textarchive.ru

Главная > Документ

1

Смотреть полностью

Jurijus Novikovas, Gendrik Petkevič

ŽMOGUS FOLKLORO PASAULYJE

Юрий НОВИКОВ, Гендрик ПЕТКЕВИЧ

ЧЕЛОВЕКВ ФОЛЬКЛОРНОМ МИРЕ

Рецензент – доктор гуманитарных наук, доцент ВПУ Вида ГУДОНЕНЕ

Recenzentė – humanitarinių mokslų daktarė, VPU docentė Vida GUDONIENĖ

Содержание

От авторов

  1. Национальная картина мира и ее отражение в фольклоре

  2. Хронотоп в традиционной культуре

  3. Народные представления о вселенной

  4. Человек в былинном и сказочном мире

  5. Бытовая магия и заговоры

  6. Сказания о духах природы и других мифических существах

Список рекомендуемой литературы

ОТ АВТОРОВ

Данное пособие предназначено для учителей общеобразовательных школ, гимназий и лицеев. Оно может быть использовано на уроках и факультативных занятиях при изучении русского фольклора, основ традиционной культуры, при комментировании литературных произведений, авторы которых активно обращались к народному творчеству. С учетом интересов читателей русский материал сопоставляется с литовским, а в качестве иллюстративных текстов используются записи как из самой России, так и из старообрядческих селений Литвы, Латвии и Эстонии. Фрагменты фольклорных произведений, народные термины, пояснения исполнителей печатаются курсивом без кавычек (за исключением отрывков из прямой речи). Монографии, научные статьи, справочные издания, использованные при подготовке пособия, указаны в списке рекомендуемой литературы. Авторы опирались также на статьи и публикации текстов из журнала «Живая старина», энциклопедические и этнолингвистические словари. Одну из главных своих целей они видели в том, чтобы на базе верований и обычаев, аутентичных фольклорных текстов сформировать у читателей представление о внутреннем единстве народной духовной культуры, о ее гибкости, пластичности и многообразии, способности к постоянному развитию и обновлению.

1. НАЦИОНАЛЬНАЯ КАРТИНА МИРА

И ЕЕ ОТРАЖЕНИЕ В ФОЛЬКЛОРЕ

С древних времен люди стремились осознать свое место в окружающем мире, в обществе и семье, постичь законы природы, чтобы правильнее выстроить свои отношения с ней, создать обобщающую картину мира, максимально приближенную к реальной действительности. Сначала эти представления базировались на языческом мировоззрении и анимизме (одухотворении сил, явлений и объектов природы), обретали форму мифов о творцах вселенной, о белом свете и иных мирах, о жизни и смерти, о богах и духах, повелевающих силами природы, определяющих судьбы отдельных людей и целых народов. Позднее, когда на смену политеизму (многобожию) и анимизму пришли монотеистические религии (признающие творцом всего сущего одного Бога), когда накопился определенный запас естественнонаучных знаний, индивидуальные и национальные образы мира, в совокупности составляющие глобальную его картину, подверглись значительной трансформации и усложнению. На этих процессах мы подробнее остановимся ниже, а сейчас обратимся к ключевым понятиям и научным терминам, использованным в данной работе.

Картина мира – это «вся сумма, вся система представлений о мире, рожденных социальным опытом и биологическим статусом человека, нации, человечества. <…>Картина мира воплощает и сохраняет себя в системе текстов» (Ф.П. Федоров). Последний тезис чрезвычайно важен для фольклористов, этнологов и историков культуры, поскольку отношение человека к миру как единая упорядоченная система взглядов прямо или опосредованно реализуется в мифологии, философии, языке, в народных верованиях, обычаях и обрядах, в фольклорных произведениях разных жанров. В культуре каждого народа надэтнические, общечеловеческие элементы сочетаются с национальными. В качестве примера сошлемся на хорошо известные каждому читателю сказки. Уже во второй половине XIX века финский исследователь Антти Аарне составил международный указатель сказочных сюжетов и, присвоив каждому из них порядковый номер, сгруппировал произведения по тематическому признаку («Домашние животные», «Чудесный противник», «Чудесный супруг», «Человек на том свете», «Сказки о судьбе» и др.). Эта система оказалась весьма плодотворной, поскольку сюжетов, которые были бы известны только одному народу, чрезвычайно мало. Национальное своеобразие произведений проявляется в подборе и комбинации типовых эпизодов, в составе персонажей, в деталях повествования, связанных с особенностями природы, хозяйственными и бытовыми традициями того или иного народа.

Национальная картина мира, материальная и духовная культура любого народа не является неизменной. Она варьируется в различные периоды жизни нации и в различных группах внутри этноса. До появления бумаги люди использовали для письма самые разнообразные материалы. Древние египтяне и их соседи писали на свитках папируса, изготовленных из тростника; жители Месопотамии (междуречье Тигра и Евфрата, территория современного Ирака) – на глиняных табличках; китайцы, японцы и корейцы – на тканях; восточные славяне – на бересте (березовой коре). В средневековой Европе и многих странах Ближнего Востока основным предшественником бумаги был пергамент – тонко выделанные телячьи кожи; на них, в частности, записано большинство памятников древнерусской литературы. Рисунки и словесные тексты повсеместно высекали на камнях, вырезали или выжигали на дереве. Еще полтора-два столетия назад севернорусские крестьяне, охотники и рыболовы пользовались деревянными календарями – плоскими четырех- или шестигранными брусками, на которые с помощью зарубок и специальных знаков наносилась важная для крестьян информация. Деревянные посохи-календари найдены и в Литве. В странах тропического пояса даже человеческое тело использовали для нанесения с помощью татуировки или натуральных красок сакральных знаков и символов.

