textarchive.ru

Главная > Документ


Глава/

утро жизни.

ПЕРВЫЕ ЛИТЕРАТУРНЫЕ ОПЫТЫ

«Счастье быть писателем родным, националь­ным в лучшем смысле слова, тем, под трудами которого может смело стоять подпись русскими буквами <:...:>. Не знаю я, куда направится путь, и смогу ли я что-либо сделать нужное. Но многое болит в душе, и хочется го­ворить, говорить, говорить горячо и с открытой душой. Хочется быть работником не только слова звучащего и размеренного. Хочется вырвать из себя клокочущее. Будить безразличие и пустоту вокруг <-..>, говорить понятное и сильное и быть выразителем родного и нуж­ного...»1.

Эта страстная исповедь Ивана Сергеевича Шме­лева вспоминается, когда знакомишься с его творчеством. Лучшие его произведения отличает то, чем всегда была сильна русская классика: гуманизм, страстная убежден­ность в конечном торжестве идеалов добра и справед­ливости, красота нравственного чувства, глубинная, выстраданная любовь к России и ее народу, о слож­ностях жизни, противоречивых исканиях и радостях ду­ховных прозрений которого он с великолепным мастер­ством поведал в романах, повестях, рассказах.

Истоки творчества любого писателя во многом свя­заны со сказочной «страной», которая называется Дет­ством, т. е. с теми условиями, в которых формируется будущий художник. Жизненная и творческая биография И. Шмелева — ярчайшее тому подтверждение.

Каждый выдающийся русский писатель является сы­ном всей необъятной земли, имя которой — Россия. Но у каждого внутри этого духовного и географического пространства имеется заветное место, свое Михайловское или Ясная Поляна, без которого он не смог бы «до при­

страстия любить Отечество» (Л. Толстой). Было такое место и у И. Шмелева. Это — Замоскворечье, один из старых и некогда самых живописных уголков столицы, где Москва-река делает напротив Кремля крутой извив от Воробьевых гор. Здесь, на Большой Калужской ули­це, в доме № 13, 21 сентября (3 октября) 1873 года ро­дился будущий писатель, здесь он провел первую, луч' \шую половину своей жизни. Сюда, на свою малую ро­дину, он будет постоянно возвращаться благодарной и благоговейной памятью: «...Внизу тихая белая река, кро­хотные лошадки, сани, ледок зеленый, черные мужики, как куколки. А за рекой, над темными садами,— солнеч­ный туманец тонкий, в нем колокольни-тени, с крестами в искрах,— милое мое Замоскворечье» («Лето Господне»).

Род Шмелевых берет свое начало из государственных крестьян Московской губернии. «Мои предки,— вспоминал И. С. Шмелев,— сами чуть-чуть «исторические». Один из них (читал в старинных актах) бился за старую ве­ру в Успенском соборе и на «пре» при царевне Софии:

она велела спорщиков разгонять батожьем. Читал я и смеялся, написано: «Шмелев из начетчиков». Думаю, из нашего рода: наш род из Гуслицкой волости. Богород­ского уезда. Московской губернии, самого гнезда старо­обрядческого, Морозовского» 2.

Накануне Отечественной войны 1812 года прадед пи­сателя Иван Шмелев переехал с молодой женой Устиньей из Гуслиц в Москву, где занялся торговлей лесом и щеп-ным товаром. Дело его пошло особенно успешно после изгнания Наполеона, так как Москву после пожара надо

было отстраивать заново.

После смерти прадеда его сын, тоже носивший имя Иван (в шмелевском роду из поколения к поколению пе­реходили два мужских имени — Иван и Сергей), продол­жил его дело, брал подряды на строительство домов и других хозяйственных сооружений. В частности, ему при­надлежит честь постройки деревянного Крымского моста через Москву-реку, который в 1873 году был заменен металлическим. Предпринимательская деятельность де­да Ивана окончилась, к сожалению, почти полным кра­хом из-за нежелания дать взятку влиятельному чинов­нику. Об этом мы узнаем из автобиографии писателя:

«На постройке Коломенского дворца (под Москвой) он потерял почти весь свой капитал «из-за упрямства»— отказался дать взятку. Он старался «:для чести» и го-

ворил, что за стройку ему должны кулек крестов при­слать, а не тянуть взятки. За это он поплатился: потре­бовали крупных переделок. Дед бросил подряд, поте­рял залог и стоимость работ. Печальным воспомина­нием об этом в нашем доме оказался «царский паркет» из купленного с торгов и снесенного на хлам Коломен­ского дворца.

