textarchive.ru

Главная > Книга


Наконец, уже двадцатилетним, Варфоломей заговорил с родителями о своем желании – самом заветном, давно созревавшем в нем. Он хотел уйти в монахи и просил у отца и матери благословения на этот путь. Но праведные Кирилл и Мария были стары и немощны: им тяжко было оказаться без опоры на старости лет. Они молили сына подождать: недолго оставалось им жить на земле, пусть похоронит их – и тогда принимает ангельский иноческий образ, и да будет с ним благословение родительское. Варфоломей послушался: он остался покоить старость отца и матери.

Во внешне сходном положении другой великий русский подвижник, преподобный Феодосий Печерский, отказался повиноваться матери и бежал из родного дома. Но там было иное. Мать святого Феодосия пыталась стать между ним и Богом: требовала, чтобы он не позорил их знатный род отречением от мирских благ, понуждала жениться, насильно втягивала его в мирскую суету. Преподобный Феодосий отверг послушание земной матери ради высшего долга, послушествуя зову Отца Небесного. А Преподобный Сергий Радонежский рос в святой семье. Праведные Кирилл и Мария не только не препятствовали святым стремлениям сына, но вдохновляли его в благочестии. Не в противоречии, а в единении с любовью к Богу была его любовь сыновняя. В такой семье попрать священное чувство к родителям ради спешки к высшим подвигам – это было бы надрывом, страстью, грехом, противным трезвенному духу Православия и велениям Господа Человеколюбца. Как ни горяча была жажда Варфоломея скорее вкусить иноческой жизни, эту жажду укрощала любовь к ближним. Да ему и не нужно было торопиться.

Жизнь Варфоломея в родительском доме не отличалась от монастырской. Молитва и пост, послушание и труд – все как в обители. При этом гармонию маленького семейного «монастыря» не нарушали нередкие среди монашествующих несогласия и нестроения; кровное родство способствовало духовному единству; взаимная любовь укрепляла общее боголюбие. Чего не хватало Варфоломею для вожделенного монашеского звания? Только иноческого обета-клятвы отречься от мирских благ и всецело посвятить себя Всевышнему. Такую клятву Варфоломей давным-давно принес в своем сердце. Иноческий постриг важен бесповоротностью, неотменяемостью, но и до него боголюбивый юноша был тверд на своем высоком пути. Не по букве, но по духу он был истинным монахом с младенчества, еще во чреве праведной матери, воспринявшей подвиг молитвы и поста ради благодатного ребенка.

В том же веке, когда просиял на Руси Преподобный Сергий, в просвещенной Византии возникло учение исихазма. Одним из основоположников исихазма считается святитель Григорий Синаит: он и его последователи достигали чистоты сердца, приводящей к Божественным созерцаниям, через постоянное хранение памяти о Боге. Основой подвигов исихастов была так называемая умная молитва или умно-сердечное делание: непрестанным повторением молитвы Иисусовой – не механическим, но осознанным разумом и заполняющим сердце – они отсекали от себя греховные соблазны, всей душой обращаясь к Богу. На самом деле, подобной же была практика древнейших святых отцов; только те использовали иные краткие молитвы. Так, один подвижник постоянно повторял вопрос: «Что будет?» – приводя себе на ум адские муки грешных и Небесное счастье праведных. Этому древнему духовному опыту исихасты придали богословскую отточенность и тщательно исследовали как пути, приводящие делателя к совершенству, так и многие опасности, подстерегающие его на этом пути. Лучшей основой умно-сердечного делания явилась молитва Иисусова: Господи Иисусе Христе, Сыне Божий, помилуй мя, грешнаго, в которой каждое слово исполнено великого смысла и при этом содержится страшное для демонов имя Спасителя нашего Иисуса Христа. Умно-сердечное делание оказалось столь прочной броней от бесовских козней, что позволяло делателям сохранять высокий покой даже среди мирской суеты. Так из школы святителя Григория Паламы произошло движение лаиков – иноков в миру, не принимавших монашеского пострига, но и среди обычных земных дел хранивших высочайшее благочестие. На Руси исихазм был воспринят Преподобным Сергием Радонежским и его школой. Впоследствии преподобный Серафим Саровский предлагал мирянам для достижения совершенства (то есть святости) «облегченный вариант» исихазма – среди любых дел до полудня повторять молитву Иисусову, а во второй половине дня – молитву Матери Божией: Пресвятая Богородица, моли Бога о нас.