Наилучшей иллюстрацией различий в национальных образах мира может быть сравнение русского и литовского фольклора. У русских со времен раннего средневековья популярны произведения разных жанров на исторические темы – былины, исторические песни, баллады и предания, пословицы; есть даже небольшой цикл исторических сказок. В них действуют сотни реальных персонажей, довольно точно изображаются действительные события разных эпох. Некоторые произведения связаны с Литвой – былины «Наезд литовцев» и «Дунай-сват», баллады «На литовском рубеже», «Молодец и королевна». В них встречаются литовские имена и отдельные литуанизмы: Довмонт (от «Даумантаса»), Ягайло («Йогайла»), Жиман («Жиманас» или «Жигимонтас»). Литовцы, Литва и ее столица Вильнюс упоминаются в русских пословицах, загадках, волшебных сказках. В литовском фольклоре исторический пласт крайне беден – несколько типовых, известных разным народам Европы преданий о шведских могилах, отдельные рассказы о пребывании Наполеона на литовской земле. Нет в Литве и такого жанра, как народная драма, частично отличается от восточнославянского набор календарных праздников и обычаев. С другой стороны, в литовской традиции хорошо известны уникальные многоголосные песни сутартинес, предания и мифологические сказания о затонувших колоколах, о царе змей и его золотой короне, об озере-туче, которое падает на землю, когда кто-нибудь случайно назовет его имя. В литовских сказках и мифологических сказаниях мы не найдем водяного, лешего, Бабу-Ягу, Кощея Бессмертного, знаменитую избушку на курьих ножках; функции большинства «лесных» и «полевых» мифических персонажей выполняет лауме. Зато в Литве популярны образы айтвараса и каукаса – домашних духов-обогатителей. В России собиратели лишь изредка записывали рассказы об огненном змее или домовом, которые приносят хозяину деньги, продукты или сено (причем домовой ворует их у соседей). В литовских сказках, в том числе и в волшебных довольно много песенных вставок, но герои, как правило, безымянны (ср. в русских сказках – Василиса Премудрая, Иван-царевич, Федот-стрелец, Марко Богатый, Фома Беренников и др.). В языке народной поэзии литовцев, как и в их разговорной речи, гораздо чаще встречаются слова с уменьшительно-ласкательными суффиксами.

В культуре каждого этноса принято различать материальную идуховнуюкультуру. Первое понятие связано с жилищами, хозяйственными и общественными постройками, домашней утварью, одеждой, орудиями труда и другими материальными объектами, которые нередко специфичны у разных народов и в разных регионах одной страны. Например, для поражения вражеских воинов и крупных животных использовались не только лук и стрелы, но и дротики (древние греки), пращи и метательные камни (древние иудеи), томагавки (индейцы Северной Америки), бумеранги (аборигены Австралии). У кочевых народов существуют разные типы разборных жилищ: шатры, юрты, яранги, чумы. Русские крестьяне косили сено и зерновые различными косами – горбушами, стойками, литовками. Последнее название связано с тем, что самые лучшие в Российской империи косы изготовляли на заводе Посселя в пригороде Вильнюса (Науёйи Вильня).

Разграничение материальной и духовной культур полезно для научных исследований, однако в повседневном быту их элементы взаимопроницаемы. Прагматическая предназначенность многих предметов органично сочетается с их красотой и изяществом. Резные и раскрашенные прялки и веретенца, расписные ложки и берестяные сосуды, браные (вытканные с узором, рельефным орнаментом) скатерти, полотенца и покрывала, кованые стремена, сундучки и шкатулки, сотни других больших и малых объектов материального мира поражают совершенством форм, искусной отделкой, неисчерпаемой творческой фантазией народных мастеров. Особым разнообразием и тонким художественным вкусом отмечены праздничные женские наряды и украшения, детские игрушки, санки, колыбели. Каменные соборы и церкви, боярские хоромы и гостиные (купеческие) дворы, многие севернорусские дома, часовни, знаменитые Преображенский и Покровский храмы в Кижах (остров на Онежском озере) – это настоящие произведения народного искусства, русская песня, застывшая в камне и дереве.

Фольклорные произведения создавались в основном в эпоху дописьменной культуры и предназначались для устной передачи потомкам накопленных знаний, жизненного опыта, правил поведения в столкновениях с мифическими существами, для закрепления традиционных обрядов и обычаев. Однако информационно-познавательная функция всегда дополнялась функцией эстетической. В сказках, былинах, пословицах, загадках, лирических песнях, заговорах используются разнообразные словесно-поэтические формулы, богатый набор эпитетов, символов, оригинальных сравнений и метафор, рифма, звукопись, ирония; многие произведения имеют песенно-стихотворную форму. Все это дает пищу не только уму, но и сердцу, удовлетворяет тягу человека к прекрасному, облегчает запоминание народнопоэтических текстов.

В культуре каждого этноса ученые выделяют три хронологических пласта: архаический, традиционный и современный. Архаическая культура – самый древний, догосударственный пласт, тесно связанный с мифологическим мышлением и языческими представлениями. На этом этапе своего развития восточные славяне одухотворяли объекты неживой природы, болезни, стихийные бедствия (анимизм), поклонялись языческим божествам, животным и птицам, которых они считали своими прародителями (тотемизм), верили в существование разнообразных мифических существ, в загробную жизнь, в возможность оборотничества, магию слова и обрядового действия. Люди противопоставляли себя нелюдям (животным, мифическим существам, великанам, покойникам), а в социальном плане превыше всего ценили кровно-родственные связи. Не случайно в самых древних жанрах фольклора (волшебные сказки, этиологические и мифологические сказания) люди не осознают своей принадлежности к какому-либо этносу, в них не возникают проблемы языкового барьера, расовых, религиозных или культурных различий.

Традиционная (классическая) культура сформировалась в недрах феодального государства (Киевской, а позднее – Московской Руси) и ознаменовалась вытеснением языческой религии христианством. Именно в это время обрели свой окончательный вид большинство календарных и семейных обрядов, сформировались многие фольклорные жанры и их комплексы: лирические песни, былины, баллады, христианские легенды и духовные стихи (народные песни религиозного содержания). «Традиция – это коллективная память», «система связей настоящего с прошлым», с помощью которой «совершается отбор, стереотипизация опыта и передача стереотипов, которые затем опять воспроизводятся», – отмечал один из крупнейших фольклористов и этнологов К.В. Чистов. Для традиции характерна устойчивость, повторяемость, сравнительно высокая степень унификации. В то же время она не является чем-то неподвижным, закостеневшим, обладает пластичностью, способностью к варьированию в определенных рамках. Это касается и материальной, и духовной культуры старой русской деревни. Сочетание стабильности, изменчивости, вариативности свойственно не только сказкам или песням, но и жилым и хозяйственным постройкам, христианским храмам, изделиям из кожи и бересты, глиняной и деревянной посуде, прялкам, детским игрушкам и другим объектам материальной культуры.

