ангела грешник будет сожжен Светом. Душа, не защищенная броней святости, не устоят против видений преисподней – при явлении демона слабый человек будет сожжен мраком (для погибших грешников эта пытка беспросветным адским огнем продолжается вечно). Даже великие подвижники, делавшиеся по неосторожности игралищем бесов, выходили из таких схваток с искалеченными телами и глубокими душевными ранами. Поэтому, оберегая еще могущих спастись людей от преждевременной смерти, Господь как бы завесой оградил нашу земную жизнь от духовных миров. Только доблестнейшим из Своих воинов ради закалки их отваги попускает Господь вступить в прямые поединки с адскими легионами. Ужас таких встреч, попущенных Богом, довелось испытать Маковскому отшельнику.

Однажды ночью, когда молился он в своем Троицком храме, внезапно расступились стены и ворвался сам диавол во главе своего свирепого сонмища, скрежеща зубами, угрожая подвижнику лютой смертью. Вот когда понадобилось молодому иноку Сергию все его мужество, вот когда пригодилась накопленная им многолетняя практика непрестанной молитвы. Отвратившись от вражеского полчища, он мгновенно припал за защитой к Возлюбленному Господу. И его просвещенный разум, хотя и не вооруженный еще молитвой Иисусовой, среди множества священных слов тут же нащупал верное оружие. Да воскреснет Бог и расточатся врази Его! – из глубины сердца воскликнул подвижник, осенив себя крестным знамением. И хвастливые демоны тотчас трусливо бежали, пораженные грозным для них видением Христа – Победителя смерти и ада.

Некий символ был явлен в этом нашествии темных сил на храм Пресвятой Троицы во время молитвы будущего Всероссийского игумена. Демоны явились в остроконечных шапках и одеждах литовских – в доспехах западных вояк, уже начинавших тревожить Русь. Но, казалось бы, гораздо «уместнее» было бы им облачиться в ордынские костюмы: ведь это ордынцы тогда сеяли страх на Русской земле, это они сожгли под Ростовом отчий дом Варфоломея и заставили его семью покинуть родные края, это они давили Русь жестокими набегами и грабительской данью. Но нет: не с Востока, а с Запада надвигались на Русскую землю коварнейшие и лютейшие враждебные полчища. Явление демонов в западных нарядах было знамением, указывающим, каким врагам должен будет противостоять в урочное время Преподобный Сергий, нисходя с Небесных высот на защиту земного отечества.

После первого своего поражения наглые бесы дерзнули еще раз потревожить молодого инока Сергия в его уединении. Но уже некоторая растерянность была в этом нашествии: не раздавить ужасами воина Христова, а поколебать его «умственными доводами» стремились лукавые духи, восклицая: Что желаешь обрести в этом лесу? Место сие пусто и непроходно для человеков; не боишься ли умереть здесь от глада или от руки душегубцев? Вот и звери плотоядные витают окрест тебя в пустыне, алчут растерзать тебя; и мы тебе здесь многие скорби и страхи творить будем. Если не хочешь умереть напрасною смертью, немедля беги! Ничего не отвечал Варфоломей коварным врагам, но припал к Господу с молитвой, молитвой слезной. Всевышний не оставил верного Своего. По слову жития, Божественная сила внезапно осенила его, и рассеялось полчище бесовское; сердце же его исполнилось сладостью духовной, ибо он уразумел милость Божию, что ему дана впредь и навсегда победа над врагами. Бог даровал подвижнику непобедимое оружие: облек его в преподобие и правду.

Где является Всемогущий Бог, там в страхе бегут диавольские сонмища. Где сияет Небесный Свет, там пропадает всякая тьма. Бесы уже не чаяли запугать Преподобного Сергия. Нет, злые духи сами в панике бежали от духоносного подвижника.

Рядом с могуществом сынов Царства вся мощь ада бессильна, обращается в ничто. Сам гордый «князь тьмы» диавол «и когтем не может шевельнуть», если ему не попустит Господь. Демоны становятся грозны и опасны для человека только если им есть за что зацепиться в его душе: грешник, следующий своим похотям, делается рабом и игрушкой духов злобы. Разумный человек должен иметь не страх перед демонами, а страх Божий – боязнь оскорбить Всевышнего своей нечистотой и утратить Небесную помощь. Святым Господним преисподние чудища не страшны, а только омерзительны; для духоносцев бесы представляются чем-то вроде гадких и пакостных насекомых, наподобие тараканов или мокриц. Преподобный Серафим Саровский говорил о злых духах: отнюдь не: они ужасны, но: они гнусны. По собственной воле, злой или доброй, человек сам подчиняет себя этой гнуси или освобождается от ее власти или страха перед ней. Совершенный страх Господень – страх сына, боящегося любых проступков, которые могут отдалить его от любимого Небесного Отца, – вот что дарует человеку истинное бесстрашие.

После столкновений с адскими чудовищами разве могли испугать Преподобного Сергия сравнительно безобидные лесные животные? Временами вокруг его келлии собиралась стая волков, которые начинали выть. Тело подвижника вздрагивало от естественного страха смерти: инстинкт самосохранения свойствен немощной человеческой плоти. Но молитва святого Сергия мгновенно обращала этот страх на самих хищников, и волки, поджав хвосты, в ужасе убирались восвояси. А впоследствии отшельник даже подружился с одним из своих четвероногих гостей. Однажды Преподобный Сергий обнаружил возле своей келлии здоровенного медведя, глядящего на него умильными глазами. Подвижник понял, что зверь голоден, и подал косолапому «страннику» милостыню: кусок хлеба. Медведю понравилась иноческая пища, и он повадился ежедневно приходить за подачкой. Иногда святой Сергий отдавал ему и последний свой кусок, а сам голодал, говоря себе: 3верь поста не разумеет, а я пощусь для спасения души. Мохнатый друг стал утехой отшельника на его Маковице: после брани с бесами хищные звери не страшны, а приятны.

Человек был создан Всевышним как венец творения, повелитель всего видимого мира. Пока люди были послушны Бегу, и животные смотрели на людей с любовью, слушались их и служили им, украшали их жизнь. Но человек пал и исказил своим падением мироздание. В падшем мире животные стали относиться к человеку с подозрением, страхом или злобой – как бы в отместку за то, что он своим противлением Создателю и их лишил райского блаженства. Однако, если человек в подвиге возрождается в первозданной чистоте и боголюбии, между ним и животными немедленно восстанавливается райская гармония.

Так свирепые хищники-людоеды вдруг становились кроткими, как овцы, и лизали ноги древнеримским мученикам. Так святые Божии переплывали через реки верхом на крокодилах. Так могучие львы, словно котята, ласкались к отшельникам египетских пустынь. Так и «львы северных лесов» – медведи ластились к русским духоносцам, Преподобным Сергию Радонежскому и Серафиму Саровскому. Особенно трогательными были картины дружбы с животными одного из учеников Радонежского игумена, преподобного Павла Обнорского. Святой Павел сам, как птица, жил в древесном дупле, и когда он выходил на поляну, к нему слетались пернатые и садились на голову и плечи, клевали крошки из его рук. На ту же поляну собирались и другие обитатели леса: медведи, лисицы, зайцы, не ссорясь друг с другом, смотрели на преподобного Павла влюбленными глазами, ждали от него угощения и ласки. Святой человек возвращает себе достоинство венца творения – любовь и покорность природы.

В первохристианские времена великими подвигами прославились отшельники пустынь Фиваиды, одной из областей Египта. В лице Преподобного Сергия еще молодая тогда Православная Русь изумила мир явлением светоча, подобного святым отцам древности. Одинаково сурова бывает природа Юга и Севера: равно пригодны для аскетических подвигов были пески египетских пустынь и дебри русских лесов, сходны завывания самумов и метелей, жестоки африканский зной и русский мороз.

Еще до Преподобного Сергия являлись на Русской земле отшельники, соревнующиеся в доблести с пустынниками Египта: так еще во времена равноапостольной княгини Ольги основалась обитель на диком острове Валааме. Но духовный расцвет, изумительное величие Русской Северной Фиваиды началось с тихой Маковицы, где подвизался Преподобный Сергий.

Молодой, двадцатичетырехлетний подвижник уже стяжал высочайшие дары Божии: власть над духами злобы, совершенную молитву, небесные созерцания. Победив в себе все земное, Преподобный Сергий стал духоносцем, живой обителью Духа Святого. Он мог и дальше оставаться в уединении, услаждаясь счастливейшим общением с Господом, восходя от силы в силу. Таков жребий незримых миру молитвенников, само присутствие которых служит этому миру духовной опорой, спасает его от бедствий и окончательной гибели. Сам Преподобный Сергий не хотел для себя ничего иного и лучшего, чем эта длящаяся радость молитвенного уединения с Всевышним. Но Промыслу Божию было угодно не ограничивать этим подвиг Радонежского духоносца. Отшельничество явилось окончательной закалкой души Преподобного Сергия для того, чтобы он мог ярко и открыто светить миру. Стяжав Дух Божий, он призван был последовать Сыну Божию в служении людям.

В житии Преподобного Сергия явственно видится шествие по стопам Спасителя. Пречистая Дева Мать освящала себя в Иерусалимском храме постом и молитвой – сыном праведной матери, подражавшей подвигам благочестия Пресвятой Богородицы, был и будущий Всероссийский игумен. Семья Варфоломея бежала из Ростова в Радонеж от грабительства ордынских и отечественных хищников – в этом словно бы отблеск бегства Святого Семейства от лютости царя Ирода. Как в Назарете юный Иисус был в повиновении у Иосифа и Матери Своей Марии (Лк. 2, 51), так и Варфоломей явился совершенным послушником в доме родительском. Даже мастерство, в котором особенно преуспел Варфоломей, было ремесло древодела – то самое, за которое мир называл Христа плотником и сыном плотника». Господь Иисус постился и молился в пустыне и там победил коварство диавола – следуя Ему, Варфоломей подвизался в посте и молитве на пустынной Маковице и благодатью Божией восторжествовал над демонскими нашествиями. Когда Христос преуспел в премудрости и возрасте (Лк. 12, 52), Он вышел на служение человечеству – и Преподобный Сергий-Варфоломей, достигнув духовной зрелости, был призван на служение русскому народу Божию.

От младенчества сораспявшийся Христу Преподобный Сергий во всем своем житии оставался при всех обстоятельствах мертв для греха – и возглавляя иноческую братию, и проходя по Российским селам и городам, и беседуя со странниками, и вразумляя князей. Ни монастырские нестроения, ни мирские мятежи не могли затронуть чистоты его души, ибо подвиг отшельнический сделал святого Сергия человеком Небесным и ангелом земным. Так Господь наш Иисус Христос выводит на ниву Свою делателей совершенных, так заповедовали и святые отцы древности: Когда покорены страсти, ниоткуда не беспокоят уже враги, и оборонительных оружий не нужно употреблять в дело: тогда можно приступить и к возделыванию душ других.

Iii. Образ купленного раба.

Не может укрыться город, стоящий на верху горы (Мф. 5, 14), – говорит Христос Спаситель. Скромный холм в лесной чаще, Маковица, подвигом Преподобного Сергия преобразилась в духовную вершину, и чистая душа подвижника сияла на Маковице, словно прекрасный Небесный град. Такие места, как незримые магниты, влекут к себе сердца благочестивых людей. Поэтому великаны и богатыри духа, подобные святому Сергию, редко могут спрятаться от мира даже в самых глухих пустынях и дебрях.

Так, повинуясь смутному внутреннему зову, забрел на Маковицу преподобный Василий Сухий. Это был уже пожилой северянин, закаленный в иноческих трудах строгий аскет, прозванный Сухим за то, что истощил свое тело постом. Святой Василий принадлежал к числу людей истинно мудрых – желающих не поучать, а учиться, ищущих для себя достойного наставника, который помог бы им возрасти к совершенству. В таких поисках преподобный Василий сделался странствующим монахом, десятки лет бродил по Руси, дожил до преклонных лет, но нигде не встречал желанного учителя. Но увидев подвижника Маковицы, он вздрогнул от радостного предчувствия. Пред ним был юноша, по земному возрасту годившийся ему в сыновья или даже внуки, но по возрасту духовному – в отцы. Преподобный Василий обладал достаточным духовным опытом, чтобы тотчас понять: перед ним долгожданный наставник, великий в Божественной Истине и Любви. Старец обратился к юноше с мольбой: позволь поселиться на этом месте, рядом с тобой. Тщетно Преподобный Сергий пытался отговорить его, описывая труды и страхования жизни на Маковице, – Сухий только усмехался про себя: что могло испугать этого опытного подвижника, долгие годы стремившегося именно к такому «городу на вершине горы». И Преподобный Сергий сдался на просьбы пришельца: его любовь к уединению была побеждена братолюбием, ведь и Христос Господь говорит: ...приходящего ко Мне не изгоню вон (Ин. 6, 37). Преподобный Сергий взялся за топорик и вместе с пришлым монахом стал строить для него келлию.

Затем, притягиваемые тем же духовным магнитом, на Маковицу начали приходить и другие искатели высокой жизни. Преподобный Сергий и их отговаривал, предупреждал о тяготах и лишениях пустыни. Но они обещали стойко переносить все (хотя слово это сдержали впоследствии не все и не вполне). И святой Сергий увидел в этом волю Господа, желающего устроить на Маковице иноческую обитель. Покоряясь Всевышнему, он сказал пришедшим: С радостью вас приемлю.

Так возник на Маковице маленький Троицкий монастырь. Пришлось продолжить расчистку лесного холма, тяжелые изнурительные работы: рубить деревья, корчевать пни, тесать бревна и доски, строить избушки-келлии. Из всех Преподобный Сергий был первым: первым там, где делалось самое трудное дело. Он успевал всюду и помогал везде. Для телесно слабых он ставил келлии собственноручно. Сам он возвел ограду вокруг монастыря, чтобы остальным было спокойнее, чтобы братия  могли не бояться лесных зверей. Сил у него хватало: Господь укрепил тело подвижника паче двух человек, и это заставляло его еще истовее изнурять себя трудами.

Жизнь обители устраивалась и упорядочивалась. Ежедневно братия собирались в храм на уставные церковные службы (кроме Литургии), совершали храмовые и келейные молебны. И в усердии к молебствиям Преподобный Сергий был первым, – стремясь к тому, чтобы и у остальной братии молитва делалась непрестанной, умно-сердечной. Он первенствовал среди всех и в посте, и в бдениях. В организации монастыря был только один изъян: для совершения Божественной литургии приходилось звать священника со стороны (им был тот самый игумен Митрофан, который некогда освятил храм на Маковице, а затем постриг в иночество Преподобного Сергия). По смирению святой Сергий упорно отказывался от игуменства, так же как и от священства. Однако, хотя он и не имел еще законной власти над братией, все молчаливо признавали его духовное главенство. Они приняли себе за образец постническое житие его. Всего двадцать шесть лет было тогда Преподобному Сергию. Но для всех – и для новоначальных, и для опытных, и для молодых, и для престарелых иноков – он уже являлся аввой – старцем-наставником. Наставлял он свою братию более не словами, а примером своего жития, пламенным боголюбием, которым запечатлевались все его дела, которым сиял его облик. Самим собою учил он: каким должен быть человек Божий.

Но отсутствие в обители игумена могло быть терпимым только до поры. Без законного возглавления монастырская жизнь расслабляется; все чаще начинают возникать разные неурядицы. Великая нужда была в игумене. На время положение исправилось: состарившись, игумен Митрофан решил окончить земные дни на тихой Маковице (именно он, а не смиренный святой Сергий был первым настоятелем Радонежского Троицкого монастыря). С особо радостной готовностью повиновался ему святой Сергий, видя в старце-игумене своего духовного отца, некогда посвятившего его в ангельский образ. Однако старец недолго служил утешением братии, вскоре он отошел ко Господу. Могила преподобного Митрофана стала первой на Маковице, первой могилой святого подвижника, освящающей эту землю.

Среди братии вновь начались недоразуменья и ропот. Все понимали, что святой Сергий не просто самый достойный, но единственно возможный истинный настоятель обители. Его духовное влияние должно было быть наконец приведено в соответствие с авторитетом церковным. Все требовательнее становились братия, то и дело приходившие к своему молодому авве с просьбами: Отче, мы не можем долее жить без игумена и весьма желаем, чтобы ты был нашим игуменом, наставником душам и телам нашим. Ей, святый отче, сего желаем от тебя – только не отрицайся. Но Преподобный Сергий отрицался. За честью игуменства виделся ему смрад мирской славы, который мог отравить его душу.

А о сопряженном с принятием настоятельства Таинстве Священства он и помыслить не мог без ужаса: высокие души понимают, что нет в мире человека настолько чистого, чтобы достойно совершать Страшную Божественную Жертву. Действительно, не было бы достойных и способных к священнослужению, если бы сила Божия не совершалась в немощи. Святой Сергий не хотел для себя ничего, кроме как скончаться в чернецех на месте сем. Наконец, чтобы сломить его упорство, сиротствующие без игумена монахи прибегли к своеобразному «шантажу». Братья заявили авве: раз ты не хочешь быть нам отцом, мы все уйдем отсюда; пойдем в мир, где могут погибнуть наши души, – и перед Судией Всевышним ты ответишь за нашу погибель! Прекрасная распря! Распря, едва ли не превосходнейшая, нежели само согласие, когда смирение старейшего сражается с покорностью младших! Единственная брань, в которой ни одна сторона не теряет, а обе приобретают в каждом поражении, – восклицает по этому поведу составитель жития. Преподобный Сергий сдался на «шантаж», вызванный любовью к нему иноков. Желаю лучше учиться, нежели учить, лучше повиноваться, нежели начальствовать, но боюсь Суда Божия; не знаю, что угодно Богу; воля Господня да будет, – сказал он. Однако Преподобный Сергий еще надеялся, что перед церковным начальством сумеет отговориться своей худостью и непотребностью и выпросит для монастыря другого настоятеля.

Но тихое житие Радонежского духоносца отзывалось на Руси все более громким эхом. Епископ Афанасий Волынский, бывший тогда местоблюстителем Русского митрополичьего престола, уже знал о Преподобном Сергии, и при встрече, по-братски поцеловав его, сразу же заявил: Тебя, сын и брат мой, воззвал Бог от чрева матери твоей; и так ты да будешь отселе отцем и игуменом братии твоей, собранной в новой обители Святой Троицы. Преподобный Сергий пытался еще отказываться, но услышал ласковый упрек святителя: Возлюбленный, ты все стяжал, а послушания не имеешь.

То был необходимый урок. В отшельничестве святой Сергий насыщался уединением с Богом, душа его вкушала сладость Небесной Любви – конечно, он не хотел и боялся чего-то иного. Он был вдали от всего, только телом касаясь земли, а душою обитая в Горняя. Но Господь властно возвращал к земным делам воина Своего, чтобы через него привести к спасению множество душ. А в дольнем мире веления Божии звучат в голосе церковной иерархии, и здесь неподчинение уже не может быть оправдано никаким смирением – это бегство бойца с поля брани, противление Всевышнему. Матерь-Церковь призывала святого Сергия на служение ближним – в той форме, в какой ей было благоугодно. Избранник был достаточно мудр, чтобы раз и навсегда понять преподанный ему епископом урок и не заставлять повторять его дважды. Да, тяжко было Преподобному Сергию принимать игуменский жезл – долг и крест, вверяемый ему Священноначалием. Отныне его уделом становилась не только сладость молитвы, но и мирская горечь. Он должен был предать свою душу за других, то есть подвергнуть себя опасным соблазнам власти и чести, подпасть искушениям при разбирательствах людских раздоров и споров, взвалить на свои плечи груз ответственности за многие человеческие души, сильные и слабые, праведные и грешные. Преподобный Сергий смирился с этой тяжелой ношей, уповая не на свои силы, а на всеукрепляющую благодать Божию. Он покорно принял и страшившее его священство, и жезл настоятеля монастыря. В Троицкую обитель он вернулся в том звании, в каком запомнила его история, – Радонежский игумен.

Кто хочет между вами быть первым, да будет вам рабом (Мф. 20, 27), – говорит Христос. Сделавшись законным возглавителем монастыря, Преподобный Сергий продолжал служить братии, как купленный раб. Он был действительно куплен – приобретен в качестве игумена любовью и доверием иноческой общины. Он служил всем: носил для братьев воду из неблизкого источника, рубил дрова и сам складывал их в аккуратные поленицы у братских келий, шил остальным одежду и обувь. Для храма он катал свечи, готовил кутью, пек просфоры – этого дела он никому не доверял, ибо приносил потом чистые труды благоговейных рук своих для Бескровной Жертвы Богу. Первый по чести, по внешности он никогда не казался первым: больше всех трудился, скуднее всех питался, был одет в самые плохонькие и ветхие одежды. Так, в обитель однажды попал кусок скверной пелесоватой ткани, которую не хотели брать даже неприхотливые иноки. Святой Сергий взял эту материю, сшил из нее себе ризу и носил ее до полной ветхости, покуда не свалилась с плеч.

Однако такое смиренное служение любви Преподобный Сергий сочетал с долгом игуменской строгости. Он не терпел неблагоговейности, праздности, душевредной болтовни среди братии. По ночам Радонежский игумен сам обходил все келлии и радовался там, где брата заставал на молитве, за чтением священных книг или рукоделием, но печалился, когда заставал «посиделки» с пустопорожними разговорами. Виновных в нарушении правил иноческой жизни приводил он к покаянию не только увещанием, но и наказанием, суровыми епитимиями. Так Радонежский игумен явился мудрым и справедливым отцом своих духовных детей: взращивая их души любовью и лаской, но беспощадно искореняя в них ростки греха. Братия не могли не признать за ним права на отеческую строгость: ведь, по завету апостольскому, он правил, не господствуя над наследием Божиим, но подавая пример стаду (1 Пет. 5, 3). Безукоризненность собственного жития была основой его главенствования, душеспасительного для менее стойких в подвигах.

Каждого приходящего святой Сергий предупреждал о том, как трудно переносить лишения и строгость жизни в обители. Кое-кто действительно не выдерживал и покидал монастырь, но на его место немедленно являлся новый насельник. В течение нескольких лет число братии таинственным образом оставалось одинаковыми: их было двенадцать – столько же, сколько было учеников у Христа Спасителя. Верные и любящие иноки прилеплялись к авве Сергию, видя в его наставничестве залог своего спасения для вечности.

Подобно первохристианским общинам, Троицкое братство по праву могло назваться обществом святых. То было собрание ревностных подвижников благочестия, возглавляемое духоносным учителем. Как у древних христиан, проста и скудна была обстановка их жития, сияющая внутренним духовным богатством. Священные книги переписывали они не на пергаменте, а на древесных берестах. Порою не было воска, и вместо свечей храм освещался тусклыми огоньками горящих лучин. Подчас иссякали запасы муки для просфор, не оказывалось вина для совершения Евхаристии, и иноки лишались утешения Божественной литургии. Но, испытав терпение верных, Господь затем посылал им все необходимое. Кто покажет мне малый деревянный храм, на котором в первый раз наречено имя Пресвятой Троицы? Вошел бы в него на всенощное бдение, когда в нем с треском и дымом тлеющая лучина светит чтению и пению, но сердца молящихся горят тише и яснее свещи, и пламень их досягает до Неба, и Ангелы их восходят и нисходят в пламени их жертвы духовной, – восклицает святитель Филарет Московский.

То же духовное притяжение, которое привлекло на Маковицу иноков, стало собирать в глухих Радонежских краях и мирян. Православный люд начал вырубать лес, ставить себе дома, селиться поблизости от святого места. По слову жития, великий Сергий водворился в жилище диких зверей и утвердил обитель свою там, где скитались некогда не одни звери, но и полчища бесовские, и Бог оградил его обитель полками ангельскими. Теперь и народ спешил туда, где веяла Небесная благодать. Тропка, ведущая к Троицкой обители, становилась все протоптаннее. Верующие приходили к Преподобному Сергию и его братии за наставлением, за утешением духовным и в благодарность жертвовали монастырю кто что мог по своим достаткам. По милости Божией этих даяний хватало и на нужды храма, и для пропитания братии, к тому же выращивавшей овощи на своих огородах. Принимая дары христолюбцев, Радонежский игумен, однако, строго-настрого запретил инокам самим выходить из монастыря за подаяниями, ибо святой Сергий знал, каким вредным для подвижника может оказаться общение с миром: по слову святоотеческому, монах возвращается в обитель уже не тем, каким из нее вышел.

Но вот однажды Господь попустил Радонежской братии тяжкое испытание – во укрепление надежды иноков не на людей, а на Всевышнего и дабы утвердить их в доверии к святому игумену. Случилось, что довольно долго в обители не было приношений от мирян, у всех братий подходили к концу запасы провизии... Монастырю угрожала уже не привычная скудость – наступал самый настоящий голод.

Первым, конечно, испытал это на себе Преподобный Сергий. Он вообще не особенно запасался впрок, полагаясь на Бога, Питателя алчущих. А когда братия стала нуждаться, святой игумен немедленно раздал им все, что у него было, а сам остался без куска хлеба. Он привык к строжайшему посту, несколько дней спокойно обходился без пищи, но наконец пытка голодом стала донимать и закаленное тело великого аскета. Тогда святой Сергий вспомнил, что видел у одного из иноков, запасливого Даниила, решето с заплесневевшим, совершенно сгнившим хлебом. Сам Даниил такого «лакомства» есть не мог, а хранил его просто так, на всякий случай. Игумен знал также, что этот хозяйственный инок давно хочет пристроить к своей келлии сени, но почему-то медлит с этим. И Преподобный Сергий пошел к своему послушнику – наниматься к нему в работники.

По поводу постройки сеней Даниил сказал, что ждет плотника из деревни, а когда святой Сергий взялся сделать для него эту работу, выразил хитроватое сомнение: не запросит ли игумен слишком большой платы? Очевидно, практичный Даниил разделял в своем сознании вопросы духовные и житейские. Авва Сергий был его церковным начальством, но в таком домашнем деле с ним можно было и поторговаться. Однако, к удивлению этого хитреца-простеца, игумен сказал, что не возьмет за труд ничего, кроме никуда не годных гнилых хлебов. Даниил с радостью согласился. И Преподобный Сергий, сказав: не беру платы прежде работы, плотничал весь день и только на закате завершил постройку сеней и дозволил своей изнуренной плоти «царскую трапезу». Братия дивились, видя, как игумен вкушает гнилую пищу и дым исходит и от хлебов, и от его уст: изумлялись долготерпению своего старца, что и такую дурную пищу не хотел принять без труда.

Однако не все иноки были так долготерпеливы, как Преподобный Сергий. В обители назревал «голодный бунт». Уже многие открыто роптали на игумена: почему, дескать, даже в такой нужде он не выпускает их из обители просить помощи у мирян? Лучше, мол, разбежаться в разные стороны, чем помирать с голодухи ради игуменской прихоти. Услышав такие речи, святой Сергий созвал братию и стал кротко увещевать: Верую, что Бог не оставит места сего и живущих в нем. И еще не успел он закончить своих речей, как вбежал взволнованный монастырский привратник с радостной новостью: какие-то христолюбцы прислали в обитель целый воз хлеба. Изголодавшиеся монахи повскакивали с мест, но игумен повелел прежде, чем приступать к еде, отслужить Богу благодарственный молебен. Потом хотели пригласить к столу возчиков, доставивших нежданный дар, но те уже успели скрыться. Кто были эти неведомые христолюбцы? Обычные люди, «случайно» в самый нужный момент решившие принести дань почтения обители? Или Небесные гости, пришедшие на помощь Преподобному Сергию по его молитве, как еще в детстве являлся ему Ангел Божий в образе странствующего монаха? Во всяком случае, привезенные в монастырь хлебы оказались необычайно свежими и теплыми, как будто их недавно вынули из печи. И сладки они были необычно – сладостью райской. Будничная обстановка происшедшего как бы служит смирению Радонежского игумена, не хотевшего, чтобы мир славил его за великие духовные дары. О «случайностях» могут говорить лишь те, кто не знает о Промысле Божием, присутствующем везде и во всем. Естественным или сверхъестественным образом пришло избавление голодающей обители – все равно это было чудо, дар Божий святому Сергию за твердость его упования.

В следующем монастырском искушении Преподобному Сергию пришлось уже явно выказать свой дар чудотворца. Вскоре после «бунта голодных» произошел «мятеж жаждущих». Когда отшельники Стефан и Варфоломей поселились на Маковице, они не могли предполагать, что там возникнет монашеская община, и довольствовались небольшим родничком, но его воды было недостаточно, чтобы утолить жажду многочисленной братии. Некоторым инокам надоело мучиться от недостатка воды, и они возроптали на игумена: зачем, мол, основал монастырь на безводном месте? Преподобный Сергий отвечал разумно и кротко: Я хотел безмолвствовать один; Богу угодно было воздвигнуть здесь обитель. Но дерзайте в молитве: если Он в пустыне дал воду непокорному народу еврейскому, то призрит ли вас, работающих Ему день и ночь? Однако кому первому надлежало дерзать в молитве к Всевышнему, как не возглавителю монастыря, чей долг заботиться и о духовных, и о земных нуждах братии? Радонежский игумен, отойдя немного в лес, чтобы укрыться от человеческих глаз, воззвал к Богу Всевидящему.

Господь слышит молитвы праведных. Некогда святой пророк Моисей ради своего народа вывел воду из скалы, ударив по ней жезлом. Так и Преподобный Сергий, осенив крестом лужицу дождевой воды в лесном овражке, извел обильный источник, чтобы утолить жажду своей братии. Пораженные явным чудом, иноки прозвали этот ручей Сергиевой речкой. Смиренный авва строго запрещал им такое название, говоря: Не я, а Господь дал сию воду нам, недостойным. Однако слух о происшедшем успел распространиться. Вода богоданного источника не только утоляла жажду, но и была целебной: к нему приходили болящие, пили чудесную влагу и по вере своей становились здоровыми.

К молве о Преподобном Сергии как о великом подвижнике присоединилась слава чудотворца. Святые отцы видят в даре чудотворений свойство не только бесполезное, но и опасное для его носителя. Бывали случаи, когда совершавшие чудеса аскеты впадали в гордыню и губили свои души. Нередко пустынники, сподобившиеся этого дара, молили Господа взять его обратно. Ведь истинная цель подвигов благочестия – это вовсе не сверхъестественные способности, а чистота сердца, делающая человека причастником Божественной Любви. Для святых людей способность совершать чудеса – это естественный и вторичный дар вселяющегося в них Святого Духа. Причастник Божества делается причастен Господню Всемогуществу и силой, данной свыше, может изменять Богом же установленные законы природы. Для духоносцев это вполне естественно, очень просто, но и очень опасно, особенно для тех из них, кто еще не стал совершен в смиренномудрии.

Преподобный Сергий был призван нести и этот крест – ненужный ему самому, дар мирской славы совершителя чудес. Для такой ноши он был достаточно закален в смирении и достаточно мудр, чтобы приписывать все доброе, совершающееся в нем и через него, не себе, но силе Всевышнего. Богомудрый Сергий хорошо знал истину: без Бога любой человек – ничто, прах, ком грязи. Господь давал смиренному Радонежскому игумену великие дары Духа, овеял его славою чудотворений не ради него самого, но чтобы привлечь к нему изумление и почитание всего народа. Это была «приманка» Божия – к Преподобному Сергию шли за исцелением тела, а спасали через его наставления душу, к нему притягивались славою его чудес, а достигали под его руководством духовных высот. Впрочем, среди приходящих в Троицкую обитель встречались не только простецы, изумленные главным образом чудесами святого Сергия, но и люди духовно чуткие, для которых сверхъестественные дарования были лишь вторичным свидетельством истинного величия Радонежского аввы. Таков был пришелец, с появлением которого на Маковице впервые количество келлий превысило таинственное число двенадцать. Архимандрит Симон был настоятелем богатого многочисленного благоустроенного монастыря в Смоленске. Опытный и в духовных вопросах, и в попечении о хозяйстве обители, он был окружен всеобщим почтением, пользовался беспрекословным послушанием братии. Жизнь его шла «гладко, как по маслу». Услышав о Преподобном Сергии, он немедленно бросил все это и ушел в Радонежскую глушь – растить свою душу вслед высочайшей душе святого Сергия.

При появлении Смоленского архимандрита святой Сергий заикнулся было о том, чтобы уступить именитому пришельцу игуменство в своей обители. Вместо ответа пришедший тихо поклонился ему в ноги. Он искал иной, более высокой чести: стать простым послушником духоносного аввы. Святой Сергий ответил земным поклоном. Эти двое сразу поняли друг друга. Келлия Преподобного Симона стала ближайшей к келлии Радонежского игумена. В почву Маковицы словно бы был вбит второй опорный духовный столп.

После прихода святого Симона Троицкая обитель начала стремительно расширяться. Смоленский архимандрит принес с собою крупную сумму денег и передал их как свой вклад авве Сергию. На эти средства был построен новый обширный храм во имя Пресвятой Троицы, упорядочено расположение келлий, расчищена от леса вся Маковица и участок земли вокруг нее. Радонежский игумен мог теперь пользоваться советами святого Симона, опытного в управлении большим монастырем. Со всех концов Руси на Маковицу приходили все новые подвижники, чтобы пройти духовную школу у Преподобного Сергия. Лесной скит на двенадцать братий начал приобретать черты будущей Троице-Сергиевой Лавры, матери русского монашества. Из малой иноческой общины, апостольской по числу и духу, рождалось величайшее братство, призванное нести свет Христов от края до края Русской земли.

Любовь ко все новым и новым духовных детям расширяла сердце Преподобного Сергия. Это было чувство отцовства: в каждом из своих иноков – безусом юноше или длиннобородом старце – он видел ребенка, родного своего ребенка, которого он должен воспитать и вырастить, которого страшно потерять. Душу каждого Радонежский игумен как бы на руках возносил к Всевышнему. Все обширнее и все напряженнее становилось поле его молитвы – дерзновенных прошений любвеобильного многодетного отца к Отцу всех – Богу. Среди Троицкой братии были подвижники мужественные и сильные духом, но было и немало слабых, а спасти, возвести к святости нужно было всех. Совершить это мог Единый Господь. Именно слабейшие были предметом особых отцовских забот и тревог аввы Сергия.

Неустанно вымаливал, выпрашивал он у Всевышнего благодатную помощь дарованным ему духовным детям, на собственную богатырскую душу брал грехи каждого и оплакивал их. Так однажды молился он со слезами и вдруг услышал таинственный голос: Сергий! Ты молишься о чадах своих, и Господь услышал твою молитву. Посмотри, какое множество иноков, наставляемых под твоею паствою, собрано тобою во имя Живоначальной Троицы! Просиял чудесный свет, и он увидел, как множество прекрасных птиц заполняют обитель и ее окрестности, оглашая воздух вдохновенным пением. А небесный голос продолжал: Подобно тому, как птицы сии, так умножатся и ученики твои и по тебе не оскудеют, если захотят последовать стопам твоим. Преподобный Сергий ощутил великую радость, и первым его порывом было поделиться своим счастьем с кем-нибудь из подвижников. Он начал звать жившего в ближней келлии архимандрита Симона. Тот поспешил на зов аввы, но застал только окончание видения: узрел часть некую чудного света. Святой Сергий рассказал остальное, и вместе возликовали они и восхвалили Бога Всещедрого. Так преподобный Симон, ближайший сотрудник аввы Сергия в устроении дивного духовного сада, Лавры Троицкой, стал его сотаинником в созерцании ее преславного будущего.

Бедность лесного скита, скудость и частая нужда в самом необходимом – это уходило в прошлое. Испытание голодом, разрешившееся «невесть откуда» появившимся возом со сладчайшим хлебом, и испытание жаждой, вслед за которым явилась обильная Сергиева речка, были для Радонежской братии последними искушениями такого рода. С тех пор приношения и пожертвования мирян не оскудевали, а становились все щедрее; одаривать знаменитый монастырь великого чудотворца начали уже бояре и князья. Обитель богатела; на смену скудости надвигалось изобилие. Это была опасность, более грозная всех прежних.

Инок не для того отрекается от мира, чтобы сладко есть и мягко спать в монастырских стенах. Истинная пища монаха – это пост, его покой – это жесткое ложе и бессонные ночи, проводимые в молитвенных бдениях. В богатой обители братия легко может разнежиться; ставшие очень доступными «невинные» поблажки плоти в еде, питье, обстановке могут обескрылить души иноков в подвигах и дерзаниях. Авва Сергий явственно видел эту угрозу и оберегал от нее своих «птенцов». Он твердо взял в свои руки монастырские доходы: из них братия получали только насущно необходимое, и не больше. Иноческая жизнь оставалась так же строга. Только украшался храм, укреплялось хозяйство и большее разнообразие получили монашеские рукоделия, включившие в себя теперь землепашество, а также искусства – художественное переписывание и украшение миниатюрами священных книг и иконопись. Птенцами Сергиевой обители являются величайшие русские изографы преподобный Андрей Рублев и Даниил Черный.

Богатство, дарованное Богом человеку или обществу, – это скрытый призыв Господень радовать и через благотворительность учиться миловать и милосердствовать, расширять сферу любви. Конечно, Всевышний может одним мановением напитать всех голодных, одеть и приютить всех нищих и сирых. Но воля Промысла Божия в том, чтобы человек в нужде получал помощь из рук человеческих, дабы одних научить благодарности, а других состраданию.

Даяния богатых давали Троицкой обители возможность благотворить бедным. Святая обитель являлась лучшим распределителем пожертвований, порукой тому, что ничто из отданных на добрые дела средств не «прилипнет» к корыстным, лукавым рукам. Так во все века благотворительность наилучшим образом осуществлялась именно через Церковь (а не через мирские организации, подобные фондам новейших времен, которыми нередко заправляют бесчестные люди).

Еще в детстве от праведных родителей своих Кирилла и Марии перенял Преподобный Сергий сострадание к нуждающимся и гостеприимство к странникам. Теперь, когда Троицкая обитель стала обладать излишками, могли вполне проявиться и эти добродетели Радонежского игумена. Его монастырь снабжал хлебом нуждающихся, странники и скитальцы проводили в нем суровые зимние месяцы. Не оскудевала рука дающего: чем больше раздавалось, тем щедрее делался поток пожертвований в обитель. При Преподобном Сергии было положено начало знаменитому гостеприимству Троице-Сергиевой Лавры. Обитель благотворила миру, а Господь умножал ее достаток, так что впоследствии даже цари могли брать у нее взаймы на нужды государства. Эта сокровищница милосердия была разграблена самодержцами XVIII века, к стыду и ущербу Русской земли.

Еще не богатая святыми местами, Русь устремилась в паломничество к просиявшему в ней живому угоднику Божию. И это множество гостей было желанно для великого аввы Сергия. Каждый приходящий находил в его обители то, что искал: бедный – милостыню, больной – здоровье, страждущий – утешение, благочестивый – наставление. Даже малых детей, которых приводили с собой паломники, ждала радость: каждого ребенка встречал и благословлял сам Преподобный Сергий, а потом дарил ему игрушки, которые делал своими святыми руками.

Велика была любовь и милость святого Сергия к детям. Зная это, некий родитель, единственный сын которого умирал от болезни, понес ребенка в Троицкую обитель, приговаривая: Если только донесу его до человека Божия, то, конечно, исцелит. Но, как только он с сыном на руках вошел в келлию Радонежского игумена, ребенок тут же скончался. Обезумев от горя, отец его осыпал упреками Преподобного Сергия: дескать, зачем я поверил в твою святость и принес к тебе свое чадо, лучше бы ему умереть дома. Потом он, оставив тельце мальчика в келлии, пошел готовить гроб для сына. Тем временем Преподобный Сергий, сжалившись над обоими, воскресил ребенка своей молитвой. Отец его, вернувшись с детским гробиком, оцепенел от радости и страха, когда увидел сына живым и здоровым. А смиренный чудотворец начал «объяснять» ему: дескать, мальчик и не думал умирать, а просто застыл на морозе, но в теплой комнате отогрелся. Но отец-то знал и понимал, что сын его был мертв: он упал в ноги великому целителю, благодаря его за помощь. Однако Преподобный продолжал отговариваться, а когда это не подействовало, запретил отцу ребенка разглашать эту тайну под угрозой, что тот опять потеряет сына. Так смиренномудрый святой Сергий отсек от себя славу воскресителя мертвых: об этом его чуде стало известно только после кончины Радонежского старца.

Так и во всем угодник Божий отталкивал от себя мирскую честь. Радонежский игумен одевался хуже любого нищего, трудился не в изящных искусствах, а на черных работах. Для духовно близорукого взгляда в нем не было ни вида, ни величия. Так, жестоко разочаровался один любопытный крестьянин, пришедший издалека, чтобы подивиться на чудотворца Сергия. Уже облик святой обители этому простецу не понравился: никакого блеска; все ему показалось нищенским, сиротинским, худостным. Он стал подозревать, что забрел куда-то не туда, и это разочарование перешло в горькую обиду, когда вместо величественного игумена ему указали на какого-то старика в лохмотьях, копавшегося на огороде. Крестьянин подумал, что иноки над ним смеются, оскорбился и хотел уйти прочь. Но из Троицкой обители никто не уходил неутешенным. Сам Преподобный Сергий, оставив огородные грядки, поклонился пришельцу в ноги как самому почтенному гостю и завел с ним кроткую беседу, чем несколько смягчил его гнев и возмущение.

Тем временем к обители подъехал князь, окруженный пышной свитой. Разряженные княжеские слуги оттеснили крестьянина от великого аввы, а затем крестьянин увидел, как сам князь падает в ноги «убогому старику» и просит его благословения. А когда Преподобный Сергий, поцеловав князя, усадил его и сам сел рядом, то и бояре, и княжеские ратники, и иноки почтительно остались стоять. Оказавшись среди толпы, простец недоуменно поинтересовался: что это за монах, что восседает вместе с князем? Ему ответили: разве ты доселе не слышал о Преподобном Сергии? Крестьянин пришел в ужас: он, ничтожный человечишка, только что оскорбил угодника Божия, которому поклоняются князья! Ему начали мерещиться то небесная молния, поражающая его за обиду святого, то княжеские слуги, ведущие его на казнь за преступную дерзость. Он еле дождался отъезда князя и кинулся к «нищему огороднику», моля о прощении. Но святой Сергий обласкал простодушного крестьянина и между прочим заметил в своем смиренномудром духе: Все они ошибаются, один ты имеешь о моем убожестве надлежащее мнение. Однако простецу уже стала открываться разница между внешним блеском и духовным величием. Он ушел восвояси, но с тех пор не переставал думать о встрече с Радонежским старцем – и вернулся в Троицкую обитель, где вступил в число братии и до конца земных дней подвизался подвигом добрым. То было одно из внешне незаметных и истинно великих чудес Преподобного Сергия: своим смирением купил он для вечности душу этого невежды, возвел его к святости и вознес в Царство Небесное.

Злые силы ужасались от одного приближения Радонежского духоносца. Троицкой братии запомнился случай с боярином, который был одержим нечистым духом и безумствовал. Этого несчастного его родня насильно привела в обитель. Еще по пути демон начал вопить из него: Куда вы меня влечете? Не только видеть не хочу, слышать не хочу о Сергии. Когда же святой Сергий осенил бесноватого крестом, тот бросился в воду с криками: Горю, горю страшным пламенем! Это был последний припадок безумия. Придя в здравый разум, исцеленный боярин рассказал: Когда привели меня к Преподобному и он хотел осенить меня крестом, увидел я исходящий из креста пламень великий, которым весь я был объят, и потому бросился в воду, чтобы мне не сгореть. Конечно, это не человеку, а завладевшему им злому духу было ужасно и нестерпимо сияние святыни. Огнь Божественной Любви, которым горел Преподобный Сергий, нес спасение людям, но был страшен ненавистникам-демонам.

Могучий воин Христов, авва Сергий был недоступен для адских полчищ. Но силы злобы не могли смириться с тем, что Сергиев монастырь несет просвещение и вечное спасение множеству человеческих душ. Не осмеливаясь покуситься на самого святого игумена, бесы задумали разрушить его дело. На острова благодати, подобные Радонежской обители, злые духи пытаются воздействовать исподволь, через людей, соблазняя души еще не достигших совершенства подвижников тонкими приражениями тщеславия. Так возникают «монастырские бунты», нередкие именно в тех обителях, где настоятели отличаются высотой жизни и требуют того же от братии. Такой удар по монастырю Преподобного Сергия отличался особым диавольским коварством, поскольку наносился через родного и почитаемого им человека.

Вскоре после Смоленского архимандрита Симона пришел на Маковицу настоятель другой, знаменитейшей обители. Это был Богоявленский архимандрит Стефан, старший брат Радонежского игумена. С великой радостью принял его святой Сергий: оживала память о праведных родителях, о благочестивом детстве, первых совместных подвигах отшельничества. Авва Сергий встретил Стефана, как младший старшего, с почтительной любовью.

Боголюбивая душа Стефана к тому времени истосковалась среди суеты и распрей столичной Москвы. Почет настоятельства в прославленной обители, звание великокняжеского духовника не тешили его: он чувствовал, что близость к вельможам отделяет его от Бога. При Великом князе Симеоне Гордом, правителе сильном и умном, на Руси было спокойно, так что Стефан мог еще сочетать свое сановное положение с высокой духовной жизнью. Но вот скончался князь Симеон, его наследник Василий Красный оказался человеком слабовольным. Снова начались смуты и раздоры. Богоявленский архимандрит ощутил, что его начинает засасывать трясина боярских интриг, знакомых и ненавистных ему еще по мирскому прошлому. Не для того ревнитель Стефан уходил в монахи, чтобы снова оказаться думным боярином. Он все чаще вспоминал тихую Маковицу, сладость совместных молитв с вдохновенным младшим братом, ощущение близости Всевышнего, которое тогда порою наполняло его душу. Стефана неудержимо тянуло в те края, где истинно высоки были его первые иноческие подвиги: то был зов и Промысл Божий. Тогда Стефан не удержался на высоте первоначального порыва; теперь, испытав себя годами монастырской жизни, он думал, что удержится.

Стефан явился на Маковицу не один: он вел за руку двенадцатилетнего мальчика. Став Богоявленским архимандритом, он позволил себе утеху: взял к себе в келлию одного из своих сыновей, прежде воспитывавшегося в семье его младшего брата Петра. Придя в Троицкую обитель, Стефан поставил перед святым Сергием своего ребенка и повелел брату: постригай. Это было против всяких правил. Это совершенно противоречило обычаю Радонежского игумена, который и взрослых-то закаленных подвижников постригал в иноки только после нескольких лет испытания. Но в этом случае авва Сергий смиренно повиновался воле старшего брата и совершил иноческий постриг двенадцатилетнего отрока, дивясь про себя ревностности Стефана, который не щадил для Бога сына своего.

Оказалось, что этот ребенок, инок Феодор, обладает дивной красотой души. Он стал утехой не только своего отца, Стефана, но и своего великого дяди, Преподобного Сергия. Пылким детским сердцем прилепился он к Радонежскому духоносцу, был совершенен в послушании ему и поражал той искренностью, с которой исповедовал перед ним свои помыслы. Однако со временем некоторые его мысли, о которых он так чистосердечно рассказывал, причинили немало огорчений и тревог Преподобному Сергию.

При всей своей неотмирности святой Сергий оставался по-земному привержен семейным своим связям. Это проявлялось в почитании святых родителей, у могил которых по его желанию должны были благословляться паломники, прежде чем идти в Троицкую обитель. От этого проистекало и его смиренное послушание старшему брату. И со всей горячностью не только духовного, но и земного кровного отцовства он привязался к юному племяннику Феодору. Преподобный Сергий видел в нем своего преемника, желал завещать ему настоятельство в Троицкой Лавре. Дивный отрок был достоин любви своего великого дяди, но иные желания рождались в его душе – он жаждал самостоятельности, хотел сам начинать и совершать дела Божии. В этом не было греха, но таились грозные опасности. Что ж, святой Феодор добился своего: этот птенец вылетел-таки из-под крыла Преподобного Сергия и среди тяжких испытаний, в множестве скорбей провел свою жизнь. Он оставался предметом постоянных тревог и молитв Радонежского игумена, вымаливавшего у Господа для своего любимца непреткновенное течение. Споспешествуемый его молитвами, святой Феодор, хотя и прожил на земле краткий срок, успел совершить немало славных дел: стал основателем Московского Симонова монастыря и просиял в сане святителя Ростовского.

В Троицкой обители Стефан оказался на особом положении. По сути, он являлся простым иноком-послушником, но все послушание его заключалось в том, что в затруднительных случаях монастырской жизни Преподобный Сергий обращался к нему за советами и с благодарностью принимал их. Стефан был сам по себе. Ревностный в молитве, посте, бдениях, этим он подавал пример братии. Знаток церковного Устава, он приносил немалую помощь и пользу в организации храмовых богослужений. Старший брат духоносного игумена, имевший к тому же сан архимандрита, обладавший высоким умом, многими достоинствами и заслугами, он сделался в обители как бы вторым лицом после аввы Сергия, и братия относилась к нему с огромным почтением.

Впрочем, в чем-то на особицу жил не один Стефан, но и каждый из братии. Монастырь был особножительный, как и все иноческие обители тогдашней Руси. Общей была храмовая молитва, вместе ходили на работы, необходимые всему монастырю. Но в придачу у каждого инока имелось собственное, отдельное хозяйство. (Поэтому-то могли возникать курьезные случаи вроде того, когда монах-послушник нанял своего игумена в качестве плотника и расплатился с ним заплесневелым хлебом.) У каждого был свой огородик, свой домик-келлия, где всяк устраивался по своему вкусу. Кто-то жил победнее, кто-то побогаче, у кого-то даже водились деньжонки. Так возникали поводы и соблазны к низким чувствам: пустому тщеславию одних, столь же пустой зависти других. Так подкрадывалась к сердцам подвижников ядовитая змея сребролюбия. Инок, накопивший какую-то мелочь «на черный день», уже полагался на эту денежную пыль, а не на помощь Божию. Возникал и смешной, то также губительный грех «мшелоимства»: пристрастие к каким-нибудь красивым вещицам, безделушкам в келлии или к какому-нибудь излюбленному кустику смородины на огороде. Незаметно для себя подвижник начинал полагать сокровище своего сердца не в Царстве Небесном, а в этих денежках, в этих безделках, и такая мелочь вполне могла увлечь его душу в адскую бездну, ибо, по строгому слову Христа, где сокровище ваше, там будет и сердце ваше (Лк. 12, 34). В особножительстве была некая неправильность, ущербность Радонежской обители. Преподобный Сергий остро чувствовал это как угрозу для душ и как преграду на пути к совершенству, а он желал совершенства для всех своих духовных детей.

Особножительность являлась препятствием для достижения одной из главных монашеских добродетелей – нестяжательности. Отрекающийся от мира должен оставить все мирские пристрастия и все имущество – именно все, до мельчайших мелочей, только тогда будет вполне исполнен завет Спасителя избравшим высший подвиг: Раздай имение твое; и будешь иметь сокровище на Небесах; и приходи и следуй за Мною (Мф. 19, 21). И еще говорит Христос Господь: Никто, возложивший руку свою на плуг и озирающийся назад, не благонадежен для Царствия Божия (Лк. 9, 62). Преподобный Сергий был совершенен в нестяжательности. Некогда он отдал все завещанное ему родителями наследство брату Петру и ушел на пустынную Маковицу, не взяв с собою ни гроша, ни ложки, ни плошки. Единожды возложив руку на плуг подвигов благочестия, Радонежский игумен никогда не оборачивался на земные блага, оставался беднейшим среди своих иноков. Но являясь для них отцом-наставником и врачом духовным, он хотел и их излечить от суетных мирских пристрастий.

Перед глазами Преподобного Сергия были образцы первохристианских общин, где ни у кого не было ничего своего, но все... общее (Деян. 4, 32), он знал примеры древнеегипетских монастырей такого же устроения. Но это величие древнего благочестия на Руси могло показаться новшеством, вызвать сопротивление. Для создания общежительного монастыря одного желания игумена было недостаточно: необходим был авторитет более веский. И Преподобный Сергий обратился в православную Византию, откуда на Русь пришла святая вера. Константинопольский Патриархат был тогда главой и учителем Русской Церкви: исходивший из Царьграда совет делался равносилен повелению.

Радонежский игумен послал в Константинополь преподобного Епифания, инока образованного и любознательного, имевшего опыт дальних паломничеств (впоследствии он получит прозвание Премудрого и станет первым жизнеописателем святого Сергия). Посольство оказалось необычайно плодотворным. В Царьграде уже знали о дивном Радонежском подвижнике, неожиданно появившемся на Руси – «диком Севере православного мира». Преподобного Епифания, скромного посланца из Радонежа, принял сам Святейший Патриарх Филофей, муж высокой мудрости, ученик святителя Григория Паламы. Среди многих наставлений, полученных от Патриарха, преподобный Епифаний почерпнул от него науку исихазма. Вернувшись на родину, он осведомил Радонежского игумена о тонкостях умно-сердечного делания: этот духовный опыт, возводящий на вершины богообщения, святой Сергий мог теперь представить своим ученикам. Что же касается вопроса о наилучшем устроении монастырской жизни, по этому поводу Патриарх Филофей устными советами не ограничился.

На Русь, на затерянную в лесных дебрях Маковицу, прибыло ответное посольство Цареградского Патриарха. Смиренный святой Сергий отказывался верить, что высокие гости посланы к его худости. Но по велению и в присутствии Российского Первосвятителя митрополита Алексия было читано ему и его братии послание Святейшего Патриарха: Божией милостью архиепископ Константинограда, Вселенский Патриарх Кир-Филофей: о Святом Духе сыну и сослужебнику нашего смирения Сергию: благодать и мир и наше благословение да будет с вами. Слышали мы о Боге житие твое добродетельное, и весьма похвалили, и прославили Бога. Но единой главизны еще не достаточествует тебе, ибо не общее житие стяжал. Понеже ведаешь, преподобный, и сам Богоотец пророк Давид, все обнявший разумом, ничто столько не похвалил, говоря: «се ныне, что добро или что красно, но аще жити братии вкупе» (Пс. 132, 1). Потому же и я совет благой даю вам, да составите общее житие, и милость Божия и наше благословение да будет с вами.

Этот благой совет, утвержденный еще и на слове Священного Писания, на деле являлся повелением, непререкаемым приказом Вселенского Патриарха. Теперь в соответствии с желанием собственного сердца Радонежский игумен мог с полным правом доставить общее житие в обители. Так он и поступил: всей братии было строго запрещено называть что-либо своим. За образец были взяты древние монастыри, о которых святитель Иоанн Златоуст писал: Там не говорят: это – мое, это – твое; оттуда изгнаны слова сии, служащие причиною бесчисленных распрей. Корни общего жительства уходят еще глубже, во времена апостольские, когда у множества уверовавших было одно сердце и одна душа; и никто ничего из имения своего не называл своим; но все у них было общее (Деян. 4, 32). Таковы были первохристианские общины – это же понятие по-латыни обозначается словом коммуна.

Коммуна, коммунизм – в нынешнем веке за этими словами видится призрак гражданских войн, тоталитарных режимов, гигантских концлагерей, жесточайших гонений на Церковь, попыток превратить сотни миллионов живых людей с живыми душами в «колесики и винтики» государственных машин. Да, именно таков коммунизм безбожный, материалистический, который отличается от первохристианских коммун, как земля от Небес. То был поистине диавольский трюк: при внешнем сходстве все понятия подменены, перевернуты, поставлены с ног на голову. У древних христиан – одно сердце и одна душа: их общины сплачивались любовью друг к другу и к Господу. У большевицких агитаторов – «классовая борьба»: на зависти и ненависти бедных к богатым строились их злобные теории. Не ради земных выгод, а ради Царства Божия верные складывали свое имущество к ногам апостолов. Материалисты, призывая «экспроприировать экспроприаторов» – грабить чужое достояние, сулили «рай на земле» – без Бога и против Бога. В России большевикам удалось соблазнить и совратить православный народ приманкой «справедливого равенства», но эта их «справедливость» обернулась кровавой и гнусной ложью. Мыльным пузырем вздували коммунисты украденные у христианства, чуждые их схемам идеалы «самоотверженного служения обществу». «Колесики и винтики» должны были отрекаться от самих себя, – но ради чего? Ради бездуховного, скотского «земного рая»? Как мало этого для живой человеческой души! И когда начал рассеиваться дурман «революционного энтузиазма», все меньше становилось оболваненных «самоотверженных коммунистов». Захватив власть с помощью братоубийственного насилия, только насилием богоборческий режим мог длить свою власть, пока не лопнул, окончательно изверившись сам в себе. Большевицкая ложь, спекуляция на низких свойствах человеческих душ привели к распаду и позору великую Российскую державу.

Сам Всевышний Создатель не насилует свободную человеческую волю. По доброй воле отрекались древние христиане от земных имуществ, составляя свои коммуны одной душой и одним сердцем. Недаром святой Апостол Петр упрекал тех, кто пытался лукавить при вступлении в сообщество верных: Чем ты владел, не твое ли было, и приобретенное продажею не в твоей ли власти находилось? (Деян. 5, 4). Полное отсечение от себя земных благ и пристрастий, отречение от самих себя (то есть от оземлененности ветхого Адама в своей душе) есть подвиг, доступный лишь высоким душам и совершающийся только ради высочайших целей: ради Бога и Его Царства. Нелепо требовать подвига от всех людей: есть слабейшие, спасающиеся в миру через благочестие и добрые дела, и есть сильнейшие, искатели совершенства, избирающие для себя тяжкий крест иночества. Совершенный монах – это человек, совершенно отрекшийся от мира, и в такой мере совершенства нет и не может быть насилия. Преподобный Сергий никого не принуждал, вводя в Троицкой обители строгое общежитие.

Запреты действительно были жесткие: никаких собственных огородиков и безделушечек, а тем более денег; никаких поблажек любителям побаловаться или полакомиться чайком отдельно от братии – даже чашу воды инок мог выпить только в общей трапезной. Тех, кому такие строгости пришлись не по нраву, никто не удерживал, и некоторые действительно ушли с Маковицы в более вольготные, особножительные монастыри. Но и среди оставшихся оказались ропотники: внешне подчинившись требованиям общежития, в душе они не могли смириться с таким ущемлением их самости. Зревшее в них раздражение временами прорывалось наружу, болезненно отзываясь на жизни Радонежской общины. Письмо из Константинополя стало забываться, новый Цареградский Патриарх Каллист I был вынужден отправить в обитель Преподобного Сергия послание – увещание к братии о послушании игумену. Но и это не помогло.