Лаиком в исихастском смысле юный Варфоломей являлся задолго до того, как узнал византийскую теорию. Молитва его была непрестанной. Поэтому, удалившись в Радонежские леса, он сумел отразить бесовские наваждения – бил супостатов призыванием Господа Иисуса Христа и стихами из псалмов. Но не одно это умение помогло ему выстоять в прямом поединке с силами зла, неизбежном при высочайшем подвиге отшельничества. Такой уединенный подвиг выдерживают только иноки, предварительно закаленные долгим пребыванием в общежительном монастыре. По слову преподобного Нила Синайского: Как не бывшее в деле золото, вложенное в плавильную печь, делается чище, так и новоначальный монах, переплавив нравы свои в обители, делается светлым посредством опыта терпения. Приказаниями братий обучается он послушанию, а наказаниями наказующего аввы уготовляется иметь вкорененным долготерпение. Старцы очень одобряют отшельничество, когда оно бывает в свое время, то есть когда кто приступает к нему, усовершившись в добродетели в общежитии.

Отшельничество сразу оказалось по плечу молодому Варфоломею только потому, что домашняя «обитель» заменила для него житие среди иноческой братии. Он пребывал в послушании праведным родителям своим, претерпел и наказания наказующего аввы, тем более полезные для его души, что перенес их без вины, за свои невольные неуспехи в учебе. От любящих родителей принимал он наказания, как от Самого Небесного Отца, и так возлюбил смирение в уничижении. В своей святой семье Варфоломей прошел замечательную школу. Настоятель монастыря призван являться для братии как бы отцом и матерью: будущий Радонежский игумен учился у праведных Кирилла и Марии мудрой родительской любви. На себе испытал он материнскую заботливость и нежность, тонкое понимание духовной жизни сына. У отца учился он расширению сердца – ведь праведный боярин Кирилл был муж cовета, государственный деятель, и болел бедами необъятной Руси. От отца – «игумена домашнего монастыря» – перенял будущий Всероссийский игумен дар сострадания всему своему Отечеству. Из святого родительского дома вынес он милосердие к бедным и страждущим, любовь к странникам. Родительская просьба подождать с принятием монашества для их сына-послушника означала, что ему еще рано покидать «общежитие». Как монах не может уйти в пустыню без благословения игумена, так и Варфоломей не мог уйти в иноки без благословения родительского.

Молодому боголюбцу недолго пришлось сдерживать свое стремление к уединению с Господом. По примеру многих князей и бояр тех времен, праведные Кирилл и Мария незадолго до кончины приняли иноческий постриг в Хотьковской Покровской обители и в монастырских стенах отошли ко Господу. Проводив любимых родителей в последний земной путь, Варфоломей мог предаться высшим подвигам благочестия. Бог послал ему в этом подспорье: в том же Хотьковском монастыре тогда же оказался и его старший брат Стефан, уже принявший монашество.

Стефан стал иноком после постигшего его горя – скоропостижной кончины жены. Верный своей любви к почившей супруге, глубоко благочестивый человек, он искал утешения в Боге. И до своей беды Стефан был ревнителем боголюбия. Теперь острая его скорбь требовала подвигов труднейших и высочайших, которые помогли бы претерпеть сердечную боль. Поэтому так по душе пришлось Стефану предложение младшего брата уйти вместе с ним в лесные дебри на пустынножительство.

Варфоломей любил и почитал Стефана. В родительском доме, где твердо соблюдалась семейная иерархия, он навык послушанию не только отцу и матери, но и старшему брату. По смирению, Варфоломей считал его несравненно выше себя во всех отношениях. А Стефан действительно заслуживал уважения: он обладал пылкой верой, глубоким умом, мужеством. Казалось, что могло быть для Варфоломея лучше, чем такой сподвижник – родной и любимый, имеющий богатый жизненный опыт, уже облеченный в иноческий образ, могущий ободрить и наставить? Виделось, что за широкой спиной Стефана будет Варфоломей в безопасности от искусов пустыннического жития. Однако вышло иначе. Младший оказался духовно сильнее старшего.