«Цари ходили! — говаривал дед, сумрачно посматри­вая в щелистые, рисунчатые полы.— В сорок тысяч мне этот паркет влез! Дорогой паркет3»...

Внезапное разорение подорвало здоровье деда Ивана. Он умер тридцати с лишним лет, оставив в наследство единственному сыну Сергею, отцу будущего писателя, лишь большой каменный дом на Калужской улице, три тысячи рублей наличными, да сто тысяч долгов.

Шестнадцатилетний Сергей решил во что бы то ни стало поправить материальное положение семьи. Он быстро научился ведению дел от старшего конторщика Василия Васильевича и спас семью от банкротства.

«Отец не кончил курса в Мещанском училище,— сви­детельствует писатель.— С пятнадцати лет помогал де­ду по подрядным делам. Покупал леса, гонял плоты и барки с лесом и щепным товаром. После смерти от­ца занимался подрядами: строил мосты, дома, брал подряды по иллюминации столицы в дни торжеств, дер­жал портомойни на реке, купальни, лодки, бани, ввел впервые в Москве ледяные горы, ставил балаганы на .Девичьем поле и под Новинском. Кипел в делах. Дома его видели только в праздник»4.

Сергей Иванович Шмелев был по-своему незауряд­ной личностью. Сметливый от природы, энергичный, предприимчивый, хороший семьянин, он отличался огром­ным жизнелюбием, веселым нравом, общительностью, добротой. Кошелек этого небогатого купца был всегда открыт для бедноты и для церковных нужд — в пер­вую очередь, для своего приходского храма Казанской иконы Божьей Матери. «Это был человек, который лю­бил давать»,— скажет о своем отце И. Шмелев в посвя­щенной его памяти повести «Светлая страница» (1910). Как об известном в Москве человеке, любимце многих ее жителей, упоминает о С. И. Шмелеве в своем рома­не «Юнкера» А. И. Куприн. Сергея Ивановича вместе с его плотниками представили однажды даже царю Алек­сандру II за прекрасно сделанную деревянную оснастку

при строительстве храма Христа Спасителя. Одному из рабочих, плотнику Мартыну, царь подарил золотой. Впе­чатляющий облик отца И. Шмелев воссоздаст потом во многих автобиографических произведениях и, в первую очередь, в романе «Лето Господне». К сожалению, Сер­гей Иванович, как и его отец, тоже рано ушел из жизни, не прожив и сорока лет: разбился, упав с лошади во время одной из деловых поездок. Последним его делом стал подряд по сооружению зрительских трибун при открытии 6 июня 1880 года памятника А. С. Пушкину на Страстном бульваре. Сергей Иванович оставил после себя пятерых детей: Софью, Марию, Николая, .семилет­него Ивана и годовалую Катю. С его смертью, после­довавшей 7 октября 1880 года, материальное положе­ние семьи настолько ухудшилось, что грозило оберну­ться полным крахом, если бы не энергичные действия его жены, Евлампии Гавриловны, дочери московского купца Г. Савинова. Она сдала два этажа дома квар­тирантам, ужесточила контроль за расходами. Продол­жали давать доход и принадлежавшие Шмелевым Крым­ские бани, прекрасно оборудованные еще стараниями главы семьи.