Положение иноков, тосковавших по особному житию, оставалось межеумочным, ибо они не имели доброй воли к совершенной нестяжательности. Против них был авторитет далекого Царьграда. Против них было желание святого митрополита Алексия, горячего сторонника общежительного монашества. Против них было повеление аввы Сергия, богомудрого наставника и чудотворца. Умом они его понимали и принимали, но вот косные, не очищенные еще сердца их упрямо цеплялись за собственность. Казалось бы, открытое сопротивление столь высоким авторитетам и такому великому игумену невозможно и недовольные могли только уйти из обители или смириться. Однако у потаенного «монастырского бунта» нашелся-таки вожак, влияние которого могло потягаться с властью самого Радонежского игумена. Это был Стефан, старший брат Преподобного Сергия.

До поры Стефан как бы со стороны наблюдал за происходящим; теоретически он даже одобрял введение общежития. Ему казалось само собой разумеющимся, что никакие новшества не затронут его лично. Однако любовь и почитание старшего брата не могли понудить святого Сергия забыть о его долге настоятеля. В общежительном Троицком монастыре не должно было быть никаких «особых». И вот однажды Радонежский игумен вошел в келлию Стефана, молча собрал и вынес оттуда все лишнее.

Стефан с трудом удержался от вспышки гнева. Может быть, среди изъятого таким образом имущества оказалась какая-то вещица, хранившаяся в память о покойной жене. Преподобный Сергий не обязан был это знать, зато опытный и разумный инок Стефан должен был понимать, что любовь хранится не в памятных вещицах, а в сердце. Но Стефан не хотел ничего понимать: недобрые чувства помутили его разум. К этой внутренней смуте немедленно приразился опаснейший демон – троерожный бес тщеславия. Стефану вспомнились его «заслуги»: сан Богоявленского архимандрита, звание великокняжеского духовника – и еще более «величественный» уход от всего этого в захолустье Сергиевой обители. И кем был в его глазах Преподобный Сергий? – «Младшим братишкой». Недаром говорил Господь: Не бывает пророк без чести, разве только в отечестве своем и в доме своем (Мф. 1, 57). Для всех других святой Сергий мог являться старцем-наставником. Но Стефан-то помнил послушного отрока Варфоломея, не забывал о его «тупости» в обучении грамоте, от чего тот излечился только чудом. Да и сама обитель на Маковице основывалась под руководством старшего, Стефана, и это по его благословению монастырский храм был поименован в честь Пресвятой Троицы. А вот теперь «младшенький зазнался» и дерзнул оскорбить старшего брата. Так это виделось взбаламученному сознанию Стефана.

Ревнитель Стефан действительно имел за плечами славный путь иноческих подвигов, но тщеславие – это такая отрава, которая обращает в ничто все былые заслуги подвижника и толкает его на путь зла. Так был прельщен Стефан. Мудрость и опыт еще удерживали его от явного мятежа против брата-игумена: он понимал, что это было бы преступлением. Но в душе его кипели темные помыслы тщеславия и раздражения, и Стефан уже не в силах был обуздывать неудержимое зло языка. Время от времени с его уст срывалась язвительная реплика по поводу распоряжений Преподобного Сергия. Остальные недовольные это заметили и начали группироваться вокруг влиятельного Стефана. У него появились свои «поклонники»: льстецы, подогревавшие в нем недобрые чувства. И вот однажды на клиросе, придравшись к какому-то указанию святого Сергия относительно богослужения (в чем Богоявленский архимандрит почитал себя непревзойденным знатоком), Стефан взорвался и выпалил: Кто здесь игумен? Не я ли первый основал это место? – и еще добавил некие иные речения нелепые. Преподобный Сергий, находясь в алтаре, все это слышал. Сразу же после службы, никому не сказав ни слова, он ушел из своей обители.

Это походило на бегство. Святой Сергий мог и имел право властно смирить недовольных, в их числе и иноку Стефану указать надлежащее место. Он мог отстаивать свое дело, свой Троицкий монастырь – силой закона. Но он словно бы продлил детское послушание: удалился от гнева старшего брата.

Однако как же мог Радонежский игумен оставить всех своих детей-иноков? Как могло без него сбыться видение о птицах, сулившее славу обители Святой Троицы? Неужели Преподобный Сергий попросту воспользовался случаем, чтобы сбросить всегда тяготивший его груз настоятельства – со всеми заботами и суетной честью? Неужто оставлял он души монастырской братии на произвол судьбы? Нет, дело, вверенное ему по Божией воле, предавал он той же благой и всемогущей воле. Духоносный Сергий удалялся от зла, чтобы сотворилось благо.

Обитель была больна изнутри – скрытым недовольством, потаенным раздором. Внешние строгости и наказания могли только загнать болезнь глубже, но не уврачевать ее. Преподобный Сергий оставил иноков одних, и их душам предстояло вкусить горькое лекарство сиротства. Они должны были собственным разумом, свободной волей, своей вразумленной любовью сами вернуться к духоносному авве. Лишь так они могли научиться не ропотом, а благодарностью встречать его отеческие веления. Общее житие обители Пресвятой Троицы должно было явиться следствием не внешнего подчинения власти, а внутреннего единства любви.

Святой Сергий отыскал для себя новую глушь, потаенное место на реке Киржач. Там словно бы повторилась история Маковицы. Вскоре узналось, куда удалился великий авва. Один за другим самые верные и любящие, самые стойкие в подвигах духовные дети его покидали Троицкий монастырь и спешили на Киржач. И снова Преподобный Сергий, с любовью принимая каждого, работал на них, как купленный раб, – расчищал лес, строил келлии. На Киржаче являлся новый остров благодати – созидалась новая обитель.

В то же время монастырь на Маковице приходил в упадок. Стефан сразу понял, что он натворил. Фальшивое самолюбие еще не позволяло ему бежать за младшим братом, кланяться тому в ноги, каяться, но игуменства в Троицкой обители Стефан не принял. Он тоже ушел – опять в Москву, в монастырь Богоявления, где затворился в келлии: медленно созревая в смирении, в готовности к покаянию.

Осиротевшая, обезглавленная Троицкая обитель словно бы умирала. Лучшие, сильнейшие ушли на Киржач к своему авве. Оставались те, которые не в силах были расстаться с обжитыми келлиями. Остались и бывшие недовольные. Теперь они вволю могли наслаждаться особножительством: ковыряться на своих огородах, баловаться травяным чайком в собственных избушках. Но чем дольше продолжалось это, тем чаще вдруг опускались у них руки в этих особных занятиях и горьким казалось заманчивое лакомство на особицу. Разрушалось монастырское хозяйство, но это было еще полбеды. Несравненно хуже было то, что не шла молитва, как бы затворились перед ними Небеса, обессмысливалась жизнь иноческая. Братия все яснее понимали, почему это происходит. Долго, целых два года длилось это искушение, пока в каждом окончательно не вызрела невыносимая тоска – тоска разлуки с духовным отцом. Тогда наконец эти овцы без пастыря пошли к святому митрополиту Алексию со слезницей: пусть вернет им авву Сергия – не можем долее терпеть такого лишения.

Митрополит всея Руси снизошел к мольбам Троицкой братии. Он отправил к Преподобному Сергию гонцов с повелением: поставить кого-нибудь из духовно зрелых учеников настоятелем Киржачского монастыря, а самому немедленно возвращаться в монастырь Святой Троицы, дабы братия не скорбела о разлучении с ним. Преподобный Сергий отвечал: Так от меня скажите владыке митрополиту: все из твоих уст приемлю с радостью, как бы из уст Христовых, и ни в чем тебя не преслушаю.

Повинуясь слову святительскому, Радонежский игумен возвращался в родную обитель Пресвятой Троицы. Но не «пусто место» оставлял он за собой, а ветвь насаждаемого им на Руси великого древа святости – Благовещенский Киржачский монастырь. Посвященный аввой Сергием в настоятели на Киржаче преподобный Роман – первый из бесчисленного множества птенцов гнезда Сергиева, которые, окрылившись, сами понесли Свет Христов во все концы Русской земли.

Без аввы Сергия его Троицкая обитель казалась умирающей, но на самом деле это отмирали грехи непослушания, стяжательства, разобщения. С возвращением духоносного наставника монастырь воскрес для светлого единства, величия, духовной гармонии. Преподобный Епифаний Премудрый пишет о возвращении святого Сергия к исстрадавшейся братии: Умилительно было видеть, как одни со слезами радости, другие со слезами раскаяния, ученики бросились к ногам святого старца: одни целовали его руки, другие – ноги, третьи – самую одежду его; иные, как малые дети, забегали вперед, чтобы полюбоваться на своего желанного авву, и крестились от радости; со всех сторон слышались возглашения: Слава Тебе Боже, обо всех промышляющий! Слава Тебе, Господи, что сподобил нас, осиротевших было, вновь увидеть нашего отца!

Потом пришел из Москвы Стефан: с изнуренным лицом, в ветхой одежде, с сокрушенным и смирившимся сердцем. Мы не знаем, что произошло между двумя братьями – старшим по возрасту и старшим по духу. Нам неведомо, какими слезами оплакал и в каких словах Стефан исповедовал свою вину перед аввой Сергием. Или, может быть, этим двоим и не нужно было слов? Ведомо только, что великая душа Стефана воспряла из временного помрачения, и его светильник смиренно воссиял среди других светочей Троице-Сергиевой обители. Недаром один из иноков-прозорливцев увидел однажды Ангела Божия, сослужащего трем священникам: преподобному авве Сергию, Стефану и его сыну Феодору – то была святая семья. Склонившись перед величием младшего брата, преподобный Стефан Радонежский впоследствии с умилением вспоминал, как еще в детстве возливал ему воду на руки, и его воспоминаниям мы обязаны тем, что стали известны подробности дивного детства святого Сергия-Варфоломея.

Уход Радонежского игумена на Киржач словно бы погрузил во мрак Троицкую обитель, чтобы тем прекраснее и радостнее сиял ее рассвет. Горе разлуки с духовным отцом стерло в сердцах братии мелочные пристрастия; противление сменилось радостным послушанием святому авве. Очистившись в искушении, истинным сделалось их общее житие, в одну душу и одно сердце сплотилось вокруг Преподобного Сергия братство Троицкое, чтобы всей разобщенной Руси явить образ великого единства. Только из такого, свободой дышащего и любовью скрепленного гнезда могли явиться дивные птенцы – просветители Русской земли, предвозвещенные в видении о птицах. Не силой и властью, а красотой смирения и кротости покорил авва Сергий братию обители, созидаемой им во имя Божественной Вселюбящей Троицы. Его монастырь утвердился, сделался единой семьей братьев во Христе, и тогда уже Радонежский игумен яко солнце отечеству воссиял еси.

Iv. Игумен Русской земли.

Все шире становилась большая дорога – большак, ведущий русских людей в обитель Преподобного Сергия. Маковицкий скит на глазах преображался в Лавру: так называются монастыри знаменитые и великие. Как всегда, распахивались монастырские ворота перед бедными, больными, убогими. Так повелел авва Сергий, сказав ученикам: Если сохраните заповедь мою без роптания, то и по кончине моей обитель распространится и многие годы стоять будет, благодатию Христовой. Кроме простого люда все чаще захаживали в Сергиеву Лавру гости знатные – бояре и князья, вершители судеб Руси. Они тоже приходили к авве Сергию за милостыней – за благодатной помощью в делах державных; они тоже искали у него чудесного исцеления – излечения Русской земли от многих и тяжких болезней.

Временами Троицкая обитель переполнялась разным народом так, что было трудно узнать, кто, откуда и зачем пришел. Нищие и паломники соседствовали с княжеской свитой, с останавливающимися здесь воинскими отрядами. В пестром многолюдье мог как бы затеряться, остаться не узнанным пришелец Небесный.

Так однажды, когда монастырь наполняла многочисленная свита князя Владимира Храброго, иноки увидели в алтаре какого-то незнакомого священнослужителя, лицо и ризы которого сияли необычным светом. Преподобный Сергий совершал Божественную литургию в сослужении своего брата Стефана, племянника Феодора и этого светлого пришельца. Иноки сначала думали, что неизвестный был священником из окружения князя Владимира, но выяснилось, что в княжеской свите не было никаких иереев. От незнакомца исходило такое сияние, что трудно было даже смотреть на него. Наконец один из видящих чудо иноков, ужаснувшись, догадался: Без сомненья, это Ангел Божий, сослужащий Сергию. После службы ученики приступили к авве Сергию с расспросами о виденном; тот по своему обыкновению отнекивался – дескать, не было в алтаре никакого четвертого. Но понуждаемый ими, он вынужден был сознаться: Чада мои любезные, если Господь открыл вам тайну сию, то я не могу утаить от вас, что виденный вами был Ангел Господень, и не только теперь, но и всегда бывает такое посещение Божие мне, недостойному, во время совершения Божественной литургии; вы же сохраните сие в тайне до исхода моего из сей жизни. Небесный гость как младший священник постоянно прислуживал святому Сергию при принесении им Таинственной Жертвы о всех и за вся.

Один из ближайших учеников Радонежского игумена, преподобный Симон Троицкий, экклесиарх, узрел однажды, как во время служения его аввы небесный огонь ходил по жертвеннику, осеняя весь алтарь и объемля окрест святую трапезу. Потом Божественное пламя свилось и вошло в Чашу Евхаристии, из которой причастился святой Сергий – не обжигаясь, а просияв, как в древности неопалимая купина. Заметив, что ученик трепещет от страха, авва Сергий спросил его о причине этого, и тот отвечал: Я видел благодать Святого Духа, действующую с тобою. И это чудо святой Сергий запретил разглашать до его кончины.

Такие дивные видения были чудесами значения высшего, чем исцеление больных, изгнание бесов или прозорливость. То были свидетельства того, что Преподобный Сергий не просто обладал благодатными дарами, но жил уже в постоянном общении с Горними силами. Духовное могущество Радонежского аввы стало настолько велико, что могло распространиться на необозримую Русскую землю. Сердце его, расширенное Божественной любовью, уже вмещало в себя не только монастырскую братию, но и весь родной народ Божий. Сделавшись земным Небожителем, он был призван к служению земному отечеству – по воле правителей мирских и церковных, но более по велению своего великого человеколюбия.

Ярчайшими деятелями тогдашней Руси были три святых человека, три объединителя отечества. Благоверный князь Димитрий Московский (Донской) государственной мудростью, сочетавшей доброту и силу, сплачивал вокруг себя родину. Святой митрополит Алексий утверждал русский народ в православном церковном единстве, освящающем единение державное. Преподобный Сергий не имел ни мирской, ни церковной власти, но смутьяны, противившиеся и великому князю, и иерархам Церкви, смирялись перед сиянием живой святости, исходившим от Радонежского чудотворца.

И святитель Алексий, и благоверный Димитрий не раз обращались к смиренному Радонежскому игумену за советом и помощью. Человек не от мира сего, Преподобный Сергий был совершенно чужд земной политике, но то, что он совершал, было выше и действеннее любых политических акций. На крепких плечах труженика и аскета нес он державный крест – крест преодоления русских междоусобиц.

Тихим послушником, скромным гонцом от великого князя и митрополита шел он туда, где разгоралась смута. Посягавшего на великокняжеский престол князя Димитрия Суздальского авва Сергий не престо примирил с благоверным Димитрием Московским, но скрепил их союз узами поистине благодатного родства. Вмешательство святого Сергия преобразило суздальский мятеж в дивное счастье для великокняжеского дома. Дочь суздальского князя и духовная дочь Радонежского духоносца святая княжна Евдокия стала женою благоверного Димитрия. То была одна из прекраснейших женщин, каких только знала русская история. Благодатный брак, любовь и преданность чудной супруги стали опорой князю Димитрию Донскому в его неимоверно тяжких подвигах служения отечеству. То был дар князю – собирателю Руси от игумена Русской земли. Так к союзу любви с Москвой-объединительницей приводил авва Сергий и Суздаль, и Ростов, а впоследствии и саму упрямую, до коварства и предательства дошедшую Рязань.

При создании святынь первопрестольной Москвы святитель Алексий свободно черпал из духовного кладезя Троице-Сергиевой Лавры. Оттуда он взял опытных старцев-наставников для братии своего Чудова монастыря. Митрополит «выпросил» у Радонежского игумена его любимейшего ученика, преподобного Андроника, чтобы тот возглавил столичный Спасов монастырь. На настоятельство в Московской Симоновой обители был «отобран» у аввы Сергия его возлюбленный племянник – святой Феодор. Возводя свои обетные монастыри, благоверный князь Димитрий также просил на игуменство в них учеников Преподобного Сергия. Радонежский духоносец делался отцом отцов: его воспитанники уже сами становились духовными главами, вели других к спасению и совершенству.

Святитель Алексий думал о том, как привести великое духовное значение Преподобного Сергия в соответствие с его положением в церковной иерархии. Престарелый митрополит чувствовал близость своей кончины: лучшего себе преемника в возглавлении Русской Церкви, чем Радонежский авва, он и представить не мог. Такое решение диктовалось еще и особыми, очень неприятными обстоятельствами церковной жизни. Благоверный князь Димитрий был ослеплен внешними достоинствами своего духовника Михаила-Митяя и уже просил святителя Алексия благословить того в качестве будущего митрополита. Святой Алексий в благословении Митяю отказал: он ясно видел, что этот тщеславный, более самолюбивый, чем боголюбивый человек совершенно непригоден к первосвятительскому служению на Руси. А вот если бы на митрополичий престол согласился взойти Преподобный Сергий, ни о каких Митяях уже не могло бы быть и речи, против этого не посмел бы спорить и сам великий князь, весь русский народ единодушно приветствовал бы Первосвятителя-духоносца. Так думалось святителю Алексию, но иначе мыслил Преподобный Сергий; иное судил Всеведущий Бог.

Святитель Алексий призвал к себе Радонежского игумена и для начала беседы возложил на него крест: золотой, украшенный драгоценными камнями. Подвижник Маковицы стал отказываться: от юности не был златоносцем, а старости тем более прилична нищета. Но святитель призвал игумена к послушанию, и авва Сергий принял золотую ношу. Ожидая покорности и во всем последующем, святой Алексий объяснил значение своего подарка: Желаю еще при жизни моей обрести мужа, могущего после меня пасти стадо Христово, и из всех избрал тебя единого, как достойного править слово истины. Знаю верно, что от великодержавного до последнего человека – все тебя желают, итак, ты заблаговременно почтен будешь саном епископства; после же моего ухода и престол мой восприимешь. Но тут послушание Преподобного Сергия кончилось. Он отвечал бесповоротным отказом, по сути – резким, совсем неожиданным в устах этого смиренного послушника: Владыко святый, если не хочешь ты отогнать моей нищеты от слышания твоей святыни, не говори более о том моей худости и никому другому не попусти меня к сему понуждать, ибо невозможно обрести во мне желанного тобою. И святитель Алексий отступил, потому что понял: если настаивать, то Преподобный Сергий уйдет навсегда и затеряется в каких-нибудь пустынных дебрях.

Отказ Радонежского духоносца объясняют обычно тем, что он по смирению не захотел отдать себя в Первосвятители всея Руси. Однако истолкование этого его поступка далеко не так просто. Преподобный Сергий обладал истинным смирением, включающим в себя совершенное послушание церковной власти. Еще в юности, при посвящении в игуменский сан, он получил строгий урок такого повиновения и навсегда усвоил его. Он ужа отдал всего себя на служение: сначала радонежской братии, потом и всей Русской земле, которую пешком исходил с посохом миротворца, которая и сама стекалась к нему в Троицкую обитель многолюдными толпами, несла ему свои боли и нужды. Несомненно, он мог с таким же смирением облечься в златотканые митрополичьи ризы, как и в свой заплатанный подрясник.

Прозорливец Сергий не мог не предвидеть того, чем грозила Руси борьба вокруг митрополичьего престола. За кончиной святителя Алексия последовало страшное духовное бедствие: церковная смута, причинившая неисчислимые беды и народу, и государству. Благоверный князь Димитрий впал в смертный грех противления духовной власти, истерзал этим отечество и собственную душу, должен был мучительно восставать через покаяние, надломился и скончался в расцвете сил. Церковная смута изнурила и привела к ранней кончине великих святителей: воинствующую совесть Русской Церкви – пламенного Дионисия Суздальского и племянника Радонежского аввы – кроткого Феодора Ростовского. Над самой Троице-Сергиевой Лаврой нависала опасность: беснующийся властолюбец Митяй грозил раскатать ее по бревнышку. Уже после Куликовской победы грех церковного раздора довел Русь до пожарищ Тохтамышева нашествия, новых унижений и поборов ордынских, отсрочки освобождения от гнета Орды. Казалось бы, всех этих несчастий могло и не быть, если бы святой Сергий принял предложенный ему митрополичий престол. Да, Радонежский духоносец провидел грядущие беды, но поделать ничего не мог: воспринять митрополию для него было невозможно. Безусловно, он подчинился бы велению святителя Алексия, если бы в его словах слышался приказ Матери-Церкви, возвещающей волю Божию. Но Преподобный Сергий услышал не зов Небесный, а голос мирской политики.

Ни Российский митрополит, ни тем более Московский великий князь не имели права ставить Первосвятителей для Русской Церкви. Этим правом обладал только Вселенский Патриархат. А у Царьграда уже был свой избранник: в преемники святителю Алексию предназначался один из светочей византийской учености, святитель Киприан, серб по национальности. В Москве же считали, что этот «чужак» не сможет разобраться в сложнейших русских делах, его не будет слушаться народ, и вообще, дескать, митрополит должен быть свой, русский. Благоверный князь Димитрий упрямо продвигал своего любимца, сведущего в политических интригах, красноречивого и обходительного Митяя. Святитель Алексий видел недостоинство этого претендента, но и сам не был свободен от «политически-патриотического» взгляда на церковные дела. А Преподобный Сергий имел чистейшее духовное зрение, чуждое всяких земных оглядок и пристрастий. Он не мог подчиниться Российскому митрополиту, звавшему его на Первосвятительство, поскольку повиновался высшей церковной власти – Вселенскому Патриархату.

Подтверждение правильности такой трактовки действий Преподобного Сергия мы находим в исторических фактах: он неоднократно уговаривал благоверного князя Димитрия принять на Московскую митрополию святителя Киприана. Да, Радонежский игумен сделал все, что мог и на что имел право, чтобы предотвратить церковную смуту. Но пристрастие к Митяю помрачило разум великого князя: благоверный Димитрий оставался глух к увещаниям аввы Сергия. На Руси готовилось беззаконие: самочинное поставление Митяя в митрополиты без согласия Царьграда. Против этого восстал святитель Дионисий Суздальский. Преподобный Сергий поддержал его в борьбе с самозванством, помог избежать темничного заключения, и святой Дионисий отправился в Константинополь докладывать Патриарху о русских церковных нестроениях. Митяй был вынужден ехать за ним следом, чтобы искать для себя законного поставления: в неудаче своих посягательств он винил Радонежского игумена и кричал, что по возвращении уничтожит Сергиеву обитель. Братия Троицкой Лавры испугалась, но духоносный авва защитил свой монастырь непобедимым оружием молитвы. Молю Господа Бога моего сокрушенным сердцем, да не попустит Митяю хвалящусь разорить место сие святое и изгнати нас без вины, – воззвал Преподобный Сергий. Получив откровение свыше, он спокойно сказал братии: Митяй не получит желанного, не увидит даже Царьграда. Так и случилось: честолюбец умер на корабле по дороге в Константинополь. После этого, по слову жития, Преподобного Сергия почитали как единого от пророков.

Вселенский Патриархат понимал больше и видел дальше, чем московские патриоты. В Царьграде думали не только о Северо-Западе Руси, но и о том, как сохранить единство Московско-Киевской митрополии. Южная Русь находилась под властью иноверных поляков и литовцев, враждебно относившихся к Москве. «Своему, русскому» ставленнику князей Московских едва ли удалось бы уберечь от церковного разделения Север и Юг православной Руси, как удавалось это чужеземцам, избранникам Царьграда – святителю-сербу Киприану и его преемнику – святителю-греку Фотию.

Святой митрополит Киприан, великий в мудрости, кротости и любвеобилии, был драгоценным даром Руси от Царьграда. Призванный на служение русскому народу Божию, он оставался верен своей пастве, несмотря на многие унижения и поругания, перенесенные им от великого князя Московского. Благоверный Димитрий думал иметь в Митяе помощника в государственных делах, но чужеземец святитель Киприан сразу по приезде в Москву подал мудрый совет, позволивший разгадать коварные планы Орды и встретить полчища Мамая во всеоружии. Только несдержанность благоверного Димитрия помешала святому Киприану окончательно примирить Москву с Тверью: это совершилось уже после кончины Донского героя. Святитель Киприан явился спасителем русской столицы от нашествия Тамерлана: по его велению был перенесен в Москву чудотворный Владимирский образ Богородицы, он собрал на молебствие народ, взывавший: Матерь Божия, спаси Землю Русскую, – и услышала Царица Небесная, и отвела беду.

Со святым митрополитом Киприаном пришла на Русь высокая византийская культура; его творения становились образцом для русских церковных писателей; им воспитывались русские подвижники-исихасты. Духовное родство легко сближает людей. Святитель Алексий был духовным братом Преподобного Сергия. Святой митрополит Киприан также вошел в духовное родство и братство с Радонежским игуменом, эти два духоносных собеседника великолепно дополняли друг друга: Преподобный Сергий нес в самом себе живой опыт богообщения, святитель Киприан осмыслял такой же опыт на точном языке богословия. Так, житием и словом взращивали они русское монашество в искусстве умно-сердечного делания, возводящего души к Небесам и дающего мощь для совершения земных подвигов.

Клонящаяся к закату державная Византия передавала свои духовные богатства восходящему светилу – Православной Руси. Не все «гордые ромеи» – цареградцы понимали это. Один из византийских епископов, посетивший Русскую землю, никак не мог поверить явлению в этой «варварской стране» такого духоносца, как Преподобный Сергий. Сомнение его разрешилось наказанием Господним: маловер ослеп на пути в Радонежскую обитель. Авве Сергию пришлось исцелять знатного гостя и от слепоты, и от гордости увещанием: Вам подобает, премудрым учителям, поучать нас не высокомудрствовать и не превозноситься над смиренными, что же пришли искусить неразумение наше и какую пользу можете принять от нас, простых и невежд? Вразумленный чудом, этот епископ начал повсюду прославлять Радонежского игумена как земного Ангела и Небесного человека. Но истинно богомудрым византийцам, каким был святитель Киприан, не было нужды в особых знамениях, чтобы понять величие Всероссийского игумена, в нем и через него презреть славное будущее святорусской простоты.

Святой Сергий не восходил на митрополичий престол. У него было особое поприще, включавшее в себя все виды служений: молитвенное и наставническое, церковное и государственное. История Руси помнит многих первосвятителей, мудрых и великих. Но Всероссийским игуменом был и остался в веках только он один, авва Сергий.

Как сплачивал он в общежительстве свою Радонежскую братию, так весь православный русский народ звал и вел духоносный Сергий к общему житию в вере, надежде и любви. При сиянии его светоча становилась ясна ничтожность и грязь междоусобных раздоров, тщеславия, своекорыстия – всего, что омрачало и уязвляло русскую жизнь. Земной Ангел, он учил родной народ братолюбию небесному. Духовный отец всех, он созидал великую семью святорусскую, единодушным порывом к Всевышнему стирающую границы уделов и вотчин.

Проходя по Руси великокняжеским гонцом, смиряя удельных властолюбцев, авва Сергий вершил служение примирения родной земли. Но вот настал час, когда сплотившийся народ мог подняться против внешних супостатов. Господь прощал Руси грех междоусобиц, готовил ее освобождение от ордынского гнета. К тому времени Орда и Русь словно бы поменялись ролями.

Русская земля начала объединяться, превозмогать внутреннюю рознь, а Ордынская империя распадалась на отдельные ханства, враждовавшие между собой. Держава Чингисхана, властвовавшая над огромными пространствами, вырождалась в бандитские «гнезда», жаждавшие только грабежа и наживы.

Но и накануне своего крушения Орда оставалась мощным, страшным противником. Да и не одни ордынские войска собирались в новое нашествие на Русь. Словно бы трехглавая змея готовилась пожрать Русскую землю: военный союз заключили ордынский узурпатор Мамай, литовский князь Ягайло и князь Олег Рязанский. Ужасом веяло от этого сговора ордынского насилия, западного хищничества и внутрироссийской измены. Подобной угрозы не видывала Русская земля со времен опустошительного Батыева завоевания.

Сопротивление казалось невозможным. Все земные расчеты предвещали, что русское войско просто раздавят. Победа могла быть одержана только чудом. За этим благоверный князь Димитрий отправился в Троицкую обитель, к авве Сергию.

Преподобный старец не сразу благословил великого князя на битву. Испытывая чистоту намерений благоверного Димитрия, святой Сергий предложил ему – пусть выплатят Мамаю любую дань, пусть русские князья и вельможи перетерпят любые унижения в Орде, только бы не лилась христианская кровь. Князь отвечал: Мамай не хочет ни дани, ни чести, ему нужна гибель Руси. Только тогда Всероссийский игумен предрек победу: Должно тебе, государь, попещись с врученном тебе от Бога христоименитом стаде, иди против безбожных татар, с помощью Божией получишь победу и возвратишься здравым и с великими похвалами с поля боя. Миротворец Сергий благословил войну.

Некоторые еретические секты (а следом за ними писатель Лев Толстой) пытались представить христианство неким вялым, равнодушным непротивленчеством. Но нет, не к попустительству злу, а к непримиримой борьбе с ним призывает Христос Спаситель. Сам Христос брал в руки бич, изгоняя торгующих из храма Божия. Христианин должен подставить левую щеку, когда ударят по правой, то есть терпеть личные свои обиды, прощать и любить личных своих врагов. Но безучастно смотреть, как злодей совершает надругательство над твоим ближним, как враги топчут землю твоей родины, – это дело антихристианское. Православная вера Христова есть воинствующая религия любви. Конечно, человек должен прежде всего сражаться со злом в самом себе, вести незримую брань с искушающими его демонами. Но долг христианской любви – это и защищать свои святыни, своих близких, свой народ от злых сил, в каких бы обличьях они ни являлись.

Русский православный философ Иван Ильин пишет: Душа, сопротивляющаяся злу силой и мечом, должна утвердиться в духовной любви как в главном и даже единственном источнике своего сопротивления: чтобы сопротивление велось из преданности делу Божиему. Воин, как носитель меча, нуждается в монахе, как в духовнике, источнике живой чистоты, религиозной умудренности; здесь он приобщается благодати и получает силу для подвига; здесь он укрепляет свою совесть: проверяет цель своего служения и очищает душу. И самый меч его становится огненною молитвою. Таков Димитрий Донской у святого Сергия перед Куликовской битвой.

Преподобный Сергий не был никаким «непротивленцем» – то был духовный воин Христов. Он не просто благословил благоверного Димитрия на бой с Ордой, но сделал свое благословение зримым: послал сражаться в его полках двух своих учеников-монахов, бывших в миру знаменитыми воинами, – преподобных Александра (Пересвета) и Андрея (Ослябю). Это было против всяких установленных правил, но авва Сергий обладал великой духовной свободой, позволявшей ему возвышаться над буквой закона во имя Христовой Любви. Покинувшие мир иноки Александр и Андрей возвращались в гущу мирской злобы, в лютую кровавую сечу, чтобы пасть в ней: то был подвиг самопожертвования. И не мирским оружием авва Сергий вооружил монахов-воинов – он возложил на них святую схиму со словами: Вот вам, дети мои, оружие нетленное, да будет оно вам вместо шлемов и щитов бранных. Схима есть знак того, что в монахе окончательно умерли все земные страсти. Так, облеченные в тонкую ткань схимы, словно бы Небесные воины, преподобные Александр и Андрей поразили одетых в броню сильнейших ордынских богатырей, а сами пали искупительной жертвой. Мучениками за Святую Русь.

Картина Куликовской битвы представляет собой содружество, соработничество доблести земного русского воинства и Небесной помощи. Бранное мастерство и отвагу, готовность умереть за веру и родину явили полки благоверного Димитрия. Всевышний взирал на подвиги верных, предназначая им венцы славы и победы. По земному счету, слишком неравны были силы, чтобы русичи могли устоять, но темные массы ордынцев поражал ужасом и смертью светозарный Небесный полк. Над сломленной, побежденной дикой мощью разносились слова явившегося из Горнего Царства на помощь родине благоверного князя Александра Невского: Не в силе Бог, а в правде.

Во время битвы Преподобный Сергий вместе с Троицкой братией стоял на молитве. Со своей Маковицы он ясно видел все, что происходило на Дону; рассказывал о подвигах русских витязей, по именам называл и поминал павших. Одновременно с ратниками князя Димитрия торжествовали победу иноки Троице-Сергиевой Лавры. Куликовское торжество – это была победа аввы Сергия, им благословенная и им вымоленная.

Битва на Куликовом поле вошла в историю Руси как одно из самых славных свершений. Между тем по политическим меркам эта победа была частной, а не окончательной. Русской земле еще предстояло допить горькую чашу ордынских нашествий. Донской герой – благоверный Димитрий – вскоре же после Куликова поля рыдал на заваленных трупами развалинах Москвы, сожженной ханом Тохтамышем. Сам Преподобный Сергий с братией бежа во Тверь от Тохтамышева нахождения. Нечеловеческое напряжение Куликовской победы истощило военные силы страны. Еще тяжелее стала ордынская дань, еще ниже приходилось кланяться ханским баскакам. Так откуда же и в чем слава знаменитого сражения на Дону, если после него положение Руси, по-видимому, лишь ухудшилось?

Не военно-политическим, а духовным был смысл Куликовской победы. По сути, то было торжество даже не над ордынскими захватчиками, а над внутренней, ненавистной и богопротивной рознью. Впервые сыны Русской земли предстали не межеумочной «конфедерацией», не скопищем удельных самолюбцев, а единым народом Божиим. Прежде случалось, что целые русские дружины трусливо бежали, как зайцы, при появлении одного ордынца. Теперь русское воинство сумело противостоять и одержать победу над объединенной мощью Орды. Так народ, единящийся о Господе, уже не знает страха и для него нет ничего невозможного, ибо с таким народом Бог Всемогущий. Во имя Всесовершенного Единства Пресвятой Троицы Преподобный Сергий создавал свой монастырь; духом Божественней Любви просвещал и объединял он Землю Русскую. То был золотой век русской святости, явивший миру множество ярко горящих светочей. Но из всех них авва Сергий был ярчайшим, подобным солнцу среди звезд. Всероссийский игумен, наставник народа, он был отцом каждому – от великого князя Московского до последнего нищего. Он крестил детей благоверного Димитрия, принял последнюю исповедь и как бы на руках вознес в вечность душу Донского героя. Он приводил к миру и покаянию мятежных князей. Боярам и купцам, воинам и земледельцам, всем бесчисленным паломникам Радонежской обители дарил он исцеление, очищение, духовное возрождение. На Русской земле явился он основоположником старчества – великого врачевства человеческих душ. Он был учителем благочестия для всей страны. Образ его сиял каждому православному сердцу, вселяя бодрость и радость о Господе. Авва Сергий был вдохновителем Куликовской битвы и победы, преобразившей не земную жизнь, а саму душу Руси, воспрянувшей к мужеству, братской любви и служению Отцу Небесному.

На Руси еще оставались болезненные духовные язвы, очаги братоненавистничества. Такова была Рязань, где правил властный и коварный князь Олег – враг общерусского дела, не раз выступавший союзником и проводником ордынцев в нашествиях на владения Москвы. Многим Рязанский правитель казался человеком с сожженной совестью, виделся извергом, предателем родины. После разгрома Москвы ханом Тохтамышем он стал готовить новый удар по великокняжеской вотчине. Тогда-то в Рязань пешком отправился из Радонежа авва Сергий. Они встретились: земной Ангел и земной злобой дышащий Рязанский князь. Старец чудный стал беседовать с мятежником о пользе душевной и о мире и о любви. Случилось невообразимое: взору князя Олега, дотоле прикованному только к земной политике, суженному до размеров Рязанского удела, внезапно раскрылись Небеса. Радонежский духоносец совершил предивное чудо: воскресил погибшую, мертвую душу. Князь Олег преложи свирепство свое на кротость и утишись, и укротись, и умились вельми душею. Устыде бо столь свята мужа, и взял с великим князем Димитрием Иоанновичем вечный мир и любовь в род и род. Сухие исторические хроники обычно упоминают только о том, что в знак нерушимого примирения с Москвой князь Олег женил своего сына на дочери благоверного Димитрия. Однако не этот жест доброй воли самое поразительное в совершившемся с Рязанским князем. После встречи со святым Сергием бывший властолюбец переродился совершенно. Потрясающим покаянием увенчал он свою жизнь: ушел в монастырь, наложил на себя жесточайший пост, носил власяницу, а под нею, вместо вериг, – впивавшуюся в его тело стальную кольчугу, ту самую, которую некогда не хотел надеть на себя для защиты отечества. После его кончины многие поколения рязанцев приходили подивиться на эту кольчугу многогрешного князя, восставшего из бездны зла к высоте смирения. И сколько еще таких чудес совершил на Руси авва Сергий, скольких ожесточившихся, заблудших людей воздвиг он из мрака к Свету Христову?

Радонежский духоносец был великим строителем Святой Руси, утверждавшим ее на незыблемых духовных основах. Конечно, не один он создавал то могучее поле молитвы, которое как бы возносило Русь к Небесам, творило высокое будущее православной державы. Их было много – святых современников, собеседников и сопостников Преподобного Сергия. Среди них были митрополиты и епископы, настоятели монастырей и отшельники, князья и юродивые Христа ради. Этим Божиим людям даже не обязательно было видеться, чтобы поддерживать, укреплять и радовать друг друга. Так, однажды святитель Стефан Пермский, находясь за несколько верст от святой Троицкой обители, поклонился в ее сторону со словами: Мир тебе, духовный брат, – и авва Сергий, духом прозрев его приветствие, отвечал: Радуйся и ты, пастырь Христова стада, и мир Божий да пребывает с тобою! Единым воинством выступали русские земные Небожители, вознося ко Господу дерзновенные моления о родном народе. Но Преподобный Сергий, величайший в молитве и смирении, не только укреплял и украшал это благодатное «поле» собою, но и воспитывал для него все новых и новых великих делателей. Ученики Радонежского аввы становились опорой других светочей духа: так, преподобный Афанасий Высоцкий был ближайшим другом святителя Киприана, а святитель Феодор Ростовский – духовником благоверного князя Димитрия Донского. Более же всего птенцы Сергиева гнезда трудились над созданием по всей Русской земле очагов благодатной молитвы: еще во время жития Радонежского игумена его питомцы основали более сорока монастырей. Так в краях отдаленных и местах пустынных являлись духовные магниты, притягивавшие к себе и благочестивых мирян; возле обителей возникали новые селения, осваивалась и процветала земля, крепла русская сила.

На фундаменте «золотого века святости» утверждалось святорусское всенародное братство. Такая Русь, угодная Всевышнему, могла уже легко и просто, как пушинку, стряхнуть с себя застарелый ордынский гнет. Это и произошло при великом князе Иоанне III. «Чтобы никакая плоть не хвалилась перед Господом», чтобы русичи не тщеславились своими воинскими доблестями, – освобождение свершилось без всяких битв, без пролития и капли человеческой крови. Сама Пресвятая Богородица, явившись на реке Угре, изгнала ордынские полчища с Русской земли.

Это произошло уже после кончины Преподобного Сергия. Но он еще на земле являлся собеседником и соратником Небесных сил, готовивших освобождение Руси. Великой любовью возлюбив родной народ, Радонежский духоносец был словно бы живым мостом от него к Горнему Царству. Находясь среди людей, Преподобный Сергий уже жил как бы между землей и Небом, и на этом пути ему была послана таинственная, чудесная встреча.

Святой Сергий постоянно и явственно чувствовал благодатный Покров Пречистой Богородицы, простирающийся над Русской землей. И вот однажды, совершив пение Акафиста Матери Божией, услышал он дивный голос: Пречистая грядет! В скромную его келлию вступала Царица Небесная, сопровождаемая Апостолами Петром и Иоанном, блистающая славой неизреченною. Земные глаза подвижника омрачились от неимоверного сияния, он упал ниц, но Владычица, коснувшись его рукою, воздвигла святого Сергия с земли и промолвила: Не бойся, избранник Мой, Я пришла посетить тебя, ибо услышала твою молитву. И не только во дни твоей жизни, но и после твоего отшествия к Богу неотступна буду от твоей обители, неоскудно подавая ей все потребное и покрывая ее в нуждах. После этих слов Пречистая стала невидима. Присутствовавший в келлии ученик аввы Сергия преподобный Михей в начале видения потерял сознание и долго лежал как мертвый. Только такой богатырь Духа, как Всероссийский игумен, мог еще в бренном мире воспринять несказанное счастье – лицезреть Царицу Небес.

По земным меркам, Преподобный Сергий был уже глубоким старцем, годы его приближались к восьмидесяти, однако он не ослабевал ни душою, ни телом. Напротив, восходил из силы в силу. Немощная старость – умственная тупость и физическая дряхлость – грозят тем, кто смолоду обременяет и изнуряет себя грехами. А угождавший Всевышнему с детства святой Сергий, как свидетельствует житие, поскольку состаревался возрастом, постольку обновлялся усердием, не побеждаемый бременем лет; напротив того, дни его, протекая один за другим, в непрерывном усовершенствовании, были как ступени, приближавшие его к Богу.

Однако и великий Радонежский духоносец должен был перейти в вечность путем всякой плоти. За полгода Господь возвестил избраннику Своему о дне его кончины. Времени было достаточно для того, чтобы авва Сергий успел позаботиться о незыблемости устроения Троицкой обители и передать руководство ею своему лучшему ученику, преподобному Никону. Уже перед кончиной великий авва преподал прощальное наставление братии – простое, ясное, спасительное: неколебимо пребывать в Православии, хранить единомыслие друг к другу, чистоту душевную и телесную и любовь нелицемерную, отдаляться от нечистых помыслов, воздерживаться в пище и питие, наипаче украшаться смиренномудрием, страннолюбия не забывать, избегать словопрений и ни во что вменять славу жития сего временного, но вместо сего ожидать от Бога награды и вечных благ.

Земных имуществ Радонежский игумен не имел. Драгоценнейшее же свое достояние – духовных детей своих – он завещал Вселюбящему Небу, сказав им: Предаю вас Господу и Пречистой Его Матери, да будут вам прибежищем и стеною от сетей вражиих.

Спокойно, обстоятельно и радостно готовился верный служитель Божий к переходу в иной мир. В самый последний миг земного жития святой Сергий приобщился Животворящих Христовых Таин, и в дыхании молитвы переселилась его душа в блаженную вечность. Тело усопшего духоносца благоухало, лицо его казалось живым, да он и был живее всех, кто рыдал вокруг его гроба, кто еще должен был продолжать тяжкий путь по многоскорбной земле. Ученик великого аввы преподобный Епифаний Премудрый говорит: Сам он был подвижником на пути Небесного Царствия и исполнил пустыню добродетелями многих. Не похваляем его, как бы требующего похвал, но просим только: да помолится о нас сей истинный подражатель Христов.

Как от благословения живого аввы Сергия, так и от гробницы его продолжались непрерывные чудеса исцелений от болезней душевных и телесных. Вскоре же после его кончины один из его учеников узрел дивное: Преподобный Сергий стоял на своем обычном игуменском месте и пел молитвы вместе с иноками. Радонежский авва оставался вместе со своей братией, Всероссийский игумен остался с русским народом.

Смиренный подвижник с лесной Маковицы, он стал зиждителем замечательной школы русского духа – Троице-Сергиевой Лавры, из стен которой вышло более ста церковных иерархов, архипастырей стада Христова. Святитель Филарет Московский говорит: Великий отец наш Сергий как бы в некоторое вознаграждение Православной Церкви за то, что не отдал ей в епископство самого себя, в обилии возращает под сению своею сынов послушания и разума духовного, которых потом избрание церковное призывает к епископству. После кончины Радонежский авва и сам как бы выполнил долг послушания святителю Алексию, звавшему его на Русскую митрополию: Преподобный Сергий первенствует в Небесной Руси, являясь словно бы Горним митрополитом, Небесным Первосвятителем нашей родины. И в то же время он бесконечно близок каждому из православных русских людей, как близок отец детям.

Дерзновением к Живоначальной Троице обладал и обладает Преподобный Сергий, потому что он сам явился живой обителью Троического Божества. Каждый человек, достигший святости, становится подобным храмом Господним, но лишь в редчайших избранниках так явственно проступают черты всех трех Божественных Ипостасей. Святой Сергий подвигами благочестия стяжал Духа Святого, в полноте боголюбия осенился Любовью Небесного Отца, прошел жертвенный путь служения людям, каким шел Сын Божий. Создатель монашеской Троицкой обители, он всю Русь желал преобразить в Дом Троицы Живоначальной.

Избранник Всевышнего, Преподобный Сергий был и кровным сыном своего народа, воплотив все лучшие черты и стремления русского духа. Всероссийский игумен – такое звание и поприще могло явиться только в стране, желавшей стать единым монастырем, обителью Господней. Такова была Святая Русь, благолепнее княжеских хором украшавшая храмы Божии, выше всех званий почитавшая звание иноческое, выше всех сладостей – молитву, выше всех служб – служение ближним, отечеству и Всевышнему. Даже жизнь мирян, жизнь святорусских семейств была организована по-монашески: со строгой домашней иерархией в послушании младших старшим, с долгими молитвами у семейных божниц, с непременным посещением храма, с жизнью в церковном кругу постов и праздников, с усердным трудом во славу Божию. На Святой Руси было несметное множество лаиков – иноков в миру, и среди земной суеты хранивших истинное благочестие.

В таком народе могли быть восприняты и широко распространиться отеческие уроки аввы Сергия. Пусть и не в отточенной форме исихастской практики, а в простой премудрости: без Бога ни до порога – каждый христолюбец мог усвоить преподаваемую Радонежским духоносцем живую и непрестанную память о Всевышнем, которой должно выверять каждое дело, каждый шаг, каждую мысль. Как свою Троицкую братию, так и весь русский народ Преподобный Сергий учил общежительству – совместному и совестному житию в Христовой Любви, перед которой должны обратиться в ничто все раздоры между братьями о Господе. Священной наукой своей авва Сергий выкорчевывал из Русской земли смертный грех междоусобиц, ввергший ее под ордынское иго, навлекавший на нее гнев Бога Правосудного. Игумен всея Руси соединял своих бесчисленных духовных детей крепчайшей, единственно возможной для русского народа истинной связью – верой Православной, истиной Божественной.

Преподобный Сергий – величайший герой и вождь русского народа. Но в его облике нет никакого внешнего блеска и треска, которыми обычно наделены «вожди и герои» суетного мира. Он не разъезжал на белом коне и не швырял в толпу лозунгов и манифестов, вообще не совершал эффектных поступков. В нем нет никакой «романтики», никаких пламенных «страстей»: есть только православная трезвенность. Он ни над кем не превозносился и собственному иноку-послушнику, и невежественному крестьянину, и нищему, и ребенку готов был служить, как купленный раб. Он не произносил зажигательных речей, не навязывал своих наставлений, тем более не насиловал ничьей воли: с тихим духовным словом обращался только к тому, кто хотел его слушать. Скромный и убогий монашек, «последний из людей» – таков был с виду этот исполин духа. Небесный человек – он унизился и смирился до конца, гнушаясь всякой славой и честью, чтобы только Сам Бог прославлялся в нем. Величие его, непонятное слепым сынам века сего, неизмеримо, нетленно, Божественно.

Дорогие во Христе братья и сестры!

Не одним восхищением перед подвигами и чудесами Преподобного Сергия должны мы отмечать день его памяти. Да пребудет он и нам аввой – отцом-наставником. Вспомним ныне первую из заповедей Всероссийского игумена, данных им перед отшествием в Горняя: неколебимо пребывать в Православии.

Не случайно авва Сергий еще в начале своего подвижнического пути видел демонов в литовских шапках. Ордынский гнет на Руси был еще в полбеды: ордынцы убивали, грабили и жгли, но не трогали святынь, не посягали на веру, не касались души народа. А Христос Спаситель учит не страшиться тех, кто убивает только тело, душе же повредить не может. Несравненно страшнее ордынцев явились западные бесы в литовских шапках, не только военным натиском, но и обходными путями – лестью, посулами всяческих выгод, миражами фальшивой «культуры» ввергающие в преисподнюю души русских людей. С ХVIII века началась гонка за призраком западной цивилизации – ломка русской жизни на западный манер. Вместе с голландскими мануфактурами и французскими модами – явились разрушительные теории, кощунственное вольнодумство, прямое безбожие. Крепка была Святая Русь: целых двести лет понадобилось силам зла, чтобы расшатать в ней православную веру, довести ее до большевицкого кошмара. Но сразу же, как началась «перестройка» Святой Руси в западническую Российскую империю, стали надламываться устои русского духа. При внешнем имперском блеске страна уже была больна гибельным духовным недугом, и все темнее становилась духовная ее жизнь. Пока Русь ощущала себя единым монастырем, ее вел к процветанию Всероссийский игумен – Преподобный Сергий Радонежский. Когда святость уже не считалась высшей ценностью России, чтобы отмаливать ее грехи, потребовался Всероссийский молитвенник – преподобный Серафим Саровский. Когда большевики-богоборцы соблазнили и предали поруганию несчастную страну, чтобы оплакать ее падение, пришел Всероссийский печальник – святой Патриарх Тихон.

Большевицкое иго было для России несравненно хуже ордынского, обернувшись многими миллионами погубленных русских людей. Сейчас разрушился богоборческий режим, но еще более густыми полчищами рыщут по нашей земле демоны в шапках литовских. А родина наша обезбожена и обескровлена, больна невежеством и равнодушием. И будто из дремучих времен, опять захлестывает нас смертный грех удельных междоусобиц: погибельного разделения, проходящего теперь не только через края и области, но раскалывающего даже семьи, отчуждающего друг от друга самых родных и близких людей. Если эту пагубу не остановить, русский народ рассеется в «человеческую пыль», в ничто. И никакие политические или экономические модели, никакие «традиции и культурные ценности» не принесут России спасительного объединения, если народ не опамятуется, не возродится в святой православной вере, ибо нет и не может быть других основ у русского духа. Хранить Божественное Православие завещал Всероссийский игумен Сергий, об этом взывал Всероссийский молитвенник Серафим, утрату этого оплакивал Всероссийский печальник Тихон.

Тихая поступь Преподобного Сергия, который пешком месил пыль и грязь русского бездорожья, отозвалась в истории громче топота орд и полчищ. Смиренное христианское делание Радонежского игумена для державного строительства оказалось несравненно действеннее любых политик и экономик. Авва Сергий давно окончил земное житие, но вечно длится его стояние за Русскую землю. Мы знаем, что во времена страшнейших бедствий России он всегда снисходил к ней на помощь с Горних высот. Могучий Небесный воин, заступник наш, он поможет, он спасет нас и сейчас, но только если мы сами, по доброй воле, всем сердцем, со слезами покаяния и любви воззовем к его предстательству: Аще бо и недостойни есмы толикого отца и ходатая, но, подражатель быв человеколюбия Божия, да сотворит ны достойны чрез обращение от злых дел к благому житию; чтобы в радости могли мы именовать его: Возбранный от Царя сил Господа Иисуса, данный России Чудотворче предивный, Преподобне отче Сергие! Аминь.

Слово

о кресте патриаршего служения в день памяти священномученика Тихона, Патриарха Всероссийского.

(26 сентября/9 октября)

К тебе же, обольщенный, несчастный русский народ, сердце мое горит жалостью до смерти.

Святейший Патриарх Тихон

 

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Дорогие во Христе братья и сестры!

В феврале 1917 года Россия обезумела и осиротела. Злоумышленники-«февралисты», обманом и предательством добившись того, что благоверный царь Николай II отрекся от престола, расчистили путь к власти заговорщикам-большевикам. На пороге кровавой гражданской войны и диктатуры богоборческой клики Русь Православная осталась без духовного вождя. Эту боль осиротевшего народа высказал крестьянин – участник созванного в ту грозную годину Собора Русской Церкви: «У нас нет больше царя, нет отца, которого бы мы любили. А потому мы, крестьяне, хотим Патриарха».

Патриарх! На протяжении двух столетий лучшие церковные люди могли только мечтать о том, чтобы увидеть его во главе Церкви Российской: «первый большевик» – царь Петр I, беспощадно калечивший саму душу родной страны, дерзнул одним махом своего «плотничьего топора» обезглавить и Матерь-Церковь, лишив ее законного отеческого патриаршего управления. В ХVIII веке русские монархи, возвращавшиеся на путь благочестия, начали задумываться о восстановлении Патриаршества, но Господь судил свершиться этому лишь на Поместном Соборе, проходившем под гром пушек мятежной орды, разрушавшей православную державу.

Духовные слепцы сопротивлялись спасительному для Русской Церкви деянию до последней возможности. Предсоборный Совет, большинство в котором составляли не епископы, а «прогрессивно настроенные» священники и миряне, даже не включил вопрос о Патриаршестве в предлагаемую Собору программу. Потом, уже на Соборе, один за другим выступали «либеральные» профессора, говоруны-интеллигенты, твердившие о «несовременности и недемократичности» Патриаршего возглавления Церкви. Но когда краснобаи перестали сотрясать воздух своими речами, Собор подавляющим большинством голосов изволением Духа Святого решил: Патриарху – быть!

«Самого умного», «самого строгого» и «самого доброго» из иерархов Церкви Российской избрал Собор кандидатами на Патриарший престол. Казалось бы, сколько ума требовалось Предстоятелю Церкви среди жуткого хаоса, в который погружалась страна. Или же:  какая строгость нужна кормчему церковного корабля, чтобы не сбиться с верного курса в разбушевавшемся море российской жизни. Но так виделось человеческому рассудку: Промысл же Божий несравненно премудрее человеков... «Самый умный» – митрополит Антоний (Храповицкий) – впоследствии покинул отечество и возглавил эмигрантское духовенство. «Самый строгий» – митрополит Арсений (Стадницкий) – стал верным соратником будущих Патриархов Тихона и Сергия. (Нашей Среднеазиатской епархии посчастливилось увидеть этого замечательного архипастыря на своей кафедре: святитель Арсений и похоронен в Ташкенте, его могилу почитают наши благочестивые прихожане.) А к патриаршему служению в охваченной смутой России волею Всевышнего был призван «самый добрый» – митрополит Тихон (Белавин).

Избрание святителя Тихона явилось полной неожиданностью для тех, кто думал увидеть на Патриаршем престоле одну из звезд первой величины в иерархии. «Скромный, добродушный, не ученый и не гордый, а сияющий русской народной простотой и смирением митрополит Тихон» – такое впечатление производил он на современников. И это на него, тихого «простеца», указала Десница Господня, когда вышедший ради этого деяния из затвора подвижник Зосимовой пустыни старец иеросхимонах Алексий после долгой коленопреклонной молитвы перед чудотворной Владимирской иконой Божией Матери вынул из ковчежца патриарший жребий святителя Тихона.

Не радость, а скорбь вызвала в смиренном сердце святителя выпавшая ему уделом высочайшая честь. «Весть об избрании меня в Патриархи является для меня тем свитком, на котором написано: плач, и стон, и горе. Сколько мне придется глотать слез и испускать стонов в предстоящем мне патриаршем служении, и особенно в настоящую тяжелую годину!» – сказал новоизбранный Предстоятель Русской Церкви. К его святой простоте Всещедрый Господь приложил и великую мудрость, и неколебимую строгость в отстаивании Святого Православия, но тем горше было святителю Тихону пить чашу печалования за несчастный заблудший русский народ.

Обычным, незатейливым казался жизненный путь Василия Белавина – кто мог подумать, что он приведет на такую вершину? Он был сыном священника из старорусского городка Торопца, и по принятому в семьях русского духовенства обычаю пошел по стопам отца, поступив в семинарию. Не то что о епископстве, даже и о монашестве не мечтал для себя юный Василий. Он хотел жениться, но пережил трагедию обманутой любви – и новой избранницы уже не искал. Обыденный житейский случай? Нет, деяния Промысла Господня, предназначавшего эту добрейшую душу для жесточайших испытаний и венца высочайшей любви.

За тихую серьезность и неотмирность соученики из Псковской семинарии прозвали его патриархом – кто мог разглядеть в этой бурсацкой шутке пророчество? Вот так же и святителю Тихону Задонскому, ставшему Небесным покровителем Василия по принятии им иночества, веселые бурсаки некогда «кадили лаптем». Впоследствии иеромонаху Тихону (Белавину) привелось самому воспитывать будущих служителей алтаря в семинариях Холма и Казани. Затем, в возрасте 32-х лет он был рукоположен во епископа и вскоре направлен на служение в далекую Америку.

Труды святителя Тихона в Америке Церковь назвала апостольскими. Подобно тому, как благодатная доброта святого равноапостольного Николая (Касаткина) влекла к себе сердца людей в казавшейся совершенно чуждой Японии, вот так же к святителю Тихону тянулись жители Америки: льнули оказавшиеся в этом всемирном Вавилоне православные славяне, греки, румыны; возвращались к чистоте веры униаты; принимали Святое Православие и жители Аляски и Алеутских островов, и англосаксы из больших городов США и Канады. Смиренным русским святителем были созданы десятки православных храмов, обращено ко Господу множество душ в этой гигантской зарубежной епархии.

На родину святитель Тихон вернулся в 1905 году, в пору, когда державу уже потрясал мятеж – предвестие будущего крушения. Заняв древнюю Ярославскую кафедру, он противопоставил безумному дыханию века сего служение кротости и любви: как пишет очевидец, «он не уставал оказывать самое трогательное внимание каждой просьбе и каждой нужде, пленяя сердце своей исключительной добротой. Из Ярославля он был переведен в Вильно, а затем, уже после февральской катастрофы 1917 года, церковный народ призвал святителя Тихона на Московскую митрополию. И здесь через несколько месяцев острой болью коснулось слуха этого скромнейшего из епископов грозное многолетие: “Патриарху Московскому и всея Руси Тихону!”».