В современной культуре диапазон варьирования заметно сужается. Объясняется это разными факторами – доминированием профессиональной городской культуры, влиянием книг, средств массовой информации (прежде всего популярных песенников, кино, радио и телевидения, в последнее время – интернета), широким распространением письменных форм бытования фольклора (девичьи альбомы, рукописные песенники туристов и альпинистов, солдатские записные книжки и т.п.). На смену контактному общению (исполнитель – слушатели) часто приходит общение бесконтактное; произведение тиражируется с помощью печатного слова, новейших средств звукозаписи или кинопленки и начинает жить «отдельно» от исполнителя на магнитофонной ленте или диске, в книге, в рукописной копии (С.Ю. Неклюдов). Это открывает широкие возможности для активного проникновения в фольклор элементов современной профессиональной культуры, усиления роли авторского начала. Уже в XIX веке в повседневный крестьянский быт вошли городские романсы (На Муромской дорожке…, У церкви стояла карета…, Разлука ты, разлука… и др.). Вербальные (словесные) тексты этих произведений созданы малоизвестными поэтами или авторами-любителями, имена которых так и не установлены; напевы, как правило, народные. Широкое распространение получили также другие литературные по происхождению песни: Из-за острова на стрежень… (автор – известный собиратель фольклора Д.Н. Садовников), Ой, полным полна коробушка… (фрагмент из поэмы Н.А. Некрасова «Коробейники»), По Дону гуляет казак молодой (Д.Н. Ознобишин), Ехал из ярмарки ухарь-купец (И.С. Никитин), Что стоишь, качаясь, тонкая рябина… (И.З. Суриков) и др. Особый размах в конце XIX и в ХХ столетиях получили переделки (а иногда и пародирование) популярных стихотворений и народных песен.

Архаическая, традиционная и современная культуры не разделены «китайской стеной» и сменяли друг друга не в одночасье. При смене типов культуры они на протяжении многих десятилетий, а то и веков сосуществовали, взаимодействовали, дополняли друг друга. Многие элементы более древней культуры трансформировались, переосмыслялись, органично включаясь в новую систему обрядов и обычаев, а в ряде случаев продолжали бытовать в своем «первозданном» виде.

Сохранению элементов культуры во многом способствуют память традиции, память слова, память земли. В повседневном языке, в обрядах, в пословицах, загадках, мифологических сказаниях и произведениях других жанров фольклора можно найти отголоски разных эпох, позволяющие судить о верованиях и представлениях далеких предков. Около пятисот лет тому назад в обиход вошли названия денежных единиц «рубль» и «копейка». Второе слово обязано своим происхождением изображению царя, сидящего на коне с копьем в руках. Это изображение чеканилось на старинных серебряных, а позднее – медных монетах. А слово «рубль» образовано от глагола «рубить» – в старину так называли куски определенного веса, отрубленные от гривны (слитка серебра). Многие формулы благодарности и благопожеланий, которыми мы пользуемся сегодня, явно связаны с верой в магию слова: здравствуйте; спасибо («спаси Бог!»); прощай; спокойной ночи; всех благ, счастливого пути! «Голоса» минувших эпох звучат во многих русских пословицах, поговорках, фразеологизмах. В пословице Холоп на господина не послухотражена средневековая юридическая норма, запрещавшая участие в судебном разбирательстве заинтересованных лиц. Холоп (крепостной крестьянин-смерд) мог «покривить душой» – сознательно выгородить своего хозяина, если между ними сложились хорошие отношения, или же очернить его в отместку за старые обиды. Кто в Вильне не бывал, тот чудес не видал. Средневековый Вильнюс поражал восточных славян разноязыким говором местных жителей и многочисленных купцов из далеких стран, ажурной вязью своих готических храмов, узкими улочками. (Другая пословица гласит: В Вильне, как в мыльне – тесно, как в бане). Смысл некоторых народных речений невозможно понять, не зная конкретных исторических реалий. Такова, например, пословица К кому Богорордица, а к нам Литва.В самом конце XIV столетия знаменитый полководец Тамерлан, возглавлявший огромную империю, простиравшуюся от Индии до Египта и Северного Кавказа, предпринял военный поход на Москву. Согласно летописному преданию, столицу Руси спасла от разорения дева Мария. По просьбе великого князя в Москву из Владимира была перенесена икона Владимирской Божьей Матери. В тот момент, когда москвичи встречали чудотворный образ, Тамерлану приснился сон, предвещавший беду, и он увел свои полки на юг. В это же время Смоленск осадил Витаутас Великий и, воспользовавшись раздорами между местными князьями и воеводами, почти без боя завладел городом. Обиженные на судьбу жители Смоленска якобы и создали эту пословицу.

Одним из важнейших элементов национальной картины мира, народной культуры в целом, особенно культуры традиционной является семантическая оппозиция «свой – чужой». Она играет ключевую роль во многих верованиях, обрядах, в хозяйственной практике и общественном быту, в религиозном и семейном этикете (например, бытующие в старообрядческой среде запреты на контакты с иноверцами; стремление представителей диаспор сохранить свой язык, вероисповедание, обряды и обычаи, особенности национального костюма и т.п.). Испокон веков представления о «своих» и «чужих» базировались на антропо- и этноцентризме: «свое» всегда воспринималось как истинное, праведное, заслуживающее доверия, а «чужое» считалось ложным, ненадежным, а то и просто вредным. В повествовательных жанрах русского фольклора – волшебных сказках, былинах и некоторых циклах мифологических сказаний1 – оппозиция «свой – чужой» во многом определяет характер конфликтов, взаимоотношений и поведения персонажей. Противопоставление «своих» «чужим» играет не менее важную роль в пословицах, в духовных стихах (антитеза «христиане – язычники»), в исторических песнях, в лирической поэзии, в поверьях и народных обрядах (своя и чужая семья, родная земля и чужбина, «правильные» и «неправильные» обычаи и обряды). В конкретных произведениях для реализации универсальной оппозиции «свой – чужой» используется целый ряд производных от нее антонимических пар: люди – нелюди, живые – мертвые, свои – чужие в родовом, семейном, этническом, языковом, конфессиональном плане. «Свои» по общности целей противопоставляются конкурентам, претендующим на тот же объект, которым стремится завладеть герой (соперничество из-за власти, имущества, невесты и т.д.). Во многих сюжетах важное значение приобретает социальный статус персонажей (бедный – богатый, обладающий властью – бесправный). Указанные антонимические пары крайне редко выступают в чистом виде; они переплетаются, дополняют и уточняют друг друга. В архаичных фольклорных произведениях обычно не ставится проблема языкового барьера – герои сказок и былин прекрасно договариваются без переводчиков и с представителями других национальностей, и с мифическими существами, и с домашними и дикими животными.