Среднеазиатский подвижник архимандрит Борис (Холчев) говорит о Преподобном Сергии: Святая Церковь называет его воином Христа Бога. Почему? Ведь он никогда не был на войне. Он вел другое сражение. Преподобный Сергий от юности понимал, что для того, чтобы избавиться от рабства диаволу, чтобы сбросить оковы греха, нужна борьба неустанная. Воином он именуется потому, что вел борьбу с темными силами, и на эту борьбу получил дар Всесвятого Духа.

II. Друг радонежского медведя.

Маковица (то есть Макушка) – так назывался холм, поросший высокими деревьями, затерянный в глубине Радонежских лесов. С незапамятных времен в народе знали, что это место таинственное; в летописи о нем сказано: глаголет же древний, видяху на том месте прежде свет, а инии огнь, а инии благоухание  слышаху. Сюда-то и пришли Степан и Варфоломей в поисках отшельнического уединения; и Маковица полюбилась им. Всероссийский игумен даже в вечности помнит эту тихую лесную колыбель своего духа: в чудесных явлениях из Небесного Царства он называет себя не громким именем Радонежский, но аз есмь Сергий Маковский.

С приходом двух братьев по крови и духу, Стефана и Варфоломея, ожила тихая Маковица. Приученные в отцовском доме к мужской работе, в два топора рубили они вековые сосны, тесали бревна, ставили келлии. Распоряжался всем Стефан, старший. Он же решал на Маковице главные, духовные вопросы.

Когда они сделали заветное – на своем лесном холме построили храмик, Варфоломей спросил старшего брата: во чье имя будет освящен этот дом Божий? Стефан отвечал строго и назидательно: уж это-то ты должен сам понимать, ведь тебе было предсказано: будешь некогда учеником Святой Троицы и многих научишь веровать во Святую Троицу. Стефан хорошо помнил о чудесах, бывших с младшим братом, и упрекал его в забвении Небесных знамений. Тогда Варфоломей признался: и его затаенной надеждой было освятить церковь во имя Пресвятой Троицы, а спрашивал ради его послушания старшему. И вот, Господь Бог не лишил его исполнения желания сердечного.

Стефан, как старший, ходил в Москву к святителю Феогносту за благословением на освящение храма; он нашел в одном из ближних сел иерея в игуменском сане, который согласился освятить лесную церковь и в дальнейшем иногда посещать ее для совершения Божественной литургии. В совместном подвиге двух братьев Стефан главенствовал. Он мог считать себя, да и в действительности являлся главным основателем скита на Маковице. Еще очень долго Преподобный Сергий-Варфоломей в его глазах оставался только «младшим братишкой» (потому-то однажды впоследствии, уязвленный бесами самолюбия и раздражения, воскликнул он: «Кто здесь игумен? Кто основал сие место?», – когда один из радонежской братии сослался на игуменский авторитет Преподобного Сергия. Что же, известно: и святые падали. То было падение преподобного Стефана, из которого восстал он через покаяние).

В начале жизни на Маковице Стефан действительно являлся опорой совместного подвига двух братьев, его присутствие и руководство укрепляли Варфоломея. Но вот кончились горячие работы по строительству, скит был создан, потекли дни собственно отшельнического жития в молитве и бдениях – и Стефан сник. Он недолго пробыл в Хотьковском монастыре и не успел закалиться в иноческом терпении. Он покинул яркую и бурную, переполненную событиями мирскую жизнь, и перед его мысленным взором то и дело рисовались картины пиров и битв, в которых он участвовал, звучали речи думных бояр о судьбах Руси, тревожащие ум и сердце. Усилием воли отталкивал подвижник от себя эти видения, но они вновь вторгались в его сознание, рассеивая молитву, разрушая возводимые им вокруг себя стены Богомыслия. За картинами прошлого следовали чувства тягостные и гнетущие, придавливающие душу, но это было еще не самое худшее в его состоянии.

Стефан пошел в монахи с горя, а земная скорбь далеко не лучший советчик при принятии ангельского образа. На прямой путь иночества выводит обычно чистое боголюбие, а не житейские беды, и часто те, кто покидает мир из-за каких-то несчастий, оказываются неспособными к иноческой жизни. Монашество не лекарственный пластырь от горя, а особое призвание свыше. Случай Стефана был редкостный: этот ревнитель был призван Промыслом Божиим через земную утрату, но как трудно было ему следовать своему призванию! Милый образ покойной жены оставался кровоточащей раной в его сердце. И во сне, и наяву видел он себя вместе с любимой, мучительно вспоминал тихие семейные радости, нежные слова, свет своего домашнего очага. Вспоминал он и плод их любви: двух детей-малюток, оставленных им на попечение брата Петра. И не было рядом со Стефаном старшего, духовного наставника, который бы сумел смягчить горечь его утраты, научить, как повенчать земную любовь с любовью бессмертной.