Вся громада народного горя, все кровавые ужасы преступлений обольщенной России рухнули на плечи Святейшего Патриарха. И он – столь мягкий и сострадательный, такой простой и «некнижный» – сумел поднять, понести, вынести этот тяжкий крест.

Положение святителя Тихона становилось все ужаснее с каждым днем. В Москве буквально на глазах у Патриарха богоборческая власть вершила свой сатанинский шабаш, и со всей страны до него доносились новые и новые вести о разгуле братоубийства, неслыханном насилии, святотатстве, свирепом надругательстве над Матерью-Церковью и мученичестве ее служителей. Душа святого Тихона горела жалостью до смерти к истерзанной Отчизне. Но самым страшным дли Патриарха-мученика в этих нестерпимых душевных пытках было то, что он сам оставался жив, оставался цел и невредим среди окружавшего его кошмара.

Всем сердцем святитель Тихон хотел для себя мученического венца от руки богоборцев. Как большинство нормальных людей того времени, он и представить себе не мог, что безумие большевицкого режима продлится долго. И Святейший Патриарх жаждал положить душу свою за друзей: стать одной из умилостивительных жертв за грехи народа, после которой Господь преложил бы Свой гнев на милость к обезумевшей России. Но слишком глубоки были корни грехопадения народа-богоносца, и Правосудный Бог не принял «легкой» жертвы телесных мучений святого Патриарха, назначая ему испытание нестерпимым многолетним страданием души, приводя священномученика Тихона к венцам лучезарнейшим.

Православных русских людей, сразу проникшихся пылкой любовью к своему Патриарху, вдохновляло и окрыляло то бесстрашие, с каким он обличал палачей отечества и Церкви. Да, Святейший Патриарх не боялся мучений и смерти – более того, он словно бы вызывал их на себя. В лицо жестоким прислужникам диавола бросил святитель Тихон гневные слова анафемы:

«Опомнитесь, безумцы, прекратите ваши кровавые расправы. Ведь то, что творите вы, это поистине дело сатанинское, за которое подлежите вы огню геенскому в жизни будущей – загробной и страшному проклятию потомства в жизни настоящей – земной...

Властию, данною нам от Бога, запрещаем вам приступать к Таинам Христовым, анафематствуем вас, если только носите вы еще имена христианские и хотя по рождению своему принадлежите к Церкви Православной...

Вы обещали свободу...

Великое благо – свобода, если она правильно понимается, как свобода от зла, не стесняющая других, не переходящая в произвол и своеволие. Но такой-то свободы вы не дали; во всяческом потворстве низменным страстям толпы, в безнаказанности убийств, грабежей заключается дарованная вами свобода...

Все, взявшие меч, мечом погибнут (Мф. 26, 52) – это пророчество Спасителя обращаем мы к вам, нынешние вершители судеб нашего отечества, называющим себя “народными” комиссарами...»

Мог ли Святейший Патриарх не понимать, какую лютую ненависть богоборцев накликает на себя этим мужественным исповеданием истины? Обличая одно из мрачнейших злодеяний большевизма – убийство Царской Семьи, святитель Тихон писал: «Мы должны, повинуясь учению Слова Божия, осудить это дело... Пусть нас за это называют контрреволюционерами, пусть заточат в тюрьму, пусть нас расстреливают. Мы готовы все это претерпеть...»

По всей стране богоборцы истязали и казнили духовенство, одним из первых принял от их рук кончину священномученик Владимир, митрополит Киевский, – тот, кто совершал Божественную литургию перед избранием святителя Тихона на Патриаршество. Иерархи, священники, миряне Русской Церкви во множестве принимали светлые мученические венцы, но самого Святейшего Патриарха, чей обличающий голос звучал на весь мир, убийцы не трогали – к вящему его страданию.

Овладев соблазненной Россией, большевики все же страшились взрыва народного гнева, не решались расправиться с живым олицетворением русского Православия – Патриархом. Единый Господь ведает, какая страшная скорбь разрывала любящее сердце святителя Тихона, бессильно взиравшего на погибель вверенной ему паствы, и какой мучительный стыд испытывал без вины виноватый Патриарх, видевший, как убивают лучших пастырей Русской Церкви, а его, ее Предстоятеля, смерть словно бы брезгливо обходит стороной.

А на несчастный народ обрушилось новое бедствие – голод, опустошавший огромные пространства, доводивший лишенных пищи людей до потери человеческого облика, так что «живые скелеты» убивали и пожирали друг друга и даже матери поедали своих детей... Печальник Земли Российской, святой Патриарх Тихон криком кричал в своих посланиях: «помогите!!!» Не только к пастве своей – ко всему человечеству обращал Святейший Патриарх отчаянную мольбу о помощи умирающим голодной смертью миллионам людей, взывал он и к большевицкому правительству. Но откуда было знать святителю Тихону о диавольском плане «народных» комиссаров? Как могла вместить святая душа Патриарха мысль о том, что чудовищное бедствие организовано захватившими власть над страной сатанистами?

По признанию самого Ленина, хлеба в стране имелось достаточно, чтобы накормить голодающий край. Но голод нужен был большевикам для гнуснейшей политической игры: во-первых, обманом выманить у зарубежных благотворителей средства для поддержки своего режима, во-вторых, сломить хребет «реакционно-мелкобуржуазному» крестьянству, оставшемуся мощным стволом русского народа Божия, и в-третьих, с изощренным коварством осуществить массовую расправу над священнослужителями. Эту последнюю «задачу» слуги сатаны решили с помощью кампании по изъятию церковных ценностей для «помощи голодающим».

По призыву Святейшего Патриарха Тихона обнищавший в смутах и разрухе, ограбленный новой властью православный люд России собрал для гибнущих от голода братьев огромную сумму: 9 миллионов золотых рублей. Эти деньги изъял большевицкий «Помгол», и в дальнейшем Церкви было запрещено вмешиваться в дело помощи голодающим. Тем временем богоборческая пресса подняла крик о «несметных богатствах», которые якобы лежат «ненужным грузом» в храмах в то время, когда целые губернии вымирают. Святитель Тихон благословил духовенство: отдайте все, имеющее материальную ценность, – утварь, оклады с икон, все, кроме храмовых святынь – напрестольных крестов и освященных Кровью Спасителя евхаристических чаш, ибо поругание их влечет за собой гнев Господень. Но именно к священным предметам, которые не имело право отдать духовенство, потянулись хищные руки богопротивников. Это была изощреннейшая провокация: встречая малейшее сопротивление святотатству, большевики кричали о том, что «попы мешают помогать голодающим», – и расстреливали служителей Христовых. А отобранные у Церкви ценности шли отнюдь не в голодные края: поруганные святыни хлынули на «черный рынок», обогащая уголовников, или осели в бездонных карманах «неподкупной ленинской гвардии» (так, возглавлявший «кампанию по изъятию» Троцкий впоследствии вывез за границу целый вагон отнятого у Церкви достояния). Вот тогда-то, пользуясь народным бедствием, богоборцы дерзнули посягнуть и на Святейшего Патриарха: в большевицких газетах он был объявлен «врагом советской власти № 1», а вскоре арестован и отдан под суд.

Кровью любвеобильного сердца писал святитель Тихон в годину народного бедствия: «Паства родная моя! Протяни руки свои на помощь голодающим братьям и сестрам и не жалей для них ничего, деля с ними и кусок хлеба, и одежду – по заветам Христа!»

И в те же дни Ленин давал леденящую «инструкцию» своим подручным: «Именно теперь и только теперь, когда в голодных местах едят людей и на дорогах валяются тысячи трупов, мы можем (и поэтому должны) провести изъятие церковных ценностей с самой бешеной и беспощадной энергией. Чем большее число представителей реакционной буржуазии и реакционного духовенства удастся нам по этому поводу расстрелять, тем лучше».

Позднее Святейший Патриарх в печати отозвался о Ленине как о человеке добрейшем и даже поистине христианской души. Впрямь ли святитель Тихон так заблуждался по поводу коварнейшего из врагов Церкви и ненавистников России? Сомнительно. Во всяком случае, когда ему рассказали о том, что в ленинском мавзолее прорвало канализацию, Патриарх в присутствии близких людей не удержался от язвительного замечания: «По мощам и елей».

Большинство зарубежных, а теперь и многие отечественные публицисты, следуя новейшим веяниям, представляют святого Патриарха Тихона прежде всего несгибаемым борцом с большевицкой чумой. Между тем это не совсем так или, если уж точно следовать исторической правде, совсем не так.

Гражданская война, охвативший всю Россию каинов грех братоубийства – вот что было для святителя Тихона самым чудовищным в годину смуты. Понимая всю преступную суть большевизма, Святейший Патриарх тем не менее не дал своего благословения Белому движению на военные действия, его обращения к Белым армиям касались только защиты храмов и монастырей. Собор Русской Церкви, возглавляемый святителем Тихоном, благословил отпевание убиенных обеих враждующих сторон – и белых, и красных. Святейший Патриарх осудил попытки привлечь для ликвидации большевицкого режима военную силу западных держав: «Мы убеждены, что никакое иноземное вмешательство, да и вообще никто и ничто не спасет Россию от нестроения и разрухи, пока Господь не преложит гнева Своего на милосердие, пока сам народ не очистится в купели покаяния от многолетних язв своих». И еще, в «обличительный» период своего Патриаршества, в 1919 году святитель Тихон писал, обращаясь к пастве: «Мы, служители и глашатаи Христовой Истины, подпали под подозрение в скрытой контрреволюции, направленной якобы к ниспровержению советского строя. Но мы с решительностью заявляем, что такие подозрения несправедливы: установление той или иной формы правления не дело Церкви, а самого народа. Церковь не связывает себя ни с каким определенным образом правления, ибо таковое имеет лишь относительное историческое значение...

Памятуйте, отцы и братья, канонические правила и завет святого Апостола: блюдитеся от творящих распри и раздоры (Рим. 16, 17), будьте покорны всякому человеческому начальству в делах мирских (1 Пет. 2, 13), уклоняйтесь от участия в политических партиях и выступлениях».

Эти слова, по духу восходящие к святительским заповедям времен гонений на первохристиан, уже содержат тот призыв к лояльности в отношении к безбожному режиму, который впоследствии сделается главной мишенью в яростных нападках зарубежных и доморощенных ревнителей на Русскую Православную Церковь.

Известный мыслитель протоиерей Сергей Булгаков замечает: «Анафема посягателям на народную веру и святыни была направлена вовсе не против советской власти как таковой, но против ее воинствующего безбожия». Да, Святая Церковь во все века призывала детей Своих к послушанию земным кесарям, когда те не препятствовали христианам отдавать Божие – Богу. Отец Сергий Булгаков пишет также: «Патриарх Тихон вступил на место кормчего в такую пору, когда нельзя было удержать руля в руках. Бывают положения, превышающие человеческие силы, и всем прошлым и настоящим Русской Церкви и русского народа было создано такое положение».Вот с этим утверждением знаменитого философа мы позволим себе не согласиться. Нет! Господь, как известно, никому не дает непосильных задач. И богомудрый святитель Тихон среди буйства черных стихий сумел повернуть корабль Церкви Российской на единственно верный, единственно исторически возможный курс спасения. Святой Патриарх понял, какой страшной жертвы требует от него Небесный Отец, – и распял на кормиле церковного корабля не бренное тело, но свою бессмертную душу. Этот ужасающий величием своим подвиг священномученик Тихон совершил во втором, «примиренческом» периоде своего патриаршества, став на путь видимого греха и позора.

Большевики так и не посмели ни убить Святейшего Патриарха, ни подвергнуть его пыткам. В течение года, пока шло «следствие по делу о церковных ценностях», он находился под стражей в келлии Донского монастыря. Там, отрезанный от внешнего мира, вслушиваясь в мерные звуки уверенных шагов своих тюремщиков, святитель Тихон понял: тщетны надежды на скорое крушение большевизма. Эту жестокую власть Правосудный Господь на многие десятилетия попустил многогрешному русскому народу. И Предстоятелю распятой Церкви Российской оставалось одно: в безбожном государстве любой ценой выгородить для вверенного ему народа Божия хотя бы малый остров благодати, где люди могли бы молиться, приобщаться Животворящих Христовых Таин, спасаться для вечности.

А чекисты, ядовито усмехаясь, сообщали святителю Тихону зловещие «новости церковной жизни». К власти над Церковью рвались еретики-обновленцы, присягнувшие на верность «революционным идеалам» и кощунственно называвшие Христа Спасителя «первым коммунистом». Эти новоявленные иуды посягали на канонические основы русского Православия: собирались учреждать женатый епископат и второбрачное духовенство, переходить на григорианский календарь, ликвидировать святые мощи, упразднять монастыри.

В отношении самого святителя Тихона «разбойничье соборище» еретиков вынесло постановление: лишить Патриарха Тихона сана и монашества и аннулировать Патриаршество как явление монархическое и контрреволюционное. А на страницах большевицких «Известий» обновленцы требовали кровавой расправы над Патриархом и епископатом, хранящим верность Православию. Чекисты сообщали святителю Тихону, что в руках обновленцев якобы уже находятся все храмы, а за ними будто бы уже идет весь верующий люд России.

Еретики – это был враг внутренний, несравненно более опасный, чем любые внешние гонители, пусть даже и большевики с их антихристианской лютостью. Обновленцы стремились умертвить душу русского народа, соблазнить и избранных – тех, кто и под властью безбожников хранил веру в Господа Иисуса. И разлученный со своей паствой, Святейший Патриарх в монастырской келлии горько каялся, что в пылу обличений большевицкого произвола он не заметил разрастания смертоносной ереси: ведь сразу же после февраля 17-го возник противный духу Церкви Союз демократического духовенства и мирян, а в 1919 году уже явился обновленческий Исполкомдух. И по завету апостольскому следовало судить не внешних, но внутренних.

Святитель Тихон вышел из заключения с твердым решением: если придется, даже и в одиночку хранить чистоту Русского Православия. Святейший Патриарх заявил: «Если народ захочет, то он будет ходить ко мне на молитву. Если же не захочет – ничего не поделаешь, буду молиться один». Но к великой радости святителя Тихона, рассказы чекистов о достижениях их ставленников-еретиков оказались сильно преувеличены – народ Божий не изменил ни святой вере, ни любви к своему Патриарху. Православный люд быстро раскусил гнилой орех обновленческой «Живой церкви»: обновленцев прозвали «живцами» и сложили о них поговорку: на этакого «живца» только дохлая рыбка клюнет. И однако же опасность действительно была велика: обманом и насилием обновленцы, пользовавшиеся мощной поддержкой властей, сумели захватить почти три четверти церковных приходов России. Борьбе с этим коварным злом святой Патриарх Тихон посвятил остававшиеся ему годы земного служения.

По слову Освященного Поместного Собора 1990 года, прославившего святителя Тихона, с «именем Патриарха отождествлялась Русская Церковь, хранящая неповрежденным Святое Православие, и он сохранил единство возглавляемой им Церкви». Ради этого высочайшего подвига, ради того, чтобы народ мог соблюсти в чистоте живую душу свою, священномученик Тихон пошел на соглашение с преступной властью. Немедленно после своего освобождения из заточения Святейший Патриарх заявил, что он не враг советской власти. Дальнейшие публичные высказывания святителя Тихона, сделанные им в 1923–1925 годах, выпячивались подневольной «советской церковной историей» и «замазывались» за рубежом, а ныне стыдливо замалчивают и у нас. Но лучезарная слава ярчайшего светоча новых времен, по которому и Русская Православная Церковь стала именоваться Тихоновской, не нуждается ни в каких оправданиях и малодушных умолчаниях.

Не может идти и речи о том, что могучего духом Патриарха к чему-то принудили, тем паче сломили на Лубянке. Не менее упорно, чем к выражению лояльности советской власти, чекисты силились склонить его к соглашению с обновленцами, но тут он был тверд как скала, о которую разбивались все угрозы и «беседы с пристрастием». Ответ был един: никто в мире не навяжет ему действий, которые отвергает его совесть. За одним из таких отказов последовала изощренная месть «органов»: был арестован и отправлен на соловецкую каторгу ближайший соратник Святейшего Патриарха, бесконечно дорогой его сердцу святитель Иларион (Троицкий). Любвеобильный святитель Тихон, не имевший права на видимый ореол мученичества, в битве за спасение Церкви был вынужден посылать на муки ближних своих. Так напутствовал он назначенного на Петроградскую кафедру епископа Мануила (Лемешевского): «Посылаю тебя на страдания, ибо кресты и скорби ждут тебя на новом поприще твоего служения, но верни мне епархию». Священноисповедник Мануил выполнил данный ему наказ, возвратил Церкви большинство петроградских приходов – и был брошен в лагерный омут. Вскоре за Патриарха умер его собинный друг и келейник Иаков Полозов, во время одного из организованных большевиками покушений на святителя Тихона собою заслонивший его от пули убийцы. Каким истязанием для святой души Патриарха были эти утраты соратников и ближних, насколько легче было бы ему самому пойти в заключение, на муки, на смерть...

И в то же время святитель Тихон призывал к лояльности по отношению к существующему режиму, в его высказываниях «примирительного» периода звучали явные ложь и лесть. Было ли это грехом, нарушением заповеди: не лжесвидетельствуй? Безусловно. Но мог ли, имел ли перед Богом и людьми Предстоятель распятой Русской Церкви право поступить иначе? О подобных страшных искусах, когда великая любовь обязана преступить даже святыню закона, говорит преподобный Иоанн Лествичник: «При сравнении двух зол должно выбирать легчайшее... Иной сам себя предает бесчестию, чтобы сохранить честь ближних».

Православная Россия не умом, а чутким сердцем поняла жертвенный подвиг Святейшего Патриарха, ради нее пятнавшего чистейшие ризы своей души. Всенародная любовь, горячая и неизменная, поддерживала святителя-страстотерпца на его крестном пути – и лишь из-за рубежа летели в священномученика Тихона злые стрелы осуждения.

Да, очень многие русские эмигранты в те времена занимались «обличением примиренческой политики» Святейшего Патриарха. В воспоминаниях современников сохранился яркий рассказ одного из таких «ревнителей», бывшего в Париже иподиаконом митрополита Евлогия (Георгиевского). Этот человек, служитель храма, в то же время дерзал хулить Предстоятеля Церкви святителя Тихона. И вот, в ночь на 25 марта ему привиделся сон: «По широкой дороге движется толпа. Впереди некое светлое облако, окружающее фигуру Божией Матери, на Которую спящий не смеет взглянуть. По обе стороны Богородицы шли святители Василий Великий и Тихон Задонский, а за ними светоносная толпа святых. Раздался явный голос: “Се, Пречистая грядет принять душу Патриарха Тихона”. Иподиакон в страхе проснулся, затем уснул вновь и вновь увидел тот же сон. Так повторялось трижды.

Придя в храм, где он прислуживал митрополиту Евлогию, совершавшему проскомидию, этот человек все рассказал. Митрополит отнесся очень серьезно, дважды переспросил имена святых, сопровождавших Богородицу. Затем сказал: “Праздничный сон, по народной пословице, до обеда. Подождем”.

Началась Литургия. Около 11 часов митрополиту Евлогию подали телеграмму, извещавшую о кончине Святейшего Патриарха Тихона. После Литургии отслужили панихиду. И тогда митрополит сказал своему духовному сыну: «Я знал, что ваш сон от Бога. Ведь вы не знали и не могли знать здесь, в Париже, что Святейший Патриарх был крещен во имя святителя Василия Великого, который сопровождал Богородицу». – «Но почему же именно я видел этот сон?» – спросил иподиакон. – «Да потому, что уж очень яростно вы против Святейшего Патриарха выступали, вслух понося его, думая, что вы делаете полезное дело. Но Матерь Божия была милостива и Сама вразумила вас...» Ответом было покаяние. Этот рассказ очень точно характеризует настроения тогдашней русской диаспоры.

Основными чувствами в среде белой эмиграции сделались ненависть и жажда мести красным, порой распространявшиеся не только на большевицкую верхушку, но и на «чернь», то есть на обманутый народ. Подобные страсти, какими бы справедливыми они ни казались, искажают душу и затмевают духовное зрение. Эмигранты жадно ловили приходящие из России вести о преступлениях большевизма, разжигавшие в них гнев и служившие пищей для страстного обличительства.

Сами того не сознавая, многие в диаспоре жаждали крови Святейшего Патриарха Тихона не меньше, чем богоборцы-большевики. Смерть Патриарха от руки красных палачей – какими пламенными речами можно было разразиться по этому поводу, как «украсил» бы такой заголовок передовицы эмигрантских газет! Но этого козыря в политической игре эмиграция так и не получила. Более того, святитель Тихон в 1924 году публично призвал свою паству «быть верными правительству большевиков». Эмигранты ответили на это взрывом негодования и хулы на Святейшего Патриарха, которые сейчас они мягко называют «недоумением и оспариванием».

В 1922 году покинувшими родину епископами в сербском городе Сремские Карловцы был созван Русский Всезаграничный Церковный Собор, более трети участников которого составляло белое офицерство и политические деятели-миряне. Этот Собор принял обращение, вызвавшее резкое неприятие даже у значительной части эмигрантского епископата. Карловацкие документы имели не церковное, а острополитическое содержание, являясь по сути замаскированным призывом к возобновлению гражданской войны и иностранной интервенции для восстановления в России монархии. А по отношению к оставшемуся в страждущей России духовенству такие действия «внешних церковников» были, по существу, подстрекательством большевиков к новым расправам с «церковниками внутренними». Узнав о характере зарубежного Собора, святой Патриарх-миротворец Тихон немедленно издал указ о роспуске «карловчан» (такой указ он повторил еще дважды – в 1923 и 1925 годах). Однако епископы-эмигранты отказались подчиниться Святейшему Патриарху. В их среде еще жило отношение к нему как к простецу. (Недаром еще при избрании святителя Тихона на Патриаршество один из этих ученейших иерархов не удержался от кощунственного замечания: «везет дуракам» – правда, впоследствии он был вразумлен свыше чудесным видением, свидетельствующим Небесную славу Патриарха Тихона.)

С точки зрения канонов Святой Апостольской Церкви происшедшее в Сремских Карловцах оценивается совершенно однозначно. Согласно Апостольским правилам, епископы, покинувшие свои епархии (таков был весь эмигрантский епископат), подлежат запрещению в служении, если их не разрешит Поместная Церковь. Нарушение же такими иерархами церковной дисциплины (что выразилось в неподчинении Патриаршему указу) влечет за собой извержение из сана. Таким образом, само существование «карловчан», поименовавших себя Русской Зарубежной Церковью, совершенно неканонично, неправославно. Но вот теперь тамошние идеологи громко кричат о нарушении канонов и догматов многострадальной Русской Православной Церковью и распространяют всяческую клевету на нее.

Пока «карловчане» изощрялись в бесплодном обличении большевиков, святитель Тихон и его сподвижники вели на родине тяжелейшую борьбу с обновленческой ересью, платя за победы в ней жертвами и скорбями, ибо власти всячески поддерживали «живцов» и мстили за их неудачи. (Так, в Средней Азии борьбу с обновленчеством возглавили епископ Андрей (Ухтомский), протоиереи Михаил Андреев и Константин Войно-Ясенецкий (будущий архиепископ Лука) – все трое были арестованы и на 8 лет отправлены в лагеря). Но хотя эта битва за чистоту Православия продолжалась вплоть до 1940-х годов, уже в конце 1920-х подавляющее большинство церковных приходов России стало «тихоновским».

Победа русских «тихоновцев» над обновленческой ересью избавила от грозной опасности всю Вселенскую Православную Церковь. «Идеологи всемирной революции» планировали учинить великий церковный раскол, созвав в Иерусалиме «восьмой вселенский собор» под руководством советских обновленцев. Всевышний воспрепятствовал этому бесовскому замыслу: иерусалимское землетрясение 1927 года отодвинуло срок проведения «разбойничьего вселенского соборища». А впоследствии доблестные труды «тихоновцев» лишили обновленцев всякого влияния и в России.

Незадолго до кончины Святейшего Патриарха Тихона его, уже тяжело больного старца, больше месяца продержали в ГПУ. Святитель Тихон беспрекословно составил воззвание с новыми выражениями лояльности, которых от него требовали, но мужественный святой старец добился включения в этот текст предостережения против обновленческой ереси и призыва хранить чистоту Православия: «Не погрешая против нашей веры и Церкви, не допуская никаких компромиссов в области веры, в гражданском отношении мы должны быть искренними по отношению к советской власти и работе СССР на общее благо, сообразуя распорядок внешней церковной жизни и деятельности с новым государственным строем». Это воззвание, называемое также завещанием, принес в редакцию «Известий» святитель Петр (Полянский) уже после кончины Святейшего Патриарха Тихона.

Как славна, как прекрасна кончина праведников! Вот рассказ келейника святителя Тихона Константина Пашкевича о последних часах земного жития великого страстотерпца:

«Часов около десяти вечера Святейший потребовал умыться и с необычайной для него строгостью, “серьезным тоном”, к которому я не привык, сказал: “Теперь я усну... крепко и надолго. Ночь будет длинная”.

Минута проходила за минутой. Святейший лежал с закрытыми глазами. После маленького забытья Святейший открыл глаза и спросил:

– Который час?

– Без четверти двенадцать.

– Ну, слава Богу, – сказал Святейший, точно только этого часа он и ждал, и стал креститься. – Слава Тебе, Господи! – сказал он и перекрестился. – Слава Тебе, Господи! – повторил он и снова перекрестился. – Слава Тебе, Господи! – сказал он и занес руку для третьего крестного знамения...

Патриарх всей России, новый священномученик за веру Православную и Русскую Церковь, тихо отошел ко Господу».

Погребение о Христе усопшего Святейшего Патриарха Тихона больше походило на прославление. Свыше миллиона православных русских людей, невзирая на происки богоборческой власти, пришли проститься со своим духовным вождем. Отпевание совершали шестьдесят два иерарха распятой Русской Православной Церкви. И еще полгода шли непрерывные панихиды над гробницей святого страстотерпца и народ Божий оплакивал великую свою утрату.

Это торжество всенародной любви, это зримое свидетельство Небесной славы Патриарха-священномученика заставило опомниться лучших людей эмиграции, понудило их принести над гробом почившего святителя Тихона что-то вроде покаяния. В те дни анонимный автор писал в эмигрантской газете «Руль»:

«Мечтая о мученичестве Патриарха, мы сами отнимали у него мученический венец, ибо ему запрещала оставить нас Святая Православная Церковь, в коей нет пятна и порока... И Святейший Патриарх, готовый на мученичество, не прельстился суетным блеском земного героизма, но смиренно принял на себя и наши осуждения.

Ведь мы ОСУЖДАЛИ его, нашего архипастыря, когда не ради себя, а ради нас, ради Тела Христова – Церкви подписал он никого, даже и самих большевиков не введшую в заблуждение бумажонку. Высокоумные головы, самозванные «столпы» Православия кричали о компромиссе. А православный народ ПОНЯЛ исповедника и почтил его как святого. Победа над собой, победа великого смирения воссияла в гонимой Русской Церкви и уже принесла неисчислимые плоды».

В 1981 году зарубежье в составе Собора российских новомучеников канонизировало и Святейшего Патриарха Тихона, но они так и не поняли высочайшего смысла его подвига. В составленных на западе житиях святой образ его искажен – он, отдавший душу свою ради спасения Церкви Российской, предстает там лишь борцом с большевизмом, вроде какого-нибудь белого генерала.

Самоотверженный раб Божий, святитель Тихон выражал готовность к принятию земного позора: «Пусть погибнет мое имя в истории, лишь бы Церковь была жива», однако Всевышний благоволил даровать ему не только Небесный венец, но и земную славу. Удел земной хулы и поругания, длящегося и сейчас, выпал на долю его преемника в служении, Патриарха Сергия (Страгородского).

Одно произнесение имени Патриарха Сергия вызывает у зарубежных «столпов и ревнителей» истерику ненависти. Из-за такого напора и в отечестве о нем предпочитают говорить как можно реже. Эта вспыльчивость одних и ложная стыдливость других препятствуют постижению исторической истины, требующему спокойного, беспристрастного взгляда и тем более важному, что такое осмысление имеет серьезное значение для настоящего и будущего Русской Православной Церкви.

Попробуем, не отвлекаясь на посторонние эмоции, на основании бесспорных исторических сведений понять, каковы были на самом деле путь и личность Патриарха Сергия, объявленного на Западе «узурпатором», «прислужником богоборцев», «еретиком»...

С юных лет Иван Страгородский желал для себя монашеского поприща. Огромное впечатление произвело на него посещение острова Валаам, где он увидел образ жизни подвижников Русского Севера, и при иноческом постриге он был наречен в честь преподобного Сергия Валаамского. До конца земных дней своих священноинок Сергий (Страгородский) проводил жесткое житие православного аскета, постника и молитвенника. Высокий пример святительского служения был явлен иеромонаху Сергию в Японии, где он стал учеником и ближайшим сотрудником святого равноапостольного Николая (Касаткина).

Острый и глубокий ум, обширность познаний выдвинули иеромонаха Сергия в ряд крупнейших богословов своего времени. Особо благоволил к нему самый видный из иерархов-богословов – митрополит Антоний (Храповицкий), сблизившийся с молодым мыслителем в конце прошлого века, сразу по возвращении его из Японии в Россию, восхищавшийся его учеными трудами и поощрявший на новые изыскания. Как богослов архимандрит Сергий сразу выказал себя ревнителем святой православной веры и обличителем отступлений от нее. Ему принадлежат слова: «Православие и инославие противоположны между собой так же, как противоположны эгоизм и самоотверженная любовь».

Заслугой архиепископа Сергия считается его участие в религиозно-философских собраниях, его попытки достичь обращения к Церкви представителей вольномыслящего образованного слоя России. Но тогда же он заслужил ненависть «мистически настроенной» еретичествующей интеллигенции, которой хотелось совместить христианство с языческими оргиями. С нескрываемой злобой пишет идеолог «святой плоти» и «браков втроем» Зинаида Гиппиус о том, как на философских собраниях выступал архиепископ Сергий в защиту святого целомудрия, отстаивал от нападок монашество, ратовал за строгое соблюдение заветов и правил Церкви. Большинство интеллигентов-«богоискателей» впоследствии окажутся в зарубежье, будут играть там заметную роль и не забудут своей неприязни к строгому архипастырю.

Епископ Сергий явился едва ли не самым исторически зрячим и проницательным среди русских иерархов начала XX века, с удивительной точностью заглянул он в будущее Церкви и увидел близящиеся бедствия. Еще в 1905 году он предсказал: «Скоро потребуется, чтобы мы писали уже не чернилами, заимствованными из чужих чернильниц, а кровью из собственной груди... Церковь после столетия мирного пребывания за крепкой стеной государственной охраны выходит беззащитная и не прикрытая ничем прямо на поле брани, под удары врагов».

Ревностный сторонник восстановления Патриаршества, архиепископ Сергий был единственным из членов царского Синода, продолжившим летом 1917 года работу над созывом Поместного Собора, – за это он получил от других иерархов упрек в «отсутствии солидарности». Но архиепископ Сергий трудился над созывом Собора с лихорадочной торопливостью, несмотря ни на что, ибо понимал: история отсчитывает последние месяцы и дни, когда еще возможно обретение народом и Церковью духовного возглавления, единственно спасительного при утрате православной государственности.

После большевицкого переворота митрополит Сергий сразу, намного раньше других (в том числе и святителя Тихона) осознал, что власть богоборцев может оказаться прочной и долговременной. Чуждый иллюзий, он понял, что главная задача Русской Церкви в чудовищных новых условиях – отнюдь не устремляться против такого попущенного от Господа непрошибаемого «рожна», но всеми силами, любыми жертвами сберечь каноническую и догматическую чистоту русского Православия, сохранить единство Церкви, соблюсти непрерывность в совершении Таинств, дабы и под пятою безбожной диктатуры Русская Православная Церковь могла совершать единственно заповеданное ей от Христа Спасителя дело – спасать человеческие души для Вечной жизни.

Из-за стремления к церковному единству митрополит Сергий допустил ошибку, по поводу которой его до сих пор обвиняют в обновленчестве. Нет, Высокопреосвященный Сергий никогда не был обновленцем. Введенный в заблуждение вымыслом «живцов» о том, что церковная власть передана им резолюцией Святейшего Патриарха, он действительно подписал акт признания обновленческого ВЦУ. Но уже через четыре месяца после этого, еще задолго до освобождения святителя Тихона из заточения, митрополит Сергий впервые воочию увидел одно из обновленческих сборищ – и тут же высказал резкое осуждение еретиков.

В возглавляемой им Владимирской епархии он и до того не допускал никаких «новшеств» – и в этом древнем краю поддерживаемая большевиками ересь вообще не смогла пустить корней. Сразу после того, как святитель Тихон освободился от уз, митрополит Сергий принес перед ним покаяние в своем недолгом заблуждении, и Святейший Патриарх не только принял это покаяние, но и направил митрополита Сергия на труднейший участок борьбы с еретиками – Новгородскую кафедру, где восстановлению Православия отчаянно сопротивлялся впавший в «живоцерковничество» архиепископ Евдоким (Мещерский). Митрополит Сергий оправдал доверие святого Патриарха: благодаря его трудам к 1927 году обновленцы на Новгородчине удерживали лишь единичные приходы, остальные были «тихоновскими». Митрополит Сергий стал одним из ближайших сподвижников святителя Тихона, по указанию Святейшего Патриарха он пытался подготовить новый Поместный Собор Русской Церкви, но попытки эти из-за вмешательства большевицких властей оказались тщетными.

После кончины святителя Тихона возглавление гонимой Церкви некоторое время осуществлял митрополит Петр (Полянский), единственный из трех Патриарших Местоблюстителей, кто оставался на свободе. Предвидя возможность своего ареста, святитель Петр препоручил на этот случай возглавление Церкви митрополиту Сергию. В конце 1925 года священноисповедник Петр был отправлен в заточение. Таким образом, во главе Русской Православной Церкви оказался заместитель Патриаршего Местоблюстителя, митрополит Сергий (Страгородский).

Было ли время Патриаршества святителя Тихона самым грозным в истории Русской Церкви, а условия, в которых он оказался, – самыми тяжкими для ее Предстоятеля? При всех ужасах 1917–1925 годов видится все же, что митрополиту Сергию пришлось действовать в еще более тяжелое и сложное для Церкви время.

Святейший Патриарх Тихон при несении своего креста был поддерживаем любовью всего православного народа и (за редчайшими исключениями) единодушной верностью оставшихся на несчастной родине церковных иерархов. Но стадо Христово в России все больше расхищалось хищными волками: из-за страха гонений все больше становилось отпадших, а молодежь, воспитывавшаяся в условиях воинствующего безбожия, в большинстве оставалась непросвещенной Светом Христовым. Большевицкий режим, утвердившись, уже не боялся возмущения православного народа, а готов был на любой произвол в отношении Церкви, ее иерархии и возглавителя. Что касается внутрицерковной жизни, святитель Тихон был Патриархом, избранным жребием Божиим, обладавшим явственным ореолом личной святости, – митрополит Сергий был «не лучше других», являлся лишь заместителем одного из Патриарших Местоблюстителей, и часть епископата считала ниже своего достоинства подчиняться его решениям и распоряжениям возглавляемого им Временного Синода. Отсюда вслед за обновленческой ересью на Церковь надвинулась не менее опасная угроза расколов.

Всякое разделение в церковной среде поддерживалось большевиками и тайно разжигалось чекистами. Так возник григорианский раскол: группа епископов во главе с архиепископом Григорием (Яцковским) образовала самочинный Высший Церковный Совет, сразу же признанный властями. Ради поддержки «григориан» чекисты готовы были освободить из лагеря даже святителя Илариона (Троицкого), но великий соловецкий узник отверг их домогательства. В 1926 году за борьбу с «григорианами» был ввергнут в узилище и митрополит Сергий.

В чекистском застенке митрополиту Сергию был предложен тот же диавольский выбор, который стоял перед святителем Тихоном в 1923 году: или немедленный расстрел всего православного епископата, а также заключенного в лагерях духовенства, или выражение Предстоятелем Церкви лояльности к существующему режиму. Первая угроза означала не только мученическую кончину множества пастырей: полное уничтожение епископата – это разрыв апостольской преемственности, то есть смерть Русской Православной Церкви. И митрополит Сергий, как ранее святой Патриарх Тихон, выбрал второй путь – грех лживой лояльности, смертный для совершающего его, но не затрагивающий основ Святой Церкви Христовой.

Так появилась Декларация 1927 года, по поводу которой митрополита Сергия эмигрантские иерархи объявили еретиком, а всю распятую Русскую Православную Церковь – еретически-сергианской.

Вскоре возник «иосифлянский раскол», вдохновителя которого митрополита Иосифа (Петровых) зарубежники прославляют. На самом деле первопричиной раскола явились амбиции митрополита Иосифа, недовольного указом возглавляемого митрополитом Сергием Синода о перемещении его с Ленинградской на менее «престижную» Одесскую кафедру. Своему гневу по этому поводу митрополит Иосиф придал благовидную окраску возмущения декларацией – так ему удалось вовлечь в свою раскольничью деятельность целый ряд архиереев, в том числе находившегося в лагере и не могущего знать реальное положение вещей одного из Патриарших Местоблюстителей, святителя Кирилла (Смирнова). «Иосифляне» призвали верующих «уходить в катакомбы»: создавать тайные церковные общины, а богослужения совершать на частных квартирах. Множество «катакомбников», соблазненных на безнадежное сопротивление вездесущей богоборческой власти, становилось легкой добычей чекистов. Святитель Иларион (Троицкий), «второе я» Святейшего Патриарха Тихона, ярчайший светоч русского Православия, с Соловецкой каторги обратил против «иосифлян» суровые слова обличения: «Словно без ума они! Сами в яму попадают, и других за собой тащат!» В борьбе с безумием этого раскола рядом с митрополитом Сергием были и другие сподвижники святителя Тихона: священноисповедники Никандр (Феноменов) и Арсений (Стадницкий), бывшие вместе со Святейшим Патриархом на одной «скамье подсудимых» во время «дела о церковных ценностях», Мануил (Лемешевский), тот самый, что ценой лагерного срока «вернул Святейшему Петроградскую епархию»,– подписи этих замечательных иерархов стоят и под декларацией. «Иосифлянский раскол», являвшийся формой самоубийства для многих его участников из числа тех, кто не пришел в здравый разум и не вернулся к церковному единству, вскоре захлебнулся. В связи с деятельностью «иосифлян» зарубежники пытаются представить непримиримыми борцами с «сергианской ересью» двух Патриарших Местоблюстителей – святителей Кирилла (Смирнова) и Агафангела (Преображенского). Это – ложь над могилами священномучеников, ибо зарубежные «идеологи» не могут не знать истинных фактов. Святитель Агафангел еще в 1927 году, высказав резкое личное неприятие декларации, одновременно подтвердил свое молитвенное единство с митрополитом Сергием и его Синодом. А святитель Кирилл, не понуждаемый к тому никаким внешним давлением, в 1941 году обратился к митрополиту Сергию с письмом, в котором заявил о восстановлении своего церковного с ним общения. Очевидно, святителя Кирилла привели к пониманию смысла деятельности митрополита Сергия два обстоятельства: начало войны, перед лицом которой требовалось общенародное единство, а также полный крах «катакомбной Церкви», в которую немыслимо было вместиться всему русскому народу Божию.

Численность «катакомбной Церкви» никогда не превышала четырех тысяч человек: что это для необъятной России? К 1955 году духовенство «катакомб» составляли всего шесть престарелых священников. Вторая волна катакомб возникла в период хрущевщины, когда митрополиты Никодим (Ротов) и Иоанн (Вендланд) тайно рукополагали священников, опасаясь, что Хрущев добьется-таки невозможности для Церкви действовать открыто. Митрополита Никодима клеветники-зарубежники считают «агентом КГБ», а митрополит Иоанн был горячим поклонником Патриарха Сергия и активным участником экуменического движения. Таким образом, вытекшая из «катакомб» нынешняя «свободная», или «истинная церковь», которую зарубежье именует «единственно-православной в России», на деле основана двумя иерархами, один из которых, по мнению тех же зарубежников, «кагэбэшник», а второй – «еретик-сергианин» и «экуменический всееретик».

Идеологи раскола столь рьяно шельмуют митрополита Сергея только потому, что не дерзают посягать на лучезарный образ Святейшего Патриарха Тихона, но на деле расшвыриваемая ими грязь нацелена именно на него. В высказываниях святителя Тихона 1923–1925 годов содержатся и «благодарность советской власти», и отрицание факта большевицких гонений на веру и Церковь, и лесть в адрес вожаков богоборческого режима, и призыв к участию в «благих делах СССР» – все то, за что западные «столпы» клеймят митрополита Сергия именем еретика. Декларация составлена даже в более обтекаемых и приемлемых для нынешнего сознания формулировках: в ней нет таких жестких положений, как высказанное святым Патриархом Тихоном в одном из посланий 1924 года: «И мы, и наша паства верны и Церкви Божией, и родному Православию, и нашему правительству. Только враги Церкви, сеющие смуту и вражду, могут утверждать иное». Зарубежные «ревнители» кричат о «ереси сергианской», так как не осмеливаются приложить к своей клевете священное имя – Тихоновская, ставшее символом Русской Православной Церкви-мученицы XX столетия.

Единственным новшеством декларации, не повторявшим высказываний святителя Тихона, было требование от находящихся за границей епископов «подписи о лояльности советской власти». Этот пункт буквально взбесил зарубежных иерархов, осыпавших митрополита Сергия по этому поводу градом оскорблений и презрительных насмешек. Между тем требование «подписки» однозначно может быть истолковано в следующих словах: «Вы, находящиеся в безопасном далеке, но говорящие от имени Русской Православной Церкви, в своих речах постоянно требуете свержения большевицкого режима. Это – тактическая провокация большевиков на усиление гонений, на новые расправы с русским духовенством, которое, в отличие от вас, вынуждено вершить пастырский труд под пятой богоборческой власти. Или дайте “подписку о лояльности”, оставьте политику и ограничьтесь лишь прямым церковным делом: спасением человеческих душ для вечности, или же прекратите самочинно выступать от имени Русской Православной Церкви, нанося ей тем великий вред, а признайте себя иностранными гражданами, принадлежащими к какой-то иной церковной организации». И кстати, это выдвинутое митрополитом Сергием требование лояльности несравненно мягче указов святого Патриарха Тихона, ставивших вне закона само существование «карловчан».

О какой ереси в отношении лояльных высказываний святителя Тихона и митрополита Сергия можно вообще говорить, когда подобная ложь во спасение прямо заповедана святыми отцами? Так, учитель Вселенской Церкви святитель Иоанн Златоуст говорит: «Часто нужно бывает употребить хитрость, чтобы достигнуть этим искусством величайшей пользы, а стремящийся по прямому пути нередко наносит великий вред».

Желая избежать «прямого пути, могущего нанести великий вред» кораблю Церкви, митрополит Сергий совершил свой страшнейший ЛИЧНЫЙ грех, о котором забывают упомянуть даже зарубежные его хулители, увлекшиеся нападками на мифическую ересь. Но освещая историческую личность в поисках исторической правды, необходимо договаривать все до конца. Когда решался вопрос о возвращении в Москву Патриаршего Местоблюстителя священноисповедника Петра (Полянского), митрополит Сергий воспротивился этому перед властями, сказав: «Это нарушит мир церковный». Так митрополит Сергий фактически предал своего старшего собрата и благодетеля, который избрал его своим заместителем, и продлил мучительную ссылку для святителя Петра – до конца земных дней этого страстотерпца. Так митрополит Сергий узурпировал церковную власть, ибо воспрепятствовал Патриаршему Местоблюстителю в осуществлении более высокого, чем у него, права на возглавление Церкви. Этот смертоносный для его души грех митрополит Сергий совершил потому, что видел: святитель Петр, мужественный и твердый, лишен «искусства хитрости», необходимого для управления Церковью в жестоком шторме большевицких гонений и может «по прямому пути» привести церковный корабль к крушению.

Чем же были продиктованы дела и поступки многогрешного митрополита Сергия (Страгородского)? Стремлением к земным благам? Суровый аскет, он всю жизнь изнурял свое тело постом и молитвенными бдениями. Жаждой власти и почтения? Невелика корысть быть Предстоятелем гонимой Церкви, сносить оскорбления и презрение от большевицких чиновников, издевательства от чекистов, свист и улюлюканье одурманенного молодняка из Союза безбожников и в любой момент ждать ареста, лагерного срока, расстрела. Нет, вряд ли митрополит Сергий искал своего в земной жизни. А в вечности? Глубокий богослов, причем не просто богослов, а ересиолог, митрополит Сергий превосходно понимал, к чему приводят малейшие отступления от церковных устоев и поэтому так берег их в Русской Церкви; в то же время он не мог не сознавать, чем чреваты взятые им на себя грехи. Похоже, очень похоже на то, что митрополит Сергий сознательно обрекал на вечные адские муки свою бессмертную душу ради спасения Матери-Церкви Российской. Если это действительно так, то его подвиг в истории Церкви – беспримерен. И такое впечатление подтверждено мнением о митрополите Сергии двух выдающихся священноисповедников. Архиепископ Филипп (Гумилевский) писал ему с лагерной «пересылки»: «Владыка, когда я думаю о вас, работающем для сохранения нашей Церкви, я думаю о вас как о святом мученике. Когда же я вспоминаю ваши ночные молитвы, я думаю о вас как о святом праведнике». Митрополит Гурий (Егоров), дважды расстреливаемый и девять лет «отсидевший», пишет о нем: «Это был великий подвижник, поправший себя ради всех нас. Это был страстотерпец, не явленный миру».

Высоко чтимый и в зарубежье православный философ Иван Ильин говорит: «Тот, кто требует “идеального” нравственного исхода и не приемлет никакого иного, тот не разумеет основной жизненной трагедии: она состоит в том, что из этой ситуации нет идеального выхода. Не страшно временное отступление от праведности тому, кто не выходит из любви к Богу, и не страшен суд слепых и холодных тому, кто сам себя судит лучом Божиим, и сам первый знает, где он отступил от “гуманности” из любви к Божественному. Не человеку судить человека за такую любовь и за такое служение, не человеку, а Богу». Кто знает, не относятся ли эти слова и к многогрешному митрополиту Сергию?

Единый Господь ведает окончательно истину, и не смертным людям предвосхищать Святые Суды Божии. А если говорить о земном, то имеют ли вообще зарубежные иерархи, некогда бежавшие от мученических венцов, а потом наслаждавшиеся свободой и безопасностью, право судить кого-то из оставшихся в распятом отечестве? В бегстве ради спасения своей жизни нет греха, но нет в этом и доблести, какая была в отказе архиепископа Финляндского Сергия (Страгородского) переждать смуту в Швейцарии или в величавых словах Святейшего Патриарха Тихона, сказавшего соблазнявшим его на побег: «Бегство Патриарха было бы слишком на руку врагам Церкви».

Митрополит Сергий, в 1905 году с точностью предсказавший близкое бедствие Русской Церкви, как кажется, еще раньше предвидел и собственную участь. При наречении его во епископы в 1901 году он говорил: «Епископы могут быть в почете и богатстве, но могут быть и в полном бесправии, в нищете и даже в гонениях. Все это зависит от причин случайных и внешних, от государственного положения христианства. Но само епископское служение, в его сущности, всегда и всюду остается служением примирения, служением пастырским. Быть же пастырем – значит жить не своей особою жизнью, жить жизнью паствы, болеть ее болезнью, нести ее немощи с единственной целью: послужить ее спасению, умереть, чтобы она была жива...» И далее следуют слова, пронзительные по смыслу: «Истинный пастырь отрекается от себя, готов пожертвовать даже душой своей ради Церкви Христовой».

В 1937 году Сталиным была объявлена «пятилетка атеизма», в результате которой страна должна была забыть само слово Бог. Перед Русской Церковью разверзлась бездна, и какой леденящий ужас и одиночество испытывал при этом ее Предстоятель митрополит Сергий, заклавший за нее душу свою, – неужели тщетно? Но казавшееся бессмысленным, его служение примирения Русской Церкви пусть с безбожной, но государственной властью принесло нежданный благодатный плод.

Война! Страшнейшая и кровопролитнейшая во всемирной истории, она явилась тем жгучим лекарством, коим Господь Промыслитель врачевал омертвевшую душу народа-богоносца, и тем грозным средством, что понудило безбожную власть дать спасительный глоток воздуха уже задыхавшейся Русской Церкви. Союз Церкви и сталинского режима, немыслимый в любых других условиях, становился законным и необходимым в войне против гитлеровского нашествия – в борьбе за существование самого русского народа Божия. В самый день иноземного вторжения митрополит Сергий обратился к православной пастве с Посланием: «Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени перед неправдой, голым насилием, принудить его пожертвовать благом и целостью Родины, заветами любви к своему Отечеству. Церковь Христова благословляет всех православных па защиту священных границ нашей Родины. Господь дарует нам победу!»

Да, Всевышний даровал победу воинству, которое благословила Церковь Христова. В огне военных будней вершилось еще одно таинственное деяние Промысла Божия: возвращение ко Спасителю обезбоженного народа. Как всегда во дни великих потрясений, Вседержитель явил тогда множество чудес – и ставшие их свидетелями люди обретали веру, обращались к Матери-Церкви, а многие фронтовики впоследствии стали священниками. Так сохранилась непрерывность православных поколений народа-богоносца.

Сталин долго присматривался к патриотической деятельности «церковников», прежде чем решился допустить к себе митрополита Сергия. Это случилось только в 1943 году, когда хребет иноземного врага был уже надломлен и большевицкий тиран имел полную свободу рук.

Говоря о восстановлении церковной жизни, митрополит Сергий сказал и о недостаточном для этого количестве священнослужителей. Сталин поинтересовался: «Что это у вас так плохо с кадрами?» То была лукавая провокация. Кадры Церкви – десятки архиереев и тысячи священников – в это время томились в тюрьмах, лагерях, ссылках. Но стоило Предстоятелю Церкви заикнуться об этом – и тиран немедленно отдал бы приказ расстрелять их всех. Многогрешный старик-митрополит, сохранивший всю остроту ума, отвечал на сталинскую провокацию льстивой шуткой: «Что делать, если из наших семинаристов получаются генеральные секретари?» И вместо кровавой расправы польщенный «генсек из семинаристов» даровал свободу служителям Церкви! То было великое чудо Господне: митрополит Сергий сумел затронуть какую-то сокрытую струну даже в «металлической» душе генсека. Сталин уже никогда больше не являлся врагом Православной Церкви. (Среди наших прихожан бытует упорное предание о том, что незадолго до смерти Сталин велел пригласить к себе «мракобеса» – исповедавший и причастивший его молодой священник в тот же час стал совершенно седым.) Десятилетняя передышка, полученная Церковью в условиях режима, основу и сущность которого составляло богоборчество, поистине поразительна. Именно благодаря этому смотрению Промысла Божия успела Русская Церковь окрепнуть и вынести новую волну гонений, воздвигнутых Хрущевым (которого сейчас называют предтечей свободы и демократии).

Вскоре после встречи митрополита Сергия со Сталиным состоялся Архиерейский Собор, единодушно избравший многогрешного митрополита Патриархом Московским и всея Руси. Большинство участников Собора составляли исповедники, таившие под святительскими облачениями тела, изъеденные лагерными вшами, цынгой и чахоткой. И по поводу этого их деяния в зарубежной русской диаспоре звучит несмолкающая хула.

Сытый голодного не разумеет – так говорит пословица. Могли ли понять зарубежники, каково православному человеку на десятки лет лишиться причастия Животворящих Таин Христовых, не переступать порога храма, не слышать Божественной службы? И вдруг после пытки этим ужасающим духовным голодом – открыты двери дома Господня! И служит в нем не еретик-«обновленец», а «тихоновец», исповедник, недавно выпущенный из лагерей, служит по всем правилам Святого Православия! И не иначе явлено было это всенародное чудо милости Божией, как трудами многогрешного Патриарха Сергия. И весь русский народ Божий, в отечестве сущий, вознес к Престолу Всевышнего теплые молитвы за своего Патриарха, и ныне Русская Православная Церковь молится о его упокоении.

Зарубежные «столпы» обвиняют Русскую Православную Церковь в сотрудничестве с безбожным большевизмом, представляя себя продолжателями того церковного устроительства, которое существовало в России до 1917 года. Не верится, чтобы высокоученые зарубежные иерархи столь плохо знали историю Церкви Российской, – значит, в этом утверждении сокрыто вольное или неосознанное лукавство.

Истинно православная монархия, трактуемая зарубежниками как симфония государства и Церкви, оставалась в России лишь прекрасной мечтой. В 1912 году редактор «Троицкого слова» архиепископ Вологодский Никон, один из немногих, ясно видевших надвигающийся на Россию ураган безумия и пытавшихся грудью противостоять ему, говорил: «Церковь Российская никогда не была властной. Она всегда шла путем Христовым: в рабьем зраке, в терпении, унижении и скорбях».

Отношения государства и Церкви складывались далеко не идиллически даже во времена Святой Руси. Да, нередко князья прислушивались к голосу иерархов и подвижников, и это обращалось во благо отечества. Но случалось и иначе. Так, митрополит Иоасаф писал преподобному Максиму Греку, претерпевавшему заключение по воле великого князя Василия: «Целуем узы твои, как бы единого от святых, но ничего не можем сделать в твою пользу».А если вспомнить душевно больного монарха Иоанна IV Грозного, его расправы над духовенством, в том числе над священномучеником митрополитом Филиппом (Колычевым)? На Московском престоле побывал и святоубийца Борис Годунов. Вмешательство в церковные дела считающегося благочестивым царя Алексея Михайловича повлекло за собою пагубный церковный раскол. Но с особой силой молот государства обрушился на Церковь, когда Святая Русь начала превращаться в Российскую империю.

Петр I пытался обезглавить Церковь Российскую, упразднив Патриаршество и тем лишив ее канонического управления. Над Церковью царь собирался поставить коллегию протестантского образца, что могло привести к уничтожению Православия в России. Как говорил святитель Московский Филарет, спасло лишь то, что эту коллегию «Провидение Божие и церковный дух обратили в Святейший Синод». Под личным присмотром Петра I его приближенные Меньшиков и Мусин-Пушкин осуществляли «кадровую политику» Церкви, назначения на архиерейские кафедры. Состоявший из мирян петровский монастырский приказ самовластно распоряжался в святых обителях. Не напоминает ли все это Советы по делам религий? И не похоже ли излюбленное развлечение Петра I, кощунственный «всепьянейший собор», на шабаши «воинствующих безбожников» 20-х – 30-х годов двадцатого века?

До массовых репрессий духовенства Петр I не дошел. Однако по делу царевича Алексия царь-сыноубийца подверг истязаниям и казнил святителя Ростовского Досифея, протопопа Иакова Игнатьева, ключаря суздальского собора Федора Пустынного, а митрополита Киевского Иоасафа избавило от пыток и расправы лишь то, что он скончался, когда его везли на царский суд.

В царствование Анны Иоанновны ее фаворит Бирон обрушил жесточайшие гонения на святые обители, пытаясь искоренить монашество. Повсеместно шло насильственное расстрижение иноков. Был издан указ, запрещающий постригать в монахи кого-либо, кроме вдовых священников и отставных солдат, ослушникам грозила вечная каторга. До такого не доходили и в сталинские времена, когда монашествующие получали «только» десять лет лагерей.

При императрице Елисавете наступила «оттепель», сменившаяся новым произволом в царствование Екатерины II, которая упразднила почти половину святых обителей России и «национализировала» церковные имения.

Против антицерковного, антихристианского произвола Екатерины II восстал мужественный исповедник Христов Ростовский митрополит Арсений (Мацеевич). Императрица, ненавидевшая своего обличителя «с какой-то болезненной страстностью», приказала бросить его в темницу под издевательской кличкой Андрея Враля и сама озаботилась, чтобы условия заточения привели его к скорой кончине. Святителя Арсения уморили в каземате ревельской крепости, «в каменном гробу на водяных воротах». Житие священномученика Арсения отмечено многими свидетельствами его прозорливости, он обладал от Господа и даром чудотворца. Екатерина II являлась одним из идолов официальной истории, и Церковь Российская, конечно, в то время не могла канонизировать страстотерпца Арсения, но русский православный народ помнил и чтил его как святого, во множестве семейств на протяжении столетий бережно хранились его изображения. Прославление священномученика Арсения (Мацеевича) на Юбилейном Архиерейском Соборе Русской Православной Церкви 2000 года приблизит нас к пониманию истинной истории Русской Православной Церкви, заставит опамятоваться кое-кого из тех, кто пытается отождествить Святое Православие с русской монархией. Нельзя забывать, что именно «симфонии» петровских, аннинских, екатерининских времен посеяли в высших слоях российского общества ветер духовного и нравственного разложения, обернувшийся бурей 1917 года.

Что делала Церковь Российская в те мрачные времена? Анафематствовала ли гонящих ее монархов, обличала ли их со святительских кафедр? Нет, со времен Петра I Русская Православная Церковь ступила на тихий путь икономии, лояльности к любой мирской власти, молчаливо претерпевая ее гнет, заботясь лишь о чистоте внутренней своей жизни и спасении душ православной паствы. Это тот же путь, по которому в нынешнем веке вели Церковь Патриархи Тихон, Сергий и их преемники.

Лояльность некоторых иерархов прошлых столетий простиралась достаточно далеко. Так, Петр I нашел идеолога своей антиправославной церковной реформы в лице архиепископа Феофана (Прокоповича). Едва ли не с того же времени восхваление царствующих особ сделалось обязательной темой архиерейских и иерейских проповедей. Хвалы Екатерине II мы находим даже в ранних проповедях выдающегося нашего иерарха, столпа Русской Церкви XIX века – святителя Московского Филарета. Русским архиереям также приходилось сотрудничать с обер-прокурорами Священного Синода, хотя некоторые из них были прямо враждебны Православию. Однако та же Русская Православная Церковь явила миру и преподобного Серафима Саровского, и затворника Вышенского святителя Феофана, и Оптинских старцев...