2. ХРОНОТОП В ТРАДИЦИОННОЙ КУЛЬТУРЕ

В фольклорных текстах категории времени и пространства тесно связаны друг с другом, поскольку любое событие происходит в конкретном месте и в определенных временных рамках. В литературоведении для обозначения этого сопряжения используется специальный термин «хронотоп»; он приложим и к народному поэтическому творчеству.

ВРЕМЯ. Исследователи различают мифологическое (цикличное, повторяющееся) время («годовой круг», аграрный календарь, чередование промысла разных видов рыб или диких животных и др.) и историческое, илилинейное (жизнь человека, цепь его приключений, в которых отчетливо обозначены начало и конец). В отличие от произведений развитой литературы, в фольклоре художественное время максимально приближено к физическому, естественному. Оно течет равномерно, однонаправленно от прошлого через настоящее к будущему (ср. «летописное время» в древнерусской литературе). Для обозначения редких хронологических лакун (перерывов), когда с героем не происходит ничего существенного, выработаны стереотипные, повторяющиеся в разных текстах формулы. В волшебных сказках это: Скоро сказка сказывается, да нескоро дело делается; в былинах:

День за днем, будто дождь дождит,

А неделя за неделей, как река бежит,

А и год за годом, как трава растёт.

Миновалось тому времечку двенадцать лет…

Немногочисленные отступления от этого правила связаны с «прорывом в будущее» – предсказаниями грядущих событий и вещими снами (предсказание непобедимости Ильи Муромца, пророчество гибели змея от руки сказочного богатыря и т.п.). Лишь в исключительных случаях в фольклоре встречаются нарушения так называемого закона хронологической несовместимости, когда изображаются события, происходящие с разными персонажами в одно и то же время в разных точках пространства. Обычно же, переключая внимание с одного героя на другого, исполнители не интересуются тем, что в это время случается с первым персонажем, он просто на время «выключается» из повествования.

Дискретная (прерывистая) форма повествования, а также возвращение к прошлому героев в форме их предысторий в фольклоре используются крайне редко, в основном в поздних по времени окончательного оформления и сложных по структуре сюжетах. В литературе, даже в древней, соотношение между художественным и реальным временем намного сложнее. В «Слове о полку Игореве» подробный и хронологически последовательный рассказ о походе русских князей против половцев перемежается воспоминаниями о событиях далекого прошлого и предчувствиями грядущих перемен. Между отдельными действиями пьесы А.П. Чехова «Три сестры» проходят годы, а в драме А.Н. Островского «Без вины виноватые – целые 17 лет. Однако было бы несправедливо считать «образ времени» в традиционной культуре примитивным и одноплановым. У него есть свои нюансы, свойственные мифологическому мышлению, есть и удивительное предвосхищение научных открытий, сделанных в начале ХХ столетия. В волшебных сказках, мифологических сказаниях, легендах, повествующих о пребывании человека в иных мирах (на том свете, на небесах, в раю, в гостях у Бога или Смерти), отчетливо просматривается мысль о том, что время течет там гораздо быстрее, чем на земле. Проведя в ином мире всего несколько минут или часов, герой возвращается домой через триста лет. Осознав, что с ним произошло, он вновь оказывается во власти физических законов «своего» мира, в течение нескольких мгновений стремительно стареет и рассыпается в прах. Эта идея, выдвинутая на заре цивилизации, непостижимым образом согласуется с одним из важнейших положений знаменитой теории относительности Альберта Эйнштейна (скорость течения времени напрямую зависит от скорости движения того или иного объекта в космосе).

В русской традиции устойчиво сохраняются представления о благоприятных и неблагоприятных отрезках времени. Начинать серьезное дело, отправляться в дальний путь лучше всего, когда звонят церковные колокола, или в дождливую погоду. Чаще других сбываются вещие сны, увиденные накануне праздника или постных дней недели (среда и пятница). Но эти же дни считаются неподходящими для закладки нового дома, начала сева и других полевых работ. Еще более дурной славой и у восточных славян, и у литовцев пользуется понедельник (Понедельник – день тяжелый). В отличие от западноевропейских стран и прилегающих к ним районов Чехии и Польши, где пик активности ведьм приходится на 1 мая (знаменитая Вальпургиева ночь), русские чаще всего связывают его с Иваном Купалой (летнее солнцестояние) или страшными вечерами во вторую неделю зимних святок (от Нового года до Крещения). В это время ведьмы со всех концов слетаются на свой шабаш (у восточных славян – на Лысую гору под Киевом, у литовцев – на гору Шатрия в Жемайтии). Неблагоприятными слывут также пестрые недели, предшествующие постам. Если в это время сыграют свадьбу, то молодоженов ожидает пестрая жизнь – удачные, счастливые периоды будут сменяться неудачными. Не рекомендуется создавать новую семью и в мае – всю жизнь будешь маяться. Конечно же, эта мотивировка вторична, она вызвана созвучием слов «май» и «маяться». Но подоплека такого поверья вполне рациональна – к маю у крестьян иссякали продовольственные запасы, и устроить свадебный пир на весь мир было задачей не из легких. (Месяц май не холоден, так голоден.) Високосный год и в наши дни имеет репутацию несчастливого. Самое опасное время суток – от вечерней до утренней зари, когда бесчинствует нежить и нечистая сила. В полночь, а иногда и в полдень их активность возрастает до предела. А вот колдуны, а часто и ведьмы занимаются вредоносной магией в любое время, если это не регламентируется условиями произнесения конкретных заговоров (например, молоко у чужих коров обычно отнимают на рассвете). Периодами повышенного риска считаются также переходные состояния человека: 40 дней после родов (Родиха [роженица] до шести недель одной ногой в гробу); первый год жизни ребенка, когда его стараются не показывать посторонним людям, чтобы они его не испортили; свадьба, сопровождающаяся целым комплексом магических действий-оберегов, и т.д.