Евлампия Гавриловна была иной по характеру, не­жели ее. покойный муж. Неласковая, вспыльчивая, она сурово обращалась с детьми, наказывая за малейшую провинность. Особенно доставалось Ване, живому и не­поседливому мальчику, совершавшему в компании своих друзей, сына сапожника Васьки и подмастерья сироты Петьки Драпа, немало шалостей и проделок. Жена И. А. Бунина, В. Н. Муромцева-Бунина, хорошо знав­шая И. С. Шмелева, свидетельствует в своем дневнике:

«Шмелев рассказывал, как его пороли, веник превра­щался в мелкие кусочки. О матери он писать не может, а об отце — бесконечно»5. Вот почему в шмелевских автобиографических произведениях так много сказано об отце и почти вскользь, как бы нехотя — о матери. В то же время Евлампия Гавриловна, окончившая в свое время Московский институт благородных девиц, прекрас­но понимала, как важно дать детям хорошее образо­вание. И добилась этого, несмотря на скромный мате­риальный достаток.

Семья Шмелевых отличалась здоровым консерватиз­мом устоявшихся правил, привычек и взглядов, забо­той о сохранении традиций и обычаев русской старины.

1 Зап. 42ф

Домашнее воспитание привило Ване любовь к Родине и ее народу, уважение к труду.

Этому же способствовала и та особая атмосфера народной жизни, в которую с детских лет был погру­жен Шмелев. «Ранние годы,— писал он в автобиогра­фии,— дали мне много впечатлений. Получил я их «на дворе». На замоскворецкий двор отца будущего писа­теля каждую весну со всех губерний центральной Рос­сии стекались по найму сотни рабочих различных про­фессий со своими обычаями, красочно-богатым языком, преданиями, сказками, песнями, меткими присловьями. «Слов было много на нашем дворе — всяких,— вспоми­нал позднее писатель.—Это была первая прочитанная мною книга — книга живого, богатого и красочного слова. Здесь, во дворе, я увидел народ. Я здесь привык к нему и не боялся ни ругани, ни диких криков, ни лох­матых голов, ни дюжих рук. Эти лохматые головы смот­рели на меня очень любовно. Мозолистые руки давали мне с добродушным подмигиванием и рубанки, и пилу, и топорик, и молотки и учили, как «притрафляться» на досках, среди смолистого запаха стружек, я ел кислый хлеб, круто посоленный, головки лука и черные, из де­ревни привезенные лепешки. Здесь я слушал летними вечерами, после работы, рассказы о деревне, сказки и ждал балагурство. Дюжие руки ломовых таскали меня в конюшни к лошадям, сажали на изъеденные лошади­ные спины, гладили ласково по голове. Здесь я узнал запах рабочего пота, дегтя, крепкой махорки. Здесь я впервые почувствовал тоску русской души в песне, кото­рую пел рыжий маляр. И-эх и темы-най лес... да эх и темы-на-ай... Я любил украдкой забраться в обедающую артель, робко взять ложку, только что начисто вылизанную и вы­тертую большим корявым пальцем с сизо-желтым ног­тем, и глотать обжигающие рот щи, крепко сдобренные перчиком. Многое повидал я на нашем дворе и веселого, и грустного. Я видел, как теряют на работе пальцы, как течет кровь из-под сорванных мозолей и ногтей, как на­тирают мертвецки пьяным уши, как бьются на стенках, как метким и острым словом поражают противника, как пишут письма в деревню и как их читают. Здесь я полу­чил первое и важное знание жизни. Здесь я почувствовал

•любовь и уважение к этому народу, который все мог».

- Все это, жадно впитанное мальчиком в детстве и отрочестве, возникнет потом на страницах его книг. «Двор

Ю

наш,— подчеркивал Шмелев,— для меня явился первой школой жизни — самой важной и мудрой. Здесь получа­лись тысячи толчков для мысли. И все то, что застав­ляет жалеть и негодовать, думать и чувствовать, я по­лучил от сотен простых людей с мозолистыми руками и добрыми для меня, ребенка, глазами»6.

Другим важным источником постижения националь­ной жизни и красоты родного слова стала для будуще­го писателя русская литература. Чтение книг было одним из любимых его занятий. Первым навыкам чтения пяти­летнего Ваню обучила мать, которая познакомила его со стихотворениями Пушкина, с баснями Крылова, с «Ве­черами на хуторе близ Диканьки» Гоголя, с рассказа­ми Тургенева, русским'! сказками, загадками, народны­ми песнями.