Если довести умозаключения нынешних иерархов зарубежья до логического конца, то им следует возвращаться не во времена Николая II, а в допетровскую эпоху. Уж не в старообрядчество ли? Или и того дальше – в древнехристианские времена? Но и тогда учители Церкви обращались к императорам-язычникам с апологиями, в которых доказывали, что христианство ничем не угрожает их власти...

Требование стерильности земной Церкви – признак протестантского сознания. Недопустимо путать торжествующую Небесную Церковь с воинствующей Церковью земной, от которой могут отпадать и к которой могут присоединяться члены. Святость земной Церкви – в незримо почивающем на ее Полноте Духе Святом. Может пасть иерей, архиерей, даже Предстоятель, но пока Церковь блюдет в чистоте каноны и догматы Православия, она – свята. А Русской Православной Церкви, слава Господу, это сохранить удалось, даже под гнетом государственного атеизма.

Нельзя не признать, что мечта о православной монархии действительно прекрасна, и царствования века XIX давали некоторую надежду на ее осуществление. Перелом в отношении монархов к Церкви Российской произошел после наполеоновского нашествия, когда Александр I Благословенный, дотоле искавший духовность вне Православия, осознал пагубу западных соблазнов. Однако ни он и никто из последующих венценосцев не вернул Русской Православной Церкви отнятую у нее каноническую чистоту управления, не восстановил Патриаршество. Думал об этом лишь ближайший к идеалу православного монарха царь Николай II, но и он колебался – и не эта ли отсрочка стоила ему трона и жизни? Промыслом Божиим Патриаршество на Руси было восстановлено лишь под гром орудий большевицких банд.

Господь попустил или судил всем царствованиям прошлого века завершиться трагически. Загадочна смерть Александра I, Николая I, Александра III. Монарх, наделенный необычайным благородством, Александр II Освободитель пал жертвой террористов, приписавших себе «народную волю» и поднявших руку на того, кто освободил народ от крепостного ига. По всей видимости, посеянная в ХVIII веке порча въелась уже так глубоко, что никакой монарх не мог очистить от нее Россию.

После 17-го года некоторые иерархи и иереи покинули Россию, спасая свои жизни. Но большинство русского православного духовенства осталось лицом к лицу с предтечами апокалиптического зверя, ступило на страшный и славный крестный путь. Что было делать им? Стать на путь обличения, проклинать «красную чуму», призывать народ к сопротивлению? Публикуемые ныне документы, в частности секретная инструкция по изъятию церковных ценностей, свидетельствуют, что именно этого и добивались и нетерпеливо ждали враги Церкви, чтобы иметь повод уничтожить ее. Мудрость святого Патриарха Тихона и его сподвижников разрушила эти коварные замыслы, Русская Православная Церковь по-прежнему шла путем икономии, тихим путем, следуя завету Спасителя: кто захочет судиться с тобою и взять у тебя рубашку, отдай ему и верхнюю одежду (Мф. 5, 40).

Избрание на Патриаршество митрополита Сергия (Страгородского) имело для Русской Церкви лишь символическое значение, истинный смысл которого, думается, вскроется лишь в будущем. Сам он, умирающий полупарализованный старик, отнесся к этой земной чести совершенно безучастно. Крест его служения был донесен, и вскорости ему должно было предстать пред Небесным Правосудным Судией. Из семидесяти семи лет его жизни пятьдесят пять прошло в служении Церкви. Патриарх Сергий скончался 2(15) мая 1944 года, в день памяти святых князей-мучеников Бориса и Глеба. Дальнейшее знает Бог.

Чем же занималась русская диаспора в те годы, когда многогрешный митрополит Сергий восстанавливал Церковь из развалин и поднимал свою паству на борьбу с гитлеровцами, мечтавшими похоронить под водой первопрестольную Москву и превратить русский народ Божий в стадо рабов, подлежащих медленному уничтожению? Митрополит Виталий (Устинов), возглавлявший Русскую Зарубежную Церковь до последнего времени,  не уставал твердить как заклинание: мы, мол, никогда не сотрудничали с фашистами. Но, как говорят на Востоке, сколько ни повторяй: халва! халва! – во рту сладко не станет. Кого может обмануть лицемерное отрицание того, что творилось на глазах всей Европы, чему есть масса свидетельств в публицистике самого зарубежья, в том числе у Ивана Ильина?

Да, американские приходы РПЦЗ молились об успехе русского оружия, так как СССР в то время был союзником США. Но что делало тогда западноевропейское духовенство этой же «юрисдикции»? Откуда взялись пресвитеры в армии Власова, кто «благословлял» белоэмигрантов и именем Христовым вербовал русских военнопленных в немецких концлагерях на участие в нашествии «освободителей»-гитлеровцев на их отечество? То есть на братоубийство, возобновление гражданской войны, вызывавшей такую скорбь и неприятие у Святейшего Патриарха-миротворца Тихона?

Идеологи Зарубежной Церкви не устают обличать Русскую Православную Церковь в том, что она не канонизировала новомучеников. Неужели они так наивны и не понимают, чем кончилось бы для Матери-Церкви такое деяние в совсем недавнюю пору? Призыв к этой канонизации был подстрекательством к массовому самоубийству. И то-то бы порадовался сатана, если бы вся Русская Православная Церковь, вняв крикам «из-за бугра», покончила с собой!

Земная слава не нужна тем, чей подвиг увенчал Сам Господь. Для земного прославления доблестных жертв большевизма лучший срок – Божий срок. Ныне, благостью Всевышнего, этот срок настал – и Русская Православная Церковь на своем Юбилейном Архиерейском Соборе 2000 года прославила страстотерпцев XX века. В каждой епархии была создана комиссия по канонизации мучеников и исповедников, и по представлениям этих комиссий в Собор новомучеников и исповедников Российских включаются и будут включаться все новые и новые имена, которые становятся известными по мере исследований архивов. 

По этому поводу позволим себе и мы задать вопрос зарубежным «столпам и ревнителям». Почему они сами, так восхищающиеся новомучениками и притом живущие на свободном Западе, совершили свой акт канонизации не в 1923, а только в 1981 году? Зачем и чего выжидали и поджидали они, «ревнители и столпы», почти шесть десятилетий? В свете последующих событий видится, что канонизация послужила верхушке зарубежья в первую очередь не для церковных целей, а для кощунственной политической игры.

Да, Русская Православная Церковь нынешнего столетия – Церковь мучеников. Не все православные священнослужители в годы террора удостоились мученической кончины, но избежать лагерей кому-либо из них можно было только чудом. Все члены Архиерейского Собора, избравшего митрополита Сергия на Патриарший престол, в разные годы претерпевали заключение. Эти скромные архиереи, прошедшие каторжное житие, кажутся ближе к образу Христа Спасителя, чем высокоученые блистательные зарубежные иерархи.

В 1940–1950-х годах в Среднеазиатской епархии, например, все архипастыри и подавляющее большинство священников имели в биографиях «лагерную строчку». И что же? Получается, что не они, исповедники, действительно страдавшие за веру, а сытые зарубежные «идеологи» – наследники Церкви новомучеников Российских? А те, кто претерпел каторгу за верность Православию, – «еретики-сергиане», и совершаемые ими Таинства не имели благодатной силы?! Воистину: Един Законодатель и Судия, могущий спасти и погубить; а ты кто, который судишь другого? (Иак. 4, 12).

Духовные дети священноисповедников составляют нынешнее поколение духовенства Русской Православной Церкви. Именно на это поколение был вылит и продолжает литься целый поток грязной клеветы из-за рубежа. Автором дикого вымысла о «поголовной связи РПЦ с КГБ» является некий иерей, вернее политикан в рясе, – Григорий Эйдельштейн, не стеснявшийся осыпать площадной руганью Патриарха и епископов Матери-Церкви. Доказательств клевете Эйдельштейна, подхваченной зарубежными «столпами», нет и не может быть, она была бы смехотворна – если бы не имела столь пагубных последствий.

На деле само вступление на путь служения Церкви в нашем отечестве до недавнего времени являлось шагом, требовавшим крепкой веры и большого мужества. Священник «отделялся от государства»: стоило ему выйти на улицу в облачении, как ему вслед начинали плевать и выкрикивать оскорбления, могли и избить. Дети священнослужителей со школьной скамьи подвергались насмешкам и издевательствам, им была закрыта дорога к светскому высшему образованию. А епископат? Неужели клеветники-«ревнители» забыли, с чего начинается путь к архиерейскому сану? Неужели же все русские архиереи попрали данные Господу иноческие обеты ради мирских благ? Нелепость. К житейскому преуспеянию в СССР вел не монашеский постриг, а партийный билет, не Духовная академия, а академия марксизма-ленинизма.

После войны гонения на Русскую Церковь не прекратились, просто физический террор сменился террором нравственным. Да, вездесущие «органы» пытались оказывать воздействие и на духовенство, но их успехи крайне сомнительны. Среди Апостолов Христовых был Иуда – число таковых в рядах русских священнослужителей наверняка не превышает евангельского процента. Правда в том, что и архипастыри, и пастыри должны были регулярно являться к чиновникам Совета по делам религии на «экзекуции». (Записями таких бесед-«экзекуций» и были пресловутые «протоколы Фурова», подброшенные на Запад самими чекистами и ставшие единственным документом, якобы подтверждающим клевету на Церковь Российскую). И в квартирах священников, и в архиерейских покоях лились невидимые миру слезы. Легко ли было ревностному пастырю годами ждать регистрации (наши зарубежные братья, вероятно, и не ведают, что означает сие слово), быть на положении наемника «двадцатки», сносить вмешательства санэпидемстанции в совершение Таинства Крещения, не иметь возможности исповедать и причастить умирающего? Сладко ли было архипастырю склонять голову перед нотациями уполномоченного Совета по делам религий, слезно молить о сохранении обреченного храма, о пощаде неугодному властям священнику?..

«Надо было бороться!» – кричат нам из-за рубежа. Бороться с чугунной стеной? Не только разбить себе лоб, но и подставить под удар всех, за кого ты в ответе перед Господом? Такая борьба возможна ради дворянской чести, «панского гонора», но не во имя Спасителя нашего, кроткого Иисуса Христа.

И уже совсем неизвестно, во имя чего ведутся политические игры теми людьми, что объявляют себя «столпами и ревнителями» Православия. Конечно, многие тайные пружины зарубежнической идеологии так и не выявятся – «демократический» Запад вряд ли допустит посторонних в свои «спецхраны». Но уж очень своевременно, вскоре после канонизации новомучеников и в канун советской перестройки, обрушили сеятели раздора на обескровленную Русскую Православную Церковь шквальный огонь обличений, пустив в ход и подвернувшиеся под руку «связи с КГБ», и легендарное «сергианство», и мифическую «экуменическую всеересь», и невесть что еще...

Как бы ни складывались отношения Русской Православной Церкви с зарубежной диаспорой, она никогда не разрывала с ней литургического общения, неустанно молилась о сынах и дочерях русского народа, в рассеянии сущих. На разрыв единства, который в церковных канонах носит страшное имя РАСКОЛ, дерзнули надменные «идеологи» зарубежья. Теперь – по принципу «медведь дерет и сам орет» – они называют раскольничьей саму Матерь-Церковь Российскую, и в их писаниях то и дело мелькает положение, высказанное святителем Иоанном Златоустом: раскольник не спасется даже и приняв мученичество. Но да будет им известно, что из новейших богословов об этом высказывании духоносного святителя Иоанна Златоустого первым вспомнил митрополит Сергий (Страгородский), писавший об обновленцах: «Они не только водрузили алтарь для себя, но и всячески воевали против Святой Церкви, стараясь отторгнуть от нее церковных овец. Это грех, который не смывается, по учению святых отцов, даже мученической кровью. К кому ныне относится это грозное предостережение?»

Разумеется, далеко не все оказавшиеся вдали от родины русские люди соучаствуют в раскольничьей идеологии, присущей нынешней верхушке РПЦЗ. Среди духовенства и мирян зарубежья доводится встречать и тех, в чьих православных сердцах живет боль от разделения с родным народом Божиим, кто всей душою желал бы благого мира и единения. Подобные встречи вселяют надежду. Но этим людям доброй воли трудно, очень трудно в зарубежье, ибо тихие голоса миротворцев заглушаются криками «отцов-обличителей».

Если говорить о самих идеологах раскола, то здесь также нужно договаривать все до конца. Было много шума вокруг пресловутой «связи отечественного духовенства с КГБ», однако до сих пор ни один такой факт по-настоящему не доказан. В то же время остается в тени та политическая игра, которую вели и продолжают вести в РПЦЗ западные спецслужбы (хотя ни для кого не секрет, какими ведомствами США финансируются радиостанции, по каналам которых «идеологи» зарубежья клевещут на Русскую Православную Церковь). И в наши дни, как бы сладко нам ни пели зарубежные голоса, очевидно: западная политика не желает допускать ни единой России, ни единства русского Православия. Однако для формирования раскольничьей идеологии еще более существенным, чем эти подземные течения, представляются некоторые отличительные черты самого зарубежья.

Большинство русской эмиграции составлял и главную роль в ней играл отнюдь не простой народ, чистые сердцем овцы Христовы, а интеллектуальная «элита». Но ведь именно «пенки и сливки» России, зараженные вольнодумством и вольтерьянством, на протяжении почти трех столетий расшатывали в отечестве святую веру! Именно конституционные амбиции образованцев довели их несчастную родину до катастрофы февраля 1917 года, из которой и проистек большевицкий переворот! Вот страшный, смертный грех хваленой русской интеллигенции! Оказавшись на Западе, многие ученые мужи пересмотрели свое отношение к монархии, однако напрочь позабыли о собственной вине перед истекающей кровью православной Россией. Они отнюдь не покаялись, но остались при прежних страстях – обличать, поучать и главенствовать. В нынешних действиях зарубежных «отцов» за их «праведным» гневом против Русской Православной Церкви слышится все та же барская спесь: «Мол, что с того, что вы, темное мужичье, сквозь ужас большевизма пронесли святыню Православия? Какое нам дело до ваших страданий и унижений, вашего пота и слез? Вы сохранили храмы и паству, это хорошо, но теперь подите прочь, дайте дорогу нам, благородным, умным и чистеньким! Убирайтесь вон, освободите дорогу нам, чтобы мы на белом коне въехали в Россию». Таким криком ненасытной гордыни отзываются зарубежные обличения для слуха многострадальных пастырей и мирян Русской Православной Церкви.

Зарубежники, хвалящиеся «белизной своих риз», в тщеславии своем и не замечают, сколько пятен уже на их одеждах и какой страшный счет может предъявить покинувшим ее сынам православная Россия, исчисляя их грехи против распятой родины. Не этим «идеологам» призывать кого бы то ни было к покаянию. Да, те, кто покинул народ в беде, сейчас стоят в прокурорской позе, а обескровленная Церковь Российская тщетно вымаливает у них вожделенного единства, мира между сынами русского православного народа. Но все продолжается в том же духе деятельность зарубежных «отцов-обличителей», которую в нынешних условиях нельзя назвать иначе, как преступной.

Многие десятилетия в зарубежье попирался завет Святейшего Патриарха Тихона, предостерегавшего от иноземного вмешательства в дела России. Из уст «ревнителей»-эмигрантов то и дело вылетали обращенные к Западу пылкие призывы начать «крестовый поход против СССР». Вожделенный для них «западный крестовый поход» совершился, приняв форму изощренной духовной интервенции, и оказался похлеще средневековых нашествий «псов-рыцарей». С Запада явились в Россию орды еретиков-«миссионеров» из протестантских сект, оттуда хлынула пропаганда блуда, насилия, наживы, сатанизма, которой ныне наполнены газеты, радио, кино, телевидение в нашем отечестве, успешно одурманиваются и духовно умерщвляются молодые поколения русских людей. Остатки богатств державы варварски расхищаются, и сама она вот-вот распадется на мелкие удельные княжества. Еще страшнее вакханалия детоубийств-абортов и нежелание обнищавших семейств иметь детей: русский народ вымирает.

Среди этого безумия голос обескровленной Русской Православной Церкви почти не слышен. Ее служителей не допускает на свои страницы и телеэкраны большинство средств массовой информации, им нет доступа к юным душам школьников и студентов. Для широкой проповеди и нет сил – священники, измотанные бесчисленными требами, часто в одиночку окормляющие по несколько приходов, к тому же превращены в строительных прорабов. Церкви возвратили развалины порушенных богоборцами храмов и с лукавой усмешкой сказали: стройте! Без денег, без материалов, без благотворителей и помощников! Ибо откуда им взяться среди обнищавшего народа?..

Сатана, не сумевший подавить Русскую Церковь с помощью атеистического насилия, ныне пытается добить ее другими, более изощренными способами. Розовые мечтания о «духовном освобождении» нашего народа разбиты вдребезги. РУССКАЯ ПРАВОСЛАВНАЯ ЦЕРКОВЬ ПРОДОЛЖАЕТ ОСТАВАТЬСЯ РАCПЯТОЙ.

Самому Спасителю нашему Иисусу Христу было больнее сносить не поругание от сынов погибели, а отречение Своих, возлюбленнейших. Так каково сейчас Русской Церкви видеть чуть ли не во главе своих гонителей людей, русских по крови, от кого ждали помощи или хотя бы сострадания? Зарубежье сыграло зловещую роль своей нелепой клеветой о поголовной связи Русской Православной Церкви с КГБ, оттолкнувшей от Матери-Церкви и вечного спасения множество легковерных малых сих. Удавкой Рима на шее огромной Украинской митрополии обернулась тамошняя «ревность» наших зарубежных братьев. И увы! Читая периодику зарубежья, видишь: это наваждение ненависти «отцов-обличителей» зарубежья к страждущей Русской Православной Церкви длится и теперь.

Кровь новомучеников Российских – не сталинских, а нынешних времен, – кровь замученных раскольниками украинских пастырей, кровь убитых сатанистами иноков, кровь десятков тысяч невинных, гибнущих в нынешнем разгуле братоубийства и бандитизма, кровь нерожденных детей русского народа – эта кровь вопиет ко всем, кто, называясь русским и православным, в то же время хулит Матерь-Церковь, призывая: опомнитесь!

Всматриваясь в лучезарный образ Святейшего Патриарха Тихона, вдумываясь в смысл не только обличительных, но и примирительных его деяний, нельзя не понять: многострадальная Русская Православная Церковь с 1917 года и поныне следует его заветам. Она была и остается Тихоновской. Никакой «сергианской ереси», да и вообще «сергианства», не существовало и не существует. Сам митрополит Сергий был не «сергианином», а строгим и последовательным «тихоновцем», такими же явились и его преемники.

Неимоверно тяжел крест служения Предстоятеля гонимой Церкви. Монах отвечает пред Господом лишь за свою душу, родители – и за души своих детей, пастырь – за всю свою паству, епископ – за паству целой епархии, но Патриарх – за души всех сыновей и дочерей русского народа Божия. И по премудрости Всеблагого Промысла Господня невозможно, чтобы в пору страданий Церкви крест ее Предстоятеля был возложен на случайного человека.

Патриарх Алексий (Симанский) был духовным сыном и постриженником «самого строгого» из русских иерархов начала века – священноисповедника Арсения (Стадницкого). Митрополит Алексий отказался уехать из окруженного гитлеровцами Ленинграда, ободрял свою паству среди ужасов блокады – так заслужил этот иерарх народную любовь. И именно его многоопытный Патриарх Сергий наметил себе преемником. Во время патриаршества  Алексия I Русская Православная Церковь выстояла под напором истеричной «хрущевщины», когда малоумный правитель клялся, что покажет по телевизору «последнего попа».

Патриарх Пимен (Извеков) отличался необычайной кротостью нрава. Один из деятелей пресловутого Совета по делам религий в сердцах отозвался о нем: «Он так мягок, что не знаешь, куда и ударить». Однако мы видим, как распрямился этот «согбенный» Патриарх при первой к тому возможности. И именно во время его патриаршества был прославлен Собором Русской Православной Церкви святитель Тихон, в чьем предстательстве пред Всевышним особенно нуждаемся мы в наше тревожное время.

Целый шквал ядовитых нападок со всех сторон уже пришлось выдержать нынешнему нашему Предстоятелю – Святейшему Патриарху Алексию II. Общеизвестно, с какой бережностью хранил он Православие во вверенных ему епархиях до своего избрания на патриаршество. Очень многим в Совете по делам религий (особенно после панихиды, которую он отслужил на могиле блаженной Ксении Петербургской вопреки запрету властей) не хотелось, чтобы он стал Предстоятелем Церкви, – на этот пост «планировался» бывший митрополит, а ныне изверженный из сана раскольник Филарет (Денисенко). «Компетентными органами» был подброшен на Запад компромат на митрополита Алексия, и на эту удочку легко клюнуло охочее до «обличений» зарубежье. Клевету подхватили доморощенные политиканы и борзописцы. Не успела захлебнуться эта фальсифицированная кампания, как начались упреки справа: почему Патриарх не делает политических заявлений по поводу творящейся в стране бесовщины? Истинно по-тихоновски, с удивительным смирением и выдержкой претерпел Святейший Патриарх Алексий II эту бурю, не позволив себе ни одного резкого слова, – и вот, когда волны страстей улеглись, почтение к нему стало почти всеобщим. Но даже смиренному нашему Предстоятелю подчас изменяет спокойствие, когда речь заходит о теперешнем вторжении в Россию сектантских и римо-католических миссионеров.

Едва ли не главный урок жития святого Патриарха Тихона – это необходимость для Церкви вовремя увидеть опаснейшего внутреннего врага, расхищающего Христовых овец. Сейчас таким врагом Русской Православной Церкви являются «миссии» отступнических конфессий: протестантов и римо-католиков, которые рвутся соблазнить, если возможно, и избранных, увести самых чистых сынов и дочерей русского народа на свою кривую тропу.

Первый шаг в борьбе с этими волками в овечьих шкурах, мощно оснащенными валютой, литературой, техникой, отлично владеющими средствами обольщения, видится в немедленном прекращении «экуменических вежливостей». Дело не в смехотворных обвинениях зарубежных «идеологов», кричащих об «экуменической всеереси». Русская Церковь всегда понимала свое участие в экуменическом движении только как проповедь Святого Православия среди инославных и никогда не собиралась ни к кому присоединяться или жертвовать чистотой своих догматов и канонов ради фальшивого единения с отступниками. Однако благодушным надеждам на присоединение к Православию старокатоликов и англикан (а там, глядишь, и кого-то из протестантов – а вдруг да и Рим опомнится?) – таким мечтаниям ныне положила конец экспансия еретиков в наше собственное отечество. «Экуменические вежливости» в виде визитов и заседаний могли быть терпимы, пока чужеземная ересь не посягала на русский народ Божий. А сейчас, когда еретики откровенно обнажили волчьи зубы, необходимо повсеместно и открыто разъяснять пастве: Святое Православие – единственная вера, в которой соблюдены в чистоте заповеди Христа Спасителя и заветы апостольские, а любая лжецерковь извратителей христианства, какие бы сладкие слова о «любви и милосердии» они ни говорили, как бы себя ни называли: евангелистами или католиками греческого обряда, Богородичной церковью или церковью Святого Духа, – все это ложь сатанинская, кощунственно прикрывающаяся именем Христовым, чтобы заманить духовно непросвещенных людей в геенну огненную. И если зарубежная церковная группировка останется глуха к голосу любви и разума, не прекратит клеветать на Русскую Православную Церковь, необходимо прекратить всякие «вежливости» и здесь и начать открытое обличение раскольничьей, антихристианской сущности их идеологии.

Что же касается общего положения в государстве, то позиция Святейшего Патриарха Алексия II – единственно возможная для Патриарха-«тихоновца». Предстоятель Русской Православной Церкви не имеет права допускать никаких высказываний и действий, которые могут быть истолкованы как политические и могут навлечь на всю Церковь новые преследования. И именно сдержанностью Патриарха обуславливается возможность для ряда наших иерархов и священников откровенно говорить о язвах современности.

Святейший Патриарх обязан стоять над схваткой и повинуясь высшему смыслу своего служения. Никакая политика, никакое даже самое мудрое правительство не спасет обезбоженный народ от бедствий. Для православного сознания это азбучная истина: Россия в кратчайший срок восстанет из пепла в силе и славе, если ее народ покается и обратится к Небесному Отцу, вернется в ограду Матери-Церкви. Тогда Всещедрый Господь дарует нам и благодатное государственное управление, по слову святого Патриарха Тихона: тогда Всевышний вразумит всех, иже во власти суть, и возглаголет в них благая о Церкви Своей и о всех людях Своих, воздвигнет нам мужей силы и разума.

Промыслом Божиим именно во время патриаршества Алексия II были явлены миру святые мощи Всероссийского молитвенника преподобного Серафима Саровского и Всероссийского печальника святого Патриарха Тихона.

Мало у кого оставалась надежда на обретение честных мощей святителя Тихона. Бытовало мнение, что люто ненавидевшие его богоборцы взяли тело священномученика из гробницы и сожгли в выстроенном ими тут же, на земле Донского монастыря, крематории. Однако не случайно миллионный поток верующих, провожавших в последний земной путь любимого Святейшего Патриарха, остановился перед Малым Донским собором, а к самому месту погребения прошли лишь митрополиты Русской Православной Церкви, и дверь за ними замкнулась.

В начале 1991 года неизвестные злоумышленники бросили в окно Малого Донского собора бомбу с зажигательной смесью: бушующее пламя дотла спалило внутренность храма, но непостижимым образом нетронутыми огнем остались четыре чудотворные иконы и алтарь, ибо на престоле стояла дарохранительница со Святыми Дарами. А черное дело сатанистов-поджигателей Господь Промыслитель обратил к великому благу.

От пожара пострадало мраморное надгробие над усыпальницей святого Патриарха Тихона, которая считалась опустевшей. Надгробную плиту для полировки надо было снимать с места: воспользовавшись этим, иноки обители попросили у Патриарха Алексия II благословения на казавшиеся большинству безнадежными поиски честных останков святителя Тихона. Благословение было дано. Вскрыв надгробие, иноки обнаружили углубление, напоминавшее опустевший склеп (если чекисты действительно хотели похитить тело Патриарха-священномученика, то они были введены в заблуждение этой искусной маскировкой). Иноки продолжали поиски – и их упорство было вознаграждено великим свершением – обретением нетленных мощей Патриарха-страстотерпца!

Господь явственно прославил честные останки угодника Своего святителя Тихона. В сырости подземелья за несколько десятилетий тление не тронуло ни тела святого Патриарха, ни даже зеленого бархата его облачения (и в том же гробе, как бы оттеняя чудо нетления, был найден ободок от рассыпавшейся в прах панагии, сделанной из кости). Дивен Бог во святых Своих! Щедр и благ Господь, даровавший Русской Церкви это чудо близости к нам святого Патриарха-миротворца в лихую годину, когда нам особенно нужно кроткое его предстательство!

Возлюбленные о Господе братья и сестры! Мы живем в смутное, тревожное время, в годину духовной и внешней разрухи. Словно бы в наши дни сказаны печальником Земли Российской Святейшим Патриархом Тихоном скорбные слова:

«Еще продолжается на Руси эта страшная и томительная ночь, и не видно в ней радостного рассвета. Изнемогает наша Родина в тяжких муках, и нет врача, исцеляющего ее. Где же причина этой длительной болезни, повергающей одних в уныние, других – в отчаяние?

Грех, тяготеющий над нами, – вот сокровенный корень нашей болезни, вот источник всех наших бед и злоключений. Грех растлил нашу землю, расслабил духовную и телесную мощь русских людей. Грех помрачил наш народный разум, и вот мы ощупью ходим во тьме, без света, и шатаемся, как пьяные. Грех разжег повсюду пламень страстей, вражду и злобу, и брат восстал на брата, тюрьмы наполнились узниками, земля упивается неповинною кровью, оскверняется насилием, грабежами, блудом и всякой нечистотою.

Из того же ядовитого источника греха вышел великий соблазн чувственных земных благ, которым и прельстился наш народ, забыв о едином на потребу. Бог же поругаем не бывает. И вот мы алчем, жаждем и наготуем на земле, благословенной обильными дарами природы, и печать проклятия легла на самый народный труд и на все начинания рук наших. Грех, тяжкий нераскаянный грех вызвал сатану из бездны».

Но и в таком обстоянии, среди бедствий еще страшнейших, чем нынешние, среди ужасов гражданской войны и чудовищного голода, казней, пыток и лагерей, не покидала священномученика Тихона вера в свой народ и надежда на его возрождение: «Верим, что как быстро и по-детски доверчиво было падение народа русского, развращаемого много лет несвойственными нашей христианской стране жизнью и учениями, так же пламенно и чисто будет раскаяние его».

Так да приведет, по святому слову его, всех нас Небесный Отец к спасительному покаянию. Аминь.

Слово

в день памяти преподобного Харитона Исповедника.

(28 сентября/11 октября)

Боже, Боже мой, к Тебе утренюю, возжада Тебе душа моя, коль множицею Тебе плоть моя, в земли пусте и непроходне, и безводне. Тако во святем явихся Тебе, видети силу Твою и славу Твою.

Пс. 62, 2–3

 

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Дорогие во Христе братья и сестры!

Пути правды всегда просты и прямы. Извилисты пути лжи, и не только потомкам, но и современникам бывает трудно установить, каким коварством плелись нити какого-нибудь заговора, ведущего к темной преступной цели. Ученые-историки часто недоумевают по поводу причин подобных событий. Зло прячется во тьме: так рождаются мрачные загадки истории. Вот одна из таких загадок: почему поборник справедливости римский император Аврелиан в конце своего царствования издал «кровавый эдикт» против христиан?

Кумир войска, любимец солдат, император Аврелиан и сам был знаменитым воином. Его называли: «Аврелиан, у которого рука всегда при мече». Он гордился тем, что в сражениях собственной рукой умертвил более тысячи неприятелей. К управлению гигантской державой Аврелиан относился как к командованию армией: повсюду должны быть дисциплина, законность и порядок. Принцип римской юриспруденции: закон суров, но это закон – был девизом царствования этого кесаря. Нарушителей закона, будь то даже очень близкие ему люди, Аврелиан карал беспощадно. Вероисповедные убеждения, отличавшиеся от официального римского язычества, он преступлением не считал. Император оказывал справедливость последователям любых религий, в том числе и христианской. Так, по просьбе христиан Антиохии Аврелиан помог им удалить с епископской кафедры еретика Павла Самосатского. «Искажающий религиозное учение не может возглавлять приверженцев этого учения» – это было логично, законно, и император удовлетворил справедливое требование верующих. Вероятно, Аврелиан даже симпатизировал христианам, видя чистоту их нравов. Сам кесарь не терпел никакой роскоши и разврата, отличался чистотой морали и почти аскетической простотой в быту.

Почему же этот справедливый император вдруг возненавидел чистую и смиренную Христову веру? Может быть, он внял нашептываниям пронырливых иудаистов, повсюду распространявших чудовищнейшую и гнуснейшую клевету на пресветлое Христово учение? Или придворные интриганы, уже готовившие свержение императора, спровоцировали его на этот жестокий акт, чтобы настроить против Аврелиана христиан, в то время уже составлявших значительную часть населения империи? Неведомо. Так или иначе, Аврелиан издал свой «кровавый эдикт», ставивший христиан перед выбором: пытки и казнь – или отречение от Христа Спасителя.

Эдикт кесаря был принят к исполнению в провинциях Римской империи. Разумеется, чиновники карательных органов, «псы императора», в первую очередь арестовывали тех выдающихся людей, которые не скрывали своих христианских убеждений. Так был схвачен святой Харитон, вельможа и христианин, известный всей Малой Азии.

Святой Харитон был игемоном (имперским наместником) малоазийской провинции Ликаонии, то есть занимал там такое же положение, какое занимал в свое время Понтий Пилат в Иудее. Но в отличие от Пилата святой Харитон был человеком великого мужества и ради земной чести, власти или богатства никогда не поступился бы требованиями своей совести. Высокие устремления души привели его к вере Христовой: будучи правителем края, он в то же время сиял среди христиан благочестием и отличался добродетелями. Когда пришла пора выбирать между положением высокопоставленного имперского чиновника и званием раба Божия, святой Харитон не колебался ни мгновения. Он родился в городе Иконии, где некогда приняла во имя Христа Иисуса чудовищные пытки и страшную казнь святая первомученица Фекла: в ее подвиге святой Харитон видел славу своей родины и на допросе перед лицом мучителей назвал себя ее учеником.

Христиане знали, что мученичество и исповедничество составляют силу и славу Церкви Господней, золотые страницы ее истории. Потому они за огромные деньги, подчас на вес золота выкупали у римских чиновников «мученические акты» – протоколы допросов своих страстотерпцев. Видимо, так стал известен ход допроса святого Харитона, о котором мы читаем в его житии.

Судебная процедура была обычной для антихристианских гонений времен язычества. Уличенному в христианстве предлагалось «всего-навсего» бросить щепотку фимиама на алтарь перед статуей одного из языческих божков – и он мог быть свободен, сохранял прежнее общественное и имущественное положение. Отказавшегося от выполнения «языческой формальности» ждали пытки и смерть. Но эта «всего-навсего» горстка благовоний, преподнесенная идолу, означала отречение от Христа, гибель бессмертной души.

Следователь задал святому Харитону стандартный высокопарный вопрос:

– Почему ты не поклоняешься великоименитым богам, перед которыми и царь, и все народы склоняют свои головы?

Все боги язык суть бесове – это святой Харитон знал из Священного Писания. Отцеубийца и любострастник Юпитер, развратная Венера, кровожадный Марс, вор Гермес, содомит Ганимед, алкоголик Вакх и прочие герои античной мифологии были символами мерзких грехов и пороков, за которыми, в свою очередь, скрывались чудовищные и гнусные духи злобы. Это они, лукавые бесы, с адским хохотом принимали жертвы от тех, кто поклонялся бездушным мраморным скульптурам, шедеврам античного искусства, в прелестных формах изображавших нечистые измышления язычества. И святой Харитон ответил своему допросчику:

– Все боги язычников – демоны, кои некогда восхотели сравняться с Вышним Богом, и за свою гордость свержены были с Неба в глубину преисподней, ныне же стремятся они к тому, чтобы быть почитаемы от безумных и обольщенных людей как боги. Впрочем, и они, и те, кто им кланяется, скоро погибнут и, как дым, быстро исчезнут; посему я им не поклоняюсь; верую же в Истинного Бога, Ему служу и поклоняюсь, ибо Он есть Создатель всего, Спаситель мира, пребывающий вовеки.

– Уже этим грубым ответом ты признал себя достойным смерти, – вяло отозвался следователь (наверно, ему вовсе не хотелось казнить своего коллегу по римской администрации). – Но я сделаю тебе снисхождение и не тотчас погублю тебя: быть может, придя в себя, ты рассудишь здраво и принесешь с нами жертву тем, которых теперь хулишь...

Это был дельный совет дельного человека: мол, поступай как все – и все у тебя будет хорошо. В лицо этому здравомыслящему чиновнику, выступавшему в качестве ревнителя римской религии и «великоименитых богов», святой Харитон бросил обвинение в религиозном равнодушии:

– Если ваши идолы – боги, то ты дурно поступаешь, прощая мне оскорбления, которыми я их бесчещу, ибо всякий должен стоять за честь своего бога и выказывать в отношении к нему свою ревность. Если же они – не боги, то напрасно ты повелеваешь им поклоняться. Знай, что никакая мука не отторгнет меня от Живого Бога.

Действительно, верхи римского общества уже не верили ни в каких богов. Имперская знать в своем кругу смеялась над «баснями» Гомера, Гесиода и прочих сочинителей античной мифологии. Но от жертвоприношений идолам не отказывались: выказывать приверженность государственному культу было полезно из карьерных соображений, да и забавляли интеллектуалов эти «культурно-развлекательные мероприятия». Но они, эти «свободомыслящие» патриции, ненавидели и преследовали христиан – безбожие и разврат ненавидят чистоту и истинную веру. Новый аргумент, которым пытался переубедить святого Харитона следователь, ясно показывал, что этому «ревнителю язычества» дела не было до «бессмертных олимпийцев», до вечных истин – его заботили только смертные земные блага:

– Если бы боги наши не были богами, как ты говоришь, то не послали бы нам благополучной жизни, богатства, славы и здоровья.

Но святой Харитон знал, что все блага – и земные, и небесные – посылает людям Вселюбящий Господь, в беспристрастии Своем благодетельствующий и добрым, и злым. Падшие же лукавые духи так же бессильны, как символизирующие их бездушные идолы. И приверженец Бога Живого отвечал поклоннику мертвых мраморных кукол:

– Ложные твои боги сами нищи и не имеют ничего, кроме своей погибели, ибо бесы даже и над свиньями не имеют власти без Божия попущения. Идолы же могут ли кому дать что-нибудь, сами ничего не имея? Они не поднимут рук своих, не пойдут ногами, не скажут языком, не увидят глазами, не услышат ушами, так как в них нет души. Если ты хочешь узнать истину, испытай на деле – и ты увидишь их ничтожество: приложи зажженную свечу к устам идола и опали его – больно ли ему станет? Возьми секиру и рассеки ему ноги – закричит ли он? Принеси молот и сокруши ребра его – застонет ли он? Поистине ты ничего не услышишь, ибо он не имеет ни жизни, ни дыхания.

Не доводами сердца и разума, не словами, а вспышкой ярости ответил на это апологет язычества. Следователь призвал палачей, и вот, главный диавольский аргумент в религиозном споре – пытка. Святого Харитона начали бить воловьими жилами, страшно, свирепо, так, что мясо отпадало от костей. Истязатель надеялся, что нестерпимые телесные мучения заставят исповедника отказаться от Божественной Истины. Наклоняясь над изувеченным, окровавленным, уже теряющим человеческий облик телом, следователь продолжал допытываться:

– Принесешь ли, Харитон, жертву бессмертным богам или хочешь принять еще большие раны?

Но исповедник шептал разбитыми губами:

– Если бы мне можно было тысячу раз умереть за Спасители моего, то я согласился бы на сие скорее, чем на то, чтобы жить и кланяться бесам.

Наконец палачи устали. Святой Харитон казался настолько истерзанным, что все думали, что он уже не выживет. Обезображенный полутруп бросили в темницу. Там страстотерпец Христов воззвал к Всевышнему – и Господь укрепил верного Своего. Страшные раны святого Харитона затянулись, боль прошла. Наутро палачи, пришедшие, чтобы вынести из темницы труп, изумились, увидев мученика живым и невредимым. Но явное чудо не вразумило истязателей. Они сменили вид пытки: теперь святого Харитона жгли свечами, так что все тело его испеклось, как мясо приготовленное в пищу. Но твердостью в вере воин Христов уже обрел от Господа высший дар благодати, объемлющей и душу, и тело (преподобный Силуан называет этот дар мученической благодатью), при которой страстотерпец способен даже с радостью переносить самые страшные истязания. И святой Харитон, терпя таковые муки за Христа, радовался.

От дальнейших пыток и казавшейся неизбежной казни святого Харитона избавило нежданное событие – государственный переворот. Заговорщики принадлежали к ближайшему окружению императора Аврелиана – его зарезал личный секретарь, быть может, тот самый, которому кесарь диктовал свой «кровавый эдикт» против христиан. При смене власти в империи была объявлена амнистия всем заключенным. Так вышел на свободу и святой Харитон.

Смерть обошла его стороной, но это не радовало исповедника Господня. Он уже стоял на пороге Небесного Царства, ощущал в себе Божественную благодать – счастье, несравнимое ни с чем земным. Святой Харитон чувствовал себя вернувшимся из блаженной вечности в юдоль греха и скорби. Подобно Апостолу, он всей душою желал разрешиться от смертного тела и быть со Христом. Пережитая во время исповеднического подвига близость к Богу преобразила все его существо: раньше он был по-мирски благочестив и добродетелен, деля свое время между молитвой и исполнением светских обязанностей, – теперь, увидев вечность воочию, он желал посвятить себя Богу всецело. Прежняя жизнь – жизнь имперского сановника, облеченного властью, богатого, пользующегося услугами зависимых от него людей, – стала для него немыслима. Телом святой Харитон оставался жив, но он умер для тленного мира с его суетой и тщетой. Всевышний медлил с призывом угодника Своего в Горняя: Промысл Божественный продолжил жизнь его на пользу многим, дабы он предстал Богу в Небесных обителях не один только, но с ликом добровольных мучеников (иноков), как пастырь с овцами и отец с детьми. Святой Харитон сделался на грешной земле Небесным странником, чей внутренний свет притягивал к себе высокие души.

Среди земных скитаний сердце, горящее боголюбием, повлекло святого Харитона в края, где все напоминало о Возлюбленном Господе. Он отправился во Святую Землю – в Палестину, дорогами которой некогда проходил Сам Вочеловечившийся Сын Божий. Украшенный шрамами от пыток, исповедник, по слову жития, нося на себе язвы Господа Иисуса, всецело Ему предался и распялся с Ним, а чтобы всегда иметь пред очами своими Его Божественные страдания, он пошел в Иерусалим, где Господь наш испустил на Кресте дух Свой.

На пути в Иерусалим святого Харитона ожидало еще одно испытание. Его захватили разбойники и, не найдя при нем денег, озлобились, связали по рукам и ногам и бросили в своей пещере, а сами отправились грабить других путешественников, грозя, что прикончат его, когда возвратятся. Святой же Харитон возблагодарил Бога за такое искушение и стал спокойно ждать, что на сей раз пошлет ему Господь – жизнь или смерть. Зная, что на дурные дела и преступления толкает людей дух злобы, угодник Божий не укорял разбойников, а с насмешливо-обличительной речью обратился к «вдохновителю» их темных дел:

– Знаю, диавол, что ты, сам боясь сойтись со мною, навел на меня разбойников и, желая положить препятствие моему намерению, поставил мне сеть на сем пути. Но знай, проклятый, что не ты надо мною, а я над тобою буду торжествовать с помощью Бога моего, ибо если разбойники и убьют меня, то я, уповая на милость Божию, получу в наследие святой покой Божий, а ты наследуешь геенну. Я воскресну в Жизнь Вечную – ты же умер вечною смертью и конца не будет твоим мучениям. К тому же Владыка мой может и здесь еще освободить меня живым от рук разбойников...

Господь любит праведников, Господь хранит пришельцев, а путь грешных погубит – это и сбылось перед глазами святого Харитона. В разбойничью пещеру вползла змея и, найдя там сосуд с вином, стала из него пить, а затем отрыгнула в сосуд яд и уползла прочь. Вскоре вернулись со своего промысла разбойники. Утомленные жарой и жаждой, один за другим стали пить это вино – и один за другим упали на пол пещеры, отравленные, мертвые.

Святой Харитон, понемногу расшатывая опутывавшие его узы, сумел освободиться. В разбойничьем логове он обнаружил немало золота и серебра. Часть этого богатства угодник Божий раздал нищим, часть отправил на вспомоществование храмам и монастырям Святой Земли, а оставшееся употребил на создание на том месте иноческой обители. Пещеру, служившую логовом грабителям, он обратил в благолепный храм. Некогда Христос Господь обвинял лукавых фарисеев в том, что они храм Отца Небесного сделали вертепом разбойников, – теперь верный слуга Христов святой Харитон сумел разбойничий вертеп преобразить в храм Божий. Весть о прибытии в Палестину доблестного исповедника Харитона разнеслась повсюду, и в основанную им обитель во множестве стали стекаться ревнители, жаждущие проводить иноческое житие под руководством столь святого мужа. Так возник первый из трех созданных святым Харитоном великих монастырей – Фаранская лавра.

Преподобный Харитон возлюбил пост и воздержание, как сладкую пищу, ибо крайняя скудость в еде и питье делала его тело легким, почти неземным, и душе было легко возноситься к Богу. Он почитал труд – покоем, ибо трудящийся угождает Всевышнему и мир снисходит в его сердце. Он соблюдал нищету, как богатство, отвергая пристрастие к любым земным вещам, отвлекающим мысли подвижника от вечного Неба. Он предавался бдениям, как блаженству, видя в сне, невольном впадении в беспамятство, досадные перерывы в сладчайшем молитвенном общении с Господом, в котором святой Харитон пребывал постоянно.

Святой настоятель Фаранской обители был милостив и странноприимен, милосерд, братолюбив, кроток, молчалив и всем доступен, имел в устах и слово, солью премудрости растворенное. Желая, чтобы его ученики достигали совершенства, преподобный Харитон ввел в монастыре строгий устав – чтобы каждый, подобно ему, молитвой и постом, трудом и бдениями отсекал от себя греховные соблазны, приближался к Царству Небесному. Для вступающих в братию обители святой Харитон составил трогательный обряд отречения от мира – чин иноческого пострига, и поныне употребляемый Православной Церковью.

Слава святого аввы Харитона росла – и умножалась монашеская братия: миряне разных сословий, вельможи и простолюдины приходили в его монастырь за духовным советом, а некоторые – и из праздного любопытства. Когда же выяснилось, что преподобный Харитон имеет от Бога благодать исцелять недуги и изгонять бесов, этот людской поток умножился многократно: отовсюду к чудотворцу начали приводить и приносить недужных. Наконец это многолюдство стало тяготить святого Харитона: он уже не мог иметь полного иноческого безмолвия.

Бегай от людей – и спасешься – этот совет, данный свыше одному из святых отцов (преподобному Арсению Великому), отнюдь не означает, что подвижники не должны быть совершенны в любви ко всем людям. Высшее человеколюбие угодников Божиих выражается в молитве за весь мир: могучей молитве, по которой Господь посылает миру великие блага. Но постоянное общение со многими разными людьми может затуманить внутреннее сияние души самого святого Божия. Подвижник стремится во всем следовать единой воле Господней, а у каждого, с кем он встречается, как бы хороши ни были эти люди, собственная воля, и эта духовная разноголосица мешает боголюбцу утверждаться в Боге.

Слово святоотеческое гласит: Если часто отверзаются двери в покое, то удобно выходит из них теплота. Так и душа, когда будет много говорить, хотя бы говоримое было и доброе, теряет теплоту свою дверями слова. Почему хорошо и полезно молчание в разуме, когда занимаемся помышлениями премудрыми и душеспасительными. К этому спасительному молчанию в Боге, которое уже начинало у него рассеиваться, бежал святой Харитон из основанной им Фаранской обители в пустыню.

Он удалился в пустыню Иерихонскую, в край, которого страшились жители Палестины из-за свирепости гнездившихся там разбойничьих шаек. Но преподобный Харитон, ведомый Господом, никого не встретил на опасном пути. В пустынном краю он нашел пещеру и поселился в ней, и там вновь обрел блаженный покой с Господом своим. Пищей ему служили растения (пустынная зелень), но, по слову жития, более всего он питался словом Божиим, беспрестанными молитвами и теплыми, исходившими от сердечной любви к Богу слезами: «Быша слезы моя мне хлеб день и нощь» (Пс. 41, 4).

После ухода святого Харитона иноки Фаранского монастыря плакали, как сироты по отцу. Но обитель их продолжала процветать: угодная Богу молитва доброго отца не оставляла чад его, ибо его молитвами все преуспевали в исполнении заповедей Господних и как лилии, насажденные в пустыне, процветали святостью.

Недолго продлилось блаженное уединение преподобного Харитона в Иерихонской пустыне: Всевышний желал, чтобы его светочем просветилось еще множество душ. Ревнители благочестия настигли его и в диком и опасном краю. Человеколюбивый авва не мог оттолкнуть верных, со слезами припадавших к его стопам, требовавших его спасительных наставлений. И здесь по тому же уставу основал он новую обитель – лавру Иерихонскую. По прошествии времени и здесь повторилась та же история, что в Фаране: многолюдье начало тяготить боголюбивую душу преподобного Харитона.

Он снова бежал в края неведомые, в дебри непроходимые, в пустыни и пропасти земли, уже не задерживаясь надолго на одном месте, и лишь Сам Господь был Спутником и Свидетелем странствий угодника Своего. Составитель жития замечает: Кто расскажет о его трудах в пустыне? Один только Бог, ведающий сокровенное, знал его подвиги, видел его труды и за сие уготовлял ему Небесное воздаяние.

И в этих скитаниях, в этом поспешном бегстве от людей к Богу – настигли все-таки святого Харитона жаждущие вечного спасения, мольбами и слезами заставили любвеобильного авву остановиться. Так собрал он уже третье стадо Христовых овец: основал монастырь, впоследствии названный Ветхой (по-арамейски Сукийской) лаврой. В этой обители преподобный Харитон не принял игуменства, выговорив себе возможность уединения. Братия избрала на настоятельство благочестивейшего из своей среды, а духоносный основатель обители удалился в затвор.

Преподобный Харитон поселился на вершине находившейся в том месте горы, в узкой пещере, подняться к которой можно было только вскарабкавшись по высоким скалам. Место это было безводно, и преподобный Харитон, не желая утруждать братию доставлением ему воды, своей молитвой, подобно древнему боговидцу Моисею, извел из камня источник влаги.

На вершине горы стал он, как на столпе, удаляясь от земли и приближаясь к Небесным селениям. Оттуда, как добрый пастырь, стоящий на страже, он молился за свои монастыри и помышлял о спасении собранных там братий, находясь как бы на корме корабля, направлял он отсюда плавание столь великого числа душ, ибо из всех устроенных им монастырей притекали к нему нуждающиеся в духовной пище. И прожил он на том месте до глубокой старости в посте и молитвах, день ото дня увеличивая свои труды, так что казался и во плоти бесплотным. Так, прожив в совершенном благочестии, достиг преподобный, как зрелый гроздь, крайнего предела возраста.

Предузнав от Господа день своей кончины, преподобный авва Харитон созвал игуменов всех трех основанных им монастырей, преподал им прощальные наставления, заповедал блюсти введенные им спасительные уставы, благословил их и мирно почил о Господе. Тогда возрыдали о нем все пустынные отцы, и вся пустыня наполнилась плачем по таком великом отце и учителе, озарявшем мир, как солнце.

Возлюбленные о Господе братья и сестры!

В Царстве Бога Небесного сияет преподобный Харитон Исповедник двойным венцом. Он стяжал венец страстотерпца, претерпев чудовищные пытки от идолопоклонников, но сохранив верность Богу Истинному, Спасителю мира. Он избежал смерти от рук палачей, но ради любви к Господу своему сделался добровольным мучеником, отрекся от всех земных благ и достиг совершенства в иноческих подвигах, просиял в венце преподобного отца верующих. Из глубокой древности, из IV века христианской эры, светит нам образ святого Харитона – человека, через подвиги мужества и любви сделавшегося прекрасным, как Ангел Господень.

Грешники, хотя и живут, мертвы, а праведники, хотя и умирают, живы, – говорит учитель Церкви, святитель Иоанн Златоуст. Как из драгоценнейших камней, из подвигов угодников Божиих строится несокрушимое здание Церкви Христовой.

Молитвами святых мы, немощные, поныне живем и движемся и есть, они отдаляют приход антихриста, погружение человечества в бездну зла и окончательную гибель этого мира. Во все века Святая Матерь-Церковь рождает сынов и дочерей, великих в христианском мужестве и Божественной любви. Вот и в веке нынешнем, подобно святому Харитону Исповеднику, терзаемому языческими палачами, принимали от руки безбожных большевиков муки и смерть за веру Христову доблестные новомученики и исповедники Российские.

Подобно молившемуся на палестинской скале преподобному Харитону, в новейшие времена молился о спасении Православной России в тесном затворе митрополит Гор Ливанских Илия (Карам), взывал ко Господу, стоя на каменном столпе, преподобный Серафим Вырицкий. И ныне, хотя и не ведаем мы их имен, живут среди нас на земле духоносные святые Господни: ради их молитв щадит Правосудный Бог онечестивившуюся землю, и если бы не было их, этот мир уже пришел бы к своему страшному концу. Еще в древности святые подвижники высказывали опасение: Пророками написаны книги; после пророков пришли отцы наши, совершили на деле многое написанное в пророчествах и, описав деятельность свою, оставляли эти писания для наставления наследникам своим. Наступило нынешнее поколение: оно переписало эти писания на бумаге и пергаменте и положило на окна без всякого употребления. Такое опасение оказалось напрасным: в мире и поныне существует праведность. Но творения святых отцов и память об их подвигах даны нам не для того, чтобы без всякого употребления держать их на полках библиотек или на задворках своего сознания.

Каждый христианин, если хочет спасти свою бессмертную душу, призван по мере сил подражать святым Господним и Самому Христу Спасителю. Сказано: по мере сил, ибо мы, немощные, должны со смирением оценивать свои силы в делах благочестия. Попытка одним махом достичь духовных высот, каких святые подвижники достигали всем своим житием, – это гибельное безумие, тайный прилог сатанинской гордости. Потому если человек, не приуготовивший свою душу медленным возрастанием в благочестии, предается жестокому житию аскета, он неминуемо духовно надломится, подвиг сверх сил приведет его или к потере веры, или к сумасшествию и демонской прелести. Но каждому верному по силам малый подвиг, предлагаемый Матерью-Церковью: утреннее и вечернее молитвенное правило, посещение храма по воскресеньям и праздникам, соблюдение церковных постов, ежемесячное Причащение Святых Христовых Таин, совершение дел милосердия и отвращение от греховных поступков, борьба с нечистыми помыслами и воспитание своего разума в помыслах благочестивых. Только вполне утвердившись в этом доступном каждому малом делании, ощутив, что в душе его укоренились смирение, покаяние, умиление и любовь ко всем ближним, христианин может дерзнуть и на большее в любви к Всевышнему. На любом месте, в любом общественном состоянии, при любом призвании мы можем смиренно шествовать по пути, указанному Матерью-Церковью: так да спасемся все.

Могущественны молитвы святых подвижников, друзей Божиих: по их прошениям Господь Всемогущий дарует людям исцеление от болезней и избавление от бед, благоденствие и духовное преуспеяние, блага земные и небесные. Но Пречистый Бог и сияющие чистотою святые Его не слышат молитв тех, кто погряз в греховной грязи, услаждается ею и сам не желает выбраться из трясины порока. Не ложно слово святоотеческое: Много может молитва поспешествуема, когда кто, прося молитвы у праведного, сам творит дела молитвы, обещая исправить и действительно исправляя прежнюю жизнь, и таким добрым своим обращением делая молитву праведного сильною и многомогущею. Ныне, светло празднуя память могучего предстателя верных преподобного Харитона Исповедника, воспоем же ему от чистых сердец с упованием на его Небесную помощь: Насладился, богомудре, воздержания, и плоти твоея вожделения обуздав, явился еси верою возращаем: и яко жизни древо, посреде рая процвел еси, Харитоне всеблаженне священнейший. Аминь.

Слово

в день памяти преподобных Кирилла и Марии, родителей Преподобного Сергия Радонежского

О Таинстве Брака

(28 сентября/11 октября)

Блаженств Христовых причастницы, честнаго супружества и попечения о чадех добрый образе...

Из тропаря преподобным Кириллу и Марии

 

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Возлюбленные о Господе братья и сестры!

Родительский дом для человека – это начало пути. Здесь он учится говорить и ходить, думать и чувствовать. Здесь чуткой детской душой вбирает он впечатления и учится правде или лжи, любви или ненависти – тому, чем живет и дышит родительский дом. Горше сиротства бывает воспитание во зле. Но счастлив человек, если любовью отца и матери зажжена в нем святая Любовь Божественная. Высок и прекрасен может быть его путь – прямая тропа в Небеса. Недаром в житиях великих подвижников мы так часто встречаем слова: родился в благочестивой семье, от боголюбивых родителей. Из такой семьи произошел и Всероссийский игумен, Ангел-Хранитель отечества нашего – Преподобный Сергий Радонежский.

В те времена Русь называлась Святой. Нет, далеко не каждый русский человек был тогда чист и праведен. Много творилось греха, тяжкого и смертного. На хищных ладьях бороздили речные воды бандиты-ушкуйники; скрывались в лесах душегубы-тати, лилась кровь христианская в междоусобных бранях; брат ковал крамолу на брата. Всякое бывало. Но сквозь жестокость и корысть, сквозь нечистоту падшей человеческой природы высветлялось иное. Вчерашний злодей внезапно повергался ниц пред Богом – и в пламенном порыве покаяния делался подобен Ангелу. Боярский сынок бежал из богатого дома, чтобы в драных обносках, босиком, под плевками и насмешками вершить подвиг юродства Христа ради. Владетельный князь вменял в мусор честь, славу и власть, надевал тяжелые вериги и колючую власяницу и в убогой келлии денно и нощно молился Отцу Небесному. Русь называлась Святой, потому что она тосковала по святости.

Много было на Святой Руси такого, что показалось бы очень странным нашему практичному, корыстному, оземленившемуся веку. Так, своевольное и буйное, мятежное и преступное вече внезапно смолкало, когда раздавался призыв строить храм или монастырь. Этот древний «митинг», это сборище готовых спорить до хрипоты, хватавшихся за мечи и дубины буянов вдруг затихало – и становилось единодушным. Самые жадные развязывали кошели, самые ленивые брались за труд: созидался дом Божий. И как бы ни надмевался купец, боярин или князь, все равно его хоромы не могли быть выше храма: то был закон «Русской Правды». Разоренная Ордой страна находила силы и средства для того, чтобы возводить белокаменные церкви. В убогих селениях, среди жалких лачужек высились прекрасные храмы – напоминанием о красоте Небесной. И в самой нищей избе – чистотой и красотой сиял восточный «красный угол», где теплилась лампада перед иконой. Такой «красный угол», принадлежащий Богу Всевышнему, сберегался и в душе каждого человека.

Нет, не княжескими удельными раздорами, не удалью ушкуйников, не хитростями торговых гостей определялась народная жизнь на Святой Руси. Поверхностное бурление греха было лишь пеной на волне, под которой ширилась и набирала силы тихая светлая река русской святости. Посланный за грех междоусобных войн тяжкий крест ордынского ига большинство народа несло терпеливо и стойко, укрепляясь в благочестии. Твердынями, за стены которых не проникали бури вражды и греха, становились святорусские семьи. У домашних божниц взращивались будущие угодники Господни – иноки-подвижники, отмолившие Русь от пагубного разделения и чужеземного ига.