Известный этнолог С.М. Толстая выделяет особую категорию – обрядовое время, которое «воспринимается как разрыв обыденного, земного времени и прорыв в сакральное [священное], вечное время». Отмечая народные и церковные праздники, крестьяне выполняли определенные ритуалы, старались соблюдать различные запреты, готовили обрядовую пищу и т.п. К годовым праздникам (зимним святкам, Семику, Иванову дню) были приурочены индивидуальные и коллективные гадания; строго регламентировалось время свадеб. Особое внимание уделялось началу нового этапа жизни человека или ответственных хозяйственных работ. Поведение людей пронизывала вера в магию первого дня, первого слова, первого поступка на новом месте (первая стрижка волос у ребенка, первый день новобрачной в доме мужа, первая ночь в новом доме и др.). Многие правила семейного и общественного этикета основаны на так называемой симильной магии (как…., так…). Например, перед Новым годом старались со всеми помириться, расплатиться с долгами, накрыть богатый праздничный стол. Носители народных традиций были уверены: как пройдет этот день, таким же будет и весь год. Повышенная магическая сила приписывалась обыденным предметам и христианским атрибутам, изготовленным в течение одного дня (то есть при непрерывном естественном освещении). При угрозе морового поветрия (эпидемии), сильной засухи и других стихийных бедствий женщины всей деревни объединяли свои усилия, от зари до зари ткали обыденные полотенца или ленты и «опоясывали» ими по периметру родное селение, словно обозначая непроходимый рубеж. На окраинах деревень или на перекрестках лесных дорог мужчины за один день сооружали обетные кресты (поставленные по обету), а порой за одни сутки строили целые часовни. В литовском фольклоре аналогичные верования представлены гораздо беднее.

НАРОДНЫЙ МЕСЯЦЕСЛОВ. В исторически обозримую эпоху на Руси сменилось три светских календаря. До 1348 года Новый год праздновали 1 марта, как и в Древнем Риме. День этот назвался Евдокия (Авдотья) Летоуказательница (Какова Евдокия, таково и лето). С 1349 по 1699 годы отсчет годового цикла начинали с 1 сентября (день Симеона Летопроводца). Память об этом сохранилась в обычае праздновать новоселья, начинать работы в избах, а не в поле, при свете лучины, а не при естественном освещении. Петр Первый своим указом с 1700 года ввел грегорианский календарь, с тех пор Новый год, как и в других странах Европы, отмечается в России 1 января. Церковный календарь «отстает» от светского на 13 дней, поскольку в нем используется так называемый старый стиль. На протяжении многих столетий сосуществуя с официальными календарями (гражданским и церковным), русский народный календарь имеет и свое старинное название — «месяцеслов». В нем буквально по дням «расписана» хозяйственная деятельность хлеборобов и скотоводов, охотников и рыболовов, пчеловодов-бортников, добывающих мед диких пчел. В названии каждого дня имя христианского святого, как правило, сопровождается меткими прозвищами – эпитетами и метафорами; к нему прикрепляются пословицы, приметы, поверья, легенды, в которых зафиксированы важные перемены в природе, содержатся хозяйственные советы, регламентируются домашние и полевые работы, объясняются традиционные обычаи. В совокупности они составляют своего рода бытовые святцы (святцы – церковный календарь с перечнем имен святых), настоящую энциклопедию народной жизни.

Самая многочисленная группа названий обобщает природоведческие знания людей. 18 января2 – Афанасий Ломонос, Афанасий Береги Нос (лютуют так называемые афанасьевские морозы). 4 марта – Герасим Грачевник (прилет грачей). 1 апреля – Марья Зажги Снега, Марья Заиграй Овражки (звенят ручьи, бурлят в оврагах талые воды). 2 апреля – Тит Ледолом. 8 апреля – Родион Ревучие Воды (Вешней воды и царь не уймет).29 мая – Феодосия Колосница. (Пришла Феодосьяво ржи колосья.) Народные названия дней часто сопровождаются приметами. 18 ноября – Платон и Роман. (Каков Платон и Роман, такова и зима.). 15 сентября – Никита Гусепролет. (Лебедь летиткснегу, а гуськдождю. Лебедь несет на носу снег.) 18 сентября – Арина Журавлиный Лет. (Журавли летят низкозима близко. Если на Арину журавли полетят, то на Покров будет мороз.) Иногда пословицы-приметы строятся на случайных созвучиях и совпадениях. На Василиска (22 мая) не паши и не сей, а то уродятся одни васильки. 27 февраля – Прокоп Дорогорушитель. Прокоп дорогу прокопает, Прокоп дорогу рушит. Практические рекомендации, связанные с календарными датами или определенными моментами годового цикла природы, всегда конкретны и лаконичны; в развернутых наставлениях просто нет необходимости – метафорическое прозвище святого «подсказывает», что именно надо делать в этот день. 17 апреля – Зосим Пчельник (выставляют ульи на пчельник). 1 мая– Еремей Запрягальник. (На Еремея и ленивая соха в поле выезжает.)31 мая – Еремей Распрягальник (основные посевные работы должны быть завершены). 14 мая – Сидор Огуречник. (Можно высаживать огурцы. До Сидоров заморозки бьют.) Аналогичным образом регламентируются летние и осенние работы. 2 августа – Степан Сеновал (пора кончать сенокос). 28 сентября – Сергий Радонежский, Сергий Капустник (рубят капусту). 9 октября – Яков Дровопилец (приступают к заготовке дров). Оригинальны пословицы, в которых выполнение крестьянских работ приписывается святым. 3 маяБорис и Глеб сеют хлеб.28 августа – Савва Псковский, Савва Скирдник. Пскович Савва скирды справит, на ум направит.8 октября – Трифон и Пелагея Ознобница. Трифон шубу чинит, Пелагея рукавички шьет. В названиях некоторых дней подчеркивается необходимость периодически проверять, сколько осталось продуктов и корма для скота. 16 января – Петр Полукорм. (Если осталось меньше половины годового запаса кормов, их надо расходовать экономнее.) 24 января – Аксинья Полухлебница (должно остаться половина хлеба).

Не менее поэтичны и в то же время насыщены информацией старинные народные названия месяцев, их характеристики в пословицах и приметах. Февральсечень, лютый, бокогрей, широкие дороги. Февраль воду подпускает (оттепелями), март подбирает (заморозками). Вьюги, метели под февраль полетели. Апрельцветень, кветень (распускаются первые полевые цветы), березень, березозол («злой для берез» – собирают березовый сок, надрезая кору на деревьях), снегогон, заиграй овражки. Апрель всех напоит. В апреле земля преет. Апрель взопрел, варежки одел. Майтравень. Маймесяц ай: и тепел, да холоден. Майконю сена дай, сам на печку полезай (и холодно, и корму нет). Коли в мае дождь, то будет и рожь. (Если) апрель с водою, (то) май с травою. Рад бы жениться, да май не велит (в разгар полевых работ не до свадеб).