Стефан чувствовал, как душу его сдавливает леденящее одиночество Маковицы. От печали мертвела его молитва, каменело сердце: бесконечно далеким и безучастным казался Бог. Рядом был Варфоломей, его любовь и участие порой согревали душу Стефана, в совместных молитвах с этим вдохновенным юношей порой возвращались к Стефану былое умиление и пламенное стремление к Всевышнему. Но разве мог «младший братишка» по-настоящему укротить его тоску? Глядя на неизменно светлое и мирное лицо Варфоломея, Стефан подчас думал с раздражением: «Хорошо ему! В миру он ничего не имел и ничего не терял, теперь легко ему возноситься к Небу!» Изредка появлялся на Маковице самый младший, «служка» своих братьев-подвижников Петр, приносивший им запас хлеба на несколько месяцев. Стефан бросался к нему, жадно расспрашивал о своих маленьких сыновьях, воспитывавшихся в семье Петра. Тот охотно рассказывал, и от этих новостей еще больнее воспалялись сердечные раны Стефана. Наконец, состояние его сделалось невыносимым. От печали и скорби он перешел к постоянному унынию, приближался к отчаянию. В его рассудок все наглее внедрялись страшные помыслы маловерия, ропота, даже хулы – чудовищные мысли, от которых содрогалась его боголюбивая душа. Стефан почувствовал, что сходит с ума. Дальше оставаться на Маковице ему было нельзя. По слову преподобного Нила Синайского: Как пес покушается унести хлеб у младенца, так лукавый помысел – разумение у сердца. Монах пусть испытает себя, может ли с успехом жить в отшельничестве, и если найдет сие для себя невозможным, по недостатку сил, пусть возвратится в общежитие, чтобы иначе, не имея сил противостоять ухищрениям помыслов, не лишиться рассудка. Смирившись со своим бессилием, Стефан принял единственно правильное решение – вернуться к людям. Со слезами простился он с более стойким младшим братом, благословив Варфоломея на продолжение отшельнического подвига.

Стефан ушел в Москву, где вступил в ряды братии Богоявленского монастыря. Там Господь послал утешение его мятущейся душе. Духовно опытные старцы наставили его, как смирять горечь временных земных утрат надеждой на вечную, небесную встречу, как щитом молитвы ограждаться от призраков прошлого, как радостью о Царстве Божием побеждать печаль временного мира. Стефан обрел отраду в подвигах благочестия и преуспел в них, изумляя своею ревностью остальную братию. Здесь, укрепляемый братской любовью сообщества боголюбцев, он оказался даже сильнее других. Он сблизился с подобным себе ревнителем – иноком Алексием, будущим Святителем Московским, великим святым. Замечательные дарования, благочестие и ум Стефана были оценены. Его избрали архимандритом Богоявленского монастыря, он стал духовником великого князя Симеона Гордого и знатнейших русских вельмож. Высоко сделалось поприще Стефана, некогда споткнувшегося на скромной лесной «макушке», откуда еще круче открывалась тропа в Небеса.

Но как же страшна должна была быть жизнь на тихой Маковице, если даже ревнитель Стефан ее не выдержал! Варфоломей оставался совершенно один, затерянный в лесной глуши. Некому было ободрить его, некому было помочь в случае душевных смятений. В сумерках зловещими становились очертания деревьев, чудились отовсюду подкрадывающиеся хищные тени. Не человеческую речь, а завывания ветра, вой и рев диких зверей слышал он.

Менялись времена года: то жара, то сырость, то мороз терзали его тело. Под вечер он размачивал в воде кусочек хлеба, черствого до окаменения, – это была вся его дневная пища. На час-полтора, прислонившись к бревенчатой стене келлии, забывался он сном – это был весь его отдых. Он продолжал рубить лес, корчевал пни, работал на огороде, выстругивал мелкие поделки из дерева – все его «развлечения». Во всем и надо всем была молитва. Таково было житие отшельника.