Ничем особенным не выделялась среди своих соседей боярская семья, чье имение располагалось на берегу речушки Ишни, неподалеку от Ростова. Так же, как все, праведные Кирилл и Мария часто ходили в храм Божий, так же подолгу маливались у домашней божницы утром и вечером, так же растили детей, поучая их доброму. Муж служил Ростовскому князю мечом, советом и имением своим. Жена сидела в терему, растила трех сыновей и занималась хозяйством. Были они страннолюбивы: любили приветить прохожего монаха или просто богомольца, идущего поклониться святым местам, любили угостить такого странника и усладиться духовной беседой с ним. Но и в этом не было ничего замечательного: гостеприимством русские люди славились испокон веков. Да, обычной была эта семья святорусская.

В жизни их хватало и сладкого, и горького. Верой и правдой служил Ростовскому князю боярин Кирилл. Потому-то и выпадала ему великая честь: князь брал его с собой, когда ездил в Орду на поклон к ханам. Неверных слуг в такие поездки не брали. Но это княжеское доверие, эта честь были опасны, да и разорительны. Нужно было везти с собой богатые подарки, задабривать ордынцев, чтобы упасти Русь от набегов и насилия. И притом кто мог знать, что взбредет в голову ордынским вельможам, как аукнутся в ханской ставке русские междоусобные интриги? Уже многие князья и бояре к тому времени сложили в Орде свои головы. Перед тем, как ехать туда, писали завещания. И в каждую такую поездку как на смерть провожала любимого мужа праведная Мария.

Были тревоги и расставания. Были разлуки любящих, так трогательно описанные в русских народных песнях. Но сквозь внешнюю разъединенность, словно ласковую руку, праведная Мария простирала молитву к Богу о хранении ее супруга на всех путях. Для молитвы нет расстояний, для любви нет пространств. В краях чуждых и враждебных, среди тягот и опасностей праведного Кирилла укрепляло сознание: на родине ждет и молится о нем его верная, добрая и любимая боярыня. Так смягчалась боль разлуки для них, предавших себя и друг друга в волю Божию. Покров Небесного Отца был над ними обоими.

И вдалеке, и вблизи праведные Кирилл и Мария умели беречь счастье взаимной любви, дарованное им от Господа. Их брак не покрывался паутиной привычки, не тонул в болоте скуки и пресыщения. Из яркой искры чувства, вспыхнувшей однажды в их юности, они смогли зажечь благодатный, согревающий сердца огонь семейного очага.

Молодая, горячая вспышка чувств – это только встреча, узнавание. Сама любовь, дело и труд любви, с венчания начинаются. Прекрасно, что Сам Христос присутствует на браке, потому что где Христос, там все обретает достоинство и вода претворяется в вино, – говорит святитель Григорий Богослов. Да, лишь когда Господь благословляет брак, сладкий сироп земной влюбленности может превратиться в сладчайшее вино любви – не выдыхающееся и не портящееся, но становящееся все лучше с годами. Только нельзя забывать, что это земное чудо – дар Бога Всещедрого.

Тайна зарождения любви – внезапное прозрение в другом человеке красоты невыразимой, неповторимой, неисчерпаемой. Это прозрение всегда истинно: ведь в каждом сокрыт образ всесовершенной красоты Божией. Каждый человек, увиденный глазами любви, представляет собой чудо – живую икону Всевышнего. Так христианский брак является приобщением к Божественной красоте – ежедневным чудом, которое не может наскучить. По слову святителя Иоанна Златоуста, красота телесная через привычку становится обыкновенной, а красота души на каждый день обновляется и больший возжигает к себе пламень. И вот дело и труд любви: в искаженном земном мире, превозмогая душевные немощи и несовершенство земной оболочки друг друга, хранить и возгревать в себе сознание однажды открывшегося чуда, взаимное изумление. Такое возможно только при благодатной помощи Божией.

Создавая первую женщину из ребра Адама, первого мужчины, Бог сказал: Не хорошо быть человеку одному (Быт. 2, 18). В совершенной любви между мужчиной и женщиной, в этой наиболее доступной для человеческих существ взаимной близости открывается путь к всесовершенству Любви Божественной. По Промыслу Господню, это как бы «заманивание», воспитание людей для Вышнего. Ведь любовь и есть та наука наук и искусство искусств, которые вводят человека в Небесное Царство – величайшую семью Бога Любви. Любящие научаются видеть и любить образ Божий, Бога друг в друге. Взрастивший в себе совершенство любви брачной, расширяя это чувство, возносится до всеобъемлющей любви к подобным себе детям Света и, наконец, к высочайшей любви ко Вселюбящему Создателю всех и всего – Отцу Небесному. Но этой Божественной «школой» еще не исчерпывается смысл брака как тайны и Таинства.

Бог есть Пресвятая Троица, в полноте своего внутреннего бытия наслаждающаяся всесовершенной Любовью – непостижимым единением Трех Ипостасей. Словом Господним: не хорошо быть человеку одному – мужчина и женщина, разные по природе человеческие существа, предназначаются к взаимному дополнению, призываются к «двоичности» – человеческой мере приобщения к Троическому блаженству Божества. Это подобно сдвоенному лучу, которому дарует совершенство Светоподающая Троица, принимая его в Свои объятия.

Освящая Таинство Брака, Господь незримо подает супругам Свою всесильную защиту от козней вселенской злобы, старающейся осквернить и разрушить человеческую любовь. В падшем мире благодатный брак позволяет преодолеть одиночество – дух распада и вражды, которым диавол заразил соблазненное им человечество. В противостоянии этому гибельному разложению мира и заключается смысл того, что супруги друг для друга – единственны. Этот их выбор, сделанный свободной (или даже чем-то сторонним обусловленной) человеческой волей, делается раз и навсегда. В старину браки нередко заключались по выбору родителей: не порывами неопытной юности, а зрелым умом старших создавались супружеские пары. И такие семьи порой оказывались крепче и прекраснее, чем явившиеся из самой страстной влюбленности. Эти союзы строились в послушании родителям и Господу, в готовности увидеть красоту дарованного тебе человека и полюбить его как дар Божий. Любовь требует веры. Без нее слышится малодушная и маловерная клевета падшего Адама на Самого Бога, якобы «давшего ему плохую Еву». По слову святителя Кирилла Иерусалимского, на вере утверждается супружеский союз, когда прежде чужие друг другу люди взаимно предаются друг другу. Если человек мечется по миру в поиске и смене «любовей» (то есть влюбленностей, страстей и похотей), он не только не создает благодатного единства «двоицы», но и дробит собственную душу на множество осколков. Это служение разрушителю-сатане, а отнюдь не заповеданный Богом путь единения в любви.

В Таинстве Брака Господь дарует, вверяет и доверяет одно человеческое существо другому. Выход из-под этого благословенного покрова – предательство по отношению к Богу и ближнему – поругание дара Божия и надругательство над душой доверенного тебе человека. Супруги один для другого становятся призванием свыше: Что Бог сочетал, того человек да не разлучает (Мф. 19, 6).

Созерцание друг в друге живых икон, образов Божественной красоты, для супругов должно стать не просто любованием, а призывом к деланию. В искаженном грехопадением мире сокровенный пресветлый образ замутнен и затемнен: каждый имеет свои слабости и недостатки, подчас даже пороки. Об этой печати первородного греха, лежащей на каждом из нас, необходимо помнить, чтобы избежать очарования, за которым естественно последует разочарование. Нередко молодые супруги ищут друг в друге только прекрасных принцев и принцесс, предъявляют друг ко другу неисполнимые идеальные требования, забывая о собственном несовершенстве – так вносятся трещины в брачный союз. Каждый должен помнить о своем недостоинстве – тогда во взаимном смирении супруги могут помочь друг другу проявить лучшие сокровенные черты, явиться в изначальной Богозданной красоте души. Это делание можно назвать взаимной «реставрацией» живых икон, доверенных Всевышним. Еще более точно это можно сравнить с родами: каждый любовью возрождает другого в его пресветлой сущности – это общее и взаимное «рождение двоицы свыше» к блаженному единству, восходящему в Царство Божие.

Исполнение закона Христова, святого закона любви, – в несении немощей друг друга. Недаром на Руси издревле слова любить и жалеть произносились на одном дыхании. Истинная любовь немыслима без милосердия, сострадания, готовности к самопожертвованию в служении любимому. Только жаление и родственное ему чувство – нежность, а отнюдь не чувственные страсти могут стать скрепой настоящего союза, не страшащегося времени. Милосердная любовь умеет прощать, забывает темные мгновения и бережно хранит в памяти только светлые мгновения прожитых лет. Милующая любовь не слабеет, а растет с годами, и даже морщины возраста на любимом облике вызывают умиление. Да, эти «взаимные роды», это несение немощей своего избранника, это жертвенное служение любви порой оказывается мучительным, однако этот труд вознаграждается изумительной формой земного счастья, восходящей в вечность. Честной брак (сдвоенная дорога в Горняя), как и монашество (прямой и высочайший путь к Небесному Отцу), в Православии именуется подвигом. И брачный подвиг, вершащийся в служении любимому человеку как живой иконе, невозможен без твердой веры в Первообраз – в Бога Живого.

Бог есть Источник жизни, Источник Любви живой, нестареющей, бессмертной. В самом чувстве любви заложен порыв к вечности: это святое чувство противоборствует понятию конца, не желает признавать для себя возможность смерти. Уже в полудетских объяснениях юных влюбленных звучит: «Я люблю тебя навсегда», – и в этом лепете неопытных сердец есть прозрение высочайшей истины. Но бессмертие любви – в вечности Божией. Поэтому, хотя нехристианские семьи могут казаться благополучными и даже счастливыми, они всегда таят в себе ущербность, внутренний трагизм. Это уровень приземленной душевности, а не высокой духовности; обреченная на крах попытка свести Небо на землю. Не случайно счастье любящих поэты называют райским: совершенна была любовь Адама и Евы в раю до их грехопадения. Любовь – чувство небесного происхождения; если люди забывают ее Дарителя, Бога Вселюбящего, их любовь становится смертной и исчезает в прахе земном.

Христианское супружество – это сдвоенная жизнь с Богом и в Боге. Это таинство единения духовного, душевного и телесного, освященного Самим Господом: Брак у всех да будет честен и ложе непорочно (Евр. 13, 4). Освящается все: труд ради прокормления семьи, бытовые хлопоты, супружеские ласки – по слову апостольскому, все чисто для чистого. Такой брак становится священнодействием, ибо все в нем совершается во имя любви, а значит, во славу Вселюбящего Бога. Разумеется, постоянно хранить такую высоту отношений – это выше слабых сил человеческих. И окрыляется брак молитвой, прошениями к Всемогущему Создателю о благодатной помощи. И осветляется брак молитвой, благодарениями верных детей Небесному Отцу за дарованное им счастье взаимной любви. Так создается малая церковь,домашний храм – семья становится домом Божиим. По обетованию Господню, где двое собраны во имя Христа Спасителя – там и Он посреди них.

Однако даже в законном, венчанном браке существуют опасности от языческих соблазнов. Первый – это «наслажденчество»: когда супруги ждут друг от друга только телесных удовольствий или душевного уюта. Такое принижение Таинства искажает брак, оставляя его на уровне греховной связи падших созданий. Подобный союз непрочен – может разрушиться от любой боли, может омертветь от времени и пресыщения. Лишь стремление к духовному единению и готовность к жертвенному служению делают брак христианским. От второго вида соблазна предостерегал святой Апостол Павел: когда угождение женщине становится выше угождения Богу. До крайних пределов это извращение доходило в рыцарском культе – поклонении прекрасным дамам, распространенном на средневековом Западе. Творение из женщины кумира – это культ падшей Евы, разжигающий в женщинах ненасытную гордыню и приводящий к самым пагубным последствиям. Такая языческая попытка опрокинуть Божественную любовь на землю, предпочесть создание Создателю – была одной из главных причин грехопадения Адама, съевшего плод, который дала ему жена (Быт. 3, 12). Опасности искажения сущности брака точно определяет святитель Филарет Московский: Кто любит жену свою больше Бога, тот идолопоклонник, кто любит ее по одному любострастию, тот прелюбодей, а кто любит ее как Христос – Церковь, тот супруг христианский.

В Священном Писании к человеческому браку приложено высочайшее уподобление – образ союза Христа и Церкви. В свете этого образа становится понятно различие брачных призваний мужчины и женщины, ведущее к семейной гармонии. Муж – духовный глава, кормилец и податель благ, защитник от злобы внешнего мира; жена – устроительница домашнего очага и воспитательница детей: Муж есть глава жены, как и Христос глава Церкви (Еф. 5, 23) – в этой евангельской заповеди нет ничего унизительного для женщины. Не унижает ведь изящного оленя сознание того, что он не могучий лев. Не в битвах и на торжищах, а в нежности супружеской и величии материнства раскрывается вся красота женской души. Недаром в первохристианские времена даже язычники изумленно восклицали: «Какие женщины у христиан!» Целомудрие и милосердие, верность призваниям жены и матери были той проповедью, которую женщины-христианки обращали к миру.

Нарушение заповеданной Богом семейной иерархии – стремление жены главенствовать (стать, по сути, мужеподобной) и попустительство этому со стороны мужа (его женоподобие) извращают брак. Мужчина сотворен более сильным, и он должен править семьей, но не насилием, а снисхождением и самоотверженной любовью – подобно тому, как Спаситель принял Крест ради утверждения Церкви. И ту же верность и преданность, какой проникнута Святая Церковь ко Христу Господу, должна питать жена к своему супругу. Так мощь и разум мужской природы сочетаются с изяществом и нежностью природы женской, сливаясь в дивное брачное единство – воплощение Божественного Домостроительства, предназначившего мужчину и женщину друг для друга. Так в человеческом союзе двух любящих начинают сиять черты союза богочеловеческого.

Полноту жизни и радости дарует супружество, благословенное Всевышним. «Песнь песней» – ликующий гимн человеческой любви в Библии – стал образом любви Небесной: О, ты прекрасна, возлюбленная моя, ты прекрасна! глаза твои голубиные. О, ты прекрасен, возлюбленный мой, и любезен! и ложе у нас – зелень... Я принадлежу возлюбленному моему, а возлюбленный мой – мне... Большие воды не могут потушить любви, и реки не зальют ее (Песн. 1, 14–15; 6, 3; 8, 7).

На Руси, истерзанной междоусобными войнами, порабощенной ордынцами, полыхающей пожарами и истекающей кровью, твердыней тихой радости и благодатного покоя оставались семьи. Из бурления мирской злобы возвращались мужья к домашним очагам, и встречали их преданные жены – и любящая семья предстояла Богу Вселюбящему, собираясь у домашних божниц. Внешней розни противостояло единство святорусских домов. Таков был и союз двоицы блаженной, благоверного Кирилла и Марии добронравной, которых Церковь воспевает как образ честнаго супружества.

Православие трезвенно, ему чужды слепые порывы и бурные надрывы. Без «страстей, рвущихся в клочья», а светло и спокойно росло взаимное чувство благочестивых Кирилла и Марии, – как растут высокие деревья. Души их укоренялись друг в друге, и, подобно благоуханной листве, осеняло их счастье супружеское. Они знали тяготы и испытания: приходилось им и надолго разлучаться, и укрываться от очередного ордынского набега, а потом вместе восстанавливать дотла разоренное хозяйство. Но в совместно пережитых невзгодах лишь укреплялась их взаимная любовь, как закаляется стройный тополь под порывами сурового ветра. Они жили в страшном мире, где было множество бедствий и еще больше слухов о бедах страшнейших, но они не знали страха, черпая мужество в своем единстве и уповании на Отца Небесного.

Праведный Кирилл заседал в боярской думе, где приходилось слышать много глупого, злого, подлого. Нередко какой-нибудь «удельный патриот» подстрекал князя к тому, чтобы поддержать «честь и славу» Ростова Великого набегом на другое княжество. Нередко какой-нибудь интриган подавал лукавый совет, как лучше навредить соседнему правителю. Святому Кириллу такие речи были противны: за ними виделись кровь и слезы русских православных людей, льющиеся из-за пустого удельного честолюбия. Но он умел сдерживать гнев, хранить в душе высокий покой – опорой ему был его семейный очаг и память о кротости Христа Спасителя. А когда сеятели вражды уставали спорить, кричать и махать кулаками самым веским оказывался тихий голос боярина Кирилла, звавший к миру. За эту смиренную мудрость и ценили его Ростовские князья.

Местные политики все чаще и все с большим озлоблением говорили о Москве. Московский правитель великий князь Иоанн Калита начал властно вмешиваться в дела других уделов. Древнейшие и славнейшие княжества, такие, как Суздальское или Ростовское, должны были выслушивать указы или приказы Москвы, недавней убогой деревушки. «Удельным патриотам» это казалось оскорбительным. А вот боярину Кириллу нравились деяния Калиты. Конечно, он очень редко и с оглядкой делился такими мыслями с другими. Но праведный Кирилл видел: все эти удельные патриотизмы и местные амбиции, вся эта нескончаемая княжеская грызня вокруг «столов» и границ их владений – все это внушено сатаной. За всем этим был смертный грех – гордыня и корысть правителей, а расплачиваться должен был православный народ. Почему суздальцы и тверичи, рязанцы и новгородцы, люди, родные по вере и крови, по духу и языку, шли убивать друг друга ради ничтожных удельных прав?

Русь истощала свои силы во внутренних раздорах, только поэтому ордынцы могли так нагло грабить, жечь и насиловать в ее пределах. Во множестве погибали православные люди от братоубийств и набегов, души заражались ненавистью и жестокостью, унынием и отчаянием. Все это были дела, противные Христу Господу, дела диавольские. Искушенный в делах государственных, смиренный христианин Кирилл понимал: кто-то из князей должен взять на себя крест и труд объединения Руси, а все остальные – смириться. Только тогда можно будет превозмочь страшный грех раздоров между братьями во Христе. Только тогда русские люди смогут стать любвеобильной семьей, как подобает народу православному.

Великий князь Иоанн Калита казался именно тем правителем, который способен сплотить вокруг себя Русь. Он берег кровь христианскую. Друг хана Узбека, князь Иоанн умел договариваться с Ордой, не раз ему удавалось отводить не только от своего удела, но и от других русских княжеств ордынские набеги. Он расширял уделы Московского княжества и укреплял его влияние не междоусобными войнами, а тонкой и умной политикой. Было известно личное благочестие князя Иоанна; прозвание Калита (кошель) он получил за то, что повсюду носил с собою кошель с деньгами, щедро оделяя бедных. Над Москвой было благословение Церкви: Святитель Петр, митрополит всея Руси, из любви к духовному своему сыну князю Иоанну перенес первосвятительскую кафедру из Владимира в Москву – и этот город стад сердцем русского Православия. Все это знал и понимал ростовский боярин Кирилл, и как ни дорого было ему родное княжество, еще более любил он Русь Святую и надежда его была на князя Московского.

Государственный деятель, муж разума совета боярин Кирилл старался по-Божьи жить на том месте, куда Бог послал, и достойно делать то дело, что Богом вверено. Он верой и правдой служил Ростовскому князю. Но зрячее сердце его болело, не могло не болеть бедами всей Русской земли. Так часто и так мучительно приходилось ему ощущать свое бессилие перед лицом безумной вражды между князьями. С этой болью он возвращался в свой дом, делился скорбными мыслями с любящей женой – и становилось легче, и отчаяние сменялось надеждой. Праведная Мария все понимала более сердцем, нежели умом, потому что любила мужа и боль его была ее болью. Вместе обращали они к Богу свои пламенные молитвы за отечество. Христос слышал их, Христос был посреди этих двоих верных – и пробуждалось упование на будущее. Так же и во множестве других домов благочестивые семьи отмаливали грех русских междоусобиц. Единение Руси – то была воля семейств святорусских. И могущественна была эта воля. Святитель Иоанна Златоуста сказал: Смотри: мир состоит из городов, города – из семейств, семейства – из мужей и жен. Жене муж да будет дороже всех, мужу жена да будет любезнее всех. Жена должна быть единомысленна со своим мужем, на этом утверждается благосостояние всего мира. В единодушных молитвах у домашних божниц рождалось будущее умиротворение, освобождение и величие Святой Руси.

Среди мятежного мира семья праведных Кирилла и Марии была островком благодатного покоя. Любящим знакомы эти тихие семейные радости: неторопливые беседы, в которых самые обычные слова становятся важными, сладость совместных трапез; счастье чувствовать присутствие друг друга, когда взгляд, улыбка, даже молчание обретают пленительную глубину, ибо все освящено любовью. В неспешном течении будничных дней ярко сияют праздники, семейные и Божественные, потому что отмечают дни Ангелов супругов и великие торжества Матери-Церкви. В совместной молитве любовь супружеская осеняется Любовью Всевышнего и любящие, приближаясь к Небесному Отцу, становятся еще роднее друг другу.

Когда праведный Кирилл уходил на свою службу боярскую, его боярыня оставалась в терему. У нее было собственное служение. Замесить тесто и поставить в печь хлебы, заквасить капусту, засолить грибочков и сварить варенье, прясть и ткать, шить одежду и украшать ее вышивками. И вкуснее заморских лакомств была для боярина Кирилла простая и здоровая еда, освященная женской любовью. И нежила его тело льняная рубаха, сшитая руками любимой. И среди буйных споров и криков, в опасностях дальней дороги успокаивалось его сердце, увлажняла его взор слеза умиления, когда смотрел он на простенький узор своего кафтана, вышитый праведной Марией.

Добрых жен, подобных святой Марии, восхваляет и ублажает Священное Писание: Кто найдет добродетельную жену? цена ее выше жемчугов; уверено в ней сердце мужа ее... она воздает ему добром, а не злом, во все дни жизни своей. Она чувствует, что занятие ее хорошо, и – светильник ее не гаснет и ночью.

Протягивает руки свои к прялке, и персты ее берутся за веретено... Не боится стужи для семьи своей, потому что вся семья ее одета в двойные одежды. Крепость и красота – одежда ее, и весело смотрит она на будущее. Уста свои открывает с мудростью, и кроткое наставление на языке ее. Она наблюдает за хозяйством в доме своем и не ест хлеба праздности. Встают дети и ублажают ее, – муж, и хвалит ее: «много было жен добродетельных, но ты превзошла всех их». Миловидность обманчива и красота суетна; но жена, боящаяся Господа, достойна хвалы. (Притч. 31, 10–12, 18, 19, 21, 25–30).

В позднейшие времена разные «прогрессисты» всячески хулили святорусский терем: дескать, как скучно должно было быть женщинам в их семейном уединении. Эта лицемерная жалость, эти призывы к женскому равноправию привели женщин сначала к пустым и чувственным светским развлечениям, а затем и на каторгу большевицких производств. То было надругательство над женским призванием супружества и материнства, извращением сущности женской души.

Скучно ли было женам, подобным праведной Марии, в их теремах? Они жили во вселенной своего дома, ими созданной и поддерживаемой, наслаждаясь правильным и гармоническим течением хозяйства. Они питали и украшали собственное мироздание – благодатный мир семейного очага. Труд, быт, хлопоты по дому не утомляли, а радовали, ибо вершились во имя супружеской любви. Уборка, стирка – все это не было постылой работой, а приобретало высокий смысл. Скучать в терему было некогда: в нем заключалась полнота жизни. Зачем было доброй жене стремиться прочь из своего дома? Зачем любящей и любимой красоваться перед посторонними, выхваляться нарядами, чувствовать на себе оскверняющие взгляды чужой похоти? В чем она могла искать развлечений на стороне – в пустословии, в сплетнях и осуждении ближних? Благочестивые женщины боялись греха; любящие жены хотели нравиться только собственным мужьям и за счастье почитали нести им радость, созидать семью. Прекрасный домашний очаг – это высокое искусство, это шедевр женского зодчества. Зачем же на сор мирской суеты разменивать сокровище брачной любви? А ведь был еще и венец честного супружества, дивный дар Божий – дети. Достойна презрения та женщина, которая может скучать, имея детей. Счастлива та, кто, гордясь своим титулом матери, смотрит на своих детей как на самое лучшее свое украшение, – говорит святитель Московский Филарет.

Ошибочно было бы видеть главную цель супружества только в рождении детей: это различные тайны и Таинства. Слова Господни: не хорошо быть человеку одному (Быт. 2, 18) и благословение Всевышнего: плодитесь и размножайтесь, и наполняйте землю (Быт. 1, 28) – говорят по-разному и о разном. Брачное единение двоицы самоценно как торжество любви человеческой, ведущее к любви Божественной. Но явлением детей увенчивается супружество. Это дивное чудо: двое любящих воочию видят, как их любовь воплощается – становится новым человеческим существом, их ребенком. Тайна рождения детей является светлым кругом, множащим совершенство брачной любви.

Рождение ребенка – это благодатный дар Господень, но одновременно и новое призвание, и труд, и крест для супругов. Бог вверяет и поручает земным родителям младенца, еще беззащитного телом и душой. Это не простая радость, не игра и не забава: это грозная ответственность – на Страшном Суде ответят родители перед Богом за живые души своих детей. В муках женщина рождает дитя, но затем отцу и матери предстоят «вторые роды», иногда еще более мучительные – воспитание. Заботься не на земле оставить детей, но возвести на Небо; рождай души и воспитывай детей духовно, – призывает святитель Василий Великий.

Беззащитный младенец приходит в падший мир, и в его собственной, еще чистой душе, уже таится злое семя первородного греха. С рождения дитя нуждается в Божественных Таинствах, защищающих его от темных сил. Некрещеные дети часто пугаются темноты, их мучают кошмары, и когда они рассказывают свои чуткие сны, выясняется, что они видели бесов. Крещение и Миропомазание, Причастие Тела и Крови Христовых – вот лучшее хранение душевного и телесного здоровья ребенка, вот та оборона от духов злобы, которую он должен получать с младенчества. Великую силу имеют молитвы любящих отца и матери о своем чаде. И когда сам ребенок, пусть и не понимая вполне произносимого, лепечет святые слова молитв, его слышит Господь. Преступно мешать детям приходить ко Христу. Безумно восставать против Крещения младенцев, как это делают сектанты, под тем предлогом, что ребенок, дескать, еще ничего не понимает. Пусть не вполне проснулся разум, но уже бодрствует чистая детская душа, жаждущая приникнуть к Отцу Небесному. По точному слову Тертуллиана, душа человеческая по природе своей христианка. Как можно раньше приобщить ребенка к храму Божию, научить его молиться, пробудить в нем любовь к Всевышнему – долг благочестивых родителей.

Чистое детское сердце само тянется к Небу. Лучшие струны души ребенка отзовутся на простые рассказы о высочайшем: о Пречистой Деве Марии, росшей в храме Божием и беседовавшей с Ангелами, о рождении Богомладенца в бедной пещере, рядом с волом и осликом, согревавшими его своим дыханием; о поклонении добрых пастухов и дарах мудрых волхвов Ребенку, в котором узрели они обетованного Спасителя; о Его смиренной жизни в Назарете и о чудесах Христовых, о том, как Всемогущий Бог пошел на позор и страшную смерть, чтобы спасти изменивших Ему, заблудших и несчастных людей; о том, как воскрес Христос и взошел на Небеса и зовет к Себе всех, кто послушен Небесному Отцу и любит Его... Чутким сердцем воспримет ребенок красоту православного богослужения, радость церковных торжеств, милые обряды, посвященные великим дням: куличи и крашеные яйца на Пасху, колядки на Рождество, березки на Троицу, веточки вербы на Вход Господень в Иерусалим... Пока душа и тело еще чисты, еще не созрели для погибельных «взрослых страстей», нужно торопиться напитать ребенка святыми впечатлениями, чтобы впоследствии стремление к Свету Божественному восторжествовало в нем над липкими соблазнами падшего мира.

Выкормить, обогреть, вырастить – такие заботы проявляют и животные о своих детенышах. Для ребенка, обладающего бессмертной душой, призванного к небесной вечности, таких попечений недостаточно. Частенько неразумные родители дают детям «кукольное» воспитание, то есть наряжают, пичкают лакомствами, всячески увеселяют и любуются своим «ненаглядным чадушком», хотя его шалости и капризы становятся все более дикими. А тем временем в юной душе все гуще разрастаются злые сорняки, явившиеся из семени первородного греха. И не успевают родители оглянуться, как их балованное «дитятко» становится вполне зрелым негодяем, несущим зло отцу и матери, всем окружающим и самому себе. К мудрой строгости призывает родителей в отношении к детям Священное Писание. Ростки греха необходимо выпалывать с детства: увещеванием, наказанием, воспитанием в послушании и труде, иначе корни ядовитых страстей укоренятся в душе и очень трудно и мучительно, а порой и невозможно будет истребить его. Так неразумные отец и мать ставят своего баловня под угрозу вечной погибели.

Еще один вид родительских забот – дать детям мирское образование, то есть обучить их науке, искусству или ремеслу. Это неплохо для подготовки к земной жизни, но очень плохо, если на этом считают свой родительский долг поконченным и не трудятся над воспитанием детей в благочестии. Святитель Тихон Задонский говорит по этому поводу: Полезно учить наукам и художествам, но необходимо учить жить по-христиански. Внимайте этому, чтобы не быть убийцами тех детей, которых вы произвели на свет. Родивший дал только жизнь. Недостоин родитель, который к временной жизни родил детей, а к Вечной жизни затворил им двери дурным воспитанием или соблазнами своими. Лучше человеку не родиться, чем родиться и быть в вечной гибели.

Уже прямо в геенну огненную подталкивают рожденных ими детей те родители, которые, сами закостенев в мирской злобе, дают своим отпрыскам так называемое практическое воспитание, то есть учат их, как преуспеть с помощью лукавства, хитрости и обмана. Обученный такому «искусству» человек, может быть, и набьет свое чрево мирскими сластями, но такая «практичность и жизнеспособность» в конце концов бросят его в когти душеубийцы-диавола, на нескончаемую пытку.

Не одними словами, но прежде всего примером собственной жизни воспитывают родители детей своих. Если отец и мать говорят добрые речи, а совершают скверные поступки, ребенок последует их жизни, а не ученью. А видя искреннее боголюбие старших, красоту их дел, высоту их духовных стремлений, дитя своей чистой душой потянется вслед за ними к Любвеобильному Богу Небесному.

Очень дурно бывает, когда ребенок становится центром семьи, неким «солнышком», вокруг которого, как планеты, вертятся родители. Между супругами возникает состязание за привязанность маленького кумирчика, которого каждый стремится перетянуть к себе, сделать «маминым» или «папиным». Один позволяет ему то, что запрещает другой, отсюда то же пагубное баловство. В отношении к ребенку это идолопоклонничество, в отношении к семье – полное извращение ее христианского облика. Разумеется, родительская любовь священна, но нельзя забывать, что в отношении любви брачной она вторична. Недопустимо, чтобы страсть к дитяти затмевала чувство супружеское, вместе того чтобы укреплять и возвышать его. Ребенок должен возрастать в любви, но прежде всего и важнее всего ему необходимо видеть сияние любви отца и матери друг ко другу, а уж потом купаться в их родительской любви к себе. В семье, где взаимное чувство родителей омертвело, сердце ребенка может остаться холодным, так и не научиться любить, как бы ни была нежна к нему мать и как бы ни был заботлив отец.

На образе взаимного чувства родителей их дитя учится любви милосердной и милующей. Рано или поздно ребенок заметит, что у его родителей есть свои недостатки и немощи, но великим уроком для него будет их умение носить немощи друг друга и, несмотря на это, свято хранить супружескую любовь. Так войдет в его сердце и образ бесконечной Любви Христа, снисходящего к грешникам и идущего на смерть ради их спасения.

Когда в мире бушует злоба и беснуется грех, неприступной крепостью, ограждающей юную душу от тлетворных ветров, должна явиться семья. Потом, возмужав в благочестии, облеченный своими родителями во всеоружие благочестия и добродетели, воин Христов уже сможет сам противостать козням диавольским. Так от доброго древа рождаются добрые плоды, несущие миру сладость истины и любви.

Преподобным Кириллу и Марии даровал Господь трех сыновей. Старший, Стефан, пошел характером в отца – был деятельным и мужественным. Младший, Петр, – в мать – он стал хозяйственным и домовитым. Средний же, Варфоломей, был чудо и тайна.

Однажды праведная Мария, беременная этим ребенком, по обыкновению пришла в воскресенье в храм и смиренно стояла в уголке, внимая Божественной литургии. Когда ей доводилось носить во чреве дитя, она молилась с удвоенным усердием: за себя и родных своих и за созревающую в ней новую жизнь. На сей раз во время церковной молитвы произошло чудесное и пугающее. В торжественнейшие моменты богослужения младенец трижды возгласил из ее чрева: когда началось чтение Евангелия, когда воспели Херувимскую песнь, когда возвестил священник: Святая святым. Этот голос младенца, еще из чрева матери взывающего к Богу, наполнил трепетом праведную Марию. После службы вокруг нее собрались любопытные, желая видеть дитя, словно постигшее уже смысл Церковных Таинств, – и ей пришлось сознаться, что не на руках, а во чреве ее возглашал ребенок. Изумленные чудом, верующие могли только повторить сказанное некогда о рождестве святого Иоанна Предтечи: что будет младенец сей? (Лк. 1, 66). И преподобный Епифаний Премудрый уподобляет этот троекратный возглас будущего Всероссийского игумена, еще не родившегося на свет, взыгранию Предтечи Господня в материнском чреве при приближении Христа.

Благоговейно носила в себе святая Мария таинственного младенца, еще до явления своего на свет чудесно отмеченного и избранного Богом. Она наложила на себя пост: отказалась от мяса, рыбы, молока; не прикасалась к вину и хмельному меду. Со слезами молилась она о доверенном ей дивном ребенке: Господи! Спаси меня, соблюди меня, убогую рабу Твою, и младенца этого, которого ношу я во утробе моей, спаси и сохрани! Ты, Господи, охраняющий младенцы, да будет воля Твоя, Господи! И да будет имя Твое благословенно во веки веков! Так сын ее еще во чреве освящался постом и материнскими молитвами.

Известно, что беременные женщины требуют для себя особой пищи: так, они часто едят мел, нужный для укрепления костей носимого ими ребенка. Но так же, как тельце младенца до его появления на свет питается через материнское тело, так и душа его впитывает в себя чувства и ошущения матери. В Италии беременные женщины стараются чаще любоваться красотой природы и произведений искусства, получать больше светлых впечатлений, чтобы красивы и душевно здоровы были рожденные ими дети. Таково же и питание духовное: святые чувства, испытываемые матерью в храме Божием, в молитвенном предстоянии Господу, в богоугодной чистоте и воздержании, в добрых делах – эти чувства незримо воспринимает носимое ею дитя. Так созревает ребенок во чреве благочестивой матери не только для земного существования, но и для жизни Небесной. Второй, таинственный ребенок праведных Кирилла и Марии, при Крещении получил имя Варфоломей – «сын утешения». Крестивший его священник, которому родителя рассказали о чуде, бывшем над их младенцем, изумился, и по наитию свыше возвестил им: Радуйтесь и веселитесь, ибо будет ребенок сей сосуд избранный Бога, обитель и слуга Святой Троицы.

Сразу же в поведении новорожденного обнаружилась некая странность. По некоторым дням младенец отказывался пить материнское молоко. Сначала родители тревожились, думая, что он болен, но малыш оставался бодр и весел. Потом поняли: он воздерживался от пищи по средам и пятницам – в дни установленного Церковью поста. И еще: младенец отворачивался от материнской груди, если мать в тот день ела мясное. Поняв это, праведная Мария вновь отказалась от скоромной пищи, как и в то время, когда еще вынашивала чудесного сына.

Святитель Иоанн Златоуст говорит: Для христианской матери должно быть радостью учить дитя свое и тогда уже, когда голос его слаб и язык его еще лепечет, произносить сладчайшее имя Иисуса. Так и праведная Мария с малолетства приучала сыновей своих возноситься душою к Божественной Любви. Чутко воспринимал эти сладостные уроки юный Варфоломей, ощущая веяние Небес у домашней божницы, проникаясь красотой храмового богослужения, чувствуя дивное преображение всего своего существа после причащения Святых Таин. Да, этот ребенок был предызбран Богом еще в материнской утробе, в нем были заложены от Господа высочайшие дарования, но родительский дом стал той доброй почвой, благодаря которой так стройно устремлялся к Царству Божию чудесный росток его души. Святая семья помогала пробудиться высокому разуму и светлому сердцу юного избранника Всевышнего.

Праведные Кирилл и Мария знали, что этот их сын предназначен для великих духовных подвигов. С самого раннего возраста Варфоломей обнаруживал явственные черты святости. Родители были призваны к неслыханному, внушающему трепет делу – воспитанию преподобного ребенка. Но как вершилось в праведной семье это деяние? Носились ли родители с дивным чадом, как с писаной торбой, берегли его, как хрустальную вазу, баловали ли его, окружали ли восхищением и поклонением? Ничего подобного. Варфоломей получил трезвенное, истинно православное воспитание – в послушании и труде. В этом была мудрость праведных родителей. К строгости, наказаниям прибегать им почти не приходилось только потому, что сам Варфоломей с радостной готовностью брался за любое порученное ему дело, быстро усваивал трудовые навыки, старался даже в мелочах не огорчать отца и мать, во всем угождать им. Такой ребенок поистине был родителям утешением, даром Божиим. Отец обучал Варфоломея мужским ремеслам: владеть топором и пилой, запрягать лошадей и пахать землю. Вместе с матерью он работал по дому и научился печь хлеб, шить одежду. Жарким летом посылали его в поле пасти лошадей или косить траву, а студеной зимой – в лес, рубить дрова. Праздность называют матерью всех пороков: Варфоломей сызмальства не знал, что такое праздность и лень. Прошедший хорошую выучку в родительском доме, потому-то впоследствии в дикой чащобе не пугался он ни зноя, ни мороза, ни хищных зверей, ни изнурительных трудов. Поэтому сумел он поставить себе избушку-келлию и построить храм, раскорчевать лес и развести огород. А потом, сделавшись игуменом, – как «мастер на все руки» подавал он пример братии в любом деле: плотничал и столярничал, пек просфоры, катал свечи, шил одеяния иноческие.

Когда Варфоломей вошел в разум, мать рассказала о бывшем с ним еще до рождения чуде, а потом не раз говорила сыну: Блюди себя, чадо, ибо ты не наше, а Божие, ибо Господь избрал тебя и назнаменовал еще во чреве матери, когда трижды возгласил ты в нем во время Литургии. Боголюбивый мальчик горячо воспринял весть с своей призванности. Бывший постником еще во чреве матери и в грудном младенчестве, теперь он сознательно возложил на себя строжайшее воздержание: по средам и пятницам вообще ничего не вкушал, а в остальные дни питался лишь хлебом и водой. Видя такое его рвение, мать забеспокоилась и начала уговаривать Варфоломея: пусть пощадит себя, пусть ест нормально, пока тело его молодо и нуждается в пище для роста и укрепления.

То был един из редчайших случаев, в которых человек имеет право воспротивиться родительской воле – когда родители пытаются встать между ним и Богом. И Варфоломей в этом случае не подчинился матери, но как мягко и нежно прозвучало его возражение: Не препятствуй мне, позволь проводить такую жизнь; не заставляй преслушаться тебя.

И мать отступила перед этой смиренной просьбой любящего сына. Праведная Мария оказалась достойной Богоизбранного Варфоломея: победила свое материнское пристрастие, земную тревогу о здоровье возлюбленного дитяти, и отдала сына его призванности, на волю Божию. Восторжествовав над естественной, земной родительской любовью ради Любви Небесной, праведная мать и сына избавила от греха непослушания ее слову. Так в любви ко Господу хранилось дивное согласие святой семьи, гармония взаимной любви родителей и детей. Варфоломей беспрепятственно продолжал подвиг поста, казавшийся непосильным для его возраста. Не «калорийное питание», а Сам Господь взращивал и укреплял его. Став взрослым, он отличался силой, которой хватило бы на двух человек. Пост, возложенный на себя ребенком-подвижником, позволил ему впоследствии спокойно переносить и вольный, и вынужденный голод в Радонежских дебрях.

Дом праведных Кирилла и Марии не был каким-то замкнутым мирком, отгороженным от внешнего мира. Святые супруги прежде всего берегли свой семейный очаг, свою любовь взаимную и старались как можно реже оказываться на советах нечестивых и на путях грешных (Пс. 1, 1). Им был чужд тонкий бесовский соблазн, которому подпадают некоторые «ревнители» – прежде созидания собственной души и домашней малой церкви – начинать «светить миру», обращаться с проповедью к встречным и поперечным, пытаться просвещать дальних, в то время как самые близкие и родные люди остаются обделенными их любовью, как бы ограбленными. Так и семьи таких деятелей мертвеют, и внешняя их активность не приносит добрых плодов, поскольку насквозь фальшива: не может «светить миру» тот, кто не умеет светить близкому человеку своей любовью. Такие «ревнители» похожи на юродивых дев из евангельской притчи, попусту расточивших масло в своих светильниках и не имеющих света, чтобы встретить Жениха – Христа. Не таковы были праведные Кирилл и Мария: их семейную жизнь переполняли боголюбие и взаимная любовь, и вот от этого-то избытка изливал их союз свет и доброту во внешний мир.

У праведной Марии всегда была наготове краюха свежего хлеба, чтобы подать прохожему нищему, сопроводив подаяние улыбкой и добрым словом. У праведного Кирилла был заветный кошель – калита, из которого он щедро помогал попавшим в нужду соседям. А когда их село обращал в пепелище ордынский набег, не только над восстановлением собственного терема, но и над отстраиванием домов других сельчан, в том числе и слуг своих, трудился с топориком в руках знатный боярин Кирилл, а его боярыня тем временем хлопотала, чтобы накормить и одеть погорельцев. Первым был он, когда нужно было создавать или подновлять храм. Святые супруги всегда были готовы помочь людям в беде и нужде, утешить в скорби. Праведные Кирилл и Мария научились любить Бога и друг друга, обнимали любовью своих детей, потому умели любить и дальних, знакомых и незнакомых им детей Небесного Отца.

Особенно отличалась эта праведная семья страннолюбием. За честь и за счастье почитали они для себя принять, приветить, угостить благочестивого паломника, идущего поклониться святым местам, странствующего монаха. К инокам относились они благоговейно, почитая ангельский их образ. Далеко распространилась молва о гостеприимном боярском доме, и редко кто из странников, проходивших по Ростовской земле, не заглядывал к ним на огонек. За свои хлеб-соль радушные хозяева получали сладостную награду: рассказы бывалых людей о святынях Иерусалима, Царьграда, Афона, о подвигах и чудесах великих угодников Божиих, древних и современных им. То была небесная пища, которой гости одаривали праведную семью в благодарность за гостеприимство. И напряженно, словно бы весь обратившись во внимание, впитывал эти рассказы Варфоломей, как бы примеряя на себя высоту жития подвижников благочестия, особенно отцов-пустынников, о которых часто заходила речь. В доме праведных Кирилла и Марии каждого гостя встречали как Ангела Божия – и однажды страннолюбивое семейство сподобилось действительно принять в своем доме Небесного Ангела.

Во всем стремившийся угодить родителям, в одном Варфоломей все же огорчал их, и огорчал глубоко. Вместе с братьями его послали учиться грамоте. Старший, острый разумом Стефан, блистал своими успехами. Младшенький, Петр, тянулся за ним, и наставники были им тоже довольны. Но вот именно благодатный отрок Варфоломей проявлял здесь непонятную тупость: грамота ему не давалась. Сверстники насмехались над ним, учителя сурово наказывали, но особенно тяжело было любящему сыну слышать укоризны родительские: в этом случае праведные Кирилл и Мария применяли строгость, думая, что в душе сына появились лень или упрямство и эти сорняки необходимо немедленно выполоть. Очень горько было видеть святым родителям, что Варфоломей не может овладеть грамотой – ключом к постижению Священного Писания. Горько было это и самому Варфоломею. Мальчик не чувствовал себя виноватым: он изо всех сил старался понять объяснения учителей, до боли в глазах всматривался в значки на пергаменте, но эти знаки не открывали ему своего звучания и смысла, не желали складываться в слова. Он плакал и молился, молился и плакал: тщетно – книжная премудрость ему не давалась. Долго продолжалось это искушение, попущенное Богом.

Как-то родители послали Варфоломея в поле искать пропавшую лошадь. Во время этих поисков он увидел старца-монаха, стоявшего на молитве под сенью высокого дуба. С благоговением перед иноком, внушенным ему родителями, мальчик дождался окончания молитвы и приветствовал странника. Облик старца был так светел и притягателен, что Варфоломею захотелось поделиться с ним своим детским горем, и он рассказал, как больно ему оттого, что он никак не может научиться читать.

– О грамоте не скорби, ибо даст тебе Господь разум грамоты, паче братьев и сверстников твоих, – отвечал черноризец и подал мальчику частицу просфоры, вкус которой показался мальчику необычайно сладостным, райским. В сердце Варфоломея проснулась надежда: Милосердный Бог поможет ему преодолеть тупость в учении. А старец стал говорить о путях добродетели, которыми идет человек, хотящий последовать Христу Спасителю. Дивны были его речи, ласкавшие слух боголюбивого Варфоломея. Окончив наставления, инок собрался уходить. Но со слезами стал мальчик умолять странника посетить свой родной дом:

– Родители мои весьма любят таких, как ты, отче!

Да, с честью и радостью встретили праведные Кирилл и Мария желанного гостя, неведомого старца в монашеской одежде. Они стали торопить странника к столу – поесть и отдохнуть с дороги. Но прежде трапезы старец открыл перед Варфоломеем Псалтирь и повелел: читай! Испуганный мальчик пытался отговориться неумением, но черноризец властно повторил свое приказание. Тогда Варфоломей вгляделся в книгу – и внезапно перед его взором прежде непонятные знаки стали складываться в священные слова псалмов. Он начал читать: ясно и плавно, без запинок. Изумленные родители увидели чудо: их безграмотный сын мгновенно овладел книжной премудростью. Потом отверз уста таинственный инок, предрекая будущее Варфоломея:

– О добрые супруги, удостоившиеся быть родителями такого детища! Сын ваш будет велик пред Богом и человеками ради добродетельного его жития. Отроку сему надлежит сделаться обителью Пресвятой Троицы, дабы многих привести вслед себя к разуму Божественных заповедей.

Старец разделил трапезу с праведным семейством. Проникшись трепетом перед его прозорливостью и духовной силой, праведные Кирилл и Мария рассказали гостю о страхе, который они испытывают при воспоминании о чуде дивного возглашения младенца Варфоломея во чреве матери, стоявшей в храме, и услышали в ответ:

– Для чего устрашаетесь страхом там, где нет страха, вместо того, чтобы исполниться радостью о данном вам благословении?

Потом они пошли провожать гостя до ворот: и тут он внезапно сделался невидимым. То был Ангел Господень. Небесный вестник посетил страннолюбивую святую семью, чтобы возвеселить праведных родителей и научить их богоизбранного сына не только грамоте, но и науке высочайшей – смирению, дабы впредь он полагался не на свои ограниченные силы человеческие, а на всемогущую помощь Божию.

С той поры Варфоломей преуспел в книжной премудрости гораздо больше, чем и братья его, и все прежде насмехавшиеся над ним соученики. Он читал Священное Писание и творения святых отцов, и не один внешний смысл, но таинственные духовные глубины Божественного Откровения раскрывались его просвещенному свыше разуму. Он стал лучшим чтецом и певцом в их сельском храме.

Великим утешением было для боголюбивых родителей видеть, как их сын участвует в церковных службах, как постигает он истины Христовы. Великой радостью было для них понимать, как стремительно возрастает Варфоломей в благочестии и высокой духовности, далеко опережая их самих, к чести и славе отца и матери, вырастивших такого сына. Уже никакие тени не омрачали жизнь святой семьи, неустанно благодарящей и славословящей Господа. Но Промысл Божий готовил им трудные испытания, дабы переселить святое семейство в иной край – на великое благо всей Православной Руси.

Беды начались с очередного набега ордынцев – нашествия на Ростовскую землю великой рати Туралыковой. Как водилось, шайка Туралыка сожгла и разграбила все, что подвернулось под руку, в том числе и поместье боярина Кирилла. Праведные Кирилл и Мария были к тому времени уже стары и немощны, самим им стало уже не под силу вновь поднимать хозяйство. Зато возмужали сыновья: Стефан, успевший жениться, но, конечно, не отказавшийся бы помочь любимым родителям, да и пятнадцатилетний Варфоломей стал превосходным работником. Эту-то первую беду они бы перемогли, однако грянула вторая напасть – горше первой. Великий князь Иоанн Калита расширял власть и влияние Москвы без междоусобиц, без преступного братоубийства, а деньгами, родственными связями, договорами, тонкими политическими расчетами. Однако не всегда так уж хорошо приходилось тем, кто попадал под власть Москвы-объединительницы. Так, солоно пришлось ростовчанам, когда Калита подчинил себе их княжество.

Здесь великий князь Иоанн действовал обычными своими методами. Сначала он откупил у обедневших малоземельных князей из Ростовского дома их уделы – Белозерский и Угличский и тем сузил и ослабил Ростовскую землю. Затем Калита выдал одну из своих дочерей замуж за князя Константина Ростовского и тут же сделал зятя при себе подручником, а в Ростов послал своих наместников.

Время было жестокое, и немало было жестоких лихих людей, в том числе и среди слуг Калиты. Таковыми оказались и прибывшие в Ростов московские воеводы, известные под прозвищами Кочева и Мина. Вероятно, свою задачу они видели в том, чтобы «сломать хребет непокорным». Начали они с того, что старейшего ростовского боярина Аверкия, которого уважал весь город, повесили стремглав, – вниз головой, на устрашение прочим. Затем начались поборы. Возможно, Кочева и Мина были еще и своекорыстными людьми. Во всяком случае, для Москвы или в свой карман собирали они подать, но этот сбор больше напоминал грабеж. Ростовчане роптали и говорили о «тиранстве Москвы».

Насилие, которое учинили в Ростове лихие воеводы, не смогло утвердить власть Москвы над этим краем. При преемниках Калиты Ростов снова стал самостоятельным уделом и затерял вражду с Москвой. Тогда сын ростовского боярина Кирилла духоносный игумен Радонежский пришел в край, где прошло его детство, и тихим, но властным словом духовного увещания смирил Ростовского князя под руку великого князя Московского во имя святого общерусского дела.

Кое-какие средства уцелели у праведного Кирилла после набега ордынцев, но москвичами он был ограблен дочиста. Бывший прежде единым от славных и нарочитых бояр, богатством многим изобилуя, на старости лет он увидел себя попросту нищим. Что ж, святой Кирилл не роптал – вслед за древним праведником Иовом повторил он: Господь дал, Господь и взял; да будет имя Господне благословенно! (Иов. 1, 21). При этом праведному боярину было несравненно легче, чем ветхозаветному патриарху: жена святого Иова малодушествовала и призывала мужа к безумной хуле на Бога – жена святого Кирилла, праведная Мария, ободряла супруга, и вместе они благодарили Господа Жизнодавца и за сладость, и за горечь своей жизни. Как говорит святитель Григорий Богослов: Связанные узами супружества, заменяем мы друг для друга и руки, и ноги, и слух. Супружество и слабого делает вдвое сильнее. Общие заботы супругов облегчают для них скорби, и общие радости восхищают обоих. Для единодушных супругов и богатство делается приятнее, а в бедности само единодушие приятнее богатства. Во внезапном обнищании праведные Кирилл и Мария обретали опору и черпали утешение и радость друг в друге и в Боге. Оставалось у них и еще одно сокровище: рядом с ними были любящие дети. Да, огромное богатство духовное сохранила праведная семья, несмотря на земное свое разорение.

Однако нужно было как-то устраиваться и в земной жизни. Пытаться восстановить дом под Ростовом, чтобы его опять разорили хищные наместники, не было никакого смысла. Надо было покидать родное пепелище и думать о том, в какое княжество переселиться. Совершилось неожиданное. Промысл Господень привел ростовскую боярскую семью в пределы Москвы-обидчицы.

К счастью, не все слуги Калиты были такие «лихие», как Кочева и Мина. Неведомо, где и как встретился праведный Кирилл с московским боярином Тимофеем Ртищем. Эти двое, оба бывшие мужами разума и совета, обладавшие государственным мышлением, сумели понять друг друга.

Тимофей Ртищ создавал в Московских пределах городок Радонеж и правил им от имени малолетнего князя Андрея, сына Калиты. Туда-то и звал он переселиться праведного Кирилла, обещая льготы и всяческую помощь. Верный слуга великого князя Московского, боярин Тимофей видел свою задачу в том, чтобы привести на служение Москве лучших людей: достоинства рода Кириллова были для него очевидны. Праведный Кирилл размышлял. Дело было не в обещанной помощи: льготы знатным переселенцам давали и Тверь, и Суздаль. Тимофей Ртищ рассказывал о своем господине, благоверном князе Иоанне, и перед праведным Кириллом вырисовывался образ великого правителя, сочетавшего личную доброту с государственной строгостью, высокое благочестие с изощренными политическими действиями. Нет, не своей власти и корысти служил князь Иоанн Калита, которого жестоким и коварным считали удельные «патриоты», – всей Руси служил первый государь Московский, собиратель земли. Из бесед с боярином Тимофеем ясно понял праведный Кирилл то, о чем догадывался и раньше: дело Москвы – это общерусское дело, служение ей – служение Святой Православной Руси.

Решение боярина Кирилла переселиться в Московские владения было подвигом безгневия и кротости. О как горька должна была быть его обида! Вся его жизнь, заслуги, честь и слава, скопленное тяжким трудом достояние – все это было в один миг потоптано и поругано московскими лихоимцами. Из-за москвичей в немощной старости вместо почета и покоя познал он унижение, позор, нищету. Но праведник не держал обиды на Москву. Духовное величие святого Кирилла в том, что он сумел не просто простить и забыть, а понять и полюбить. Это понимание святости дела Государей Московских, зиждущуюся на любви к отечеству преданность этому делу внушил он своим сыновьям.

Какой доблестный род привел к служению Москве мудрый Тимофей Ртищ! Какие судьбоносные следствия проистекли для Русской земли из переезда разоренной ростовской семьи в Радонеж!

По старости праведный Кирилл уже не мог вершить свое боярское служение. Но, как говорит святитель Иоанн Златоуст, если ты прекрасно воспитал своего сына, то он – своего, и как бы некая полоса лучших жизней пойдет вперед, получив начало и корень от тебя и принося тебе плоды попечения о потомках.

Служение Московскому княжеству взял на себя старший сын праведного Кирилла боярин Стефан. Его отец верно служил князьям Ростовским, а у Стефана была еще и уверенность в правости московского объединительного дела, участвовать в котором ему довелось. По слову жития, Стефан был в числе главных вельмож, славился великими заслугами, но особенно отличался своим благочестием. А сменив боярский кафтан на иноческое одеяние, ратный меч – на жезл архимандрита Московского Богоявленского монастыря, преподобный Стефан стал духовником великого князя Симеона Гордого. Точно так же внук праведного Кирилла и сын преподобного Стефана святой Феодор явился духовным отцом Государя Московского благоверного князя Димитрия Донского.

Величайшим даром праведных Кирилла и Марии Руси Святой был их благодатный сын Варфоломей, в иночестве Сергий, в служении земном игумен Радонежский, в небесной славе – Всероссийский игумен. Он явился не воином в земных бранях, а богатырем духовным; просиял не мудростью на боярских советах, а премудростью Божественной. Это он, облеченный силою свыше, смирял на Руси мятежи: не оружием, а тихим кротким словом склонял под объединяющую руку Москвы гордый Суздаль, коварную Рязань, свой родной упрямый Ростов. Это он создал для благоверного князя Димитрия Донского семейный очаг, подобный благодатному союзу своих собственных родителей, – даровав великому князю в жены свою духовную дочь, преподобную Евдокию – Евфросинию. И не благодаря ли этой опоре на любовь святой супруги выстоял благоверный Димитрий в своем многоскорбном, нечеловечески трудном служения Руси? А когда пробил час Русской земле восстать против ордынских насилий, это он, Преподобный Сергий Радонежский, благословил князя Димитрия на куликовский подвиг и своей могучей молитвой осенил русское воинство в битве с полчищами Мамая. Отказавшись от всех благ этого мира ради любви к Всевышнему, Преподобный Сергий не вступал в земной брак и не имел кровных детей, но создал величайшую семью святорусскую. Его духовные дети и внуки, правнуки и праправнуки осваивали дикие края и зажигали повсюду светильники духа, воздвигали Русь на победы над лютыми врагами, воглавляли Русскую Церковь. Он стал Всероссийским игуменом – отцом-наставником русского народа Божия. И во времена страшнейших бедствий на помощь своему земному отечеству является с небесных высотон, Чудотворец Сергий, сын праведных Кирилла и Марии.

Некогда праведный Кирилл, заседая в Ростовской боярской думе, мучился своим бессилием при виде пагубного разделения Руси, но вот, воспитанный им сын, Преподобный Сергей Радонежский, своим духовным подвигом сумел преобразить к лучшему весь ход русской истории. Так из скромного светильника праведной семьи, из смиренной брачной любви воссиял светоч, озаривший необозримые земли, пронизавший века, просвещающий и согревающий сердца многомиллионного народа.

В тихом радонежском захолустье клонились к закату дни праведных Кирилла и Марии. Без прежнего богатства, но вполне уютно сумели они устроиться на новом месте. Святая семья поселилась рядом с храмом Рождества Христова – близость дома Божия радовала благочестивые души. Вслед за уважаемым и любимым всеми боярином Кириллом, доверяя его выбору, потянулись в Радонеж и другие ростовчане: его слуги, друзья, соседи. Так образовалось в этом подмосковном городке ростовское землячество: люди крепкие, серьезные, благочестивые. Двое сыновей праведных Кирилла и Марии, Стефан и Петр, женились, и родители радовались, что их сынам достались добрые жены, умилялись, видя своих внуков. Но все-таки, как говорят в народе, женатые сыновья – это «отрезанные ломти»: по слову Писания, оставляют они отца и мать и прилепляются к женам своим (См.: Быт. 2, 24). Не мирские семейные дети, а неотмирный Варфоломей сделался опорой праведных родителей. Старческие силы святых Кирилла и Марии уже не позволяли им вести хозяйство, а у благодатного юноши, послушного и работящего, любое дело горело в руках. Отец и мать любовались им, ревностным в труде и молитве, и ликовали, видя, как его душа расцветает в боголюбии. Поистине Варфоломей сбывался для них Сыном утешения – посохом старости и радостью духовной.