«В первые годы обучения грамоте,— вспоминал Шме­лев,— сильное впечатление производили на меня басни. Читаешь про лисицу и виноград, и ярко-ярко видишь, как эта лисица смотрит, выкатив красный язык, и изо рта у ней текут слюни и горят глаза. И представляешь яркий солнечный день. То, что было заключено в буквах, оживало,- имело запах, живую форму». В отроческие годы «Короленко и Успенский закрепили то, что было затронуто во мне Пушкиным и Крыловым, что я видел из жизни на нашем дворе...».

Рано возникшее у будущего писателя «чувство на­родности, русскости, родного» окончательно утвердил . Л. Н. Толстой, произведения которого «Казаки» и «Война и мир», «закрутили и потрясли» впечатлительного под­ростка; «И помню, закончив «Войну и мир»,— писал Шмелев,— ...я впервые почувствовал величие, могучесть и какое-то божественное, что заключено в творениях писателей. Писатель — это величайшее, что есть на зем­ле и в людях. Перед словом писателя я благоговел. И тогда, не навеянное уроками русского языка, а добы­тое внутренним опытом, встали передо мною как две великие грани Пушкин и Толстой».

В гимназические годы Шмелев пережил и страстное увлечение театром и музыкой. Одно время он посещал все спектакли крупнейшего в России частного театра Ф. А. Корша. Затем его увлекла музыка. Сестра Шме­лева Мария училась в Московской консерватории по классу фортепьяно у композитора А. С. Аренского. В расказе «Музыкальная история» (1934), Шмелев вспоми-

11

нает, что, забившись в гостиной под фикус, он мог часами слушать, как она играла «Лунную сонату» Бетховена или «Бурю на Волге» Аренского. Немалую роль в этом увлечении музыкой сыграла подруга сестры по консер­ватории, голубоглазая полячка Зося, в которую влюбил­ся подросток Шмелев. В состоянии «какого-то умопом­рачения и страсти» он решил написать либретто по лер­монтовскому «Маскараду», где основная партия пред­назначалась Зосе. Либретто он отослал Аренскому в пол­ной уверенности, что тот одобрит его. Но маэстро не удостоил ответом, а текст либретто стал известен сту­дентам консерватории. Незадачливый меломан сделался предметом насмешек со стороны сестры и ее подруги, напевавших слова из его «творения»:

Мы игроки, мы игроки, Каки — каки Мы игроки!

Трудно переоценить воздействие на формирование личности И. Шмелева религии. «Сильнейшее влияние на мою духовную сторону оказало и церковное воспи­тание,— признавался он в одном из вариантов авто­биографии.—До 15 лет хождение в церковь было обя­зательным»7. В семье Шмелевых свято чтили религиоз­ные праздники, соблюдали посты, читали духовные книги, толковали сны, не реже одного раза в год отправля­лись на богомолье в Троице-Сергиеву Лавру. Первое паломничество туда Шмелев совершил в шестилетнем возрасте и был благословлен знаменитым старцем Вар­навой (1831—1906), обладавшим чудесным даром пред­видения. Впоследствии И. Шмелев не раз вспоминал об этом благословении, хранившем его на тернистых доро­гах жизни.

Все это навсегда заронило в душу писателя зерна религиозности, окрасив его позднее творчество в тона глубокого православия.

На вопрос, как он стал писателем, Шмелев отвечал позднее: «Кажется мне порой, что я не делался писате­лем, а будто всегда им был, только—писателем «без печати»8.

Свои ранние попытки сочинительства он шутливо де­лил на три периода: «дописьменный», «письменный»

12

и печатный. Отсчет «дописьменного» периода своего «твор­чества» он ведет с раннего детства: «Помнится, нянька бывало говорила:

— И с чего ты такая балаболка? Мелет-мелет не­весть чего... как только язык у тебя не устает, балабол­ка!»9. В детстве воображение мальчика питали окружаю­щие предметы, вещи. Он, по его словам, часто «говорил с игрушками — живыми, с чурбачками и стружками, ко­торые пахли «лесом» — чем-то чудесно-страшным, в котором «волки»... говорил с белыми, звонкими досками,— горы их были на дворе,— с зубастыми, как страшные «звери», пилами, с блиставшими в треске топорами, которые грызли бревна... Все казалось живым, все мне рассказывало сказки...»10.