Рядом с Варфоломеем уже не было старших, да и вообще никаких свидетелей его подвигов не было. Когда тело изнемогало, гудело и разламывалось от трудов, так соблазнительно и простительно казалось позволить себе маленькие поблажки: чуть-чуть побольше сна, лишнюю корочку хлеба... С таких неприметных отступлений нередко начинается падение подвижника: сегодня чуть-чуть, завтра еще немного, а там приходит разленение, наступает расслабление, гаснет ревность по Богу – и начавший делать себе поблажки в мелочах кончает бегством в греховный мир. Но Варфоломей не ослаблял, а все более строгим делал свое житие. С детства он ходил не пред людьми, а пред Богом, и ему не нужно было иных «одобрителей и поощрителей». Всей своей предшествующей жизнью лаика он стяжал не просто постоянную память о Боге, а живое чувство Богоприсутствия.

Молодой русский подвижник еще не знал учения святителя Григория Синаита, но в совершенстве воспринял завет Священного Писания: Всякое дыхание да хвалит Господа – и усвоил уже знакомые ему слова святителя Василия Великого: Не теряй веры, имея пред очами Христа, ради тебя все претерпевшего, и зная, что ради Христа и тебе должно претерпеть зло. И победишь при этом, потому что следуешь за Победителем Царем, Который хочет, чтобы и ты стал участником Его Победы. Итак, вся жизнь твоя да будет временем молитвы. По сути, исихастская практика непрестанного молитвенного делания естественна для каждой благочестивой души. Простейшие формы исихазма проявлялись и в древнейшей Руси. Так, еще князь Владимир Мономах писал в наставлении своим детям: Чем без толку на коне ехать, – езжай, да повторяй: «Господи, помилуй!» Таким «стихийным» исихастом являлся Варфоломей на своей Маковице еще задолго до того, как стал Радонежским игуменом, и, переняв у Византии во всех тонкостях науку умно-сердечной молитвы, прививал этот духовный опыт своей братии.

Жизнь отшельника кажется однообразной: изо дня в день – все те же труды, бдения и поклоны, все те же слова молитв. Легкому и стремительному, склонному к блужданиям человеческому уму так просто «наскучить» этой внешней одинаковостью делания – и вот, пока уста произносят священные слова, ум начинает витать по просторам мира, отвлекаясь на предметы поначалу безобидные, потом все более соблазнительные, пока не погрязнет в каком-нибудь греховном тупике. Такое «молитвоговорение» при рассеянии помыслов только прогневляет Бога. Молитвенное общение с Господом (в чем и заключается смысл монашества) требует высочайшей сосредоточенности. Молитвенник должен укоренить свой разум в Боге, сделать его неподвижным, ибо неизменяем Превечный Создатель. Строгим и пугающим кажется это понятие – неподвижность ума, но не в блужданиях, фантазиях и мечтаниях, а именно в таком неколебимом устремлении ума к Небу постигается сладость молитвы, открываются не сравнимые ни с каким мирским «разнообразием», все новые и новые глубины неисчерпаемой Божественной Любви. Внешне тусклая жизнь молитвенника по внутреннему содержанию бесконечно богаче самой пестрой мирской жизни. Господь уже даровал Варфоломею счастье небесных озарений и созерцаний, а высокая душа, приобщившись к этой Божественной пище, желает только ее и становится нечувствительной ко всем земным приманкам. Варфоломей пламенел в молитве постоянной и незыблемой, и чем больше вкушал Небесного Света, тем сильнее жаждал его. Эта молитва совершенного боголюбия делала его неуязвимым для посторонних помыслов, подобных тем, которые изгнали с Маковицы его брата Стефана.

Мужая в добродетели терпения, Варфоломей никогда и ни с чем не спешил. Два года испытывал он себя в отшельничестве, но все еще медлил с принятием иноческого звания. С детства ощущал он это как свое призвание и предназначение; родители перед своей кончиной благословили его на этот путь, но в смиренной душе оставался вопрос: достоин ли он? Истинное монашество есть образ земного Небожителя, чуждого и высшего всего мирского. От страннолюбивых родителей Варфоломей унаследовал благоговейный трепет перед этим образом; вспоминал он и Ангела Божия, явившегося ему в обличии черноризца. Горячо было желание Варфоломея называться иноком, но торопливость даже в священных делах всегда содержит в себе примесь страсти – неочищенного чувства, противного совершенному боголюбию. Варфоломей ждал, когда Сам Господь сподобит его ощутить в себе силы для иночества, медлил, чтобы исполнить волю не свою, а Божию. Наконец, он почувствовал: по благодати Господней ничто не может ни взволновать, ни устрашить его. Продолжая считать себя недостойным, но уповая на помощь Всевышнего, наконец он понял: настал Божий срок для принесения им иноческих обетов.