Но вот сравнялось Варфоломею двадцать лет, – и однажды затеял он разговор, которого старики-родители давно ждали и боялись. Он просил их благословения на принятие монашества. Выше любого звания ценили праведные Кирилл и Мария ангельский образ иноческий, ничего лучшего не хотели для любимого сына, понимали, что в этом его призвание, но горько было им остаться без поддержки среди немощей и болезней, перед лицом близящейся кончины. Варфоломей был еще молод, в таком возрасте, казалось, рановато приступать к иноческому подвигу: он мог подождать. И родители попросили жалобно:

– Помедли. Мы стары, немощны и скудны; братья твои заботятся о своих женах. Хорошо, что ты печешься, как угодить Богу; только послужи нам немного и проводи нас в гроб, тогда исполнишь твое желание.

Со страхом ждали они ответа сына. Варфоломей имел полное, священное право сказать «нет» и уйти: его звала любовь более высокая, чем сыновняя любовь. Но благодатный сын сказал «да» – он остался в отчем доме. Он превозмог пламенное свое желание уединиться с Богом – ради послушания и милосердия к родителям. Он согласился подождать, до времени смирил порыв своего сердца, для того чтобы наследовать сокровище родительского благословения. Любовь небесная зиждется на любви человеческой: святой юноша смирился с промедлением на пути к высшему совершенству, чтобы не исказить этой священной основы.

Сын утешения оставался рядом с праведными Кириллом и Марией. Это было наградой им за заботу о его возрастании в боголюбии, за бережность к его высочайшим духовным стремлениям. Гармония семьи, основанная на воспитании детей в благочестии, осталась ненарушенной. По сути, Варфоломей уже в родительском доме проводил жизнь монашескую. Никто не мешал его суровому постничеству и ночным молитвенным бдениям. Он был в послушании у праведных родителей, как монастырская братия послушествует игумену. Его рукоделием было ведение хозяйства семьи, как иноки трудятся ради нужд обители. У домашнего очага царило единодушие во взаимной любви и стремлении к Всевышнему. Малая церковь праведной семьи была подобна и малой обители, домашнему общежительному монастырю. Недаром впоследствии Варфоломей, минуя обычно необходимую ступень общежительного монашества, сумел сразу подъять труднейший подвиг отшельничества.

Будущий Радонежский игумен в дивном согласии святой семьи, созданной его родителями, черпал уроки отцовства. Имея перед глазами пример праведных Кирилла и Марии, их зрячей любви к детям, он воспринимал образ родительского чувства, необходимого для того, чтобы стать истинным духовным отцом иноческой братии, а затем воспринять в сердце как родных детей всех сыновей и дочерей Русской земли. Подобно святым родителям, отличался Радонежский игумен и радушным гостеприимством-страннолюбием, и милосердием к бедным и страждущим. И при всей неотмирности облика Преподобного Сергия – в нем будут сквозить черты семейственности: в смиреннейшем самоотверженном послушании старшему брату Стефану и трогательной привязанности к юному племяннику Феодору.

Иноческий настрой души Варфоломея сообщился и его праведным родителям. Незадолго до кончины праведные Кирилл и Мария приняли иноческий постриг в Хотьковском Покровском монастыре (в те времена высокого, недоступного никаким соблазнам благочестия еще бывали на Руси монастыри, имевшие мужское и женское отделения). Для боголюбивых супругов облечение в монашеский образ было простым и легким переходом с одной ступени святости на другую: от мирской земной праведности – к ангельскому небесному преподобию. В уединенных келлиях предстоя Вселюбящему Богу, окончательно высветляли они свои души и готовились к счастливейшей встрече друг с другом в обителях Отца Небесного.

В то же время жестокое горе постигло их старшего сына Стефана: умерла его любимая жена. Не желая для себя более никакого земного счастья, храня верность своей покойной Анне, Стефан отрекся от мира и принял монашество в том же Хотьковском монастыре, где довершали свое земное житие его родители. Перед кончиной святые Кирилл и Мария были утешены близостью двух любимых сыновей и могли быть спокойны за них: оба стояли на прямом пути в Горняя. Так, в любви, мире и покое, в стенах святой обители преподобные Кирилл и Мария предали свои чистые души Пречистому Богу. На земле связанные союзом совершенной любви, они и в вечность Божию перешли вместе, один после другого. (Так в восточных сказках о супружеском счастье говорится: «Они жили долго и умерли в один день».) Совершив по родителям сорокадневное поминовение и раздав на помин их душ милостыню нищим, Варфоломей и Стефан ушли в глушь Радонежских лесов – навстречу своим высоким поприщам. Перед уходом Варфоломей позаботился о том, чтобы передать завещанное ему родителями наследство: дом, хозяйство и немного денег младшему, семейному брату Петру.

В истории праведного семейства образ Петра остается как бы в тени. Он был смиренным служкой старших братьев-иноков. Он взял на воспитание двух детей Стефана, когда тот принял монашество. Пробираясь сквозь лесную чащобу, он носил хлеб старшим братьям, а потом и оставшемуся в одиночестве Сергию-Варфоломею, на отшельническую Маковицу. Петр был семьянином: он создавал свой домашний очаг, собственную малую церковь по примеру святорусской семьи своих родителей, праведных Кирилла и Марии. Возможно, и сейчас среди нас живут его потомки – кровинки Кириллова рода, сродники Преподобного Сергия Радонежского.

Посетив семью ставшего на путь правды мытаря Закхея, Христос Спаситель возвестил: Ныне пришло спасение дому сему! (Лк. 19, 9). Так деяние одного человека может возвысить и спасти всех его близких, и земное наше родство, и земная наша любовь может просиять навеки в Царстве Божием.

В Хотьковском Покровском монастыре доныне хранится икона дома Кириллова. На этом образе Пресвятая Богородица благословляет гробницу преподобных Кирилла и Марии и стоящих подле нее семейных их: Преподобного Сергия Радонежского, преподобного Стефана с женою Анной и Петра с его супругой Елисаветой. Все члены этого благодатного родственного союза взаимно украшают, дополняют, просветляют друг друга и сияют общим духовным сиянием. Вот древо великой святорусской семьи, принесшее неисчислимые плоды духовные.

В житии Преподобного Сергия мы читаем: Господь, благоволивший такому светильнику воссиять на Земле Русской, не попустил, дабы благочестивая отрасль сия возникла от неблагоговейного корня, и преподобному младенцу приготовил достойных ему родителей, украсив их всякою добродетелью, дабы взаимно умножилась похвала и родившегося и родивших во славу Божию! В своей святой семье Преподобный Сергий от материнского чрева до зрелых лет дышал чистейшим воздухом праведности, закалявшим его душу для постижения духовных вершин. Любовь и благочестие родительские окрылили его для полета в Горняя. Подвиг честного брака (человеческой взаимной любви, освященной Богом и к Богу устремленной), совершенный преподобными Кириллом и Марией, стал опорой для подвига иноческого (чистого боголюбия, расширяющего сердце и до Божественной любви ко всем людям), который свершил их великий сын. Праведные родители вывели Преподобного Сергия на прямой путь, ведущий к Всевышнему, и расчистили перед ним этот путь: без этого он не смог бы подняться на такие неимоверные высоты духа.

Человек может преодолеть и дурное воспитание, если по милости Божией душа его проснется для Вечной жизни. Но непотребные впечатления, полученные в беззащитном детстве и страстной юности, пятнают его ум и сердце. Он уже засорен соблазнами и грехами. Всемилостивый Бог через покаяние открывает для каждого грешника путь ко спасению, даже к святости. Но память грешника – это «минное поле», могущее в любой момент взорваться нечистыми воспоминаниями. А Пречистый Господь требует от человека совершенной чистоты чувств и помыслов. Тяжкий, многоскорбный путь предстоит кающемуся, обремененному памятью о грехах юности, чтобы очистить свое сознание. Так преподобная Мария Египетская семнадцать лет боролась в пустыне с воспоминаниями своего греховного прошлого, прежде чем освободилась от соблазна. Такой путь к Господу может стать высоким, но он уже не прям: на нем человек то и дело оступается, скатывается вниз и должен вновь и вновь подниматься и карабкаться к Горней вершине. А семейный очаг преподобных Кирилла и Марии защитил будущего Всероссийского игумена от всего непотребного: память Преподобного Сергия была чиста, он мог не оглядываться назад, не тратить силы на борьбу с прошлым, а сражаться только с семенем первородного греха в себе и демонами вовне, поднимаясь все выше. Если употребить сравнение из области авиации, то родители обеспечили ему стартовую площадку для вертикального взлета. Вот почему величайшим Своим избранникам, предназначенным для высочайших деяний, спасительных для государств и народов, Господь дарует благочестивых родителей.

Каким скромным, каким незаметным для мира кажется подвиг честного брака. Всего два человека, муж и жена, любящие друг друга и молящиеся вместе перед домашними иконами, – какое значение может это иметь, чем они могут помочь людям, отечеству, человечеству? Но вот, неожиданно для всех из этих чистых родников изливаются могучие полноводные реки, преображающие и освящающие мир.

Радонежский игумен часто ходил из своей Лавры в Хотьково, чтобы почтить память родивших и воспитавших его; на некоторых иконах Преподобный Сергий изображен молящимся с кадилом в руке у могилы родительской. Духовный богатырь Святой Руси, Преподобный Сергий Радонежский знал и помнил свой исток, навеки остался благодарным преподобным Кириллу и Марии. Он завещал: Прежде, чем идти ко мне, помолитесь об упокоении моих родителей над их гробом. И многие поколения паломников, прежде чем идти в Троице-Сергиеву Лавру, заходили в Покровский Хотьковский монастырь, брали благословение от могилы отца и матери Всероссийского игумена.

Народное почитание святых Кирилла и Марии, как и самого Преподобного Сергия, началось сразу же после его кончины. К ним прибегали болящие с просьбой об их исцелении, – и преподобные супруги, милосердные к людям при земной жизни, помогали страждущим и с Горних высот. В летописях Хотьковского монастыря немало свидетельств о чудесах, совершившихся по их предстательству. Молебнами у гробниц праведных Кирилла и Марии было остановлено моровое поветрие, опустошавшее Россию в 70-х годах XVIII века, уже в позапрошлом столетии их заступничеством дважды прекращались эпидемии холеры. В прошлом веке честная гробница родителей Преподобного Сергия была скрыта благочестивыми людьми от большевицкого поругания, а ныне вновь предстает верующим, дабы они могли черпать небесную помощь и утешение от благодатной любвеобильной четы.

Честной брак – это христианский подвиг. Сквозь испытания будничными трудами и долгими разлуками, богатством и нищетой, честью и унижениями, страстями юности и немощами старости праведные Кирилл и Мария пронесли и возрастили в чистоте свою взаимную любовь, запечатленную любовью ко Всевышнему. Они сберегали свои души от охлаждающего влияния времени, от мирской суеты, от тщеславия в благополучии, от уныния в бедах, всегда оставаясь теми же верными друг другу и Господу, милосердными к людям. Союз святых супругов увенчался воспитанием их детей в праведности и благочестии, духовным рождением их для Царства Божия.

Преподобный Григорий Цареградский, которому было явлено видение будущего Страшного Суда над грешниками и небесного воздаяния праведным, узрел и торжество святых супружеских пар: Господь призвал полк, прекрасный весьма: лица были, как цвет розы, одежды были, как снег из лепестков. Это мужи и жены, честно жившие в супружестве. Усердно посещали они храмы Божии, усердно молились Богу и делали дела милосердия. Милостиво принял их Господь, обласкал, говоря: «Приидите, возлюбленные Мои, наследуйте Царство, уготованное вам от сложения мира». Так дорог в очах Всевышнего подвиг честного христианского брака, умножающий в мире святую любовь, воспитанием детей в чистоте и благочестии приводящий к лучшему новые поколения.

Дорогие во Христе братья и сестры!

Святорусская семья, воплощением которой являлся брак преподобных Кирилла и Марии, не должна остаться для нас только преданием седой старины. В лице этой светлоплодовитой двоицы современной России дарованы Небесные покровители семейной жизни. На домашнюю малую церковь диавол нацеливает свои злобные полчища. Зная, как гибельно разрушение семьи для обществ и народов, для спасения душ человеческих, святитель Иоанн Златоуст предсказывал: когда подвергнутся порче союзы мужей и жен – низвратятся города, а затем весь мир должен наполниться смутами и войнами.

Горька история разрушения святорусской семьи. Эта горечь сейчас наполняет наши сердца, растлевает наш народ, убивает души наших детей. От этого горького яда непонимание и даже ненависть пролегает между поколениями, жестокостью пропитываются человеческие отношения, непотребством и скотством подменяется святая любовь.

Зачинателем растления русской семьи следует признать «первого большевика» – императора Петра I. «Прорубив окно в Европу», этот царь впустил в Россию грязевой поток, и сам неистово подрубал основы святорусской жизни. Немало дел натворил Петр I своим «плотничьим топором»: обезглавил Русскую Церковь, лишив ее Патриаршества, гнал и казнил духовенство, разрушал монастыри, грабил церковное достояние. Для своих «великих строек» (большинство из которых лопнули после смерти царя-реформатора) он нуждался в рабском труде – и «зарубил» попытки преодоления смертного греха тогдашнего русского общества – закабаления крестьян. Этим он на столетия затормозил экономическое развитие России, – и из этого же проистек позор и ужас «крепостных гаремов» – втаптывание в грязь семейных очагов простого народа. Терема российского высшего слоя Петр I крушил на западный манер: предписал боярству и дворянству являться на его пьяные оргии – «ассамблеи» – в сопровождении жен и дочерей, одетых в бесстыдные европейские костюмы. Отнюдь не научно-технический прогресс, а унижение Церкви и развращение общества было основным следствием петровских реформ.

Эту линию продолжила императрица Екатерина II. Довершив ограбление Церкви и закрыв большинство русских монастырей, она одновременно привила дворянству французское «остроумное» безбожие и «галантный» разврат. Личная жизнь самой императрицы являлась вопиющим соблазном: организовав убийство собственного мужа, Петра III, она и смолоду, и в старческом возрасте заводила все новых фаворитов. Примеру царицы старательно следовало все светское общество «блестящего екатерининского века». Если Петра I народ прозвал антихристом, то Екатерину II – вавилонской блудницей.

Выход женщин из терема в «свет» – на балы и в салоны – пробудил в них гордыню падшей Евы. Они стали являться в общество полуобнаженными, делаясь объектами зрительного блуда, сознательно или бессознательно разжигая похоть посторонних мужчин. Между ними началось соревнование в роскоши и бесстыдстве нарядов. Женские тряпки и побрякушки стоили бешеных денег. Угождая тщеславию своих жен, чиновники делались казнокрадами и взяточниками, а помещики «выжимали последний пот» из крепостных крестьян, разоряя народ. От подобных-то явлений и предостерегал древнерусский «Домострой», призывая смирять гордыню падшей Евы.

Книжный рынок заполнили французские бульварные романы, западным соблазнителям стала подражать и российская словесность. Главный темой романов был адюльтер – воспевались супружеские измены, и чем с большим литературным мастерством это описывалось, тем было гнуснее. И в литературу, и в живопись все более внедрялось явление, которое мы сейчас называем позорным словом порнография.

В XIX веке с Запада на русскую почву было перенесено движение так называемой эмансипации – борьбы за женское «равноправие». Провозглашавшееся эмансипантками участие женщин в политике, науке и искусстве так и осталось скромным. Зато пышно процвело «равенство» женщин с мужчинами в смрадном грехе – они отстояли «право на блуд». Об этом извращении понятий православный мыслитель А. С. Хомяков замечал: с точки зрения духовной, «блудник в брюках так же гадок, как блудница в юбке». Слабый пол искал равенства с сильным в мерзости. Российская художественная интеллигенция переняла нравственную распущенность западной богемы. В русских коммунах и революционных кружках «борьба с самодержавием» соседствовала со свальным развратом. Еще одним следствием эмансипации стало появление женщин-убийц, террористок: этим «героиням» аплодировали русские либералы. В числе убийц царя-мученика Александра II, освободителя крестьян, была террористка Геся Гельфанд, носившая во чреве ребенка. Более чудовищное надругательство над женской природой трудно себе представить.

Разложению подвергались в основном нравы российской образованщины; купечество и крестьянство еще хранили святую веру и крепкие семьи. Захватив власть, богоборцы-большевики обрушились на домашнюю малую церковь. В полном соответствии с теорией Маркса–Энгельса они собирались строить общежития, где мужчины и женщины жили бы отдельно, сходясь лишь для беспорядочных связей, а детей передавали на воспитание государству. Коллонтай, одна из лидерш женского правительственного органа (который сами большевики прозвали «Центробаба») – выдвинула тезис, по которому связь между мужчиной и женщиной уподоблялась «стакану холодной воды в жаркий день». Революция ознаменовалась пошлым развратом и массовыми венерическими заболеваниями, в том числе среди детей.

Впоследствии большевикам пришлось отступить от «чистоты марксизма» в этом вопросе. Бредовые попытки совершить всемирную революцию потерпели крах. В России сам народ воспротивился тотальному поруганию семейной любви, столь дикому опошлению богозданных человеческих отношений. Пришедший к власти Сталин, при всей своей жестокости, был правителем монархического типа. Он собирался создавать сильное государство и понял, что это невозможно без опоры на семейный уклад. Началась пропаганда социалистической семьи; партийных деятелей стали даже наказывать за «аморалку». Однако такая семья не была и не могла стать прочной.

Подменой Таинства штампом в паспорте, богоблагодатного освященного союза – бюрократической «ячейкой общества» исковеркана была живая душа семьи.

Вместо светлой устремленности взаимной любви в вечность в атеистическом браке уже заложено понятие его конца, смерть. Это вносит ущербность и обреченность в существование даже внешне благополучных союзов такого типа. Брак, основанный не на духовных, а на плотских или душевных опорах, предназначен тлению; он может даже вредить человеческим душам, расслабляя их в домашнем уюте и препятствуя стремлению к Высшему. Вот почему в очах Церкви невенчанное супружество, не имеющее ценности для Небесного Царства, приравнивается к беззаконному сожительству.

Ограничиваясь регистрацией в загсе, каждый из супругов волей или неволей имеет заднюю мысль о возможности развода. Сама допустимость измены и смены становится трещиной в единении двоицы. Муж и жена уже не ощущают единственности своей взаимной любви и взаимного призвания. Эта трещина даже от малейшего из неизбежных испытаний и искушений может привести семью к распаду. И сколько жестокости, подлости и грязи, сколько человеческой скорби таится в цифрах холодной статистики разводов в «социалистических обществах».

Влюбленность или молодая страсть – чувства очень хрупкие, если не сопряжены с пониманием святости брачного союза и готовностью к взаимному служению. Здесь материализм часто оборачивается дурным идеализмом. Поначалу ослепленные внешними достоинствами друг друга, супруги постепенно обнаруживают друг в друге и недостатки – и наступает разочарование. Если нет христианского стремления носить немощи любимого человека, любовь умирает, приедается или вянет телесная красота, исчезает душевный интерес, и от молодого огня остается только зола. По замечанию схиигумена Иоанна Валаамского, пламенная любовь без религии очень ненадежна.

В обезбоженных обществах большинство брачных союзов оскверняется еще до их заключения. Осмеиваются девичья честь и целомудрие. Для юношей добрачный «опыт» вообще выставляется некоей доблестью. Начинают искать любовных приключений и девушки, «чтобы потом было, что вспомнить». Все эти добрачные романы пятнают чистые одежды супружества, ложатся шрамами на семейные отношения. Воображение развращено, в памяти всплывают соблазнительные картины прошлого. Даже если сохраняется внешняя верность, остается внутренний «душевный блуд». Доходит и до блуда «духовного» – прелюбодейных помыслов: «не на той женился» или «не за того вышла замуж». А если супруги еще и знают о прошлых романах друг друга, это при отсутствии христианской готовности прощать и миловать становится неисчерпаемым поводом для взаимных упреков, подрывает веру и доверие, разъедает любовь.

Даже там, где супругам удается уберечься от развода, наблюдается печальная картина – множество омертвевших семей. Взаимная любовь мертва: ее подменила тупая привычка. Двое любящих выродились в соседей-сожителей, имеющих общих детей и ведущих общее хозяйство. Такая супружеская жизнь чаще всего проходит во взаимном брюзжании и раздражении; но даже если отношения остаются взаимно вежливыми, – это не имеет ничего общего с чудом и тайной истинного брака.

Неосвященный брак беззащитен. Без благодатного покрова Божия домашний очаг доступен и тлетворным внешним ветрам, и внутренней порче. К сердцам супругов, не охраняемых благодатью, приражаются демонские внушения: ревность, гнев, раздражение, уныние, скука, – чувства, разрушающие любовь. Извне вторгаются нечистые впечатления и соблазны, чужая злоба и зависть: мир, лежащий во зле, стремится растоптать любовь. Подвиг честного брака – от юности до кончины пронести взаимную любовь в чистоте и умножающейся красоте – возможен только в лоне всемогущей Божественной любви.

Сатана подверг домашнюю малую церковь всесторонней атаке. К срыванию с брака покрова Божественной благодати добавилось извращение женской природы.

В 1909 году благочестивому мирянину Н. Н. Рышковскому было явлено страшное видение: шествие разрушителя. Он слышал «инструкцию» князя тьмы Люцифера, обращенную к демонским легионам: Есть одна самая неприступная крепость у людей. Это – материнство: обновление потомства и его воспитание. Если не возьмете, не покорите этой твердыни – все напрасно, ибо не успеете справиться с одним поколением, как вырастет новое, и воспитается против нас новая сила. В женщине надо взять нам человечество в его настоящем и будущем, взять его целиком. Ловко и умело издевайтесь над женщинами и задевайте их самолюбие. Все то, что в женщине – великая сила и свет, представляйте в глазах ее бессилием и постыдным малодушием. Тогда женщины пойдут напролом оспаривать у мужчин их права, и женская душа уподобится мужской. Вся сила обаяния, нежной ласки, женственной скромности и той Божественной привлекательности, развивающей возвышеннейшее чувство красоты и совершенства, которыми обладает женщина, пропадут сами собой, и мы в женщине будем иметь верную нашу рабу и союзницу...

И вдруг ужаснулся Люцифер и скорчился, как бы от сильной боли. С высоты неприступной проник в преисподнюю, как молния, луч чистого света и поразил тьму, и рассеял мрак. То было напоминание Люциферу о его безумном бессилии и бесконечном милосердии Творца. И промелькнул перед иступленным взором Люцифера светоносный лик Пречистой Девы – Матери Агнца, неусыпной вечной Хранительницы и Заступницы чистоты и материнства женщин.

Обезбоженная страна отвергла Покров Пресвятой Богородицы. Словно следуя «диавольской инструкции», большевики довели пресловутую эмансипацию до крайних пределов. В качестве женского идеала выставлялись мужеподобные «ударницы коммунистического труда». Надрывая свое нутро, «равноправные» женщины становились землекопшами и грузчицами, в три погибели гнулись над конвейерами и дышали ядовитым зловонием химических производств. Разложение основ семейственности обрекло множество женщин на одиночество, и они должны были сами зарабатывать себе на жизнь. А в существовавших семьях из-за социалистической уравниловки даже работящий муж часто оказывался не в состоянии один прокормить жену и детей. К тому же быть на положения иждивенки для женщины считалось позором. Вдобавок, уже по традиции, эти «производственницы» еще и волокли на себе домашнее хозяйство, преждевременно старея и превращаясь в изнуренных жизнью кляч. Ни на любовь к мужу, ни на материнскую ласку и воспитание детей не оставалось сил. Советские женщины досыта вкусили горьких плодов «равноправия».

За поруганием брака и материнства, естественно, последовало надругательство над детством. Материалистический, то есть скотский, взгляд на отношения мужчины и женщины привел к настоящему зверству в отношении к детям. На ребенка стали смотреть не как на величайшую радость и дар Божий, а как на побочный и часто нежелательный продукт животного удовольствия. Отсюда несметное множество полусирот из распавшихся семей, еще кошмарнее – поистине демоническое превращение женщин-матерей в женщин-детоубийц, абортниц.

Церковь с незапамятных времен знала: жизнь нового человеческого существа начинается с момента его зачатия. В наше время это точно и наглядно установлено наукой; даже снят жуткий фильм «Немой крик», в котором запечатлено, как абортируемый из чрева матери младенец отчаянно и беспомощно пытается избежать смерти. Чтобы понять ужас такого убийства, нужна лишь минимальная духовная чуткость. Так, советский поэт Д. Кедрин писал своей жене, сделавшей аборт: Мне страшно с тобой вдвоем. Даже тиран Сталин объявил аборт уголовным преступлением. В католической Австро-Венгерской империи женщину, сделавшую аборт, приговаривали к смертной казни. Наше обезумевшее общество возмущается преступлениями какого-нибудь гангстера или маньяка; к абортам же относятся проще, чем к операции удаления гланд. А ведь зарезать ребенка в колыбели или в материнской утробе – это одно и то же.

Женщины не желают рожать или ограничиваются одним-двумя детьми, поскольку новый ребенок потребует забот и расходов. Вдобавок нынешняя пресса усердно внушает: в наши дни вырастить ребенка очень дорого. Но никакая нужда не оправдывает детоубийства. Господь пропитает дарованное Им дитя (и вовсе не обязательно заворачивать его в шелковые пеленки и покупать ему дорогие игрушки). А сейчас из-за преступлений женщин-детоубийц и их соучастников-мужчин началось вымирание русского народа: смертность в России превышает рождаемость. В древности язычники приносили своих младенцев в жертву чудовищным идолищам – Молоху и Ваалу. Точно так же в наши дни беззащитных детей убивают на алтарях поганых демонов блуда и животного благополучия. Миллионы душ погубленных младенцев вопиют к Небесам. Это один из страшнейших, гибельнейших грехов современной России.

При всей своей ущербности и искалеченности «социалистическая семья» все же хранила искры живого чувства: то был последний, хоть и шаткий, бастион любви и духовности в обезбоженном обществе. Теперь диавол ведет новое наступление, чтобы разрушить домашние очаги «до основания».

Бездуховность и безответственность брака, на протяжении жизни нескольких поколений насаждавшиеся богоборческим режимом, подготовили почву для нынешнего вторжения вселенской злобы. Демоны блуда, липкие и наглые, навязчивые и бесстыдные, набрасываются на человека на каждом шагу. С экранов кинотеатров и телевизоров, из газет и книг, с рекламных картинок и целлофановых пакетов лезет в глаза грязный соблазн. По улицам разгуливают девушки и женщины, одетые, как блудницы; пропагандируется сама «профессия» публичной девки. На всеобщее обозрение выставляются гнуснейшие виды противоестественного разврата (на всю страну по телевидению был показан фильм, воспевающий скотоложество). Под всю эту мерзость подводится «теоретическая база»: фрейдизм, индийский эротический культ, бесчисленные пособия по сексологии. А ведь порнографический «бум» – это лишь один из множества элементов теперешнего адского нашествия. Но и одного этого отряда духов злобы может хватить на то, чтобы превратить нашу молодежь в скопище бесноватых, «сексуально озабоченных» существ. Цель диавольского плана – распылить общество на непотребные, с опоганенными телом и душой «атомы», неспособные ни к взаимной любви, ни к материнству и отцовству, ни тем более к служению Вселюбящему Богу. Если этот замысел удастся, Россия погибнет уже в ближайшем поколении.

Вокруг меня котлом кипела позорная любовь, – говорил блаженный Августин о современном ему языческом обществе. Да, это типичный сатанинский фокус: подменить святое значение слова «любовь» гнилой романтикой сладострастия и порока. В нынешнем мире, все гуще и гуще опутываемом бесовской ложью, призвание воинов Христовых – явить в чистоте и красоте истинную христианскую любовь, которая в супружеских союзах окрыляет любовь брачную.

После шестисотлетнего народного почитания лишь в наши дни состоялось общецерковное прославление преподобных Кирилла и Марии, доброго образа честнаго супружества. Это означает, что сейчас нам особенно необходимо их покровительство, небесная помощь великих в смирении супругов в утверждении христианского брака.

Подвиг создания домашней малой церкви является сейчас одним из важнейших, возможно, и самым главным для православных мирян. Никакие внешние громкие дела: ни благотворительность, ни милостыня, ни политический «патриотизм» – не заменят этого тихого, насущного для всей Русской Церкви делания. По слову апостольскому, верный должен уметь любить человека, которого видит каждый день, иначе он лжет, когда говорит, что любит Незримого Бога. Без живой, Господом заповеданной любви к самым родным и близким людям и выполнение церковных обрядов, и посты, и молитвы, и высокие духовные порывы останутся пустым фарисейством, ложью. Во имя спасения собственной души и душ ближних, во имя спасения родины призваны православные супруги вершить подвиг честного брака.

Как зеницу ока надобно беречь сокровище домашних очагов. Всей силой смиренной и милующей любви должно делать это. Разорение домашней церкви есть поругание храма Божия. Нельзя допускать не только разрыва, но и омертвения взаимного чувства. Нужно пробуждаться душою друг ко другу, научиться сквозь все наслоения, недостатки, даже пороки вновь и вновь прозревать в своем избраннике святой и прекрасный образ Божий. Вспомним, что души всех нас искалечены злой наукой бездуховного общества, и будем милостивы, научимся понимать, переносить и врачевать немощи наших любимых. Не судить и казнить друг друга призваны двое любящих, а помочь возлюбленному освободиться от сетей, которыми опутала его вселенская злоба, и просиять в Божественной красоте. Нужно помнить, что каждый человек – это чудесное творение Всевышнего, нужно уметь любоваться им и возвышать его милосердной любовью.

Трудно бывает супружеское служение, часто требует оно великого терпения, кротости, самопожертвования. Но этот труд вознаграждается сторицей. Среди мирской злобы почти невозможно выстоять в одиночку. (Немногих призывает Господь к прямому служению Себе, на путь иноческий, а без призвания свыше нельзя человеку браться за этот тяжелейший крест – он только надорвет свои душевные силы.) Твердой опорой на жизненной дороге к Небесам является для любящих супругов священный союз двоицы. Так и под леденящие ветра мира выходит человек одетым в тепло семейного очага, и возвращается из мутного моря житейщины на домашний остров благодати, и удваиваются его силы в перенесении бед и скорбей. Недаром поэт Новалис заметил: Я верю лишь вдвоем. Благо тому, чей дом стал малой церковью под покровом Всемогущего и Всемилостивого Создателя.

Нужно помнить и то, что разрыв или искажение супружества – это предательство в отношении человека, доверенного тебе Богом. В Таинстве Брака заключена и величайшая ответственность. На Страшном Суде Господнем тот, кто занимался только собой или внешними делами и пренебрегал душой самого близкого человека, услышит вопрошание, некогда обращенное Богом к братоубийце Каину: «Где брат твой? Где сестра твоя?»

Исковерканное супружество означает искалеченные детские души. Ребенок – венец, радость и торжество благодатной любви двоицы, но он же и грозный обличитель и судья родительского беззакония. Полусироты из распавшихся семей ограблены, дети из семейств неблагополучных обворованы родившимиих. Страшно, когда на чистой детской душе отпечатывается «взрослая» грязь и злоба – мерзость родительских похождений или ужас семейных скандалов. Отец и мать для ребенка – единственны, уже не по его выбору, а по их призванности свыше: не от посторонних «дядей и теть», а от родных отца и матери ждет он истинного добра, и горький ответ Всевышнему дадут родители, надругавшиеся над невинной и беззащитной детской душой. Гармония взаимной любви родительской – вот та благодатная почва, которой требует дитя, чтобы возрасти для любви человеческой и небесной.

Нынешний внешний мир напоминает преддверие ада: настолько яростно и многообразно в нем бурление греха и соблазна. Для юных, еще не окрепших душ демонские легионы расставляют ловушки на всех уровнях. Для тех, кто не соблазнился грубо животными приманками разврата, насилия, наживы, расставлены капканы «черной духовности»: от магии и астрологии до экзотических восточных религий и изысканного рерихианства. А самых лучших, тех, кто сквозь все преграды стремится к Свету Христову, заманивают в свои сети исказители христианства: протестантские секты, раскольники, разнообразные неправославные «конфессии и деноминации» – «на все вкусы». Равнодушествовать и малодушествовать, отдавая наших детей на произвол мирской скверны, – это преступление. Только воспитание в православных семьях может уберечь молодежь от всей этой грязи и лжи. Семья должна стать очагом молитвы, той крепостью, за стены которой не сможет проникнуть внешнее беснование. И во внешнем мире да охраняют детей молитвы материнские и отцовские. Долг родителей – в домашней церкви облечь своих детей в оружие Христовой истины и Божественной Любви, привести их под Всеспасающий Покров Божий, чтобы не погибли их души, чтобы выстояли они в духовной битве.

Из времен отдаленных является нам образ святорусской семьи: счастливый и плодотворный союз праведных Кирилла и Марии. Многие грехи века сего нужно нам преодолеть, чтобы вернуться к этому пресветлому образу. Мужчины должны перестать быть женоподобными, женщины – мужеподобными. Каждый должен вспомнить о своем Богом заповеданном призвании: мужчина – духовного главы, опоры и защитника семьи; женщина – нежной жены, создательницы домашнего очага и воспитательницы детей. Тогда создастся гармония поколений: в восстановленной семейной иерархии, в мудрости и милости старших, в послушании и почтении к ним младших, в осеняющей все любви брачной, родительской, сыновней и дочерней под благословляющей рукою Бога Вселюбящего. Будущее России – наши дети – должны питаться благодатными духовными соками: мужественной силой отцовства и женственной лаской материнства, – тогда воспрянет наша родина во славе Святой Руси.

Ужасными, могущественными кажутся бедствия и злоба нынешнего века, так что при мысли об этом могут опуститься руки. Часто бывает страшно за себя, еще страшнее за детей наших. Но нельзя отчаиваться народу православному. С молитвой на устах и в сердце, с твердым упованием на всемогущество Божие, сможем мы победить любое зло. Дорога к этой победе – в тихом и смиренном, невидимом миру подвиге нашей взаимной любви. И если каждый свершит этот подвиг, разрушатся козни вселенской злобы; так спасем мы свои души и души ближних, тем спасется Россия. Ибо не умедлит Вселюбящий Бог прийти на помощь верным Своим, и изумительна, невообразима, чудесна будет Небесная помощь. Всероссийский молитвенник преподобный Серафим Саровский говаривал: Нет нам дороги унывать! Христос смерть и ад победил! Всех нас воскресил!

В 50-х годах XVIII века курский купец Исидор задумал построить храм во имя Преподобного Сергия Радонежского. Кончина помешала ему осуществить этот замысел, но зато благочестивый Исидор оставил в этом мире живой храм, целый живой собор – сына своего, преподобного Серафима Саровского. От честного брака боголюбивых Исидора и Агафии воссиял светоносный Всероссийский молитвенник, и Церковь воспевает ему: Радуйся, родителей благочестивых отрасль пречестная; радуйся, на подвиг от матере крестом благословенный.

Скромен кажется подвиг честного брака, но от него рождались духовные вожди России. Игумен Русской земли Преподобный Сергий – сын праведных Кирилла и Марии. Всея Руси молитвенник преподобный Серафим – сын благочестивых Исидора и Агафии. Так святое супружество ведет от любви человеческой к Божественной Любви, увенчивается вечным счастьем и славой на Небесах, а в дар земле оставляет потомков, блистающих совершенством, красотой и величием души.

Отечество наше в правоверии сохранити, домы миром оградити, юныя от напастей и соблазнов избавити, старость укрепити и спасти души наша, – о всех наших нуждах молятся перед Всевышним дивные Небесные наши предстатели, подвижники честного брака преподобные Кирилл и Мария. Их подвиг, супружество святорусское – путь к возрождению православной России, золотой ключ к благополучию земному и счастью на Небесах. Припадем же к вечноблаженной двоице – преподобным родителям нашим духовным Кириллу и Марии с теплым прошением: Усердно молите Господа, низпослати нам дух любви и смиренномудрия, да в мире и единомыслии прославим Троицу Единосущную. Аминь.

Слово

в день памяти святителя Михаила, первого митрополита Киевского и всея Руси.

(30 сентября /13 октября)

Мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы... Уста наши отверсты к вам... сердце наше расширено.

2 Кор. 6, 9, 11

 

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Дорогие во Христе братья и сестры!

В конце десятого века Русь уже была мощной и обширной державой, богатой земными дарами и земной славой. Но бедными, голодными, слепыми были души славян-русичей, ибо не знали они Бога Истинного. Правитель Руси святой князь Владимир, великий не только по титулу, но и по духу, остро почувствовал эту скудость своей земли – и решил искать для родного народа богатств Небесных. Это бесценное достояние приняла Русь от святителя Михаила, который нищетою неверия одержимой Земле Российской принес от царствующего града Евангелие Христово и сие даровал ей.

«Красное солнышко» русского народа, ярчайшая личность великого князя – Крестителя Руси как бы заполняет собой все свое время. Скромный образ Первосвятителя Русской Церкви словно бы остается в тени лучезарной славы святого равноапостольного князя Владимира. А ведь святитель Михаил также является крестителем нашего отечества: в то время как равноапостольный князь над днепровскими водами молился о богопросвещении своего народа, святой митрополит во главе духовенства совершал само Таинство Святого Крещения – духовного рождения русичей. А впоследствии учительным словом и благими делами святителя Михаила были обращены ко Христу Спасителю и главнейшие после столицы древнерусские города, недаром звавшиеся Великим Новгородом и Великим Ростовом.

Мало, очень мало известно нам о первом митрополите Киевском и всея Руси. Считанные строчки летописного свода, короткая страничка житийного сказания... Но сквозь саму эту скудость известий, как луч сквозь завесу, сияет великая христианская добродетель – смирение. Не совершив никаких ярких, запоминающихся современникам поступков, святитель Михаил как бы растворил свою личность в апостольском труде благовествования. Смиренный архипастырь, он был в то же время верен могучему значению своего имени: подобно Архистратигу Божию Михаилу, этот кроткий воин Христов ниспроверг на Руси сатану, сечивом Евангельского учения посекая идольское изваяние. Его трудами на русских землях были созданы десятки храмов, установлен чин Божественных служб, утвержден порядок церковного управления. Святитель Михаил всеял семя доброплодовитое в Земле Российской. И Церковь Русская красуется до днесь, ризою Крещения от него одеянная.

Никаких сведений о житии святого Михаила до поставления его на Русскую митрополию не сохранилось, но явно одно: царствующий Константинополь, бывший тогда столицей святой православной веры, очень тщательно отнесся к выбору Предстоятеля для юной Церкви Русской. Христианское просвещение могучей славянской державы для всего Вселенского Православия явилось событием огромного значения. Сам Патриарх Цареградский, святой прозорливец Николай Хрисоверг указал на святителя Михаила как на способного совершить такой великий подвиг. Но и этим не ограничились: по поводу Русской митрополии в Константинополе был созван Архиерейский Собор, изволением Духа Святого подтвердивший выбор Патриарха.

Вместе со святителем Михаилом на Русь направлялось шесть епископов и множество священников: все они были болгары, то есть говорили на бывшем тогда единым для всех славян языке. Однако в отношении самого Первосвятителя сведения разноречивы: в одних источниках он назван болгарином, в других – сирийцем. Вероятно, святитель Михаил был все же сириец-араб: внешность, запечатленная на его иконах, характерна именно для этого народа. Видится, что со знаменитого древнехристианскими аскетическими подвигами Арабского Востока прибыл на Русь смиренный ее Первосвятитель. Если это действительно так, то святитель Михаил совершил еще один скромный архипастырский подвиг: в кратчайший срок в совершенстве овладел языком, прежде ему незнакомым. Богослужения на Руси с самого начала совершались только по-славянски, по книгам, созданным трудами святых равноапостольных братьев Кирилла и Мефодия. Да и невозможно себе представить, чтобы проповедь святителя Михаила в Киеве, Ростове и особенно в буйном языческом Новгороде имела бы такой успех, если бы велась через толмача-переводчика.

Что же все-таки можно сказать о личности святителя Михаила, первого Предстоятеля нашей Церкви? По свидетельству жития, он был муж, премудрый разумом, учительный и святой жизни. Богопросвещенный ум, постигший глубины Христова учения; дар боговдохновенного слова, влекущего к себе сердца; личная святость, выражающаяся в подвигах молитвы и поста, – таково было всеоружие, в которое Господь облек святого Михаила, идущего на Русь рассеивать мрак язычества светом Божественной истины.

Священным походом именуется шествие новокрещеного равноапостольного князя и новопоставленного святого митрополита из Корсуни в Киев – они шли в сопровождении крестоносного воинства: множества священнослужителей, везших с собою святые мощи, иконы, богослужебные книги, драгоценные чаши для совершения Таинства Святой Евхаристии. В стольном Киеве святой князь Владимир, пользуясь всенародной к себе любовью, беспрепятственно крушил и предавал поруганию языческих идолов, а тем временем святитель Михаил кротким словом любви евангельской пленял сердца киевлян, приуготовляя их к принятию святой Христовой веры.

Сначала святой митрополит крестил семейство великого князя, его детей (в их числе и будущего правителя – князя Ярослава Мудрого), потом приняли Крещение бояре и княжеская дружина. И вот настал час события величайшего – всенародного Крещения в водах днепровских. Как ликовал равноапостольный князь Владимир, видя, как его родной народ обращается к Солнцу Правды и устремляется к Вечной жизни! И какая небесная радость осеняла святителя Михаила, узревшего такое несметное множество душ, вырвавшихся из когтей сатаны и ведомых Христом Спасителем в Отчее Царство!

Всего четыре года длилось первосвятительское служение на Руси святого Михаила, но неимоверно много успел он. Утвердив в благочестии первопрестольный Киев, на следующий же год явился святитель в столицу Северной Руси. Господин Великий Новгород поначалу встретил его неприветливо: здешняя вольница противилась христианству, требующему подвига смирения и послушания воле Небесного Отца. Но и здесь огненное слово святителя Михаила расплавило многие окамененные души, было создано несколько храмов, появилось духовенство, был поставлен епископ – посеяны спасительные семена вечности. А еще через год в главном городе Залесской земли – в Великом Ростове боговдохновенная проповедь святого Михаила была встречена таким же всенародным единодушием, как и в первопрестольном Киеве: так же крестилась древняя Русь Залесская. Здесь по благословению святого митрополита возникли десятки храмов (конечно, пока деревянных – древнерусские мастера ставили такие постройки очень быстро), и в них священнослужители с многочисленной новообращенной паствой воспели хвалу Господу Милующему.

В Киеве святитель Михаил благословил равноапостольного князя Владимира на создание величественной Десятинной церкви во имя Пресвятой Богородицы. Святой митрополит не дожил до завершения строительства, но тело его после земных трудов упокоилось в этом храме. В 992 году святитель Михаил, первый митрополит Киевский и всея Руси, окончил свой земной подвиг и отошел в Царство Небесное. Неутешно скорбел о его кончине святой равноапостольный князь Владимир, оплакивая утрату доброго архипастыря русского народа и мудрого своего советника.

В пестром вихре исторических событий, среди войн, смут и потрясений в сознании Руси постепенно стал тускнеть смиренный образ ее первого митрополита. Так, наверное, и позабыли бы русские люди зачинателя Церкви Российской, если бы смотрением Божиим в XII веке при разрушении Десятинного храма не явились миру нетленные святые его мощи, пролившие на Русь источник благодатных чудес. Так прославил Господь смиренного служителя Своего, явив первого святителя всея Руси вечным всея России чудотворцем. С той поры и поныне наша Матерь-Церковь восхваляет первого Предстоятеля и Небесного предстателя своего святителя Михаила. Так да последуем и мы завету апостольскому: Поминайте наставников ваших, которые проповедывали вам слово Божие, и, взирая на кончину их жизни, подражайте вере их (Евр. 13, 7).

Возлюбленные о Господе братья и сестры! Сколько в веках было кичливых правителей и «деятелей», напыщенных лжемудрецов и тщеславных лицемеров, память о которых покрыта пылью забвения или плесенью позора. А смиренномудрый святитель Михаил не искал славы человеческой (см.: 1 Фес. 2, 6), но скромно и неустанно трудился на ниве Божией: и вот ныне наделен он вечным блаженством и Небесной славой, роняющей яркий луч и на нашу грешную землю. И сколько еще смиренных подвижников, о которых мы вообще не знаем, которые не явлены миру, сияют ныне в Горних обителях славой немеркнущей и бессмертной.

Такие неведомые миру истинно великие люди есть среди нас и сейчас, ибо только почиющая на них благодать Духа Святого удерживает наш извратившийся мир от окончательного падения, а если в мире иссякнет святость, тогда и наступит час Страшного Суда Господня. Но мы, гордясь и похваляясь фальшивыми своими достоинствами, не видим смиренных угодников Божиих, только благодаря которым медлит с грозной карой Правосудный Создатель, длится наша земная жизнь и есть у нас еще время для спасительного покаяния. Покаемся же, дабы нам не в мирском суетном тщеславии, а в благом смирении совершать земной путь. Так да угодим и мы Всещедрому Небесному Отцу, памятуя слова апостольские: не тот достоин, кто сам себя хвалит, но кого хвалит Господь (2 Кор. 10, 18). Аминь.

Слово

в день памяти святого Апостола Фомы

Об истории христианства в Средней Азии.

(6/19 октября)

Не будь неверующим, но верующим.

Ин. 20, 27

 

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Возлюбленные о Господе братья и сестры!

Римская империя во времена первохристианские носила гордое наименование «всемирной» – и действительно подчиняла себе множество стран и народов, охватывала гигантские пространства Европы, Ближнего Востока и Малой Азии. И по всем пределам этой необозримой державы должны были пройти красные ноги учеников Христа Спасителя, исполнявших Его завет: идите по всему миру и проповедуйте Евангелие всей твари (Мк. 16, 15). Дальние странствия Апостолов были сопряжены со многими трудами и опасностями. И все же всюду, где они проповедовали, звучала общеупотребительная латинская и греческая речь, были одни и те же законы и одна власть – римского кесаря. Но в глубине Азии оставались неподвластные Риму, пугающие своей неизведанностью страны Индийские, где жили таинственные парфяне и мидяне, персы и гирканы, бактры и брахманы. И в эти-то неведомые края выпал путь святому упрямцу,последнему свидетелю Господню – Апостолу Фоме Близнецу.

Из всех учеников Спасителя святой Фома был самым своевольным и недоверчивым. Он даже дерзал спорить с Самим Божественным Учителем. Так, когда умер праведный Лазарь и Спаситель предрек явление славы Божией над усопшим, отчаявшийся Фома не поверил Господу и воскликнул: Пойдем и мы умрем (Ин. 11, 16). Когда Иисус возвещал тайну пути Своего в Отчее Царство, упрямый Фома тут же начал допытываться: Господи! не знаем, куда идешь; и как можем знать путь? (Ин. 14, 5). И уже после Воскресения Христова все тот же Фома стал противиться свидетельству десяти собратьев-Апостолов о Воскресении, говоря: Если не увижу на руках Его ран от гвоздей, и не вложу перста моего в раны от гвоздей, и не вложу руки моей в ребра Его, не поверю (Ин. 20, 25). Всеблагой Господь сжалился над маловерным, но пламенно любящим Его учеником – Он позволил Апостолу Фоме осязать раны Своего Воскресшего Тела. И вот в лучах милосердия любвеобильного Сына Божия переродился пылкий упрямец. В тот миг воскликнул святой Фома: Господь мой и Бог мой! (Ин. 20, 28) – и более никогда за время земного жития не впускал он в свою душу даже тени сомнения. А то неверие, от которого излечил его Спаситель, Святая Церковь именует добрым, ибо через него окончательно запечатлелась в сердцах верных истина Христова Воскресения. И впоследствии избран был Апостол Фома для свидетельства нового великого чуда – воскрешения Матери Божией после Ее Успения.

Да, в счастливейший миг встречи с Воскресшим Учителем греховное упрямство Апостола Фомы сменилось святым упорством в служении Господу. А вместо былого маловерия явил он ту крепость веры, что способна двигать горами и воскрешать мертвых. Недаром именно Апостолу Фоме десница Господня указала самый дальний и неизведанный путь благовествования.

Но даже святой Фома, наделенный редким мужеством и силой духа, устрашился, когда узнал, какой жребий ему выпал. О неведомых Индийских странах дотоле приходилось ему слышать лишь дикие вымыслы, вроде того, что обитают там люди с песьими головами, огнедышащие драконы и саблезубые чудовища. И вот туда, распростившись с родиной, без друзей и ближних, в полном одиночестве должен был идти святой Фома, чтобы возвещать слово Божие. Немудрено, что он, как свидетельствует житие, убоялся и стал скорбеть. Но Всемилостивый Спаситель предстал в видении перед Своим избранником и вдохнул в душу Апостола Фомы великое бесстрашие, обещая пребывать с ним на всех путях. Вскоре Промыслом Божиим святому Фоме был доставлен и удобный способ к совершению его дальнего странствия.

Древнеиндийское зодчество изумляет нас своим многообразием и причудливостью. Сооружение великолепных зданий с незапамятных времен являлось страстью индийских владык, при случае искавших мастеров-строителей и в чужих краях. Вот так и раджа Гундафор, слышавший о красоте римских зданий, поручил купцу Авану найти зодчего, который построил бы такой же дворец в его княжестве. Путь Авана лежал через Палестину. Узнав о цели поездки купца-индуса, святой Фома возрадовался, ибо понял, что Господь открывает ему дорогу к благовествованию странам Индийским. Конечно, Апостолу никогда не приходилось заниматься сооружением земных дворцов – зато ему была ведома тайна пресветлых Небесных обителей. Святой Фома пришел к Авану и заявил, что он – самый искусный зодчий во всей Римской империи. Посланец раджи, очень довольный такой находкой, вместе с Апостолом направился в Индию, не понимая, что волей Божией стал проводником строителя Христовой Церкви.

Склоняясь над географической картой, чтобы мысленно последовать за Апостолом Фомой в его странствиях, мы неожиданно оказываемся в краях, ставших родными и близкими для нас с вами. Страны Индийские – этим понятием древние писатели, имевшие об Азии туманное представление, обозначали не только Индию, но все государства Востока за пределами Римской империи. Дорога Апостола Фомы пролегла через нынешний Иран, а затем достигла впадавшей тогда не в Арал, а в Каспий реки Оксу, которая ныне называется Аму-Дарья. Апостол Фома шел по древней Согдиане, останавливался в городах и селениях Маверранахра, проходил по хивинским землям. Его собеседниками стали жители этих краев – те самые, которые в Священном Предании и в истории Древнего мира названы бактрами, гирканами и парфянами. И этим путем святой Фома шествовал не как деловитый купец или любознательный странник, а как благовестник. По обетованию Господню Апостола сопровождали знамения: именем Христовым он изгонял бесов, возлагал руки на больных, и они становились здоровыми (см.: Мк. 16, 17–18). Всюду на своем поприще сеял Апостол Фома семена веры Христовой, основывал христианские общины – поначалу немногочисленные. Однако уже со II века в письменных источниках появляются свидетельства о распространении в Средней Азии христианства. Среди тех, кого сам Апостол обратил здесь к Христовой вере, был знатный юноша Дионисий, рукоположенный святым Фомою во епископы для стран Индийских.

Купцу Авану, сопровождавшему Апостола, оставалось только дивиться деяниям своего таинственного спутника и восхищаться ими: он не сомневался, что чудотворец Фома сумеет выстроить и чудесный дворец для раджи. Когда они наконец прибыли в Индию, строитель-чужеземец внушил такое же доверие и радже Гундафору. Раджа указал «архитектору» место, где ему виделся дворец, дал святому Фоме много золота на постройку и некоторое время даже не интересовался ходом работ.

А Апостол Фома начал раздавать данное ему золото нищим и страждущим, словом милосердия и любви привлекать себе сердца, проповедовать народу Святое Евангелие. Так он обратил к вере Христовой и крестил многих. И когда раджа Гундафор прислал узнать, скоро ли будет готов дворец, святой Фома отвечал: «Осталось только положить крышу». Обрадованный раджа послал строителю еще золота, чтобы и крыша дворца получилась великолепной. Подняв взор к небу, Апостол сказал: Благодарю Тебя, Господи Человеколюбче, что Ты различными способами устрояешь спасение людей, – а сам продолжал благовествовать.

Но вот радже стало известно, что мнимый архитектор и не начинал ничего строить на указанном ему месте, а занят тем, что возвещает народу какую-то новую религию. И уже раздал «всякому сброду» золото, полученное из княжеской сокровищницы. Оскорбившись и разгневавшись, Гундафор приказал бросить в темницу святого Фому, а заодно и приведшего его в Индию купца Авана.

В заточении Аван стал горько рыдать и осыпать упреками «обманувшего» его Апостола. Сквозь слезы он твердил, что раджа жесток и непременно сдерет с них обоих кожу, а потом сожжет заживо. А святой Фома, улыбаясь, отвечал ему: «Мы будем живы и свободны, и твой царь почтит нас за тот дворец, который я устроил ему в Царстве Небесном». Услышав это, злополучный Аван решил, что чужеземец сошел с ума от страха.

В ту же ночь умер любимый брат раджи. Эта беда заставила Гундафора позабыть и о затеянном им дворце, и о казни, которую он замышлял для пришельца-обманщика. Раджа затворился в своих покоях и предался скорби об умершем. Так длилась эта ночь: плакал раджа среди окружающей его роскоши, а в темнице обливался слезами купец и таинственно улыбался святой Апостол Христов. И вдруг печальное уединение раджи Гундафора было нарушено – в его покои вбежали слуги с невероятной вестью: мертвец воскрес и умоляет царственного брата немедленно прийти к нему. Радуясь чудесной вести, Гундафор поспешил на зов ожившего любимого брата. Но воскресший встретил его не словом привета, а неожиданной горячей мольбой:

– Отдай мне тот дворец, который ты имеешь на Небесах, и возьми за него все мое богатство.

Услышав это, раджа смутился и долго молчал, словно утратив дар речи. Потом он спросил брата:

– Откуда у меня на Небесах может быть дворец?

Тогда воскресший рассказал о происшедших с ним чудесных событиях. Когда он умер, Ангел вознес его душу в Небесное Царство, где брат раджи узрел множество светозарных обителей, по сравнению с которыми самый великолепный земной дворец показался бы жалкой пещерой. Усопший стал упрашивать Ангела, чтобы ему было позволено жить хотя бы в уголке того из Небесных дворцов, что показался ему особенно прекрасным, но услышал в ответ: «Ты не можешь жить здесь, ибо этот дворец принадлежит твоему брату, на золото которого построил его пришелец Фома». Усопший стал просить Ангела: «Господин! Отпусти меня к брату, и я куплю у него этот дворец, а потом возвращусь сюда». И душе брата раджи было дозволено вернуться в тело.

Выслушав этот чудесный рассказ, Гундафор глубоко задумался. Буря противоречивых чувств охватила душу раджи. Он очень любил брата и был счастлив его возвращению к жизни – но лишиться ради него вечного небесного дворца Гундафору не хотелось. Раджа ликовал при мысли о том, какие великолепные покои уготованы ему за порогом земного бытия, и со стыдом вспомнил, как оскорбил он чудесного строителя, заключив того в темницу. И наконец Гундафор радостно воскликнул:

– Возлюбленный брат! Мы ведь имеем зодчего, который может построить такой же дворец и тебе!

Тут же святого Фому, а вслед за ним и Авана вывели из темницы, нарядили в роскошные одежды и повели к радже, оказывая им всяческие знаки внимания. Недоумевающий купец Аван плелся за Апостолом, боясь поверить нежданному избавлению. А когда сам надменный Гундафор упал в ноги святому Фоме, прося прощения и благодаря за великолепный небесный дворец, тут уж Аван подумал, что и раджа внезапно лишился рассудка.

Незлобивый Апостол Христов, святой Фома отпустил Гундафору совершенный по неведению грех и стал наставлять раджу и его брата в святой вере, преподал им Завет Любви Господней. Слушая его, братья смирялись и умилялись душою. С великой радостью приняли они Святое Крещение и впоследствии, как сказано в житии, многочисленными милостынями создали себе вечные обители на Небесах.

Таким образом утвердив крышу дворца в княжестве, где правил раджа Гундафор, святой Фома продолжил свой апостольский путь по дорогам Индии, обходя города и селения, подвизаясь в спасении человеческих душ.

Однажды, странствуя по княжеству Малипур, Апостол Фома увидел толпу индусов, окруживших ствол огромного дерева. Лесорубам удалось свалить этот гигант, но сдвинуть его с места не могли ни все эти люди, ни даже рабочие слоны. Святой Фома помолился, затем привязал к этому дереву свой пояс и с легкостью потащил его сквозь джунгли. Так он шествовал целых десять стадий (около трех километров). Доставив дерево на открытое место, Апостол обратился к следовавшему за ним изумленному народу со словом о Всемогущем Небесном Отце. Множество людей, потрясенных явленным через Апостола чудом Господним, тут же крестились. А из гигантского древесного ствола, который для веры святого Фомы оказался легче тростинки, повелел он выстроить храм Бога Всевышнего.

Здесь же, в Малипуре, Апостол Фома явил чудо еще более славное. Некий языческий жрец, видя, как из-за проповеди святого Фомы его капище теряет поклонников, возгорелся бесовской завистью и ненавистью. Сатана толкнул этого своего служителя на чудовищное преступление: жрец убил собственного сына – и обвинил в убийстве Апостола Христова Фому. Возмущенные индусы повлекли чужеземца на расправу. Но святой Фома попросил их:

– Отпустите меня, и я во Имя Бога моего попрошу убитого, чтобы он сам сказал, кто убил его.

Изумленный народ повиновался властной просьбе Апостола. И вот, когда святой Фома призвал Имя Господа Иисуса Христа, а затем приказал мертвому юноше назвать его убийцу, тот разомкнул уста и во всеуслышание засвидетельствовал:

– Мой отец убил меня.

Весть о том, что по велению Христова Апостола даже мертвые начинают говорить, мгновенно облетела Малипур. Народ восклицал: «Велик Бог, Которого проповедует Фома!» – и устремился к нему, чтобы услышать Благую весть, воспринять Святое Крещение, обрести Вечную жизнь.