Наиболее популярные в народе святые почитаются дважды в году. Памяти Петраи Павла посвящен один из самых популярных народных праздников – Петров день (29 июня), а 10 сентября отмечается малый Петр и Павел. Князья Борис и Глеб, вероломно убитые по приказу старшего брата Святополка в 1015 году, одними из первых в Древней Руси были канонизированы; им посвящены два праздника: 2 мая (Борис-день, соловьиный день – начинают петь соловьи) и 24 июля (Борис и Глебпоспел хлеб). Особое место в русском фольклоре занял любимец русских мужиков Николай-угодник (Никола-чудотворец, Никола многомилостивый и т. п.). С его именем связаны две даты – 9 мая (Никола Вешний) и 6 декабря (Никола Зимний) считающиеся «опорными» в народном календаре (С Николы зима, с Николы и лето, – утверждает пословица). В народной «табели о рангах» почетное место отведено также святому Георгию (Георгий Победоносец, Егорий Храбрый, Юрий), который считается покровителем домашнего скота и пастухом волков (Волк – Юрьева собака, Что у волка в зубах, то Егорий дал). 23 апреля, в день Егория Вешнего, повсеместно выполнялись многочисленные обряды, связанные с первым выгоном скота на пастбище (хотя в действительности начало пастбищного периода могло и не совпадать с этой датой). А 26 ноября отмечался осенний Егорий. К этому сроку завершались основные сельскохозяйственные работы, и по давнему обычаю, крестьяне имели право уходить от неугодного им господина к другому. Царь Борис Годунов отменил эту юридическую норму, окончательно закрепостив крестьян, в связи с чем обманутые в своих надеждах хлебопашцы создали пословицу: Вот тебе, бабушка, и Юрьев день!

О богатстве и многообразии связанных с народным календарем пословиц и примет можно судить по следующим текстам. 1 января.Васильев день, Васильев вечер (накануне Васильева дня). На Васильев вечер свиную голову на стол (ритуальное новогоднее блюдо). Васильева ночь звездистак урожаю ягод. Ведьмы скрадывают месяц. Дня прибыло на куриный шаг. 1 марта.Авдотья (Евдокия) Плющиха, Подточи Порог, Подмочи Порог, Евдокия Свистуха. Пролетье, первая встреча весны. Снег плющит настом. На Евдокию погожевсе лето пригоже. Коли в Евдокию курочка на улочке напьется, то и овечка на Егорья (23 апреля) наестся. Запевают веснянки (обрядовые песни, закликающие весну) и поют их до Троицы. 1 апреля. Марья Пустые Щи. Кончается запас квашеной капусты. Весна красна, но голодна, осень хоть нехлебородная, но не голодная. 16 апреля. Ирина Рассадница. Приговаривают рассаде: «Не будь голенаста, будь пузаста, не будь пустая, будь тугая, не будь красна, будь вкусна, не будь стара, будь молода, не будь мала, будь велика!» 13 июня. Акулина Гречишница, Акулина Задери Хвосты. Сеют гречиху; скот от жары и оводов бесится. 27 июня. Самсон Сеногной (мокрая погода во время покоса). На Самсона дождь – семь недель дождь. (Ср. у литовцев Семь братьев спящих и связанное с ними поверье о семи дождливых днях – с 10 июля по новому стилю, что соответствует русскому дню Самсона). 16 июля. На Афиногена пташка задумывается (об отлете в теплые края). 1 октября. Покров, первое зазимье. Конец хороводам. В деревнях начинают играть свадьбы. Батюшка Покров землю и девку покроет (снегом и платком; здесь платок – символ замужества). 26 октября. Дмитрий Солунский, Дмитриев день. Между 19 и 26 октября Дмитриева суббота – поминальная, поминовение родителей (ср. близкий по срокам важнейший день поминовения умерших у литовцев – «Vėlinės», 2 ноября по новому стилю). В Дмитриев день и воробей под кустом пиво варит. До Дмитра девка хитра, а после Дмитра еще хитрей (выйдя замуж).4 декабря. На Варвару зима дорогу заварварит. Варвара (4 декабря) мосты мостит, Савва (5 декабря) гвозди острит, Никола (6 декабря) прибивает. Поэтические характеристики праздничных дней – иногда лукаво-насмешливые, но чаще серьезные – известны и литовскому фольклору. NuoGrabnyčių zylė pradeda žagreskalti; Nuo šventoJurgioirnašlė arklą išnešalaukan; ŠventasJonaspienoponas; Onagera žmona: duodaduonossusmetonaПосле Грабничес (2 февраля) синица начинает ковать плуги; Со святого Юргиса и вдова выносит соху в поле; Святой Ионасмолочный пан; Она (26 июля) – добрая жена: даст хлеба со сметаной и т. п.

ПРОСТРАНСТВО. Категории времени и пространства нередко определяют содержание и структуру многих фольклорных произведений, особенно повествовательных. Динамика, движение во времени и пространстве – непременное условие жизненного успеха (Лежа на печи хлеба не добудешь), поэтому и саму жизнь часто уподобляют дороге (жизненный путь, жизненная стезя[дорога, тропа], уйти из жизни). Мотив дороги, путешествия – важный компонент любого повествовательного произведения; если годами лежать на печи, вряд ли произойдет что-либо неординарное, значительное, достойное художественного обобщения. Примечательно, что исполнители былин иногда измеряли расстояние не традиционными вёрстами, а временем, необходимым для его преодоления.

Кривой ездой [вкруговую, в объезд] ехать ровно три года,

Прямой ездой ехать три месяца…

Встречается в фольклоре и слово поприще в значении «один дневной переход» (около 20-25 километров).

Представления о пространстве четко структурированы, выстроены по иерархическому принципу в виде концентрических кругов, чем-то напоминающих набор русских матрешек разного размера. В центре этой пространственной системы – дом, осознаваемый как самое безопасное, надежно защищенное место. Пословица Мой дом – моя крепость известна многим народам мира. У дома прочные стены и крыша, его оберегает домовой (а в старину и кто-нибудь из уважаемых предков, похороненный под порогом). В нем есть печка – своеобразная «душа» жилища. На печи старики встречали свой смертный час; на печи герои сказок прятались в случае опасности (сказка «Медведь на липовой ноге»). Даже налоги в средние века платили не с каждого дома, а с дыма. Есть в доме и христианский сакральный центр – божница (красный угол с иконами). В родном доме человек чувствовал себя почти в полной безопасности. Вспомним сказку «Маша и медведь», в которой лесной «гость», поставив корзину с пирогами на крыльцо и обнаружив обман (под пирогами спряталась Маша), не осмеливается наказать девочку – здесь не его «царство», здесь он не хозяин. В сказках о животных петух не боится лисы, а козлята – волка до тех пор, пока неосмотрительно не открывают дверь или не выходят наружу. (На своей улочке и курочка храбра.)