Тот же игумен Митрофан, который освятил лесной Троицкий храм и изредка совершал там богослужения, постриг в иноки молодого отшельника. Это произошло в день памяти святых мучеников Сергия и Вакха; в честь одного из них Варфоломей получил новое, иноческое свое имя – Сергий. Это имя знаменовало второе рождение его на земле, рождение в ангельском образе. Варфоломей значит: Сын утешения – истинным утешением сбылся он для праведных своих родителей, с детства утешал Самого Всевышнего своим смирением, благочестием и любовью. Теперь он получил имя Сергий – Высокий, призван был к высочайшему поприщу, и высоко просияла над Русью слава его.

Небесный покровитель молодого русского инока – римский мученик Сергий некогда победил своим мужеством жестоких гонителей. Он был одним из первейших вельмож при дворе императора-язычника, но ради Христа Господа презрел все земное, сказав: Временной славы я не ищу, ибо надеюсь быть удостоенным от Спасителя моего истинной и Вечной жизни в Небесной Славе. Подобно ему, Варфоломей забыл свое знатное боярское происхождение и бросил земное имущество ради служения Богу. Святого мученика Сергия палачи обули в железные сапоги с острыми гвоздями, пронзавшими его ноги, и так гнали из города в город, но он и среди страданий продолжал славить Христа Сладчайшего. Так и Радонежский подвижник добровольно обрек себя на жестокое житие в лесной чащобе, препобеждая голод и жажду, жару и мороз хвалою Всевышнему. После мученической кончины Сергия на его могиле стали совершаться дивные дела: в день его памяти на это место во множестве стекались отовсюду дикие звери, словно обретшие райскую кротость; мирные к людям и между собою, торжественно обходили они гробницу мученика, а затем удалялись. Обращаясь к нему, Церковь взывает: Молитвами святого Сергия да укротит Господь ярость врагов наших, как некогда укротил лютость сих диких зверей – во славу Свою во веки. Мученик Сергий восторжествовавший над палачами-язычниками, по кончине укрощал свирепость диких животных. Такой Небесный покровитель был дан русскому отшельнику Сергию, дабы побеждал он и опасности от диких лесных зверей, и лютость худших из палачей – всезлобных демонов.

Иноческое одеяние стало броней Варфоломея-Сергия в страшной битве. Господь вывел избранника Своего на новый подвиг. Уже не лукавыми нашептываниями, соблазнительными картинками, томительными ощущениями или запугивающими призраками, а с открытым забралом готовилась выступить против него вселенская злоба. Для неподготовленного (точнее – для несвятого) человека вид абсолютного зла невыносим... Являвшиеся в средние века рогатые и хвостатые уродцы или нынешние «инопланетяне с НЛО» – это лишь фальшивые личины, маски материализующихся духов злобы. Никакое человеческое воображение, никакие «фильмы ужасов» и «романы кошмаров» не могут дать представления о действительной чудовищности выходцев из адских глубин. Мы и не подозреваем, какие бездны мерзости и жестокости кроются под услаждающими нас нечистыми удовольствиями, даже так называемыми мелкими грешками. За приманчивой «рекламой» – ложью и лестью бесовской – клубится нестерпимый ужас геенны. Два духовных мира – ангельский и демонский – по противоположным причинам остаются невидимыми для людей. Сознание, замутненное грехом, не выдержит Божественных сияний – при явлении Ангела грешник будет сожжен Светом. Душа, не защищенная броней святости, не устоят против видений преисподней – при явлении демона слабый человек будет сожжен мраком (для погибших грешников эта пытка беспросветным адским огнем продолжается вечно). Даже великие подвижники, делавшиеся по неосторожности игралищем бесов, выходили из таких схваток с искалеченными телами и глубокими душевными ранами. Поэтому, оберегая еще могущих спастись людей от преждевременной смерти, Господь как бы завесой оградил нашу земную жизнь от духовных миров. Только доблестнейшим из Своих воинов ради закалки их отваги попускает Господь вступить в прямые поединки с адскими легионами. Ужас таких встреч, попущенных Богом, довелось испытать Маковскому отшельнику.