В 1500 году, когда португальские мореплаватели впервые достигли берегов Индии, они нашли в Малипуре большое поселение христиан, утверждавших, что унаследовали святую веру от Апостола Фомы. И не только эта община, но и все индийские последователи Спасителя издревле называют себя христианами Апостола Фомы, возводя к его проповеди начало своей Церкви.

Вспоминая о событиях, совершившихся в Малипуре во время апостольской проповеди, нельзя не задуматься о некоторых тревожных веяниях современности. Индуизм – одна из немногих форм древнего язычества, сохранившихся до наших дней. Более того, сейчас это дремучее верование начало распространяться по всему миру, занесено и в наши края. Духовно малограмотным людям индуизм преподносится в слащаво-красочных упаковках «древнейшей мудрости», «гуманизма», вегетарианства, «возрождающих тело и душу» упражнений йоги. Тем, кто ослеплен подобной рекламой, свидетельство Священного Предания о сыноубийстве, совершенном индуистским жрецом, может показаться лишь жестокой легендой, даже клеветой на «милосердных сынов мудрой Веданты». Однако не лакированными обложками зазывных изданий и не веселыми плясками кришнаитов определяется истинная суть индийского язычества. Да, сентиментальные люди могут умиляться вегетарианским призывам: «не убивать никакое живое существо». Но при ближайшем рассмотрении выясняется зловещая правда: то же верование, что запрещает умерщвлять животных и насекомых, не возбраняет, а зачастую и прямо предписывает убийство человека! Одной из главных составляющих индуизма является культ разрушения и смерти. Чтобы заглянуть во мрак этой «древней премудрости», достаточно вспомнить: еще в начале XX века одно из «высших служений индуизма» производилось тайным сообществом тугов-душителей. Туги бродили по дорогам Индии, подстерегали беззащитных путников и удавливали их особым ритуальным способом, «ублажая» этим пантеон индуистских идолов. Да, каждый, кто верует в Небесного Отца, должен твердо знать: какой бы сахарной глазурью ни прикрывалось идолопоклонничество, под ним всегда таится сатанинская бездна.

Не к индийским «мудрецам», знатокам «ведических тайн» обращал свое слово Апостол Фома Близнец. Сторонился он и дворцов гордых индийских владык, прежде всего обращая проповедь христианской любви к простому народу, томящимся во мраке язычества труждающимся и обремененным. Знатных же и богатых просвещал Апостол Христов вестью Евангельской только когда они сами, смирившись, приходили к нему за Небесным хлебом вечности. Так произошло в Каламидском княжестве, где жена и сын раджи Муздия, привлеченные молвой о великом чудотворце, должны были переодеться в лохмотья и смешаться с толпой простолюдинов, чтобы услышать пламенное слово святого Фомы. До глубины души потрясенные апостольским благовествованием и жена раджи Тертиана, и сын его Азан (будущий епископ Аксиумский) приняли христианство.

Узнав о том, что его жена и сын уверовали в Бога, возвещаемого каким-то нищим пришельцем, и потому начали чуждаться его как язычника, раджа Муздий впал в бешенство. Святого Фому схватили и подвергли истязаниям (надо сказать, гораздо менее изощренным, чем те мучения, которые впоследствии изобретал для страстотерпцев Христовых «цивилизованный» Рим). Укрепляемый благодатью Божией, святой Фома прошел невредимым через пытки раскаленным железом и огнем. Один из вельмож Муздия подал радже хитрый совет: надо заставить Апостола поклониться идолу, чтобы он прогневал своего Бога и лишился Его чудесной помощи. Но лукавый замысел ни к чему не привел. Как только духоносный ученик Христов приблизился к идолу солнца Савитри, этот истукан тотчас растаял, как воск.

Видя, что святой Фома не боится пыток, раджа решил незамедлительно покончить с ненавистным проповедником. Но публично казнить Апостола Муздий не осмелился: слишком много христиан уже было в его княжестве, в том числе и среди придворной знати. Раджа приказал своим воинам отвести святого Фому на вершину уединенной горы и там умертвить. Перед своей кончиной Апостол успел возложить руки на своего ученика Сифора и сына раджи Азана, благословив их на продолжение благовествования и управление юной Церковью Индийской. Казни через распятие в Индии не знали, но, подобно тому как пять ран зияли на Теле Распятого Господа, так же пятью ударами копья были пронзены руки, ноги и сердце святого упрямца Фомы. Так славной кончиной уподобился Возлюбленному Божественному Учителю верный Апостол Его, просветитель стран Индийских святой Фома Близнец.

Через несколько лет после казни Апостола Фомы один из сыновей раджи Муздия впал в беснование и ни один врач не мог его исцелить. Раджа, огорченный болезнью сына, вспомнил, что святой Фома во время земного жития изгнал бесов из множества страждущих и задумал открыть гробницу Апостола, взять одну из костей его тела и привязать ее на шею бесноватого сына, чтобы тот избавился от недуга. Это подобие зова, который обратил к святому Фоме его мучитель и палач, было услышано милосердным Апостолом Спасителя. Святой Фома предстал перед Муздием в сновидении и сказал ему:

– Живому ты мне не верил, от мертвого ли думаешь найти помощь? Но не оставайся в своем неверии, и Господь мой Иисус Христос будет к тебе милосерд.

Муздий поклялся, что станет христианином, если сын его излечится. Отправившись к гробнице Апостола Фомы, раджа не нашел там святых его мощей, ибо христиане тайно унесли нетленное тело Апостола, дабы положить его во храме для поклонения. Но Муздий все же взял из гробницы горсть земли и с верой и надеждой повесил мешочек с этой землей на шею сыну. Бес тотчас вышел из юноши, сын раджи выздоровел.

Муздий сдержал свою клятву. Приняв Святое Крещение, он горячо и слезно каялся в страшном грехе убийства благовестника Христова и просил свой народ молиться за себя. И за кающегося раджу-святоубийцу молилась вся Церковь Индийская, а на Небесах молил Господа о прощении своего палача милосердный Апостол Фома, и так была спасена для вечности смирившаяся душа раджи Муздия.

Не только в Индии, где святой Фома просиял в венце мученичества, но и в пройденной им от края до края Средней Азии апостольское благовествование принесло обильные плоды. Среднеазиатская Церковь необычайно быстро обретала силу и влияние. Здесь создавались мощные митрополии: Самаркандская, Мервская, Винкердская (близ Шаша – Ташкента), первоначально к Среднеазиатской Церкви относилась и митрополия Шины (Китая), позднее в Чуйской долине была создана Невакетская митрополия. По свидетельству аль-Бируни, в Мерве уже во II веке имелась многочисленная христианская община, есть сведения о распространении христианства в государстве Кушанов, которое в I–III веках по Рождестве Христовом охватывало большую часть Маверранахра, Афганистан, Синьцзян (Китайский Туркестан) и северо-западные окраины Индии. Раскопки археологов на землях Киргизии, Узбекистана, Туркмении, Таджикистана выявили множество памятников древнего христианства: некрополи, руины храмов, таблички с текстами псалмов, согдийские монеты, запечатленные знаком креста (эти находки датируются IV–XVI веками).

Среднеазиатскую Церковь осеняла одна из величайших святынь христианства: на берегу озера Иссык-Куль находился армянский монастырь, где пребывало нетленное тело Апостола и Евангелиста Матфея. Впоследствии обитель, хранившая святые мощи, сокрылась под водами озера. (Близ этого места в 1882 году был основан Свято-Духовский православный монастырь.)

Средняя Азия издревле являлась гостеприимным краем, отличавшимся широкой религиозной терпимостью. Здесь мирно соседствовали огнепоклонники, манихеи и христиане. В государстве эфталитов (белых гуннов), просуществовавшем с V до середины VI века, христианство являлось даже главенствующей религией. На единстве веры был основан союз эфталитов и армян в борьбе против зороастрийской Персии. Древнеармянский историк Егише пишет: Они не замедлили вступить в договор по обрядам их законов, приняли на себя клятву христиан с твердостью хранить единство.

Когда эфталиты были побеждены и растворены Тюркским каганатом, христианство начало распространяться и среди тюрок. Веру Христову приняли народности карлуков и канглы. Историк Феофан Византийский сообщает, что воины-тюрки из Бухары, сражавшиеся в 591 году против персов, имели на лбу знак креста: таким знамением их матери ограждали своих детей от частых в те времена эпидемий чумы. В VIII веке заботами правителя Семиречья кагана Иль-Тюргюка была создана особая митрополия для тюрок-карлуков с центром в Невакете. Христиане Средней Азии стремились иметь и собственных архипастырей. Тюрками были епископы Якалыга и Сарыга, имя последнего известно – это был знатный карлук Йарук-Течин. Однако во времена каганатов единой религии в Средней Азии не существовало: потому Среднеазиатская Церковь так и не обрела самостоятельности. Митрополиты и большинство епископов направлялись сюда Сиро-Халдейской Церковью. Оттуда-то и была привнесена гибельная червоточина, которая, медленно разрастаясь, в конце концов привела к падению мощного древа Церкви Среднеазиатской.

Ереси! Этим коварным оружием с первых веков христианства пытался сатана разрушить Святую Церковь. Очаги ересей вспыхивали всюду, где извращенный и самовлюбленный людской рассудок посягал на чистоту Божественного Откровения, и соборный разум Вселенской Церкви был вынужден вновь и вновь преодолевать лукавые лжеучения. В начале V века зачинщиком новой ереси явился сириец Несторий, ставший знаменитым благодаря своему цветистому красноречию. Гордыня его была поистине непомерна: так, он сулил византийскому императору Феодосию II: «Я дам тебе Небесное Царство! Я буду помогать тебе против персов!» Церковные историки того времени пишут о Нестории: ...тщеславен, вспыльчив и легкомыслен... отличается показной святостью и высокопарным слогом в проповеди... талантлив, но малообразован. И этот-то малограмотный краснобай своим умишком дерзнул рассуждать о тайнах тайн Бога Вседержителя, разглагольствовать о «раздвоенной сущности» Самого Господа нашего Иисуса Христа! А Пречистую Деву Марию надменный кощунник осмелился переименовать в «человекородицу»!

Эти богопротивные вымыслы вызвали негодование верующих. В 431 году III Вселенский Собор осудил несторианство, сам ересиарх вскоре умер в Египте, в полной безвестности. Однако Несторий умел одурманивать подобных себе самодовольных невежд: лжеучение получило достаточно последователей, чтобы продолжать сеять соблазн. Не желавшие покаяться в своем заблуждении, а потому отвергнутые Вселенской Матерью-Церковью, несториане ушли в Персию, где создали собственную иерархию и организацию. Тогда же несторианской ересью заразилась и «старшая сестра» Среднеазиатской Церкви – христианская Сирия.

Вплоть до воцарения династии Сасанидов несториане в Персии пользовались покровительством государства. Из этой мощной и богатой державы несторианские «миссии» стали продвигаться в Среднюю Азию – по караванным дорогам Великого шелкового пути, приводящим в Мерв, Самарканд, Балх, то есть в центры христианских общин того времени. Как всякие отступники, несториане предпочитали не проповедовать язычникам, а совращать в свое верование людей, уже знакомых с учением Христовым. Первой целью несториан в Средней Азии стало вытеснение «мелькитов», как здесь называли православных. По сообщению аль-Бируни, в начале V века в Мерве был мелькитский митран, то есть православный митрополит, однако уже через несколько десятилетий его сменил несторианин. Под давлением несториан были вынуждены покинуть свою обитель и православные иноки существовавшего в Мерве монастыря. Очевидно, подобное же творилось во всей Церкви Средней Азии.

Сасанидские гонения на христиан в Персии привели к резкому росту численности и влияния несторианских общин Маверранахра. Гонимые за веру несториане обретали приют в этих гостеприимных краях, где религиозные убеждения не отражались на человеческих отношениях. Но в то же время упоминания историков о среднеазиатских мелькитах становятся все скуднее.

Совершенно особое явление представляет собой история Церкви Хорезма. Сама эта земля является священной для всех мировых религий: ведь именно здесь вершился подвиг величайшего из древних праведников – святого Иова (или Айюба, как именуют его мусульмане). Именно здесь праведный Иов, пройдя через жесточайшие страдания, сумел сохранить верность Небесному Отцу. Могиле его в Ургенче приходили поклониться из дальних стран христианские, мусульманские, иудейские паломники. Подвиг стойкости праведного Иова вдохновлял и православных христиан-хорезмийцев. На протяжении девяти веков Хорезмийская епархия уподоблялась неколебимой скале Православия, отражавшей волны несторианства. Здесь не приняли никаких лжеучений, но примкнули к Антиохийской Патриархии и свято хранили чистоту веры.

Православная община Хорезма была надломлена ударом, потрясшим всю Вселенскую Церковь, – падением Византийской империи. После крушения «второго Рима» у Восточных Патриархов уже не хватало сил для заботы об окраинных епархиях. А хорезмийские христиане слишком доверялись своим греческим учителям и не сумели воспитать собственное духовенство. В то же время древнейшая гирканская культура размывалась здесь влиянием воинственных гузов, которые хотя и тянулись к вере Христовой, но восприняли букву, а не дух учения Божественной Любви. Оскудение духовности привело к падению нравов. Посетивший этот край в 1300 году Гий-хан пишет о его жителях: Они не имеют ни письмен, ни законов, отличаются свирепостью, но соблюдают обряды и церемонии греков. Конечно, никакие обряды и церемонии не могли заменить живой веры. И вот уже в середине ХIV века побывавшие здесь путешественники называют хорезмийцев людьми без религии.

В 705 году вместе с войсками арабского полководца Кутейбе в Среднюю Азию пришел ислам. Первоначально виделось, что это событие ничем не угрожает христианству, более того – благоприятно ему. По отношению к язычникам-зороастрийцам арабы придерживались жесткой миссионерской практики: в жилище огнепоклонников поселялся воин-араб и следил за тем, чтобы все обитатели дома исполняли мусульманские обряды. Однако совсем иначе смотрели арабы на христиан, являющихся, согласно Корану, людьми Книги. Что касается несториан, арабские мусульмане не могли не помнить, что спутником в странствиях основателя ислама Мухаммеда и первым переписчиком Корана был монах-несторианин Сергий. Именно во времена арабского завоевания христиане Персии смогли вернуться на родину. В послании к ним несторианский патриарх Тимофей I писал: Арабы, которым Бог дал власть над миром в эти дни, как вы знаете, не только не противодействуют христианству, но хвалят нашу веру и чтут священников и святых Господа нашего, и воспомоществуют церквам и монастырям.

Когда Средняя Азия была завоевана войсками Чингисхана, положение христиан здесь еще более упрочилось. Большинство монголо-татар не знало Единого Бога, оставаясь язычниками и исповедуя шаманизм. Сам Чингисхан, в окружении которого были люди разных вер и народов, считал религию делом маловажным, а в своем политическом завещании – «Великой ясе» – даже выказывал особое расположение к христианам. Власть над Маверранахром Чингисхан передал второму своему сыну – христианину Чагатаю. Казалось бы, о лучших условиях для существования Среднеазиатской Церкви невозможно было и мечтать.

Однако же уже при ближайшем преемнике Чагатая стало очевидно, что среднеазиатское христианство-несторианство неуклонно движется к гибели. Несторианские общины одна за другой подвергались разгрому, последняя из них, уцелевшая под Самаркандом, исчезла в ХVI веке. Причиной этого краха явилась «безумная ревность» несторианских миссионеров.

Может ли христианство существовать в странах, где главенствует такая мощная религия, как ислам? Ответ на этот вопрос, сейчас волнующий многих, очень прост. Мусульманство, крайне настороженное по отношению к протестантским сектам, англиканам и римо-католикам, оказывается терпимым и дружелюбно к православным христианам, хранящим в чистоте апостольскую и святоотеческую веру. Ярчайшим примером тому является история Константинопольской Патриархии. Турецкие султаны были гораздо более ревностными мусульманами, чем такие среднеазиатские правители, как Чингизиды и Караханиды. Но в Турецкой империи православные христиане открыто и свободно исповедовали свою веру, совершали богослужения, даже решали сложнейшие, болезненные вопросы церковной организации, такие, как создание самостоятельных Поместных Церквей на Балканах. А к обителям Святой Горы Афон, где православное благочестие приближалось к своему идеалу, мусульманские власти (в отличие от греческих «демократов») всегда относились с глубоким почтением, оказывали всяческую помощь инокам-святогорцам в их нуждах. И в наши дни кафедра Вселенского Константинопольского Патриарха находится в мусульманской Турции.

Если бы христиане Средней Азии остались мелькитами, сберегли бы святыню Православия, нет сомнения, что история Церкви здесь была бы непрерывной, без длившегося более трех веков провала в молитве и совершении Таинств. Православная вера Христова обращена не во внешний мир, но в глубину души человека, и направлена прежде всего на очищение и освящение его собственного сердца. Без этого всякая внешняя деятельность христианина остается мертвой. Проповедь Православия тиха и мирна: это исповедание любви к Богу и людям, свидетельствуемое чистотой христианской жизни. Здесь никому ничего не навязывается, нет крикливых зазываний и хитрых заманиваний: принимаются только те, кто пришел сам, а потом удержался в смиренном принятии церковного учения и бытия. Православная Церковь кажется замкнутой и малоподвижной (потому всяческие «ревнители» обвиняют ее в «омертвении»), но на деле она следует завету апостольскому – не судит внешних, а неустанно готовит своих для Вечной жизни. Такой путь к Небесному Отцу не может не вызывать уважения у приверженцев ислама, основой религиозных убеждений которых является требование высшей справедливости.

Увы, совершенно иную картину видим мы у исказителей христианства: отступников и еретиков, сектантов и раскольников. Полнота Божественного Откровения хранится со времен Христовых только Его Вселенской Церковью – Апостольской и Соборной. Всякое, даже якобы «мельчайшее» извращение святыни Господней приводит к страшным последствиям – образует трещину в сознании, делает мировоззрение человека ущербным. Этот изъян своей души отступники и сектанты пытаются восполнить лихорадочной активностью, обращенной во внешний мир.

Православие, верное заповедям кроткого и любвеобильного Христа Спасителя, никогда не знало дикой проповеди огнем и мечом, всегда чуждалось хитрых интриг в обращении прозелитов, чуралось кощунственного девиза западных христианских миссий: цель оправдывает средства. Нет, не православные державы, а отступнический Рим и еретики-протестанты «миссионерствовали» посредством насилия – там, где захватывали власть, или с помощью лукавых ухищрений – там, где не могли действовать силой. Крестовые походы, «тайная политика» иезуитов, протестантское иконоборчество в средневековой Швейцарии и уже в нынешнем веке в Мексике, характер колониальных «миссий» во Вьетнаме и Индии – все это слишком хорошо известно и не имеет никакого отношения к Христову учению Любви. Вот так же и среднеазиатские отступники-несториане в свое время оказались в плену порочных миссионерских ухищрений.

Основатель Среднеазиатской Церкви Апостол Фома свое благовествование в индийских княжествах обращал к простым людям, и только когда народ уже был просвещен, к апостольскому слову начинали прислушиваться знать и раджи. Латинские и англиканские миссионеры новых времен в той же Индии дело проповеди поставили с ног на голову: они стремились любой ценой обратить в христианство правителей и аристократов, подчас даже и преуспевая в этом. Но когда менялась власть, индуисты тут же громили основанные ими общины, причем страдали и ни в чем не повинные «христиане Апостола Фомы». Той же самоубийственной тактики придерживались проповедники-несториане в мусульманском Маверранахре.

Среднеазиатские несториане не хотели смириться с утратой былого влияния, не желали понимать, что народы Средней Азии уже сделали свой исторический выбор в пользу ислама. Несторианские миссионеры проникали в придворные круги, порой им удавалось окрестить какого-нибудь вельможу или военачальника. Они стремились действовать и через жен знатных людей, это вызывало особое негодование мусульманской аристократии. Ответом на «ревность» несториан был гнев мусульманских владык, оборвавший само существование среднеазиатского христианства-несторианства.

Первый Туркестанский архипастырь XIX века, архиепископ Софония (Сокольский), глубоко изучавший историю Средней Азии, пишет: Все громадное многовековое здание несторианства не устояло в искупительном огне народных переворотов. В нем недоставало оживления его духом Истины Божией, духом Православия.

В наши дни мы вновь видим на Среднеазиатской земле подобных «ревнителям»-несторианам проповедников из протестантских сект. Словно в дикий край, явились эти самоуверенные западные еретики «просвещать» страны древнейших культур Востока. Всем их баптизмам и адвентизмам не больше четырех сотен лет от роду, некоторые секты только-только «вышли из пеленок», а история ислама и Православия измеряется тысячелетиями. Но самозванные «учителя» не умеют уважать ничьих убеждений, кроме собственных, доходя до оскорблений религии тех, кто не принадлежит к их «деноминации». Их карманы набиты валютой, чемоданы – агитационной литературой, они устраивают свои шоу на стадионах и в концертных залах, вербуют прозелитов с помощью долларовых «подарков» и организуют зарубежные поездки для содействующих им слабодушных представителей администрации. Так ли совершается христианское благовествование? И к чему может привести «миссия» еретиков? Они пытаются совратить в свою веру мусульманскую молодежь: неужели и впрямь надеются своими дешевыми хлопушками поколебать твердыню ислама? Опасно то, что все эти извратители веры и проповеди Христовой называют себя христианами. Понимают они или не понимают, что их действия – это прямая провокация межрелигиозной вражды? Порочные методы, активность и назойливость сектантов уже во всей Средней Азии вызывают настороженность мусульманского духовенства. Но к счастью, мусульмане умеют видеть разницу между православными христианами и заезжими сектантами.

 

В прошлом веке апостольская вера мелькитов – Православие – вернулась в Среднюю Азию. И хотя это событие последовало за вторжением имперской России, оно совершенно не походило на шествие «религии завоевателей». Самая дальняя епархия Русской Церкви была и самой бедной: паству ее составляли переселенцы, то есть ехавшие сюда в поисках землицы крестьяне из густонаселенных краев России, да ссыльное уральское казачество. К этим бедствующим скитальцам местные жители относились с жалостью и состраданием: в своих рассказах переселенцы нередко вспоминают о гостеприимстве, оказанном им в  киргизских юртах или в узбекских караван-сараях.

Тяжким было поприще православного духовенства. Так, иеромонах Харитон пишет из села Самсоновское: Служить пришлось в крестьянской избушке. Изба так тесна, что при стечении народа дышать нечем, делается прямо невыносимая духота, свечи не могут гореть от давления воздуха. В довершение всего, певчих и чтеца не было; некому было пропеть даже «Господи, помилуй!», сам я все пел и читал (и он же отмечает: киргизы сочувствуют бедным переселенцам – без того многие поумирали бы с голоду и нужды). А священник Кирилл Яршак из села Алексеевское жалуется: Проповеди говорю самые короткие, потому что молитвенный дом холодный, а народ по бедности одет очень плохо. Подобных строк в отчетах сельских и разъездных пастырей Туркестана – многое множество.

При этом отношение имперской администрации Туркестана к Церкви было, мягко говоря, прохладным. Туркестанские епископы именовались «и Ташкентскими» только номинально: поселиться в столице края им не удавалось, и это очень осложняло без того нелегкое управление епархией. Генерал-губернатор фон Кауфман надменно заявлял, что не допустит в Ташкенте ни архиерея, ни жандармов. Его преемник генерал Куропаткин выражался аккуратнее: Громкая, бьющая в глаза внешность православного епископа может умалить в глазах местного населения авторитет генерал-губернатора.

Имперские чиновники противились попыткам архипастырей утвердить кафедру в центре епархии вплоть до февраля 1917 года: только перед лицом грозной смуты наконец получил возможность переехать в Ташкент тогдашний возглавитель епархии архиепископ Иннокентий (Пустынский). Нередки были и случаи грубого вмешательства имперских властей в церковные дела – такие, как открытие приходов и назначения на них пастырей. Впрочем, и в самой России наблюдалась подобная же картина: несмотря на сладкую сказку о «симфонии» между монархией и Православием, со времен Петра I Русская Церковь постоянно, а порой и очень горько страдала от произвола государственных чиновников.

Самая бедная из российских епархий была поистине необозримой, значительно превосходя по территории любое из европейских государств. Правда, Закаспийская область (Туркмения) первоначально причислялась к Грузинскому экзархату, зато весь Казахстан (вплоть до 1917 года) был под окормлением епископов Туркестанских и Ташкентских. Тем временем закаспийское православное духовенство оказалось как бы без возглавления: Грузинский экзархат имел особую, очень сложную церковную организацию, требующую постоянного присутствия архипастыря, так что экзарх Грузии так ни разу и не сумел лично посетить вверенную ему туркменскую паству. В конце XIX века и этот край перешел в ведение Туркестанских архиереев. (Надо сказать, что закаспийские православные проявили особую ревностность. Ашхабад (Ашгабат) стал самым церковным городом Туркестана: здесь было создано 22 храма – даже в Ташкенте их имелось только 16.) Город Верный (Алма-Ата), где вынуждены были размещаться архипастыри, оказывался как бы на окраине епархии, и неимоверно трудно было с этой кафедры заботиться обо всей пастве Средней Азии.

Появление здесь православных приходов и храмов в большинстве случаев становилось возможным только благодаря горячей любви к Матери-Церкви, которой отличались русские крестьяне. Очевидец создания епархии священник Евстафий Малаховский свидетельствует: Переселенец-хлебороб был счастлив, когда после долгих прошений и скитаний ему наконец удавалось получить надел землицы. Первой заботой его после этого было построить хотя бы маленький храм, и своими жертвами и трудами он вскоре воздвигал его. И в деле храмоздательства переселенцам нередко помогала добрая рука мусульман. Характерен рассказ одного из крестьян села Троицкое, занимавшегося сбором денег на строительство дома Божия. В его избу однажды явился человек в большой чалме и очень блестящем халате. Крестьянин сначала даже перепугался. Но неожиданный гость оказался муллой из соседнего кишлака. Он положил перед ним мешочек с несколькими золотыми монетами – пожертвование на русскую мечеть.

Епархия ощущала острую нехватку священнослужителей: пастырское поприще в Туркестане требовало подвижничества, на которое решались немногие. Даже создав самоотверженными трудами храм, жители многих сел на долгие годы оставались сиротствовать без духовного отца. Они собирались в своем храме по воскресным дням, читали часы или совершали чин обедницы. Задолго до Пасхи посылали они гонцов в дальние селения, где имелся священник, чтобы освятить куличи, а потом делили их на маленькие кусочки и благоговейно вкушали как святыню в день Воскресения Христова. Там, где не было колоколов, крестьяне встречали великие праздники, разводя костер посреди села, а местные охотники салютовали из ружей. Приобретение колокола, также связанное с немалыми трудностями, становилось огромной духовной радостью. Одна крестьянка из села Васильевского простодушно восклицала: Слава Богу, мы обзавелись теперь колоколом, а то и звону не слыхали лет двадцать! Батюшки нет, так будем ходить и молиться хоть на колокол.

Туркестанские архиереи предпринимали нелегкие попытки для пополнения рядов духовенства. Многое сумел сделать епископ Григорий (Полетаев), окормлявший епархию в 1892–1895 годах. До прибытия в наши края Преосвященный Григорий немало лет преподавал в Духовных училищах и ему удалось призвать на служение в Туркестан некоторых своих учеников – ревностных молодых пастырей, не испугавшихся трудностей на ниве Божией. Их так и называли «григорьевцами», эти священнослужители оставили заметный след в летописях епархии. Но все же вплоть до 1910-х годов Туркестанские архиереи получали слезницы, в которых криком кричали православные сердца. В одном из таких прошений, поступившем в 1908 году на имя епископа Димитрия (Абашидзе), говорится: Тяжело было нашему сердцу жить без храма, еще тяжелее было разговляться в Светлое Христово Воскресение неосвященным хлебом. И вот собрали мы свои последние гроши и выстроили молитвенный дом. Но все же не исцелили мы своей тоски. Умилосердись над нами, Владыко, пошли нам служителя апостольского. Как нам жить без Божественной литургии, как нам жить без наставника нашей жизни?! Горько, очень горько жить так православному человеку, но еще в сто раз горше умирать. Умирать, как бессловесному созданию, без Святого Причащения! Пожалей наши души, Владыко, не дай нам умереть без покаяния, назначь к нам пастыря! А мы будем любить его, будем сохранять его, как отца родного!

Это прошение писалось, когда на Россию уже надвигалось богоборческое безумие, захлестнувшее и Среднюю Азию, а наша епархия еще оставалась немощной. Но в канун страшных испытаний Милостивый Спаситель, укрепляя верных, послал и на Туркестанскую ниву Свою усерднейшего архипастыря. Им стал епископ Димитрий, происходивший из древнего грузинского рода князей Абашидзе. Когда он вступил на Туркестанскую кафедру, ему еще не было сорока лет. Все силы молодости, всю пылкость своей души Преосвященный Димитрий посвятил служению православной пастве. Невзирая на трудность тогдашних дорог, он несколько раз из конца в конец объехал необъятный Туркестан, вдохновляя священнослужителей и прихожан, изучая их нужды. Он рукополагал пастырей для дальних приходов, сам подбирал их из числа грамотных и глубоко верующих сельчан, а также «лаской и таской» добывал в России священников для своей епархии. Всюду, где только мог, – и в российских столицах, и у местных купцов и промышленников – Преосвященный Димитрий выпрашивал и вымаливал средства на нужды Церкви. Он обогащал епархию бесценными святынями: его попечением сюда были доставлены частицы святых мощей великомученика и целителя Пантелеимона, множества икон из Новгорода, Киева, списки чудотворных афонских образов. При нем были основаны Иверско-Серафимовский женский монастырь в Верном и иноческая община в Ашхабаде. Всего за шесть лет его архипастырского служения в Туркестане было создано 84 новых дома Божия и во всех храмах епархии были пастыри! Прежде между имперскими властями и православными архиереями здесь возникали постоянные конфликты: доброму и обаятельному епископу Димитрию удалось смягчить и эти отношения. (Правда, ему все же не довелось осуществить два своих заветных желания: власти так и не разрешили ему перенести архиерейскую кафедру из Верного в Ташкент, а проект создания в епархии Духовной семинарии был похоронен под грудой бюрократической переписки.) В 1912 году императорским указом он был переведен в Крым. Пылкой любовью и болью разлуки с нашим краем, с добрым его народом звучало прощальное восклицание Преосвященного Димитрия: Прильпе язык мой гортани, аще забуду тебя, Туркестане!

Яркой была и его дальнейшая судьба. Когда началась Первая мировая война, Преосвященный Димитрий по собственному настоянию стал простым судовым священником на одном из боевых кораблей Крымского флота. Он стал архиепископом Таврическим, сыграл заметную роль на Поместном Соборе 1917–1918 годов, где ратовал за спасительное для Русской Церкви деяние – восстановление Патриаршества, свершившееся непосредственно перед началом богоборческого террора. Господь не попустил этому ревностному архипастырю оказаться в чекистских застенках: в 1918 году он лишился зрения, и слепого архиерея не тронули. Высокопреосвященный Димитрий подвизался в уединенном молитвенном делании в стенах Киево-Печерской Лавры и там в 1944 году глубоким старцем отошел ко Господу.

В тяжелейших трудах ради душ своей паствы – оказавшихся здесь русских людей – совершало служение православное духовенство Туркестана. Нет, совсем не похоже было это на религию колонизаторов. Западные миссионеры присылали из стран Азии и Африки блистательные рапорты о десятках тысяч обращенных (результаты их деятельности обычно рассыпались в пыль, когда «просветители» уходили восвояси). Но что было в «имперском» Туркестане? Ни о какой православной миссии среди мусульманских народов и речи не заходило. А на робкую попытку епископа Григория (Полетаева) организовать проповедь среди язычников Киргизии ответом явился указ генерал-губернатора Вревского от 6 марта 1393 года: Управление религиозными делами кара-кыргыз предоставляется сартскому (то есть узбекскому) мусульманскому духовенству.

Приводимая епископом Димитрием (Абашидзе) статистика «обращений» весьма и весьма своеобразна. В течение всего «имперского» периода, длившегося около полувека, приняло христианство: восемь киргизов, два туркмена, три сарта (узбека) и один перс (вероятно, таджик). В то же время девять русских в Туркестане перешли в мусульманство, среди них оказался даже священник по фамилии Громов. Очевидно, перемена веры была сделана этими немногими людьми из внутренних побуждений и нисколько не затрагивала отношений Православия и ислама.

Не церковное дело – рассуждать о мирской политике, действиях земных властей и общественных лидеров. Однако глубинный смысл народных судеб – это область Божественного Промысла, приоткрывающаяся лишь для духовно просвещенного взгляда. Только какой-нибудь исторический материалист либо позитивист не разглядит под пестрой окровавленной тканью времен ничего, кроме дикой классовой борьбы или бурлящего хаоса случайностей. Но мировоззрению верующих доступно понимание того, что премудрым смотрением Всевышнего и из злых дел падшего рода человеческого могут произрасти благие плоды для народов. В таком свете оценка русского присутствия в Туркестане является совсем не однозначной.

Конечно, сказки советских псевдоисториков о «присоединении» Маверранахра к Российской империи – прямая фальсификация. Это была интервенция, как всякое военное нашествие несшая с собою кровопролитие и страдание множества людей. Среднеазиатской авантюрой царь Александр II вовлек свой народ в исторический грех, требующий покаяния, которое должно быть принесено в трудах честных русских ученых и мыслителей, в сознании сынов России.

Нужно отдать должное Александру II Освободителю – это был один из лучших русских монархов, среди многих своих благодеяний России одним величайшим своим свершением – раскрепощением крестьянства – заслуживший благодарную память народа. Во все время своего царствования он не знал покоя, был под травлей бесноватых террористов и принял от их рук страдальческую кончину. Но при всем своем уме и доброте Александр II не избежал порока, которым были заражены все российские самодержцы начиная с западника Петра I, – стремления играть видную роль на европейской арене.

Внешнеполитическая активность всегда была пагубна для России. Так Наполеон, «любезный друг» царя Александра I Благословенного, обрушил на его страну свои полчища. Так предательство западных «союзников» Николая I довело Российскую державу до позора Крымской войны. Так «милый кузен» Николая II кайзер Вильгельм вторгся в российские пределы, а двурушничество «сердечного согласия» западных членов Антанты свалило на Россию всю тяжесть мировой войны, так что обескровленная страна стала добычей заговорщиков-большевиков. А благо России приходило во времена ее внутренней сосредоточенности: в стране, лишенной внешнего влияния после крымского разгрома, Александр II сумел осуществить свои реформы, которые обусловили стремительный взлет благосостояния России в мирный столыпинский период царствования Николая II. Но тот же Александр II, бывший освободителем русского крестьянства, увлекся борьбой за сферы влияния с колониалистской Великобританией и явился на земли Маверранахра как захватчик.

Однако дальнейшие действия русской администрации не укладываются в обычные представления о завоевании. «Лев британской разведки» С. Рэйли называл российскую имперскую политику странной, но эффективной. Действительно, тем, кто вторгался на чужую землю с целью порабощения и извлечения максимальных выгод, было непонятно стремление имперских властей Туркестана как можно меньше вмешиваться в жизнь завоеванного края, не покорять, а просто присутствовать. Это была вполне сознательная позиция.

Среднеазиатские аристократы вдобавок к своим титулам получали и российское дворянство (такая практика велась на Руси со времен великого князя Василия Темного, когда каждый приезжавший к московскому двору знатный татарин делался и русским князем), им присваивались высокие офицерские чины императорской армии (в немногочисленном царском генералитете было отведено девять специальных вакансий для генералов-мусульман); они полностью сохраняли свои права и власть, только осуществлявшиеся впредь от имени «белого царя».

Переселение в Туркестан крестьян из России имело целью закрепить здесь русское присутствие. Но земельная политика велась крайне осторожно, чтобы не ущемить интересы коренного населения. Переселенческие комитеты иногда приобретали землю у законных владельцев, но чаще отводили поселенцам незанятые отдаленные неудобья – жалкое существование русских крестьян в таких «трущобах», как урочища Сусамыр и Котмен-Тюбе, с ужасом вспоминают очевидцы.

Что касается отношения к исламу, то в инструкциях, направляемых в Туркестан чиновникам, сразу за призывом к верности отечеству и царскому престолу следовало требование: проявлять справедливость к нуждам и интересам мусульман. Российская администрация всячески подчеркивала свое почтение к мусульманскому духовенству и как огня боялась вмешательства в его дела. Неоднократно имперское правительство выделяло крупные средства на удовлетворение религиозных нужд мусульман: так, в 1833 году была восстановлена из развалин знаменитая ташкентская мечеть Джами. В благодарственной речи, произнесенной по этому поводу, казий Мухаммед Мухитдин-Ходжа отмечал: при «белом царе» ничто не мешает мусульманам следовать законам адата и шариата, русское присутствие никак не отразилось на вере и обычаях народа.

Единственное, за чем зорко следила имперская власть, – это за спокойствием края. Российские чиновники стремились в зародыше истреблять всякую вспышку вражды, касалась ли она различных общественных слоев или родовых групп; всюду способствовали достижению примирения и единодушия. Такая практика шла наперекор классическому правилу завоевателей: разделяй и властвуй. Русское имперское присутствие вольно или невольно содействовало сплочению народов Маверранахра.

История Средней Азии не поддается идеализации. Начиная от ХVII и вплоть до середины XIX века этот край был ареной почти непрерывных кровавых стычек между отдельными областями, каждая из которых имела собственного самодержца. Даже когда российские войска уже вторглись в Маверранахр, здесь еще длилась междоусобица. Бросается в глаза сходство этой плачевной картины с положением Руси во времена удельных княжеств. И точно так же напрашивается сравнение российского управления Туркестаном с властью монголо-татар над Русью – тем самым «игом», в котором близорукие историки не видят ничего, кроме крови, огня и жестокостей, и которое обернулось великим благом для исторических судеб русского народа.

Промыслительное значение ордынского завоевания Руси очевидно: если бы не оно, занятые братоубийственной резней русские княжества послужили бы легкой добычей западных хищников, под пятой которых становилось немыслимым сохранение православной веры и достижение народного единства. А под крылом Орды сумела Русь опомниться и объединиться. Когда монголо-татары остудили свой воинственный пыл, их отношения с завоеванной Русью переросли в союзничество, ханы не препятствовали, а подчас и покровительствовали князьям московским – собирателям русской земли. Да, случалось и иное: набеги и пожарища, слезы и кровь. Но без этого, бывавшего жестким и жестоким протектората Востока никогда бы Русь не стала державной. И по Промыслу Божию русское присутствие в Средней Азии сыграло точно такую же роль в отношении ее народов: сплотило их и подготовило к созданию собственных единых государств, опирающихся на веру, культуру и заветы предков. Свидетелями этого мы стали в недавнее время.

Если доводить сравнение до конца, то надо сказать, что протекторат имперской России был несравненно мягче и старинного ордынского, да и любого другого в истории. При всех недугах имперской политики Россия оставалась православной державой  – кротким и смиренным духом Православия запечатлевались ее деяния. «Странная империя» старалась не подавлять народы, а привлекать их к себе, готова была разделить с ними власть: в высших кругах российского правительства и дворянства мы видим татар и грузин, поляков и немцев, не считая уже совсем родных украинцев и белорусов. А простые русские люди видели в своих иноплеменных соседях не чужаков, а ближних, умели уважать их веру и обычаи, учились любить и понимать их.

Последнего русского монарха царя-мученика Николая II связывала трогательная дружба с Бухарским эмиром Саидом Алимханом. Бухара оставалась независимой от России, ограничиваясь в отношении империи «союзом младшего брата со старшим». Но и личные встречи, и переписка царя и эмира свидетельствуют о чувствах, бывших гораздо глубже обычной дипломатии. Благочестивый и мягкий человек, Николай II был очень одинок, только в кругу своей семьи находил он понимание и душевное участие. Простой народ почитал царя-батюшку, повсюду в крестьянских избах под божницами висели его портреты. Но большинство высшего слоя, составлявшего ближайшее окружение монарха, было охвачено вольномыслием и жаждой «свобод», обманывало его доверие, интриговало, клеветало на горячо любимую им жену-императрицу, тайно насмехалось над его приверженностью к Святому Православию, готовило предательство. Родственную душу Николай II увидел в эмире далекой Бухары. Саид Алимхан получил блестящее европейское образование, но остался ревностным мусульманином, глубоко верующим человеком – и мог понять благочестивого русского императора. Понятны были эмиру и козни, окружавшие его русского собрата, ибо и сам он страдал от ненависти бухарских образованцев (недаром именно из Бухары вышло большинство революционных лидеров Туркестана). Очевидцы крымской встречи этих царственных особ рассказывают, что радостью и душевной теплотой было согрето их общение. Когда Россию втянули в мировую войну, а внутренние политиканы и заговорщики начали разваливать тыл, страна остро ощутила недостаток финансовых средств. Бухарский эмир несколько раз высылал огромные суммы денег, пытаясь помочь в беде Николаю II и его державе. В ответ император даровал эмиру Саиду Алимхану одну из высших наград России – орден благоверного князя Александра Невского. В этом видится символическое значение, ведь завет святого князя Александра гласит: крепить оборону на Западе и искать друзей на Востоке.

Клеветническая фраза большевицкого вождя: «Россия – тюрьма народов» – стала походить на правду только при основанном этим самым вождем тоталитарном режиме. И в большевицкой «тюрьме» солонее всех пришлось именно русскому народу, сто миллионов жизней положившему под топор гражданской войны и террора, голода и раскрестьянивания, и еще больше душ – на сатанинский жертвенник «воинствующего безбожия». Тогда-то и началась пресловутая русификация: большевицкая номенклатура, не имевшая веры и нации, до неузнаваемости изувечила русский язык, превратив его в «рупор идеологии», и силилась заставить говорить на этом жаргоне все оказавшиеся в ее власти народы. Винить ли Россию за то, что она не устояла против западных богоборческих теорий? Виноват ли сам народ, если его интеллектуальная элита заразилась духовной чумой?

Скрытой сущностью большевизма является отнюдь не «борьба за интересы рабочего класса и светлое будущее человечества», но богоборчество. Тоталитарный режим обрушил лютые гонения на поклонников Единого Бога: и на Православие, и на ислам. Общие страдания роднили мусульман и православных в те жестокие годы. Русская Церковь многим обязана доброй среднеазиатской земле, здесь укрывались от казни тысячи русских священников и иноков, находя убежища с помощью узбеков и туркмен, киргизов и таджиков.

Не мирской блеск, а страдания за веру составляют славу последователей Распятого Вселюбящего Спасителя. Многих славных исповедников знала наша епархия. Дороги ссылки привели на Среднеазиатскую кафедру крупнейших иерархов Русской Церкви – митрополитов Арсения (Стадницкого) и Никандра (Феноменова) – их обоих Поместный Собор 1917 года выдвигал кандидатами на Патриаршество, а затем они стали ближайшими сподвижниками святого Патриарха Тихона, вместе с ним представали перед богоборческим судилищем. Здесь, в горах Таджикистана, вершил уединенный молитвенный подвиг схимник Петр – епископ Питирим (Лодыгин). Здесь сражался с обновленческой ересью ревнитель Православия епископ Андрей (Ухтомский), и после лагерной каторги обрел он приют в туркменском поселке Теджен. Здесь возрастал и закалялся духом мужественный исповедник и замечательный мыслитель архиепископ Лука (Войно-Ясенецкий).

В те годы среднеазиатские архипастыри совершали богослужения возле малой часовенки на Ташкентском Боткинском кладбище, но тем ярче сиял свет веры их паствы, хранивший святыню Православия среди гонений.

Последним среднеазиатским архиереем в 1930-х годах был архиепископ Борис (Шипулин). В 1924 году после трех лет, проведенных им в тюрьме, чекистам удалось сломить его, он публично «отмежевался» от Патриарха Тихона, но затем нашел в себе силы для глубокого покаяния и духовного возрождения.

До конца своего архипастырского служения Преосвященный Борис оплакивал свой грех, носил вериги и власяницу, питался только хлебом и водой. В 1936 году власти пытались вновь принудить его к отступничеству, сделать обновленческим «митрополитом всей Средней Азии», но он решительно отказался примкнуть к еретикам и был арестован, а через год застрелен конвоем на сибирском этапе.

Даже оставшись без архиерейского возглавления, Среднеазиатская епархия продолжала хранить острова благодати. Только чудом Господним можно объяснить то, что в самаркандском Покровском соборе никогда не прерывалось православное богослужение. В избушке на берегу Иссык-Куля продолжал вершить пастырский труд наследник Оптинских старцев архимандрит Борис (Холчев), к которому со всей страны стекались духовные дети. В тесном кругу маленькой общины, в одной из ташкентских квартир совершал богослужения митрополит Гурий (Егоров), в прошлом – знаменитый основатель православных братств Санкт-Петербурга и сибирский заключенный, в будущем – восстановитель Троице-Сергиевой Лавры и глава Ленинградской епархии.

Именно митрополиту Гурию довелось в 1940-х – начале 1950-х годов возрождать приходскую жизнь Среднеазиатской епархии. Со всех концов края являлись к архипастырю уцелевшие священники (почти все прошли лагерные сроки, а потом устраивались кто куда, чтобы снискать пропитание: работали бухгалтерами, аптекарями, сторожами). Духовно изголодавшийся православный люд устремился восстанавливать храмы и создавать молитвенные дома. Старейшие наши прихожане вспоминают: Тогда мы будто воскресли из мертвых. Не успело пройти и года, как в епархии вновь открылись десятки приходов.

Преемник Высокопреосвященного Гурия архиепископ Ермоген (Голубев), вступивший на кафедру в разгар новых гонений – хрущевщины, совершил казавшееся немыслимым деяние: когда по всей стране разрушались еще уцелевшие храмы, в Ташкенте ему удалось не только восстановить, но практически выстроить заново неказистую госпитальную Свято-Успенскую церковь, ставшую величественным кафедральным собором. За это доблестный архипастырь подвергся травле в печати, домашнему аресту и высылке, но вряд ли это могло испугать того, кто двенадцать лет провел в сталинских лагерях.

Славные имена и яркие страницы недавней истории нашей епархии должны вселить мужество и в нас, ныне живущих в Средней Азии православных христиан. Нам не грозят гонения за веру, казематы ОГПУ, лагеря и расстрелы. Но увы! Даже вымыслы недобросовестных, совершенно не знающих этого края журналистов или просто лукавые сплетни заставляют некоторых из нас малодушествовать, подталкивают к эмиграции из стран Средней Азии, ставших для нас родиной. С древности святые отцы учили верных совершать служение там, где призовет Господь, и предупреждали: кто привыкает бегать с места на место, добегается до геенны огненной. Судьбы Божии есть тайна тайн: где угодно может настичь человека личное или общественное бедствие – но среди любых испытаний останется невредим тот, кто уповает на Всевышнего.

Усилия правительств стран Средней Азии ныне представляются устремленными к мирному созиданию. А благожелательность мусульман к православным христианам здесь имеет глубокие корни. Доводилось слышать от мусульманского духовенства: «Если у православных возникают трудности, пусть обращаются к нам – мы всегда рады помочь». (И надо надеяться, что сектантским «миссионерам» не удастся разрушить нашу дружбу.) Многому мы можем поучиться у наших мусульманских братьев – ими совершен великий духовный подвиг: сквозь десятилетия тоталитарного ига они пронесли неповрежденной свою веру, нравственность, добрые обычаи предков, крепкие многодетные семьи. И ныне среднеазиатские народы не приемлют сточных вод западной «масс-культуры», пропаганды блуда, насилия и хищной наживы.

Эта стойкость и мужество вселяют надежду на то, что здесь будут преодолены теперешние трудности экономики и политики, государства Средней Азии достигнут всяческого процветания. В труде на благо нашего прекрасного края, в совершении дел милосердия, в утверждении мира и братолюбия рядом с мусульманами открывается поприще и для православных христиан. Такое соседство может оказаться очень плодотворным. Знаменитый православный философ Константин Леонтьев утверждал и на ярких примерах доказывал: государства с однообразной внутренней жизнью обречены на увядание; только там, где соседствуют несхожие явления духа, возникает цветение культур. И нет сомнений в том, что древнюю землю Средней Азии еще ждет большое и славное будущее.

Возлюбленные о Господе братья и сестры!

Самым дальним из апостольских странствий был путь святого Фомы Близнеца, чье вдохновенное слово звучало в нашем краю. В святом своем упорстве Апостол Фома не страшился ни опасностей, ни испытаний, но привлекал к себе сердца людей разных народов христианской любовью, чистотой и высотой своего подвижнического жития.

В самом имени святого Фомы скрыта некая тайна. Фома в переводе с еврейского значит близнец, так же переводится и греческое слово дидим, которым тоже именуется этот ученик Спасителя. Чьим же близнецом был святой Фома Дидим, на кого похож был он? На его иконах мы видим очень своеобразное лицо – молодое и строгое, с несколько заостренными чертами, отмеченное горением целеустремленного духа. Этот человек кажется подобным неустанно летящей стреле. Такой внешности не было ни у кого из других Апостолов, и совсем далекой видится она от лика Самого Спасителя. Однако же, когда Иисус Христос явился в видении согдийскому святителю Дионисию, тот принял Его за своего наставника Апостола Фому, а Господь сказал: «Я не Фома, а Брат его». Да, не чертами лица, а духом своим, устремленным вослед Божественному Учителю, сделался святой Апостол Фома похожим на Самого Сына Божия – и Господь назвал его братом, сыном Отца Небесного.

И ныне, празднуя память нашего просветителя доблестного Апостола Фомы, отрешимся же от всяческого маловерия и малодушия и, подобно ему, воскликнем ко Христу Спасителю: Господь мой и Бог мой (Ин. 20, 28). Аминь.

Cлово

в день памяти преподобного Никона, игумена Радонежского.

(17/30 ноября)

Боже и Господи, Царю вечный и благосердый, сподоби мя видеть святого мужа и последовать ему во всей моей жизни, да спасуся и я его ради и достоин буду вечных твоих благ, которые Ты обещал любящим Тебя.

Молитва преподобного Никона

 

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Дорогие во Христе братья и сестры!

Единство любви неподвластно времени: вечность Божия лишь укрепляет, украшает и высветляет бессмертным сиянием священный союз любящих. На веки вечные остаются вместе великий авва Сергий и преподобный Никон. Как были на земле, так и на Небесах они рядом: учитель и ученик, духовный отец и преданнейший сын, зачинатель и продолжатель в устроении Дома Пресвятой Троицы на Руси. Всеми силами сердца преподобный Никон словно бы «уцепился за край ризы» Радонежского духоносца – и отвоевал себе место в его келлии, в его душе, в его земном наследии и горней славе. Самый любящий стал и самым любимым: авва Сергий вознес ближнего своего на мощных крыльях своей молитвы к Богу Вселюбяшему. Так и Сам Христос Господь говорит: Кто Мне служит, Мне да последует; и где Я, там и слуга Мой будет... (Ин. 12, 26).

Печальны и трудны для искателей Бога бывают времена, когда оскудевают преподобные: когда в темной пустыне мира не видно светочей духа и слишком трудными становятся поиски благочестивых людей. Но огромное счастье – быть современником святых Господних, подобных ярким маякам, путеводным звездам, сквозь мирскую ночь руководящим души к Солнцу Правды Христу. Найти для себя достойного наставника и всецело подчинить ему свою волю – в этом святые отцы Церкви полагают вернейший залог спасения человека. Святитель Василий Великий говорит: С великою заботливостью и внимательностью постарайся найти мужа, который бы непогрешительно предшествовал тебе в образе жизни и хорошо умел руководить шествующих к Богу. Такой надежный путь избрал для себя юный боголюбец Никон.

Уроженец города Юрьева Польского, воспитанный благочестивыми родителями, Никон с детства жаждал близости к Всевышнему – как олень стремится на источники водные. Услышав о Радонежском духоносце, он сразу понял, чистым сердцем почувствовал: вот тот желанный наставник, который может возвести его к Отцу Небесному. Перед мысленным взором юноши явился Преподобный Сергий – земной светозарный образ Божества. Он взмолился: Боже и Господи, Царю вечный и благосердый, сподоби мя видеть сего святого мужа и последовать ему во всей моей жизни. Эта заочная любовь к великому авве заставила Никона покинуть родительский дом и поспешить в Лавру Преподобного Сергия.

Встретиться с прославленным Радонежским чудотворцем было нетрудно. Он принимал всех, беседовал со всеми: с князьями и нищими, со святыми и грешными – и каждый из общения с ним выносил именно то, что было необходимо его душе. Так и молодому гостю из Юрьева иноки сразу же указали на старца в бедной ризе с просветленным лицом: вот игумен Сергий.

Никон был потрясен. Скромность внешнего облика не могла обмануть чистосердечного искателя. Как всегда, действительность Божия оказывалась прекраснее любой мечты. Сияние живой святости, Божественное сияние, исходившее от лика Радонежского старца, превосходило самые дивные видения. Никон упал к его ногам с мольбой о принятии в Лавру – на самые жестокие испытания, на самые «черные» послушания, лишь бы быть вблизи от аввы. Но словно ушат ледяной воды пролился на пылкое сердце юноши, когда он услышал от Преподобного Сергия строгое и непреклонное: нет!

Эта встреча произвела огромное впечатление не только на Никона. Поражен был сам святой Сергий. Осененный благодатью Божией, он видел людей насквозь и с первого взгляда мог определить, на что способен каждый человек. Среди его духовных детей было немало ревнителей, наделенных могучей волей, светлыми добродетелями, высоким боголюбием. Но такого, как этот пришелец, Преподобный Сергий видел впервые. Перед ним был юноша, почти мальчик, но такой силой любви и преданности светились его глаза, что сразу можно было предугадать высоту взлета души этого избранника Господня. В будущем этот полуребенок обещал стать дивным подвижником, если выдержит первоначальные искусы. Радонежский духоносец еще пристальнее всмотрелся в пришельца и понял: он вынесет все. И чем труднее ему будет поначалу, тем в большей силе он предстанет потом. Преподобного Сергия охватило трепетное предчувствие того, как близок и дорог ему самому может стать этот чудный мальчик. Но с истинно отеческой мудростью подвергал он будущего своего питомца испытанию жестокому – отсылал прочь. Ибо кто не искушен, тот не искусен. Преподобный Сергий предвидел, что юному Никону суждено в духовном росте опередить многих иноков Лавры, вероятно, даже возвыситься над всеми. Но как трудно будет смириться с его возвышением другим подвижникам, убеленным сединами старцам, годы и десятилетия проведшим в монашеском делании. По человеческой недальнозоркости они просто не смогут уважать Никона, если запомнят его незрелым юнцом, спотыкавшимся на первых шагах иноческого поприща. Будущий настоятель Лавры (и это Радонежский духоносец начинал прозревать в Никоне) должен был явиться здесь уже опытным, зрелым, достойным почтения мужем. Поэтому Преподобный Сергий до поры отсылал его от своей обители – к другому воспитателю, способному закалить юношу в подвижничестве. Для этого Радонежский авва направил его к своему ученику, преподобному Афанасию Высоцкому, сказав:

– Иди без всякого размышления и, если Богу будет угодно, ты примешь там иноческий образ.

Конечно, мысли и прозрения Радонежского духоносца оставались тайной для юного Никона. Внешне отказ в приеме в Лавру выглядел как пренебрежение, нежелание игумена брать на себя обузу, возиться с каким-то захожим мальчишкой. Казалось, все мечты и порывы Никона потерпели крушение. Пресветлый старец прогнал его от себя. Какой болезненный укол в сердце, какой жестокий удар по самолюбию! Какая смута могла подняться в душе отвергнутого! Он мог страстно настаивать на своем желании, с воплями и рыданиями продолжать мольбы. Он мог оскорбиться тем, что его сочли недостойным и неспособным (и как свойственны такие дурные обиды нашему падшему естеству!), мог «гордо и величественно» повернуться и уйти в мир, на свою погибель. Ничего подобного Никон не сделал. Он обладал великой душой – великой в смирении. Любовь к Радонежскому авве, при встрече возгоревшаяся с необычайной силой, выразилась в послушании. Первая же встреча обернулась разлукой. Что ж, и отвергнутый, Никон все же получил от возлюбленного учителя подарок – указание своего пути. То был горький, прощальный подарок – так это виделось Никону. Но он повиновался: пошел без всякого размышления. С печалью в сердце брел он по дороге, ведущей к Высоцкому монастырю.

Юный искатель не понимал, куда он идет. Он ничего не знал о преподобном Афанасии. И немудрено: святой Афанасий был из самых закрытых и отрешенных подвижников, но в то же время и из самых лучших учеников Радонежского духоносца. Он был совершенный монах, достигший полного духовного расцвета, переходивший из силы в силу Божественных созерцаний. Великий в послушании, в свое время он распахнутой душой вобрал уроки Радонежского аввы. Преподобный Сергий считал его равным себе: отрывая от сердца этого возлюбленного духовного брата ради основания задуманной князем Владимиром Храбрым обители, он писал: Вселюбезный Афанасие, благодарю Господа Бога за то, что весьма порадовал ты меня богоугодным подвигом. Воистину вижу в тебе совершенного человека и молю любовь твою: останься, где просит благоверный князь Владимир Андреевич, чтобы ты достойно потрудился во имя Господне на том месте. А впоследствии святой митрополит Киприан, ближайшим сподвижником которого сделался преподобный Афанасий, говорил ему: О, ум рассудительный! О, взор светлый! Возлюбил ты горькое и скорбное, зная, что, по слову пророка, эта горечь слаще меда. Да, как медовую сладость вкушал преподобный Афанасий Высоцкий жестокое иноческое житие, ведущее к Небесному блаженству.

Святой Афанасий был беспошаден к себе и строг к своей братии. Основанная им под Серпуховом Высоцкая обитель была непохожа на Троице-Сергиеву Лавру, открытую всей Руси: то был полумонастырь-полускит: суровое училище высших монашеских доблестей, школа уединенной молитвы. И Высоцкий игумен был совсем не так доступен приходящим, как Радонежский авва: преподобный Афанасий не занимался наставлением мирян, но руководил столь же ревностными, как он сам, подвижниками, а большую часть своего времени проводил в затворе, предаваясь молитве и богомыслию.