Второй круг пространства – двор, усадьба. Его границы тоже четко обозначены изгородью, а самое «слабое звено» – ворота. В старину на ворота нередко прибивали одну или даже несколько икон, выполнявших функции надежных и универсальных оберегов. Следующий, еще более широкий пространственный круг – деревня или село. В больших селениях центральной и южной России бывает еще одно звено – околок, или конец. Здесь роль сакрального центра выполняет церковь или часовня. Далее следуют обработанные человеком поля, окультуренные луга, вырубки в лесу, дороги и т.п. В совокупности они образуют так называемый «культурный ландшафт», противопоставленный необжитым, нетронутым цивилизацией локусам. В них человек уже не чувствует себя хозяином и должен соблюдать множество неписаных правил поведения (не пить воду из лесных озер без разрешения их «хозяина» – сказка «Отдай то, чего дома не знаешь»; не входить в лес без креста и молитвы и т.д.). Такова пространственная организация микромира, непосредственно окружающего человека.

Но есть еще глобальный макромир, фольклорная концепция которого базируется на соотношении «своего» и «чужих» миров и реализуется в оппозиции «безопасное – опасное». Путешествия в иные миры всегда сопряжены с большим риском и требуют от человека особых знаний и магических способностей. Наиболее полно эти идеи воплощены в волшебных сказках и мифологических сказаниях о столкновениях людей с лешим, водяным, покойниками и т.п. Пространство, как и время, членимо, оно делится на разные миры, большие и малые локусы (царство-государство, города и села, улицы, лесные массивы и урочища, реки и озера, поместья, дворы, земельные наделы и др.). Как правило, им присваиваются имена собственные (Каменный Пояс – Уральские горы; Сергиев Посад, в котором находится Троицко-Сергиев монастырь; Владимирка – дорога из Москвы во Владимир и далее – в Сибирь, по которой в царской России пересылали в Сибирь арестантов; Соколинец – народное название острова Сахалин). Контуры каждого локуса четко обозначены его границами. Они могут быть материальными, осязаемыми (стены и потолок в избе, заборы и частоколы в деревнях, рвы и крепостные стены в городах, реки или ручьи) и воображаемыми, практически невидимыми. В частности, безопасным считалось расстояние, на которое распространяется свет ночного костра, звон церковных колоколов, звук человеческого голоса. Границы бывают постоянными и временными (обряд опахивания деревни для предупреждения эпидемий; мини-локусы разной конфигурации в детских играх и молодежных хороводах; упоминавшийся выше свет костра), замкнутыми (церковная ограда, пояс, которому издавна приписывалась особая магическая сила – Подпоясанного человека бес боится) и незамкнутыми (обетные кресты вокруг деревни; цепь русских укреплений на Бородинском поле).

Но какими бы надежными ни были границы, многие из них все же проницаемы, ибо имеют «слабые звенья», своеобразные тамбуры для перехода из одного мира или локуса в другой. В избе это – окна, порог, дверь, печная труба; в хлеву, во дворе – ворота и калитки, в деревенской ограде – закладываемые поперечными жердями ворота. Согласно народным поверьям, черти и ведьмы влетают в дом через трубу, туда же ударяет грозовой разряд. Поэтому, когда печь не топится, трубу надо держать закрытой. Возле окон и дверей рисовали кресты, втыкали колючие растения, старые ножи и другие острые предметы. Герои волшебных сказок и мифологических сказаний попадают в подземный мир через пещеру, дупло, могильный склеп, дыру в земле (иногда она прикрыта огромным камнем или железной плитой). Особую роль в пространственных представлениях восточных славян играет зеркало. Оно осознается как инструмент удвоения реальности или незакрытое «окно» из одного мира в другой, иногда – из настоящего в будущее. Именно поэтому зеркало и его аналоги (ведро или стакан с водой, прорубь на реке или озере) часто использовали во время святочных гаданий, пытаясь «заглянуть в завтрашний день». В опасные периоды времени (гроза, роды, смерть кого-либо из близких) зеркала выносили из жилых помещений, переворачивали, занавешивали, чтобы несчастье не удвоилось. Ребенку до одного года не позволяли смотреть в зеркало – он испугается, не научится говорить, заболеет; у южных славян – увидит свою старость и рано состарится. (В наши дни этот запрет распространился и на фотографии.) Широко бытует поверье, что случайно разбитое зеркало предвещает беду. В то же время этот предмет использовали в охранительной магии – его якобы боится любая нежить, включая домовых. Мост тоже соединяет разные миры; старообрядцы до сих пор опускают гробы в могилы на широких домотканых полотенцах, воспринимая их как мост через реку, как удобную дорогу на тот свет. В народной лирике переправа через ручей или реку символизирует замужество (невеста переходит в новую семью, часто – в другую деревню). Радугу во многих районах России считают мостом с земли на небеса.

В структурировании фольклорного пространства важную роль играют другие семантические оппозиции: верх / низ, север / юг, восток / запад, правая / левая сторона, закрытые / открытые локусы, видимые / невидимые миры. Как правило, один из членов каждой пары понятий наделяется положительными свойствами, а второй воспринимается негативно. Верх ассоциируется с небесами или со средой обитания человека, низ – с загробным миром, преисподней; север – с холодом и тьмой, юг – с теплом и светом; восток – с раем, восходом солнца, запад – с закатом, сном и тьмой. Правая сторона в народной культуре связана с божеским началом, а левая – с дьявольским. (На правом плече человека сидит ангел-хранитель, а на левом – бес, поэтому плевать после произнесения заговоров и кратких заклинаний надо через левое плечо: «Тьфу-тьфу, чтоб не сглазить!» Ср. фразеологизмы: Встать с левой ноги, Чего моя левая нога хочет, Наше дело правое и т.п.). Открытое пространство означает свободу, жизнь; закрытое, замкнутое – неволю, мглу, гроб.