Однажды ночью, когда молился он в своем Троицком храме, внезапно расступились стены и ворвался сам диавол во главе своего свирепого сонмища, скрежеща зубами, угрожая подвижнику лютой смертью. Вот когда понадобилось молодому иноку Сергию все его мужество, вот когда пригодилась накопленная им многолетняя практика непрестанной молитвы. Отвратившись от вражеского полчища, он мгновенно припал за защитой к Возлюбленному Господу. И его просвещенный разум, хотя и не вооруженный еще молитвой Иисусовой, среди множества священных слов тут же нащупал верное оружие. Да воскреснет Бог и расточатся врази Его! – из глубины сердца воскликнул подвижник, осенив себя крестным знамением. И хвастливые демоны тотчас трусливо бежали, пораженные грозным для них видением Христа – Победителя смерти и ада.

Некий символ был явлен в этом нашествии темных сил на храм Пресвятой Троицы во время молитвы будущего Всероссийского игумена. Демоны явились в остроконечных шапках и одеждах литовских – в доспехах западных вояк, уже начинавших тревожить Русь. Но, казалось бы, гораздо «уместнее» было бы им облачиться в ордынские костюмы: ведь это ордынцы тогда сеяли страх на Русской земле, это они сожгли под Ростовом отчий дом Варфоломея и заставили его семью покинуть родные края, это они давили Русь жестокими набегами и грабительской данью. Но нет: не с Востока, а с Запада надвигались на Русскую землю коварнейшие и лютейшие враждебные полчища. Явление демонов в западных нарядах было знамением, указывающим, каким врагам должен будет противостоять в урочное время Преподобный Сергий, нисходя с Небесных высот на защиту земного отечества.

После первого своего поражения наглые бесы дерзнули еще раз потревожить молодого инока Сергия в его уединении. Но уже некоторая растерянность была в этом нашествии: не раздавить ужасами воина Христова, а поколебать его «умственными доводами» стремились лукавые духи, восклицая: Что желаешь обрести в этом лесу? Место сие пусто и непроходно для человеков; не боишься ли умереть здесь от глада или от руки душегубцев? Вот и звери плотоядные витают окрест тебя в пустыне, алчут растерзать тебя; и мы тебе здесь многие скорби и страхи творить будем. Если не хочешь умереть напрасною смертью, немедля беги! Ничего не отвечал Варфоломей коварным врагам, но припал к Господу с молитвой, молитвой слезной. Всевышний не оставил верного Своего. По слову жития, Божественная сила внезапно осенила его, и рассеялось полчище бесовское; сердце же его исполнилось сладостью духовной, ибо он уразумел милость Божию, что ему дана впредь и навсегда победа над врагами. Бог даровал подвижнику непобедимое оружие: облек его в преподобие и правду.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким) (4)

    Документ
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Земля потомков патриарха Тюрка. Духовное ... многочисленными межнациональными и межрелигиозными конфликтами. Митрополит Бишкекский и СреднеазиатскийВладимир глубоко изучил и обобщил историю ...
  2. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким) (3)

    Книга
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Слова в дни памяти особо чтимых ... (близ Шаша – Ташкента), первоначально к Среднеазиатской Церкви относилась и митрополия Шины (Китая), позднее в Чуйской ...
  3. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким) (1)

    Документ
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Слова в дни ... из славных имен в истории Ташкентско-Среднеазиатской епархии. Еще до революции он ... Главный храм нашей отдаленной Среднеазиатской епархии – Ташкентский кафедральный собор создан в ...
  4. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким)

    Документ
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Слово, растворённое любовью. Святейший Патриарх ... архипастырском служении Церкви и народу. Архиепископ Ташкентский и СреднеазиатскийВЛАДИМИР. Восстанет из пепла и бездны греховной ...
  5. Митрополит ташкентский и среднеазиатский владимир (иким) (2)

    Документ
    МитрополитТашкентский и СреднеазиатскийВладимир (Иким). Слова в ... а не угрозой гонений. В Ташкентской и Среднеазиатской епархии помнят подвизавшихся здесь несколько ... во главе с замечательным среднеазиатским подвижником архимандритом Серафимом ( ...

Другие похожие документы..