В шестой московской гимназии, куда Шмелев посту­пил в 1884 году, однокашники прозвали его «римским оратором» за умение живо и увлекательно рассказывать различные истории. Первые годы обучения дались под­ростку необычайно трудно. Впечатлительный, эмоциональ­ный мальчик не мог принять царившей здесь скуки, ка­зенщины, муштры. 'Не радовали даже уроки изящной словесности, ибо ее преподаватель Н. И. Баталии застав­лял воспитанников писать длинные скучные сочинения, типа «Труд и любовь к ближнему как основы нравствен­ного совершенствования». Ситуация круто изменилась, когда Шмелев попал, оставшись на второй год в пятом классе, к словеснику Ф. В. Цветаеву, родному дяде Ма­рины Цветаевой по отцу. «Плотный, медлительный, как будто полусонный, говоривший слегка на «о», посмеиваю­щийся чуть глазом, благодушно, Федор Владимирович любил «слово»: так мимоходом будто, с ленцою русской, возьмет и прочтет из Пушкина... Господи, да какой же Пушкин! Даже Данилка, прозванный «Сатаной», и тот проникался чувством.

Имел он песен дивный дар И голос, шуму вод подобный,—

певуче читал Цветаев, и мне казалось, что—для себя. Он,— вспоминал Шмелев,— ставил мне за «рассказы» пятерки с тремя иногда крестами,— такие жирные! — и как-то, тыча мне пальцем в голову, словно вбивал в мозги, торжественно изрек:

— Вот что, муж — чи "— на.., у тебя есть что-то... некая, как говорится, «шишка». Притчу о талантах... помни!».

Гимназист — пятиклассник получил полную твор­ческую свободу: пиши как хочешь! «И я записал ретиво,— вспоминает Шмелев в рассказе «Как я стал писателем».— Писать классные сочинения на поэтические темы, на­пример, «Утро в лесу», «Русская зима», «Осень по Пуш­кину», «Рыбная ловля», «Гроза в лесу»... было одно блаженство»".

С этого времени и начинается «письменный» период жизни Шмелева, начало которого отмечено неистовыми попытками «сочинительства». Первым своим произведе­нием он называл не дошедший до нас рассказ «Горо­довой Семен», написанный в 1889 году под впечатле­нием от рассказа Г. Успенского «Будка». Сюжетную канву этого «сентиментальнеишего произведения» писа­тель пересказал позднее в автобиографии: «Городовой одинок. Он живет в своей будке, в холоде и нужде. С ним дружит фонарщик, тоже обездоленный и калека. Его прогнали с завода, где ему обожгло чугуном ногу. Теперь он влачит жалкое существование. Городовой и он часто ведут беседы о жестокой жизни. Городовой тяготится своей службой, на которую его загнала судь­ба. Они сговариваются с фонарщиком бросить город и поселиться в деревне. Но злая судьба мешает. Горо­довой простудился, спасая осенью утопающего на реке, и умирает одинокий в своей будке под вой ветра. Фо­нарщик ковыляет за дощатым гробом. Возвращается ве­чером к тележке с лампами и начинает зажигать огни. Первый фонарь — у знакомой будки. Грустно смотрит он на пустую будку, на фонарь и не зажигает. К чему? Ему теперь не надо света... Перед ним теперь не этот воню­чий скупой свет, а вечный... Фонарщик смотрит с пе­рекрестка. В соседнем участке зажигаются огоньки. Ему приходит мысль дерзкая осветить улицу так, как никог­да не освещал из экономии на масле. Нет, пусть в память друга, в память показавшегося ему теперь вечного све­та, этой ночью вся улица будет гореть ярко-ярко. Пусть... Он зажигает в полный свет, пускает широкие языки пламени. Дальше и дальше, похрамывая идет со своей лесенкой, и больше и больше свету на улице. Не видно фонарщика. Огни растут, начинают лизать стекла. Ули­ца принимает красноватое освещение. Тишина. Слышно,

как начинают лопаться стекла. Коптят огни... Зловеще коптят вонючие огни.