Юному Никону пришлось очень долго ждать у дверей его келлии, пока Высоцкий старец совершал молитвенное правило. Но и потом преподобный Афанасий не вышел к своему гостю, а лишь чуть приотворил окошко – достаточно, чтобы увидеть: пришелец молод. Так и говорили они – не лицом к лицу, а сквозь щелку. И здесь Никона ждал новый удар. Он-то надеялся: стоит только произнести имя Преподобного Сергия, пославшего его сюда, – и его немедленно постригут в ангельский иноческий образ. Так и отвечал он на сухой вопрос Высоцкого игумена: Чего ты хочешь и кого ищешь? – Великий авва Сергий прислал меня к тебе, дабы ты облек меня в иноческий чин. Однако такое «высокое знакомство» не оказало никакого воздействия. Так же сухо и холодно преподобный Афанасий возразил: Ты не можешь быть иноком: иночество – дело великое; ты молод, а правила старцев суровы.

Услышав отказ от Радонежского духоносца, Никон не плакал. Теперь он разрыдался, безудержно, судорожно, по-детски. Ему казалось, что врата Царства Божия навсегда захлопываются перед ним. Изгоняемый уже из второго монастыря, Никон чувствовал себя полным ничтожеством, какой-то негодной тряпкой, которую святые мужи с отвращением отбрасывают подальше от своих обителей – обратно в злой мир. Ему казалось гораздо легче умереть на месте, чем уйти от этих суровых монашеских келлий. Сквозь слезы отчаянно молил он и клялся: перенесу всякую скорбь, лишь бы мне дозволено было остаться здесь...

Разумеется, преподобный Афанасий ни мгновения не сомневался в том, что присланный аввой Сергием человек, несмотря на его юный возраст, пригоден и призван к монашескому житию. Радонежский духоносец никогда не ошибался в людях, и слово его было законом для смиренного ученика его, игумена Высоцкого. Однако любого, кто приходил к святому Афанасию, он подвергал обращению строжайшему. Так изгонялись малодушные и маловерные, которым не место было в «школе земных ангелов», какою являлась Высоцкая обитель (и какой, по сути, должен быть каждый монастырь). А для призванных, подобных Никону, эта жестокая встреча была уроком смирения: чтобы сразу научались ценить и понимать всю высоту иноческого звания, к которому они дерзают приступить.

Услышав, как горько плачет Никон, преподобный Афанасий был тронут. В этих горячих рыданиях слышалась чистая скорбь по Богу, проявлялось родное душе святого Афанасия высокое боголюбие. Высоцкий игумен вышел наконец из своей келлии, чтобы поближе рассмотреть, какое сокровище прислал ему авва Сергий. Увидев, как прекрасен юный Никон в священной своей печали, старец умилился и сказал ему:

– Не оскорбляйся, чадо, тем, что я тебе сказал: подвиг иноческий – дело великое; иноки называются добровольными мучениками, и мучение их сугубое. Многие мученики, кратковременно пострадав, приняли кончину. Иноки же в течение всей своей жизни претерпевают страдания и хотя не принимают ран от мучителей, однако, обуреваемые плотью и воюя с врагами мысленными, страждут до последнего издыхания. Посему, сын мой, если ты хочешь работать Господу, то приуготовь свою душу, дабы ты мог с терпением переносить все искушения и страдания.

Но едва ли Никон расслышал хоть что-то из того первого наставления в монашеской жизни, преподанного ему богомудрым учителем. Он лежал в ногах преподобного Афанасия и твердил лишь одно:

– Смилуйся надо мной!

И так же плакал молодой ревнитель, только слезы горя сменились слезами счастья, когда Высоцкий игумен совершал над ним иноческий постриг.

Под суровым обличьем аскета святой Афанасий таил нежную любвеобильную душу. Вскоре он сердечно привязался к юному иноку Никону, добродетели и таланты которого стремительно расцветали под его руководством. Никон преуспевал во всем – в посте, бдениях, молитвенном делании, но более всего – в основе основ монашества: послушании. Именно эту добродетель авва Сергий некогда особенно ценил в самом преподобном Афанасии, говоря ему: Сколько лет был ты при мне и никогда не ослушался не только меня, но и братии. Теперь этот совершенный послушник Радонежского духоносца получил от него в дар ученика столь же прилежного и внимательного.

Послушание растворило ум и сердце Никона для уроков святого Афанасия, и тот щедро, любовно обогащал ученика всем, что скопил за долгие годы подвигов, осмысления Священного Писания и святоотеческих творений. А научить преподобный Афанасий мог многому. Это был мастер духовной брани с льстивыми соблазнами и лукавыми демонами, умелец умно-сердечной молитвы, прошедший ступени, ведущие к Божественным озарениям. Под его руководством Никон постигал науку неусыпного бдения над собой, облекался в непобедимое оружие Богообщения. Муж чудный по добродетели и опытный в Божественном писании, святой Афанасий приобщал молодого питомца к книжной премудрости, тонкостям богословия, постижению тайн Господних. В Высоцком монастыре Никон обучился иконописи и изящному книжному списанию.

Богатые дарования молодого боголюбца развились, очистились, засияли в полном блеске. Старшие иноки восхищались его подвигами, признавали его духовное и умственное превосходство. По желанию преподобного Афанасия и братии Никон был возведен в священнический сан. Учитель любовался своим прекрасным учеником и уже надеялся, что тот останется рядом с ним, унаследует настоятельство в его Высоцкой обители, но временами святой Афанасий начинал прозревать: дивный послушник дарован ему лишь на время, наступит час – и великий авва Сергий заберет обратно свой дар.

Предчувствие разлуки легкой тенью ложилось на любовь святого Афанасия к лучшему из его учеников. А сам Никон просто и горячо любил своего наставника, такого сурового на вид и такого бесконечно доброго душою. Но чем больше преуспевал он в Высоцком монастыре, тем чаще вспоминался ему пресветлый старец, единожды виденный им в Свято-Троицкой Лавре. Прошло два года его ученичества, когда наконец он попросил благословения у преподобного Афанасия на посещение Радонежской обители. У Никона не было никаких особых надежд и планов: он хотел лишь вновь увидеть и услышать авву Сергия. Он не сомневался, что после этой встречи вернется, но преподобный Афанасий сразу понял: любимый ученик покидает его навсегда. И он благословил Никона в путь.

Господь утешил святого Афанасия в этой утрате. Вскоре в Высоцкий монастырь явился еще один молодой ревнитель – боярский сын Амос, ставший достойным учеником богомудрого игумена и под именем преподобного Афанасия-младшего воспринявший от него управление обителью.

Только увидеть Радонежского духоносца, благословиться у него, может быть, услышать несколько слов наставления – лишь об этом мечтал Никон, поспешая в Сергиеву Лавру. Но вновь действительность Божия превзошла радужную мечту. Не как случайного посетителя, а как долгожданного и желанного, как родного великий авва встретил Никона. Спокойно и просто, словно это разумелось само собой, Преподобный Сергий сказал ему: ты останешься здесь. Богомудрый старец действительно ждал возвращения юноши, некогда отосланного им в обитель Высоцкую, и теперь видел то, что ожидал увидеть. Перед ним был уже не прежний неоперившийся птенец, а молодой величавый иеромонах, просветленный опытом подвижничества, умудренный таинственным знанием. Юное стремление к высшему претворилось в зрячее боголюбие; молодая горячность преобразилась в ровное, мирное горение сердца. Да, авва Сергий не ошибся в выборе первого наставника для этого юноши: преподобный Афанасий хорошо потрудился над душой избранника. Теперь самому Радонежскому духоносцу предстояло возводить его к новым Божественным вершинам, воспитывать для величайших деяний. Братия Лавры быстро оценила дарования, суровость подвигов и высоту разума новоприбывшего инока и прониклась к Никону почтением. Убедившись в этом, Преподобный Сергий поселил его в собственной келлии.

Господь медлил с исполнением детской молитвы Никона о наставничестве, но, испытав и закалив его верность, даровал ему просимое в немыслимой полноте. Смирившись до того, что не чаял и последнего места среди воспитанников духоносного Сергия, он стал первым среди его духовных детей. По слову жития, Никон согласился быть в удалении от Преподобного Сергия – и тем совершил подвиг послушания и самоотвержения. Он согласился быть учеником ученика – и тем совершил подвиг смирения. И как очевидно подвиг его награжден! Никто не пользовался впоследствии такой близостью к Преподобному Сергию, как сей, из послушания удалившийся от него. Таков жребий беспрекословного послушания. Он еще ничего не сделал, а уже совершил подвиг и обеспечил себе награду. Да, смиреннейшей, самоотверженной любовью стремился Никон к великому авве, и его стремление было дивно увенчано.

Словно молодой росток к благодатному небу, тянулся Никон к небесному человеку Сергию. И он вошел в светоносный круг, был озарен и объят лучами живой святости, исходившими от духоносца Радонежского. Никон был открыт, весь распахнут навстречу пресветлому воспитателю: не таил от него мельчайших движений своей души, не скрывал такими стыдными кажущихся нечистых или хульных мыслей, какие всеваются духами злобы даже в души великих подвижников, стоит им хоть на миг ослабить внимание к себе. И святой Сергий, как живоносное солнце, вычищал и высветлял все уголки души своего ученика до горнего сияния, делая его недоступным искушениям. Сладчайшим Божественным светом переполнялось все существо Никона – таков плод чистосердечного исповедания помыслов и полного отсечения своей воли перед богомудрым наставником. Этот прямой путь к совершенству указан еще святыми отцами древности. Так, преподобный Исаия Нитрийский говорит: Всякий помысл и всякую скорбь, и всякое желание ваше, и всякое подозрение не укрывайте в себе. Открывайте свободно авве своему, и что услышите от него, то с верою старайтесь сделать. А по слову преподобного Антония Великого, монах должен спрашивать старца о всяком шаге, который делает, и о всякой капле воды, которую выпивает. Авва Сергий мог руководить каждым шагом Никона, искреннейшего из искренних, послушнейшего из послушнейших. И победоносный воин Христов, грозный для лукавых демонов Радонежский духоносец наделял тем же могуществом своего питомца. Образ земного небожителя Сергия был постоянно рядом с молодым ревнителем, заставляя тянуться к тем же высотам, ходить по пути его. И в этом восхождении души, трудном, почти отвесном, Преподобный Сергий укреплял ученика своей благодатной молитвой за него, вымаливал ему силы у Всещедрого Господа. Ободряемый великим аввой, Никон научился разделять с ним равноангельное житие, забывая о нуждах тела, о еде и сне среди счастья неземных чувств, озарений Божественных...

Дивное таинство рождения нового духоносца вершилось в келлии Преподобного Сергия. Любвеобильный авва принимал душу Никона в собственную пресветлую душу, вынашивал и питал ее богатствами своего внутреннего мира – как мать носит ребенка во чреве. Об этой тайне святитель Московский Филарет говорит: Любящее сердце Преподобного Сергия было для Никона отверстою дверью, отколе исходил к нему благодатный свет и мир: верное сердце Никона к святому Сергию было также отверстою дверью для открытия помыслов и душевных движений, дабы никакая мгла сомнения или смущения не уменьшила чистоты совести. Так почил на Никоне дух Преподобного Сергия.

Великого учителя сподобился иметь преподобный Никон, но и сам он был великим учеником. Ведь ученичество – это тоже искусство, требующее особого таланта, мужества и самоотвержения. Радонежский духоносец имел множество замечательных духовных детей, ревностных в подвигах благочестия. Что же позволило святому Никону стать среди этого высокого духовного братства первым и лучшим? Все добродетели и дарование, будь то постничество или мудрость, послушание или чистота, или иное качество святости, вторичны: они вытекают из первичной, Божественной добродетели – любви. Святой Никон первенствовал среди всех в любви к своему авве. Оттого и почил на нем дух Преподобного Сергия.

Щедрое сердце Радонежского духоносца вмещало в себя, обнимало отеческой заботой всех его питомцев. Но святой Никон не просто вошел в это отверстое, всю Русь вмещавшее сердце, а достиг нераздельной близости с великим аввой, можно сказать, отвоевал для себя первое место. У Преподобного Сергия был другой любимец – племянник, святой Феодор. К этому юноше Радонежский авва испытывал чувства словно бы не только духовного, но и кровного, земного отцовства. Ему Преподобный Сергий желал завещать свое творение – Лавру Троицкую. Святой Феодор был безупречен в послушании, чистосердечен в исповедании помыслов, пылко любил своего духоносного дядю, но сильнее всего в нем было стремление самому дерзать перед Богом. Так, оперившись, этот птенец вылетел из гнезда Преподобного Сергия, избрав собственный высокий путь. Рвение к деланию дела Господня – то была наследственная черта праведной семьи, давшей миру Всероссийского игумена Сергия и его племянника, святителя Феодора Ростовского. Были у Радонежского аввы ученики и иного склада, блиставшие своей преданностью ему. Таков, например, был преподобный Исаакий Безмолвник, отвергавший для себя возможность игуменства и вообще любое земное общение, кроме близости к возлюбленному наставнику. Блаженный Исаакий словно бы растворил свое «я» в личности Радонежского духоносца и так, в лучах его святости взошел в Горняя. Но только один преподобный Никон сумел охватить своим величайшим чувством все стороны предивной души, подвигов и свершений Свято-Троицкого аввы. Его любовь по Богу оказалась сильнее и любви кровной, и любви самозабвенной. Он сделался самым любимым, потому что был самым любящим.

Живой храм Господень, Преподобный Сергий блистал сиянием Троического Божества. В этот неизреченный свет вошел, всецело проникся им преподобный Никон – совершенного учителя совершенный ученик. Только он мог воспринять дело жизни Радонежского аввы – Лавру во имя Пресвятой Троицы. Он был наследник, сужденный и дарованный Богом святому Сергию. Почти все духовные дети любвеобильного Радонежского аввы так или иначе причиняли ему боль – боль тревоги за них, когда они спотыкались на многосложном духовном поприще, или боль разлуки, когда он «отрывал от сердца» оперившихся своих питомцев, благословляя их на самостоятельные деяния. Один преподобный Никон никогда и ни в чем не опечалил Радонежского старца и служил ему утехой и радостью, стал его опорой.

Когда разрослось хозяйство Лавры, преподобный Никон принял на себя самую докучную часть игуменских обязанностей – должность келаря, то есть как бы «заместителя игумена по экономическим вопросам». В многообразно одаренной натуре святого Никона открылся и талант организатора: опираясь на него, как на игуменский посох, Радонежский духоносец мог уже не тревожиться о назойливых, мелочных земных вопросах. Преподобный Никон естественно, без усилий врастал в руководство обителью: игуменство было его призванием.

Нежной боголюбивой душе святого Никона был тяжел этот груз: руководство чужими, часто непокорными душами; докука хозяйственных хлопот, рассеивающая помыслы; соблазн «власти и чести», сопряженных со званием настоятеля. Его высшей усладой было сидеть у ног духоносного учителя, его высочайшим счастьем – возноситься в молитве к Господу Вселюбящему. Но святой Никон был послушным духовным сыном Радонежского аввы: покорно, с сыновней любовью воспринял он крест игуменства, возложенный на него великим отцом-наставником. С готовностью принял он эту тяготу попечения о ближних еще и потому, что вполне унаследовал от аввы Сергия неотъемлемое свойство боголюбивых душ – братолюбие. А для Радонежского духоносца, видевшего, как преуспевает его любимый ученик в управлении обителью, это было великой радостью: он воспитал себе достойного преемника, передавал своих духовных детей-иноков и свою Лавру в надежные и заботливые руки.

За полгода Всевышний оповестил избранника Своего Преподобного Сергия о дне его кончины. Остаток земного жития Радонежской духоносец желал провести в уединении с Господом: любимый ученик предоставил ему эту возможность. Перед лицом братии авва Сергий передал преподобному Никону все дела настоятельские, назначил его своим преемником, а сам удалился в затвор. Эти прощальные полгода были дарованы святому Никону, чтобы он мог смириться со скорбью предстоящей разлуки с духовным отцом.

Светла, Божественно прекрасна была кончина Преподобного аввы Сергия. Горькими слезами проводил его в могилу святой Никон; потом сквозь все земное житие пронес он, как незаживающую рану сердца, боль их разлученности. Как осиротевший ребенок, жалобно взывал он над могилой своего аввы:

– Отошел ты, преподобный отец, вся моя надежда! В ком найду я, после Бога, прибежище и где найду утешение?

Ему казалось легче уйти в землю вслед за учителем, чем оставаться без него в многоскорбном мире. То была чистая детская скорбь покинутого. Однако святой Никон являлся уже вполне «взрослым» духовно, и ему должно было самому стать отцом-наставником множества душ – к этому призывали его Всевышний и отошедший в Горняя святой Сергий. Новый Радонежский игумен был не вправе дать горю подавить себя: этому препятствовала верность делу возлюбленного наставника. Продолжив устроение Дома Пресвятой Троицы, преподобный Никон тем самым продолжал и свое служение великому авве Сергию – служение любви. Горечь временной их разъединенности врачевал он в себе упованием на вечную, счастливейшую встречу Небесную.

Сделавшись настоятелем Свято-Троицкой Лавры, святой Никон во всем уподоблялся своему богомудрому предшественнику и учителю. Он первенствовал среди братии – в смирении и труде, на самых тяжелых работах, в молитве и бдениях, вдохновляя остальных своим примером, воодушевляя их самим собой. Однако не робким копированием, а сыновним, творческим и одухотворенным развитием деяний аввы Сергия было Никоново правление. Он придал облику Лавры хозяйственную крепость и стройность, «художественную» оформленность – при нем процвели писание святых икон, изящная переписка священных книг и святоотеческих творений (в чем подвизался и сам святой Никон; до наших дней сохранилось переписанное его рукой Евангелие). Под его окормлением пребывали величайшие русские изографы – преподобный Андрей Рублев и Даниил Черный: они жили в Московском Спасо-Андрониковом монастыре, но духовным отцом их оставался преподобный Никон. Лучший ученик аввы Сергия унаследовал его духовные дарования – дары прозорливости и чудесных исцелений. Вскоре по Руси разнеслась слава нового Радонежского духоносца. Его почитали вельможи, князья и сам Государь Московский князь Василий Димитриевич. К нему стекались толпы людей со своими телесными болезнями и душевными недугами, он стал наследником аввы Сергия в старчестве – духовном окормлении русского народа Божия. По свидетельству древнейшего жития, бысть имя Никона яко священие некое обносимо.

Но если сам богоносный авва Сергий некогда испытал горечь «монастырского бунта», неужели мог избежать подобного его ученик? Людям свойственно «находить пятна и на солнце». Так радонежская братия начала усматривать недостатки в игуменстве преподобного Никона. Да, он был ученик и келейник великого аввы, но большинство их тоже являлись учениками Преподобного Сергия, некоторые даже очень близкими. Да, новый игумен был свят, он был чудотворец, но и святость, и благодатные дарования были не в диковинку в великой Свято-Троицкой Лавре. Еще со времен своего ученичества у преподобного Афанасия Высоцкого, чередовавшего дела настоятельские с затворничеством, святой Никон имел обыкновение временами удаляться в свою келлию для уединенной молитвы. Для него это было насущной потребностью: в общении с Всевышним черпал он силы для будничных трудов; среди молитв дух возлюбленного аввы Сергия незримо осенял его душу. Но этот его обычай стал раздражать братию: инокам казалось, что игумен «отъединяется» и даже «зазнается». Началось ворчание: Настоятеля никогда нет на месте; все-то он молится, а монастырские дела страдают. Преподобный Никон был моложе многих, он не имел того непререкаемого авторитета, каким пользовался авва Сергий. Всероссийский игумен виделся как бы горной вершиной, его преемник – всего лишь холмом: старейшим монахам казалось, что роптать на него допустимо и простительно. Преподобный Никон казался им еще и мягковатым. Действительно, характер его отличала нежность: обращаясь к своим послушникам (или «непослушникам»), он обычно не приказывал, а молил. Старцам обители думалось, что монастырскую жизнь необходимо ввести в более жесткие рамки: мол, только строгий игумен поведет иноков к высочайшим подвигам. Кроме святого Никона в монастыре имелась еще одна знаменитость – духовник Лавры преподобный Савва, суровый аскет, с сердцем, исполненным пламенной ревности, один из любимейших сподвижников духоносного Сергия. На него и устремляли взоры те, которых раздражали «отъединенностъ и мягкотелость» святого Никона.

Эти нестроения привели к тому, что в обители и впрямь появилась разболтанность, начались злоупотребления добротой святого Никона. Так, некий инок Акакий на тихую мольбу игумена сходить в одно из ближних селений по монастырским делам, отвечал дерзко: Я не для того отрекся от мира, чтобы обходить города и села. В этой реплике была как бы формальная правота: и впрямь, монаху полезнее находиться в обители, чем за ее стенами подвергаться мирским соблазнам. Но за «правотой» Акакия таилась фарисейская гордыня, попрание долга высшего и священнейшего – послушания духовной власти. Впоследствии, уже после кончины преподобного Никона, упрямый Акакий жестоко поплатился за свой грех. Забыв о своей былой ревностности, однажды он по собственной воле забрел в то самое селение, куда некогда тщетно молил сходить его святой игумен. Тотчас Акакий впал в жестокое беснование, но среди адских видений избавителем предстал преподобный Никон, с кротким укором напомнивший ослушнику его же фарисейскую фразу: Акакий! Разве ты для того отрекся от мира, чтобы обходить города и села? Неразумный инок раскаялся – и получил исцеление после слезных молитв у раки святого Никона.

Ослушников в Лавре становилось все больше, ропот делался все громче. До открытого мятежа, однако, дело не дошло. Прозорливец Никон не хуже, чем в свое время сам авва Сергий, чувствовал назревавшее против него возмущение. В подобной ситуации святой Сергий просто ушел из своего монастыря и не возвращался, пока братия не опамятовалась. Его ученик поступил «мягче»: преподобный Никон созвал иноков и объявил, что не в силах дольше нести крест игуменства, а намерен вести жизнь затворника. Из обители он никуда не уходил, но заперся в своей келлии и там, не видя человеческого лица, не обменявшись ни с кем ни одним словом, провел шесть лет в подвигах поста и молитвы, возрастая в духовной силе, вкушая любезную его сердцу сладость Богообщения. Так преподобный Никон на время укрылся от мира – друг молчания, делатель бдения, неистощимое сокровище молитвы. В Троицком Патерике сказано: От великого наставника своего святого Сергия научился он, как всему прочему, так и тому, чтобы только поневоле, ради блага других начальствовать, а по влечению собственной души – уединяться и безмолвствовать.

Все обошлось без мятежа, тихо-мирно. Виноватых не было: неугодный игумен ушел сам. Иноки свободно могли пойти к преподобному Савве со слезницей: дескать, Никон нас бросил, смилуйся над нами, будь нам отцом-настоятелем! Ничего не подозревавший об истинной подоплеке событий святой Савва согласился принять руководство Лаврой, побуждаемый к тому любовью и жалостью к братии. Этот пламенный ревнитель явился достойным главой монастыря, управляя им с разумной строгостью. Однако его хватило только на шесть лет. Среди попечений об огромной Лавре преподобный Савва почувствовал, что надламываются крылья его собственной души, хладеет его боголюбие, в заботах о других он губит себя для вечности. В поисках спасительной тишины он откликнулся на настойчивые просьбы князя Юрия Звенигородского, звавшего его в свой удел для основания новой обители. Под Звенигородом святой Савва облюбовал гору Сторожку, покрытую цветущими растениями, которая показалась ему Небесным раем, насажденным благовонными цветами. Там создал он свой монастырь Сторожевский, впоследствии действительно ставший на страже над дорогой, по которой надвигались на Москву западные интервенты. На Сторожке преподобный Савва воздвиг храм в честь Рождества Пресвятой Богородицы – свою дань памяти любимого аввы Сергия: теми же зодчими будет построен, точно таким же предстанет затем каменный Свято-Троицкий собор Сергиевой Лавры. Имя преподобного Саввы Сторожевского среди питомцев Радонежского гнезда – одно из славнейших. Но крест управления самим Домом Пресвятой Троицы оказался по плечу лишь более тихому и нежному, но более выносливому и сильному святому Никону, ибо дух Преподобного Сергия почил на нем.

За шесть лет братия Лавры успела стосковаться по мягкой и доброй руке преподобного Никона. Когда ушел святой Савва, бывшие ропотники начали ломиться в одинокую келлию бывшего игумена, его же осыпая упреками: Неприлично тебе, отче, искать пользы для себя одного, попекись лучше о спасении ближних. Святой Никон покорно, с повинной головой вышел из своего затвора и вновь воспринял игуменский жезл, выпросив, однако, у братии для себя «льготу»: чтобы они уступили ему из каждого дня некоторую часть, которую назначал он для безмолвного богомыслия и молитвы.

Преподобный Никон снова принял руководство Лаврой в канун грозного для обители часа. Предшествовавшие этому годы уединенного подвига были даром ему от Промысла Божия во утверждение его духовной мощи. Пустынничество, отшельничество или затвор – необходимая стадия на пути подвижника к высочайшему совершенству, ибо так по благодати Господней он может окончательно победить в себе страсти и восторжествовать над лукавством демонов, после чего никакая мирская злоба ему уже не страшна. Преподобный Сергий в свое время прошел отшельнический искус в лесных дебрях; теперь у его ученика, святого Никона, был «заполнен этот пробел» в восхождении к совершенству. Богоносный игумен Никон вышел из затвора в духовном всеоружии, когда на Русь надвигались полчища ордынца Эдигея. Опустошительный набег грозил смести с лица земли Сергиеву Лавру.

Не о себе, а о вверенной ему великим аввой обители, о возлюбленной своей иноческой братии тревожился преподобный Никон, умоляя Всевышнего о защите от ордынцев, призывая на помощь своего отошедшего в Горняя учителя. Небожитель Сергий утешил своего трудящегося на земле любимого и верного питомца. Вместе с Московскими святителями Петром и Алексием явился авва Сергий святому Никону и предсказал:

– Господу было угодно, чтобы иноплеменники коснулись и сего места. Ты же, чадо, не скорби и не смущайся: обитель не запустеет, но процветет еще больше.

Благословив преподобного Никона, небесные гости стали невидимы. Он бросился к двери своей келлии – та оказалась запертой. Открыв дверь, он успел увидеть фигуры удалявшихся дивных пришельцев. Так он вполне убедился в истинности дарованного ему видения.

Ободренный таким чудесным образом, преподобный Никон уже совершенно спокойно увел братию из Лавры в безопасную лесную глушь. Они унесли с собой святые иконы, богослужебную утварь и бесценные сокровища – деревянную чашу и дискос, деревянный игуменский жезл-посошок, ветхий монашеский куколь аввы Сергия – богатство его святой нестяжательности. Ордынцы дотла сожгли Радонежскую обитель. Иноки во главе со святым Никоном возвращались на пепелище. Конечно, то было прискорбное, плачевное зрелище. До горьких слез было жаль, что исчез Троицкий храм, построенный некогда руками самого духоносного аввы Сергия, лишь угли остались от его келлии, в которую однажды вошла Своими стопами Сама Пресвятая Богородица. Плачевно, но таковы были суды Господни. По мысли святителя Московского Филарета, так претерпела свое уничтожение и Свято-Троицкая Сергиева Лавра, чтобы возродиться в новом величии.

Данью памяти духоносного аввы Сергия и к славе преподобного Никона явились пожертвования на восстановление их Лавры, сыпавшиеся со всех сторон: от даяний великого князя Василия до лепты бедного крестьянина-паломника. Вскоре обитель была отстроена заново, стала еще стройнее и основательнее. Вновь воздвигся храм во имя Пресвятой Троицы – сначала из дерева, но уже близился ему срок утвердиться и в камне.

Всероссийский игумен не покинул родную землю и, воссияв в Небесном Царстве, вновь зримо явился Руси: нетленным, цельбоносным, чудотворным телом своим. И более всех ликовал при дивном обретении мощей аввы Сергия самый любящий его ученик, верный продолжатель его деяний преподобный игумен Никон.

Как место покоя великого Сергия созидался в его Лавре каменный собор во имя Живоначальной Троицы. Здесь надлежало лечь его телу, освящавшемуся великой душой, в которой сияла благодать Троического Божества. Храм воздвигался любовью благодарной Руси. Оживала память о духовных и державных свершениях Всероссийского игумена. Смиренным поклонником прибыл на торжество сын благоверного Димитрия Донского князь Юрий. Он привел с собой зодчих, прежде строивших храм Рождества Пресвятой Богородицы по замыслу пламенного ученика аввы Сергия преподобного Саввы Сторожевского и теперь повторивших свое творение в самой Сергиевой Лавре. Ради украшения Троицкого собора преподобный игумен Никон вызвал из Москвы своих духовных детей – святых изографов Андрея Рублева и Даниила Черного. Дивной росписью и иконами почтили они Свято-Троицкий храм. Духом Преподобного Сергия запечатлелось вершинное творение мирового искусства, чудо богословия в красках – образ Святой Троицы кисти преподобного Андрея Рублева. Все лучшее, что могла дать Русская земля, несла она к гробнице величайшего своего святого. И сиял земному отечеству духоносный Радонежский авва – Небесныя Силы приобщивыйся, но и от нас духом любве своея не отступивый и честные своя мощи, яко сосуд благодати полный и преизливающийся, нам оставивый!

Всерадостное торжество обретения мощей аввы Сергия увенчивало земной подвиг вернейшего его ученика – преподобного Никона. Никакое земное блаженство не могло бы так возвеселить его сердце, как это зримое всенародное прославление его отца духовного. Неустанно святой Никон воспевал щедрость Всевышнего: Благодарю Тебя, Господи, и славлю пресвятое имя Твое за то, что даровал мне, недостойному, видеть все сие моими очами.

Но еще большую радость Всещедрый Бог готовил святому Никону – кончину. Для него это было желаннейшим, давно вожделенным счастьем Небесной встречи с возлюбленным аввой Сергием. Вслед за духовным отцом рвался преподобный Никон еще в тот миг, когда отлетела ко Господу дивная душа его наставника и он, осиротевший, по-детски рыдал над гробом аввы. Но тогда еще не пробил час его. А вот теперь он пронес вверенный ему Радонежским старцем крест служения, многими трудами заслужил вечноблаженную встречу в обителях Царя Небесного. В красоте кончины своей ученик уподобился учителю: так же перед самым отшествием приобщился Святых Христовых Таин, тем же Божественным светом озарилось его чело. В предсмертном забытьи святой Никон вымолвил: Отнесите меня в ту светлую храмину, которая мне уготована по молитвам отца моего: не хочу более здесь оставаться. Последними же его словами в этом мире были: Изыди, душе моя, туда, где тебе уготовано пребывать, гряди с радостью: Христос призывает тебя.

В совершенной любви к незримому Божеству преподобный Никон возносился на крыльях любви к богоподобному человеку Сергию – через любовь к собственным духовным детям, в каждом из которых созерцал он сокровенное сияние образа Господня. По слову апостольскому, ложью является «абстрактное боголюбие» – только истинная любовь к ближним, к окружающим нас людям возводит нас к Непостижимому Создателю и Отцу Небесному. В верности человеческой любви – залог верности Любви Божественной. Так, один из учителей Церкви, преподобный Симеон Новый Богослов, восклицал: Ничто не отлучит меня от любви к Христу моему и к моему духовному отцу!

Любвеобильный авва Сергий и самый любящий ученик его Никон остались неразлучны и в Горнем мире: бессмертна их любовь взаимная. В веках пребывают они в одном звании: игумен Радонежский. Связанные великим единством любви, и на земле они остаются рядом: лишь тонкая стена разделяет честные мощи чудотворцев Сергия и Никона. Вместе являются они в благодатных видениях, принося взывающим к ним людям исцеление души и тела. Преподобный Никон длит свое радостное послушание великому авве: так, в одном из чудесных явлений святой Сергий игуменским жезлом указал своему послушнику на страждущего и молвил: «Помоги!» – и преподобный Никон по слову его исцелил больного.

Вместе оба духоносных Радонежских игумена в годину Смутного времени обходили дозором стены своей Лавры, обороняя ее от хищных западных врагов. Вместе предстательствуют эти могучие молитвенники перед Престолом Всевышнего за русский народ, за каждого из нас, грешных и недостойных.

Преподобный Никон Радонежский велик в любви, верности, служении своему предивному авве, игумену Русской земли. Недаром именно он сподобился изнести из земли нетленное тело духоносного учителя, воссоздать сначала в дереве, а потом и в камне его Свято-Троицкий храм, вдохновить на воплощение его Троицкой иконы преподобного Андрея Рублева. Святой Никон своим талантом «хозяйственника-келаря», художественным вкусом и просвещенностью книжного списателя сумел утвердить и украсить завещанную ему аввой Сергием Лавру, свершив эти доблестные деяния силою преданности отцу духовному, через которую являлось его боголюбие во славу Всевышнего. Он – первый, лучший, высочайший среди множества великих учеников игумена всея Руси. Другие также совершали замечательные подвиги, тоже возглавляли монастыри, но все же то были «ветви», а не «ствол» деяний аввы Сергия; основанный им Дом Пресвятой Троицы суждено было укрепить преподобному Никону. В земном отражается Небесное. Так смиреннейший послушник Радонежского старца святой Никон разделил его Горнее величие – блаженство и славу величайшего из святых мужей Руси.

Возлюбленные о Господе братья и сестры!

Последуя великому своему наставнику авве Сергию, преподобный Никон Радонежский достиг спасения и вечного блаженства, просиял в Небесном Царстве. Так да послужит опорой и нам, немощным, примеры жития святых – людей древних и новых времен, да научимся мы от них угождать Господу Милующему, а не гибельной мирской суете. Так да подражает каждый из нас святому Никону в послушании духовным отцам, наставляющим нас в животворных истинах веры Христовой. Так да восполним мы свои слабые силы, покаянно прильнув к целительному источнику святости, которой так богата наша Матерь-Церковь Православная. Так да вразумит нас и излечит от безумной вражды и злобы воспоминание о светлой взаимной любви и человеколюбии угодников Божиих, истинных сынов Всещедрого Отца Небесного.

Чтобы не блуждать нам по сумрачным и опасным закоулкам этого мира, дабы избежать нам нескончаемых мучений в вечном мраке, будем же, пока не поздно, всеми силами искать чистый свет Божественной Любви и Истины, как искал и обрел его преподобный Никон в великом своем наставнике авве Сергии. Ныне, празднуя день славной его памяти, воззовем же к нему как к богомудрому помощнику нашему: Духовному твоему настоятелю, отче Никоне, всячески прилепився, от него наставляем, во всем Христови поработився, монахов был чиноначальник и преподобных сожитель: с ними же Христа Бога моли непрестанно о всех нас. Аминь.

Слово

в день памяти святого Апостола и евангелиста Луки

(18/31 октября)

 

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Дорогие во Христе братья и сестры!

Многими талантами обладал с юности святой Лука, и широкий выбор жизненного пути расстилался перед ним. Он жил в Антиохии – сирийском городе, славившемся расцветом наук и искусств, где не было недостатка в знающих учителях.

Пытливый, умный юноша, одну за другой перелистывал он страницы человеческой премудрости. Он мог стать знаменитым оратором или писателем, врачом или художником, мог достичь в Антиохии богатства и почестей. Но к удивлению всех знавших его святой Лука пренебрег «блестящей карьерой», покинул родственников и друзей, оставил родной город и ушел в Галилею – на поиски явившегося там Учителя праведности.

В одном из песнопений Церкви Апостол Лука именуется Евангелия Христова светлым списателем. К Свету Высочайшему стремилась его чистая душа, не находившая успокоения в тусклых огоньках мирской образованности. Нет, не блистать, не горделиво «самовыражаться» хотел смиренный Лука, но причаститься Божественного Света. Еще в Антиохии этот юноша-грек прозрел в священных книгах иудеев истину о Едином Боге, почерпнул из Ветхого Завета знание о грядущем в мир Искупителе. И услышав об Иисусе Назорее, святой Лука безошибочно почувствовал: вот Тот, Кто берет на Себя грехи падшего мира.

Святой Лука стал одним из скромнейших учеников Спасителя. Он не был в числе тех двенадцати верховных избранников, которые постоянно находились рядом с Сыном Человеческим, могли слышать каждое Его слово, становились первыми свидетелями Божественных Его деяний. Молодой антиохиец словно бы затерялся среди многотысячных толп, в отдалении следовавших за Иисусом Христом и ловивших крохи со стола Господня. Однако среди всех этих людей, дивившихся чудесам Христовым и возвещаемому им учению Любви, святой Лука был самым внимательным зрителем и слушателем. Как на чистом воске, запечатлевал он в своей памяти священные события, очевидцем которых ему посчастливилось стать.

Сердцеведец Христос не дозволил святому Луке остаться только созерцателем, но уготовал ему трудный жребий благовестника.

Святой Лука оказался в числе тех семидесяти Апостолов, которых избрал Господь... и послал их по два пред лицем Своим во всякий город и место, куда Сам хотел идти, и сказал им: жатвы много, а делателей мало; итак, молите Господина жатвы, чтобы выслал делателей на жатву Свою. Идите! Я посылаю вас, как агнцев среди волков (Лк. 10, 1–3).

Апостолы от семидесяти были наделены духовной мощью, позволявшей им совершать чудеса: исцелять болезни и изгонять бесов. Апостол Лука с трепетом ощущал в себе эту силу. Приуготовляя пути Господу, проходя по чужим, а порой и враждебным городам и селениям, святой Лука закалялся и мужал духом. Он достойно совершал дело благовествования, а втайне печалился, ибо лишен был сладчайшего лицезрения Спасителя. Но по возвращении этот смиренный ученик в числе своих собратий был осчастливлен обещанием Сына Божия: тому не радуйтесь, что духи вам повинуются; но радуйтесь тому, что имена ваши написаны на небесах (Лк. 10, 20).

Но вот миновало для Апостолов Христовых светлое время ученичества и настали дни великой скорби и испытаний. Сын Человеческий был предан одним из учеников, схвачен коварными фарисеями, распят надменными римлянами. Когда вершилась великая Жертва Голгофская, святой Лука среди немногих верных стоял вдали и смотрел на это (Лк. 23, 49).

После смерти Спасителя мир казался Его ученикам пустыней, из которой навеки исчезла Истина и ушла Любовь. Но Милосердный Господь вскоре утешил их, а святого Луку – одним из первых, явившись ему в самый день Воскресения Своего – даже раньше, чем в собрании ближайших избранников. Таинственным Спутником предстал Спаситель святым Луке и Клеопе на темной вечерней дороге, утишил смуту их разума, изъяснил им сказанное о Нем во всем Писании (Лк. 24, 27), пробудил в них надежду на Свое Воскресение, а затем – даровал им счастливейший миг узнавания Себя, Воскресшего, – и открылись у них глаза (Лк. 24, 31).

С этого благодатного мгновения святой Лука вершил уготованный ему земной подвиг с сердцем, исполненным немеркнущей радости и Божественного Света. Окрыленный преславным чудом Воскресения Христова, он стал свидетелем и новых Божественных свершений: Вознесения Господня и сошествия на Апостолов Святого Духа Утешителя. После Пятидесятницы святой Лука некоторое время оставался в Иерусалиме. Он общался с самовидцами Слова, одиннадцатью избранными Апостолами, и питал свое сердце бесценными подробностями земного жития Сына Божия. Он посещал домик святого Апостола Иоанна, где жила Пречистая Матерь Божия, и слушал сладостные Ее рассказы о Рождестве Спасителя мира. Святой Лука стал очевидцем первых великих деяний Христовых благовестников, запоминал чудеса и речи первоверховного Апостола Петра, видел доблестную кончину первомученика Христова святого архидиакона Стефана. Так обогащалась сокровищница памяти смиренного Апостола Луки – чтобы впоследствии излиться в мир страницами боговдохновенных священных книг.

Среди все усиливающихся гонений, которые воздвигали богоубийцы-фарисеи на последователей Христа, святой Лука почел за благо покинуть Иерусалим. Он удалился к себе на родину, в Антиохию, где уже была большая христианская община. Проходя через Самарию, он взял с собой нетленную десницу святого Иоанна Крестителя – руку, под которую некогда подклонил главу Сам Христос Спаситель, благоволивший принять крещение от Своего Предтечи. (В конце ХVIII века десница святого Иоанна Крестителя стала достоянием России: будучи доставлена сюда с Мальты, эта великая святыня христианства освящала нашу землю.)

Святой Лука никогда не стремился первенствовать, лучшей долей для него было стать учеником достойного наставника. Он оставался в Антиохии, в кругу братий во Христе, пока не начал вершиться подвиг первоверховного Апостола Павла – просветителя народов. Начиная со второго благовестнического путешествия Апостола Павла, святой Лука стал неизменным его спутником, вместе с ним претерпевал испытания и скорби за веру Христову.

Всевышний, приуготовляя Апостолу Павлу высочайший Небесный венец, попустил ему в земной жизни жало в плоть – тяжкие болезни тела. Вот когда пригодилось святому Луке освоенное в юности искусство медицины: лекарственными средствами облегчал он страдания своего великого наставника. Такой спутник был истинным даром Божиим для первоверховного Апостола Павла, называвшего святого Луку врачом возлюбленным.

Не только талантами лекаря отличался святой Лука: это был самый любящий и верный из тех, кто следовал за Апостолом Павлом. Когда великий благовестник был отправлен под стражей из Палестины на суд римского кесаря, святой Лука оставался с ним. Позднее, когда Апостол Павел, истерзанный заключением, болезнями, пытками, ждал в римской тюрьме своей казни, его не покинул только святой Лука. В заботах врача возлюбленного находила утешение душа просветителя народов, томящаяся предчувствием мучительной кончины. И святой Апостол Павел писал из темницы: Я уже становлюсь жертвою, и время моего отшествия настало. Подвигом добрым я подвизался, течение совершил, веру сохранил; а теперь готовится мне венец правды, который даст мне Господь, праведный Судия, в день оный... Димас оставил меня, возлюбив нынешний век, и пошел в Фессалонику, Крискент в Галатию, Тит в Далматию; один Лука со мною (2 Тим. 4, 6–8; 10).

В Риме святой Лука совершил главное дело своей жизни: по внушению Духа Святого им были написаны Евангелие и книга Деяний святых Апостолов. Повод к этому свершению казался незначительным: некий знатный антиохийский христианин, державный Феофил просил святого Луку написать о житии Спасителя. Святой Лука пришел за советом к своему наставнику, первоверховному Апостолу Павлу, и тот ободрил ученика, благословив его на подвиг Евангелиста.

Скромными словами открывает святой Лука написанное им благовествование: уже многие начали составлять повествования о совершенно известных между нами событиях (Лк. 1, 1). Действительно, в те времена было предпринято более сотни попыток создания книг о Христе Спасителе. Однако из всего этого моря первохристианской литературы Соборная Церковь Христова выделила и признала истинно богодухновенными, свободными от лживых человеческих домыслов лишь немногие творения, среди которых и труды смиренного Апостола от семидесяти, святого Луки.

С благоговейной точностью, дорожа каждой известной ему подробностью деяний и поучений Божественного Спасителя, в трепете и страхе Божием совершал святой Лука повествование евангельское. Красноречивейший из учителей Церкви святитель Иоанн Златоуст говорил: По сравнению о другими писателями Евангелия, святой Лука отличается большею полнотою, с какою он объемлет новозаветные события, начиная от Рождества святого Иоанна Предтечи, о котором он один только и говорит. Равным образом и последнее евангельское событие – Вознесение Иисуса Христа на небо – святой Лука один рассказал подробно. Святитель Иоанн Златоуст, бывший знатоком красот литературного слога, отмечает также чистоту и изящество греческого языка в книгах Нового Завета, написанных святым Лукой. Здесь святой евангелист поставил на службу боговдохновенному повествованию и то блестящее мирское образование, которое он получил в Антиохии.

В родном городе святой Лука овладел и искусством живописца: этот талант он также обратил на служение Всевышнему и Церкви Его. Святой Лука является зачинателем иконописи – зримой проповеди Слова Божия, хранящей для наших взоров облик Богочеловека Христа, Пречистой Его Матери и святых подвижников Господних. На доске от стола, за которым трапезовали Спаситель, Пресвятая Дева и праведный Иосиф Обручник, изобразил святой Лука прекрасный образ Приснодевы Марии с Божественным Младенцем на руках. Это творение вдохновенного святого художника удостоилось благословения Самой Богородицы: Благодать Родившегося от Меня и Моя милость с сею иконою да будет. И Православная Церковь взывает к Царице Небесной: Первее написавшейся Твоей иконе, евангельских сказаний благовестником, и к Тебе Царице принесенной, да сильну соделаеши спасти чествующыя Тя.

Первая икона Пресвятой Богородицы, созданная святым Лукой, в XII веке стала сокровищем Русской Церкви. Для этого чудотворного образа святой благоверный князь Андрей Боголюбский выстроил величественный Успенский собор во Владимире. С тех пор эта икона Матери Божией именуется «Владимирская». Шесть раз от Владимирского образа Преблагословенной Девы проистекало спасение Руси в годину грозных нашествий. Среди бед и потрясений православный русский народ взывал к Царице Небесной перед Владимирской Ее иконой: Спаси Землю Русскую! – и Милосердная Владычица отводила несчастья. А когда в годину Смуты народное ополчение шло освобождать Москву от польских захватчиков, в русском войске говорили: Лучше нам умереть, нежели предать на поругание Пречистой Богородицы образ Владимирский.

Увы! В новейшее время Владимирская икона Божией Матери подверглась святотатству, длящемуся и в наши дни. Сегодня великую святыню Православия держат в заключении не богоборцы-большевики, а люди, называющие себя культурными и даже духовными. Неужто эти музейные работники не понимают, что на деле являются «духовными» наследниками бандитов, грабивших Церковь в 1920-х годах?

Они осмеливаются заявлять: «Владимирская икона принадлежит, мол, не Церкви, а народу». Но неужели эти дикари с дипломами искусствоведов не знают, что творят преступление именно против народа, лишая Россию Небесного заступничества Богородицы, множество раз в истории проистекавшего от чудотворного Владимирского образа и ныне столь необходимого нашему отечеству?

Святые православные иконы по смыслу своему неизмеримо выше того, что называется изобразительным искусством. Это не картины, которыми тешится зрение, а окна, отверстые в Небесное Царство. Никакой шедевр художника, демонстрирующего знание анатомии и пространственной перспективы, не может вызвать тех высоких и светлых чувств, какие вызывает созерцание святой иконы в душе молящегося. Предстояние святым образам есть беседа с Горним миром, откликающимся верующему сердцу.

Не эстетическим изыском, а Божественным Откровением был вдохновлен святой Лука, когда создавал икону Матери Божией. Не взрослого Иисуса Христа, Которого он имел счастье лицезреть, изобразил первый иконописец рядом с Пресвятой Богородицей. Тайной высочайшей духовности веет от запечатленного святым Лукой образа: Пречистая Дева-Мать с Божественным Младенцем. Нет, не человеческим разумением создан этот символ Всеспасающего Рождества и Вселенского Материнства, отобразить который впоследствии стремились крупнейшие гении западной живописи – но так и не постигли неземной красоты православной иконы.

В житии Апостола и евангелиста Луки видится полнота служения Всевышнему и ближним. Не только в уединенных трудах подвизался он, но стяжал и славу благовестника во многих странах у многих народов, так что его называли «вторым Апостолом Павлом». Сам первоверховный Апостол Павел поручил смиренному спутнику своему, святому Луке, утверждение Церкви в Македонии. Святой Лука был свидетелем доблестной мученической кончины Апостола Павла в Риме, а затем продолжил священное дело своего наставника. Он проповедовал истину Христову в Греции, а уже в глубокой старости предпринял дальнее апостольское путешествие в Ливию и Египет. Силой, данной ему от Бога, святой Лука совершал чудеса и словом христианской любви приводил он людей на путь Вечной жизни. И в кончине своей Апостол Лука сподобился последовать жертвенному подвигу Божественного Искупителя: он был распят на ветвях оливкового дерева язычниками греческой области Ахайи.

Возлюбленные о Господе братья и сестры!

Взирая на подвиг жития Апостола Луки, каждый христианин должен понять: Бог наделяет человека умом и талантами не для развлечения, расточения или тем более обращения их во зло, предмет гордыни или соблазн для ближних. Многими дарованиями обладал Апостол Лука – и все свои таланты, приумножив их трудом, он посвятил Всевышнему Дародателю. Как писатель он стал духоносным евангелистом. Как художник он сделался зачинателем священной иконописи. Как врач он облегчал болезни страждущего Апостола Павла, а впоследствии исцелял телесные и душевные недуги множества людей и ныне продолжает врачевать прибегающих к нему с теплой молитвой. Пресветлое небесное счастье заслужил Апостол Лука с помощью своих талантов. Так да последуем и мы святому его примеру, на служение Господу отдавая все силы и способности свои, чтобы не принесли они нам погибель вместо спасения.

Святой Лука был смиренен, он старался держаться как бы в тени старших Апостолов, но вот Сам Господь прославил его. Имя святого Луки просияло в созвездии четырех евангелистов, сопутствует повествованию о деяниях первоверховных Апостолов, осеняет убранство храмов Божиих, и Святая Церковь воспевает звезду церковную, Луку Божественного. Так не суетное тщеславие, а смиренное служение Высшему приводит человека к истинной чести, простирающейся от земного мира к высотам Небесного Царства.

На протяжении многих столетий от честных мощей Апостола Луки проистекали исцеления глазных болезней – вместе с возвращением здоровья к исцелившимся приходило и духовное прозрение. Так да просветит и нас, грешных, и наставит на благие дела святой Лука, апостольских деяний сказатель и Евангелия Христова светлый списатель, врач сущий, человеческие немощи исцеляющий и молящийся непрестанно за души наши. Аминь.

Слово

в день памяти святого великомученика Димитрия Солунского.

(26 октября/8 ноября)

Раздай богатство земное – будем искать себе богатства Небесного.

Святой Димитрий Солунский

 

Во имя Отца и Сына и Святого Духа!

Возлюбленные о Господе братья и сестры!

Большой праздник был в древнем городе Солуни, когда в семье римского проконсула, долго остававшейся бездетной, наконец родился сын. По этому поводу родители устроили пиршество для всего города, особенно усердно потчевали они бедных и убогих. Солуняне, разделявшие простую человеческую радость своего правителя, и не подозревали, как благодатна таинственная причина их ликования. Родившийся в тот день младенец стал даром Божиим не только для семьи проконсула, но на века сделался духовным оплотом, защитником и Небесным покровителем родного города.

Солунь – так по-славянски именуется греческий город Фессалоники (нынешние Салоники), овеянный первохристианской славой. Здесь основал Церковь Христову сам великий Апостол Павел, сюда направлял просветитель народов свои богодухновенные послания, вошедшие в канон священных книг Нового Завета. И если другие основанные им Церкви своей нестойкостью подчас доставляли святому Павлу много тревог и горя, то к солунским христианам он писал: Вы – слава наша и радость. Мы... хвалимся вами в церквах Божиих, терпением вашим и верою во всех гонениях и скорбях, переносимых вами (1 Фес. 2, 20; 2 Фес. 1, 4). Эллинские язычники обрушивались на солунских христиан с не меньшей яростью, чем богопротивники-иудеи, однако Церковь Фессалоникийская оставалась тверда в вере и благочестии. Ободряя верных, Апостол Павел писал: Всегда благодарим Бога за всех вас, вспоминая о вас в молитвах наших (1 Фес. 1, 2), – и молитва первоверховного Апостола за Солунь стала вечной, когда он после мученической своей кончины ушел в Небесное Царство. Господь по молитвам святого Апостола Павла воздвигал в Солуни доблестных Своих подвижников – просветителей и хранителей города. Ярчайшей звездой среди них суждено было стать мальчику, родившемуся в конце III века по Рождестве Христовом в семье римского наместника.

Отец этого светлого ребенка, проконсул Солуни не походил на обычного римского чиновника, большинство которых было чванливыми, жестокосердными или корыстными людьми. А солунский наместник не унижал и не грабил жителей вверенной ему области: он был справедлив, щедр на милостыню, и каждый нуждающийся мог придти к нему в дом, зная, что получит помощь. Проконсул и его жена являлись тайными христианами, – то было время, когда язычество, все более лютевшее перед лицом всепобеждающего учения Спасителя, усиливало гонения. Семья солунского проконсула, не отваживаясь на открытое исповедание запрещенной религии, молилась в домовом храме, совершала добрые дела – и тем спасалась. Конечно, благочестивые родители воспитали в святой вере и своего сына, названного ими Димитрием.

С детства познавая Божественные Истины, юный Димитрий возгорелся ревностью о Господе. Его уже не удовлетворяла та скрытая христианская жизнь, какую вели его родители: пылкий юноша возжелал большего – последования Жертвенному Подвигу Христа Искупителя. Он узнавал о былой славе Фессалоникийской Церкви и скорбел о судьбе родного города, видя в нем поклонение бездушным идолам. Святой Димитрий жаждал уподобиться доблестным солунянам времен Апостола Павла, которые сделались подражателями ему и Господу, приняв слово при многих скорбях с радостью Духа Святого (1 Фес. 1, 6).

Проконсул воспитывал своего сына и для римской службы – и святой Димитрий приобрел навык в административных делах, храбрость воина и опыт военачальника. Императорский Рим был доволен наместником Солуни: эта область успешно отражала вражеские набеги, там не вспыхивали бунты, оттуда не поступало жалоб – ибо солуняне любили своего доброго правителя. Поэтому, когда проконсул умер, император Максимиан вызвал к себе его сына – и убедившись, что святой Димитрий унаследовал отцовский разум и храбрость, назначил его преемником отца.

Максимиан был свирепым врагом христианства. Напутствуя молодого наместника Солуни, император приказал ему: «Предавай смерти каждого, кто призовет имя Распятого». Гонитель не подозревал, что посылает в Солунь не убийцу-язычника, а благовестника Господня.

Вернувшись в родной город, святой Димитрий тотчас начал прославлять перед всеми Господа нашего Иисуса Христа, учить солунян святой вере. Проповедь его имела огромный успех: народ перенес свою любовь к покойному наместнику на его сына, а святой Димитрий к тому же отличался особым умом и добротой, и сердца множества людей открывались для его вести о Господе Любящем. Казалось, святой Димитрий вернул в Солунь времена апостольские: город стал Христов.

Внимание императора тогда было отвлечено войной в Причерноморье. Но вот, возвращаясь из похода, тиран Максимиан узнал, что молодой солунский наместник оказался христианином, – и впал в бешенство. Император повернул войска на дорогу в Солунь, чтобы лично расправиться со святым Димитрием и христианской общиной города.

Удостоверившись, что донос на святого Димитрия соответствует истине, император бросил его в темницу, а сам предался гнусному языческому развлечению: устроил гладиаторские бои. Поклонникам демонов, таившихся в идольских капищах, доставляло извращенную радость присутствовать при сценах человекоубийства, видеть льющуюся кровь, слышать стоны и предсмертные хрипы людей. Нечестивый Максимиан был очень жаден до подобного рода зрелищ.

Среди профессиональных убийц-гладиаторов был один боец, германец Лий, которым император особенно гордился. Этот «чемпион № 1» кровавых игрищ описывается так: «Сей Лий был вторым Голиафом: ростом он превосходил всех людей, видом и характером был подобен зверю, а голос его походил на рев рыкающего льва. От самого взгляда его и голоса трепетали все смотревшие на него. Крепость его тела была удивительна, а сила непобедима, ибо духи нечистые обитали в нем, и вследствие сего никто не мог устоять перед ним. Уже он убил бесчисленное множество людей храбрых и сильных и был весьма любим царем Максимианом. Так как сам царь никак не мог насытиться человеческой кровью, то он и любил того, кто всю свою телесную силу обратил на пролитие человеческой крови».

Этого-то своего любимца-убийцу нечестивый император решил сделать орудием расправы с солунскими христианами, совместив зверскую потеху гладиаторских боев с уничтожением последователей Распятого.

Посреди города был сооружен помост на столбах, под которым воткнули острием вверх множество копий. На помосте стоял могучий Лий, и туда же воины одного за другим силой волокли христиан, чтобы они сразились со свирепым «чемпионом». Устоять против Лия не мог никто – он сбрасывал побежденных с помоста вниз, на острые копья, и пронзенные люди умирали в мучениях.

Кровожадный император и его приближенные смаковали это зрелище, а христиане тяжко скорбели, видя смерть своих братьев. Среди них был святой юноша Нестор, достойный ученик святого Димитрия. В его сердце вспыхнула решимость положить конец надругательству, сразиться с Лием и во имя Господне посрамить его силу. Но прежде чем вступить в поединок, святой Нестор пошел в темницу к своему наставнику, чтобы испросить его молитв и благословения на подвиг.

А святой Димитрий, заключенный в узилище, с великой духовной радостью ждал мученического венца. Сначала диавол пытался устрашить исповедника: обернулся скорпионом и хотел ужались его. Но святой Димитрий бесстрашно наступил на врага со словами псалма Давидова: На аспида и василиска наступишь; попирать будешь льва и дракона (Пс. 90, 13). И вот: мужественный страстотерпец удостоился явления Ангела Божия, ободрившего его. Ликуя, воскликнул святой Димитрий:

– Радуюсь о Господе и веселюсь о Боге Спасе моем!

Так, стоя на пороге Небесного Царства и предвидя близящиеся события, выслушал святой Димитрий взволнованный рассказ своего ученика о зверствах Лия. Благословляя юношу на единоборство с могучим гладиатором, святой Димитрий предсказал ему: «Лия ты победишь и будешь мучим за Христа».

Когда из толпы солунян вышел хрупкий безбородый юноша и заявил о своем желании сразиться с Лием, император удивился. Жестокий Максимиан почувствовал даже что-то вроде жалости к этому юнцу, бывшему слишком легкой добычей для свирепого германца. Но на попытку отговорить его от поединка святой Нестор отвечал: «Если я мал и немощен, то велика и непобедима сила Христа моего, на Коего я надеюсь и во имя Коего хочу побороться с этим исполином».

Услышав ненавистное для него имя Спасителя, император заскрежетал зубами и приказал юному христианину немедленно отправляться на помост. Лий, поигрывая мощными бицепсами, встретил своего худенького соперника насмешками и с хохотом стал наступать на него. Святой Нестор оградил себя крестным знамением. Затем произошло невероятное: юноша «схватил великана, к