Рассказ заканчивался грустным аккордом. Завтра

14

фонарщика прогонят. И придет на его место другой фо­нарщик, и будет зажигать исправно в полсвета, и не будут лопаться стекла, и улица будет каждый день в точный час погружаться в обычную тусклоту в полсвета...

Со слезами писал я этот рассказ. Ночью писал. Ко­нечно, этот рассказ мне вернули. Секретарь редакции подмигнул моему гимназическому пальто и сказал, за­кусывая чай розанчиком:

— Пока слабовато... а ничего...»12.

Пережитый юным автором «восторг творчества» не давал покоя. Он создает романы «из сибирской жизни и об эпохе Ивана Грозного, стихи на тридцатилетие ос­вобождения крестьян, драму, в которой «он и она уми-• ради от чахотки» и другие. Все эти произведения были слабыми, во многом подражательными, однако они ин­тересны тем, что здесь появляются мотивы, которые в последующем творчестве Шмелева получат оригиналь­ное художественное решение. Одной из характерных с этой точки зрения проб пера юного автора является хранящийся в архиве роман «Два лагеря», созданный в начале декабря 1894 года 13.

Перед нами типичная помещичья усадьба конца XIX века, в которой происходит борьба двух противо­положных по своим нравственным идеалам лагерей. С одной стороны, это управляющий имением, ловкий мошен­ник и ловелас. Фактически с ним заодно и сама владе­лица усадьбы. Очарованная энергией и предприимчи­востью своего управляющего, она потворствует всем его •желаниям. Им противостоят крестьяне и влюбленные молодые люди: дочь помещицы Аня и сельский писарь Сергей Кузьмин. Сын крестьянина, получивший благо­даря покойному барину юридическое образование, Сер­гей Кузьмин после окончания университета приехал в родное село «служить обездоленному народу».

Кульминационного взлета события достигают в сцене столкновения этих лагерей: крестьяне, доведенные уп­равителем до отчаяния, решаются на стихийный бунт, для усмирения которого тот прибегает к помощи поли­ции. Положение спасает приехавший в усадьбу брат по­мещицы Иван Андреевич Миронин. За период десяти­летнего пребывания за границей он глубоко воспринял гуманистические идеи о неминуемом торжестве «царства разума и справедливости». Он-то и помогает разрубить завязавшийся в усадьбе узел конфликта, открывая

15

сестре глаза на истинное лицо ее управляющего. Послед­него, уличенного писарем в преступной попытке тайком продать имение, изгоняют из усадьбы. Роман заканчи­вается идиллически: крестьяне получают в безвозмезд­ное пользование триста десятин земли и обретают в лице молодых людей верных радетелей за их интересы.

При всем пристрастии Шмелева к литературным штампам и порой искусственным сюжетным ситуациям, роман этот интересен тем, что здесь довольно отчет­ливо проявляются демократические симпатии юного автора и меткость зарисовок народного быта. Роман предвосхищает некоторые темы и образы последующего творчества писателя. Но особенно важно это произведе­ние для уяснения общественно-политических взглядов Шмелева. Они находят свое огражение в монологах и рассуждениях Ивана Андреевича, которого автор во мно­гом делает рупором своих идей. Мечты этого героя о грядущей эпохе всеобщего равенства и процветания, которую можно приблизить неустанной просветитель­ской деятельностью, приобщением народа к культуре, близки и дороги автору.

Прозвучавшие в романе «Два лагеря» демократи­ческие симпатии характерны и для других юношеских произведений Шмелева. Таков, например, рассказ «Ду­мы»14, герой которого, старый пахарь Семен Хватов последние дни своей жизни доживает в тоске и отчая­нии, наступивших после смерти единственного сына и оскудения некогда крепкого хозяйства. Таков рассказ «В пересылке» (1897)15, повествующий о полной дра­матизма судьбе крестьянина Мосеича, осужденного на восемнадцать лет каторжных работ за соучастие в убийстве богатого односельчанина, который «нещадно кровь мирскую сосал». В этих произведениях, так же как в романе «Два лагеря», начинающий автор не ухо­дит от изображения нелегкой доли крестьянина, но скло­нен объяснять причины такого положения прежде всего притеснениями со стороны отдельных «злодеев-мироедов».

Некоторые из этих произведений Шмелев пытался отправлять в редакции газет и журналов, но неизменно получал оттуда отказы. Получал по разным причинам. В автобиографии он вспоминает, что в 1893 году он, написав юмористический рассказ «О чем иногда коло­кола поют», отправил его в «Будильник». Рассказ при­няли, но вскоре его набранный текст, перечеркнутый 16

красным карандашом с пометой «цензурой не пропу­щено» был возвращен обратно16.

И все же первый успех пришел. Лето перед вось­мым классом Шмелев провел на небольшой речке с за­брошенной мельницей. Глубокий омут, расщепленные грозою ветлы, глухой старик мельник — все это живо напомнило впечатлительному юноше сцены из оперы А. Даргомыжского «Русалка». Он почувствовал острое желание воссоздать увиденное на бумаге, но этот по­рыв прошел. И вдруг, мартовским вечером 1894 года, в напряженные дни подготовки к выпускным экзаменам перед ним вновь всплыли картины минувшего лета: «Я увидал мой омут, мельницу, разрытую плотину, глини­стые обрывы, рябины, осыпанные кистями ягод, деда... Живые,— они пришли и взяли. Помню,— я отшвырнул все книги, задохнулся... и написал—за вечер!—боль­шой рассказ. Писал я «с маху». Правил и переписы­вал,— и правил... Перечитал...— и почувствовал дрожь и радость. Заглавие? Оно явилось само, само очерти-лось в воздухе, зелено-красное, как рябины — там. Дро­жащей рукой я вывел: «У мельницы»'7.

Зло никогда не остается безнаказанным — такова ос­новная мысль этого произведения, повествующего о том, как бесчестно разбогатевший деревенский мироед, в кон­це концов не вынеся угрызений совести, кончает жизнь самоубийством. В рассказе без труда можно обнару­жить слабости, присущие ранним произведениям Шме­лева: длинноты, некоторый налет мелодраматизма. Не свободен он и от подражания: и в исходной сюжетной ситуации произведения — блуждании героя-рассказ­чика по незнакомой местности,— и в самой манере по­вествования чувствуется влияние «Записок охотника», прежде всего рассказа «Бежин луг». Вместе с тем, уже в этом произведении проглядывают черты, определившие впоследствии художнический облик автора «Человека из ресторана» и «Неупиваемой Чаши»: острая наблюда­тельность, выразительность детали, стремление оценивать события и поступки персонажей в первую очередь с по­зиций нравственных. Автор отнес рукопись в журнал «Русское обозрение», который привлек его церковно-сла-вянским шрифтом. Рукопись взяли, а в июле 1895 года, когда Шмелев стал уже студентом, он получил по поч­те седьмой номер журнала со своим рассказом. Редак­тор журнала Анатолий Алекоцпдрив, ишкеЛсШШии ^ично

К»лужс«ая обл. ДяЗлч "аа

17

ИМ. Ь. Г. С';Лй2л'.КСГО

побеседовать с автором, был, безусловно, прав, отметив в рассказе «хороший диалог, живую русскую речь» и спо­собность юного автора, «чувствовать родную природу» 18. Действительно, если в романе «Два лагеря» пейзаж­ные зарисовки носили отчетливый отпечаток неумелости, ученичества («Пруд светился, как опрокинутое зеркало»), а то и откровенного'заимствования (например, описа­ние помещичьего парка почти дословно воспроизводит изображение Гоголем сада Плюшкина), то в этом произ­ведении появляются свои краски и средства изобрази­тельности, видна наблюдательность автора, его влюблен­ность в красоту родной природы: «Сзади нас солнце садилось огромным горящим диском, и за плотиной пол­зали линии красного света, переливаясь и играя в кипя­щей воде. Старые рябины за мельницей с пышными гроздьями красных ягод подернулись снизу первою ве­чернею тенью и потемнели; только пушистая зелень вер­шин ярко освещена была тихим светом палевого заката» . Автор рисует природу такой, какой он видит ее в действи­тельности. Пейзажную картину он умеет оживить точ­ной, меткой деталью, уместным сравнением, сообщаю­щим ей конкретность и выразительность: «Я посмот­рел на ветлу... В наступающих сумерках прутья на слом­ленной верхушке казались взъерошенными волосами ги­ганта»20.

С рассказа «У мельницы» Шмелев ведет отсчет «пе­чатному» периоду своего творчества. «Взглянул на свою фамилию под рассказом,— как будто и не моя! Было в ней что-то новое, совсем другое. И я — другой. Я впер­вые тогда почувствовал, что — другой? Писатель? Это я не чувствовал, не верил, боялся думать. Только одно я чувствовал: что-то я должен сделать, многое узнать, читать, вглядываться и думать...—готовиться! Я—дру­гой, другой»21. Но до настоящего писательского мастерст­ва Ивану Шмелеву предстоял еще трудный и долгий путь.

Осенью 1894 года Шмелев стал студентом юриди­ческого факультета Московского университета. В годы учебы в университете (1894—1898) будущий писатель, по его словам, «отдался с остервенением покупке и чте­нию книг». Пушкин, Гоголь, Тургенев, Гончаров, Остров­ский, Г. Успенский, Лесков, Салтыков-Щедрин, Чехов, Достоевский, Л. Толстой, Флобер, Золя, Мопассан, Дик­кенс, Доде — таков далеко не полный перечень имен классиков мировой литературы, произведениями которых



Скачать документ

Похожие документы:

  1. И культурологические сочинения русского мыслителя и писателя

    Статья
    ... как радостный злг и вместе невыразимое счастьебытия, исполненное таинст- яшого содержания и религиозной ... своевольный, Родных кудрей покинувший волну. [Сумасшествие. Фантасмагория. Я говорю о литературе <призвании писателя>, которое ...
  2. Писатель и самоубийство григорий чхартишвили

    Документ
    ... человеку и тем более русскому писателюбыть очень уж серьезным совестно. У ... Беньямина, еврея и либерала, расстаться с родной страной и с любовно собранной библиотекой, ... , как известно, может быть источником и высшего счастья, и глубочайшего несчастья. ...
  3. Л идия яновская творческий путь михаила булгакова москва советский писатель

    Документ
    ... публикации: «М. А. Булгаков. Письма к родным (1921—1922 гг.)». 72 Автобиографическая ... , «Грозу», «Правда хорошо, а счастье лучше» и т. д.), а в отношении ... темнорозовых, пурпурных и светлорозовых». Может быть, писатель побывал в розарии? В романе ...
  4. ВОЗРОЖДЕНИЕ РУССКОЙ ШКОЛЫ НРАВСТВЕННАЯ ПСИХОЛОГИЯ И ПЕДАГОГИКА К акой быть школе XXI века СБОРНИК ДЛЯ РОДИТЕЛЕЙ

    Документ
    ... биологов, изобретателей, государственных деятелей, художников, писателей, композиторов, и т. д. Из 100 ... самом несчастии твоем. Ты лишилась счастьябыть любимой, но у тебя осталось ... пред своими родными и знакомыми. Ни родной матери, ни родным сестрам она ...
  5. Сергей Марков Блудницы и диктаторы Габриеля Гарсия Маркеса Неофициальная биография писателя

    Биография
    ... этой сцене… Я понял, что хочу бытьписателем, никто не сможет мне в этом ... баке, свесившись туда по пояс, и — о, счастье, что мусорщики забастовали! — склеенная из ... проза которой здесь, на её родном Альбионе и родном английском языке, особенно отличается ...

Другие похожие документы..