В реальном, окружающем человека пространстве почти все можно увидеть, услышать, потрогать руками. А вот черти, демонические существа, души покойников, персонифицированные болезни обычно изображаются невидимыми, иногда такой же способностью наделяются колдуны и ведьмы. Их можно увидеть, если они сами того пожелают или будут застигнуты врасплох; для этого используют различные магические средства. Вся эта нежить словно обитает в другом измерении, в параллельном мире, недоступном обыкновенному человеку. Наступив на невидимый след черного (черта) или бесову стегу(тропу), человек теряет ориентацию в знакомой местности, его преследуют галлюцинации, он может заболеть. Важное место в народных поверьях, запретах, мифологических сказаниях занимают опасные места. Самая многочисленная группа сюжетов приурочена к кладбищам, одиночным захоронениям (особенно заброшенным, малозаметным), местам самоубийства или трагической гибели людей, то есть к тем локусам, которые прямо или косвенно связаны со смертью. Вторая группа опасных мест – руины домов и общественных зданий, нежилые помещения и постройки (холодный конец избы, чердак, овин, рига и др.). Среди них самой дурной славой пользуются бани, которые ставят на отшибе – на берегу реки или озера, возле сажалки – небольшого искусственного водоема. Отчасти это связывают со злым нравом баенника или заменивших его чертей. Но, видимо, определенную роль играет и тот факт, что в бане нет икон, во время купания снимают нательные кресты (сохранилась пословица Крест в баню не ходит), и человек оказывается один на один с нечистой силой. Именно с баней связаны многие сюжеты о столкновении людей с бесами, об обряде «посвящения в колдуны»; на святки здесь, без нательного креста, девушки устраивали черные гадания, пытаясь с помощью нечистого узнать свое будущее. Третья группа опасных мест – леса, болота, большие водоемы, отдаленные поля, находящиеся во власти демонических существ. С предельной осмотрительностью надо вести себя на перекрестках дорог, на меже, разделяющей земельные наделы. Самые неприятные последствия угрожают тем, кто в опасное время окажется в опасном месте.

В волшебных сказках мифологическое пространство иногда наделяется способностью «сворачиваться», сжиматься до размеров небольшого предмета. В подземном мире герой с помощью магических средств и заклинаний превращает дворцы (а порой и целые царства) в яблоки или яйца, а вернувшись домой, катит их по земле и возвращает им прежний вид.

3. НАРОДНЫЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЯ О ВСЕЛЕННОЙ

Рассказы о сотворении мира, описания вселенной в классических формах космогонических мифов в фольклоре восточных славян встречаются редко. В текстах доминируют почерпнутые из книг современные естественнонаучные знания, ощущается сильное влияние библейских сюжетов. Согласно славянским поверьям, земля является плоской твердью, которая окружена водой и покоится на гигантских животных или рыбах; их движениями объясняются грандиозные стихийные катастрофы (землетрясения, потопы и пр.). Небо тоже твердое; оно, как колпак, накрывает землю. Небо – обитель Бога и небесных сил, там находится рай. По вертикали вселенная делится на три части: верхний мир, средний (земной) и нижний. В народных сказаниях ад (преисподняя, пекло) – место, куда попадают души грешников; обычно он ассоциируется с подземным миром. Солнце даже в наши дни иногда изображается как живое существо. 90-летняя А.М. Иванова из Йонавского района убеждала фольклористов, что лекарственные травы лучше всего собирать по утрам, а после полудня солнце сворачивается на своё место, спать, и тогда пользы нет в травах (записано в 1997 г.). Названия многих созвездий у восточных славян связаны не с мифологией, как у древних греков, и не с охотой, как у большинства народов Сибири, а с земледелием и предметами домашнего обихода (воз, борона, грабли, ковш и т.п.). Сами звезды устойчиво ассоциируются с жизнью человека. Родился младенец – на небосклоне появляется новая звезда; падающая звезда – знак смерти человека.

Более многочисленную группу текстов составляют этиологические сказания, содержание которых тоже приурочено к эпохе первотворения. В них повествуется о происхождении различных объектов природы (гор, лесов, озер и др.), о сотворении человека, животных и птиц, приводятся мифологические истолкования тех или иных особенностей их внешнего вида, поведения и повадок. Объяснительная функция таких произведений обычно подчеркивается их названиями: Отчего у зайца рот большой, Откуда взялись медведи и т.п. В одном из текстов, записанном в Литве, рассказывается о том, что аист раньше был человеком. Он нарушил запрет Бога, развязал мешок, в котором переносил змей, лягушек, пауков, и они расползлись по земле. В наказание творец превратил его в птицу и велел бродить по болотам и собрать упущенную нечисть. Две реки, брат и сестра Волхов и Свирь, поспорили, кто из них раньше добежит до Ладожского озера. Свирь бежала неторопливо, но осмотрительно, обходя все препятствия. А Волхов загляделся на девушек, водивших хороводы, а когда спохватился, было уже поздно. И помчался он сломя голову напрямик, через камни и лесные завалы. Оттого у Свири течение спокойное, а Волхов – бурная и порожистая река.

Подобные сказания давно уже стали большой редкостью у многих народов Европы, в том числе и у русских. Однако этиологические мотивы встречаются в финалах произведений других фольклорных жанров. В волшебных сказках утверждается, что кукушка произошла от жены ужа (водяного жука), убитого ее братьями. (Кукушка в народной поэзии символизирует одинокую тоскующую женщину.) Ср. аналогичную литовскую сказку «Эгле – королева ужей», в которой героиня и ее дети превращаются в ель, дуб, березу и осину. От старообрядцев Литвы записана также редкая версия сюжета типа пушкинской «Сказки о рыбаке и рыбке». Чудесная липка, выполнявшая все просьбы старика, возмутилась его желанием сделаться Богом и превратила его с женой в медведей. «И с того времени повелися медведи», – резюмировал рассказчик.

В народных сказаниях, особенно записанных от старообрядцев, эпоха первотворения нередко переносится в евангельские времена. Осина дрожит даже без ветра; корова весь день жует траву или сено и никак не может насытиться. Это – наказание за то, что они выдали преследователям Богородицы местонахождение младенца Христа. А вот паука грешно убивать, поскольку он замаскировал паутиной пещеру, в которой дева Мария спрятала своего сына.

ЧЕТЫРЕ СТИХИИ МИРОЗДАНИЯ. Национальные образы мира во многом базируются на представлениях об основных составляющих всего сущего. Эти представления очень архаичны, что подтверждается их близостью у жителей разных континентов. Большинство народов Европы, Азии и Северной Америки выделяли четыре основные стихии мироздания: землю, воду, огонь и ветер.

ЗЕМЛЯ. В языческом пантеоне восточных славян не было богини земли, подобной древнегреческой Гее. Но отношение крестьян к земле как к источнику жизни, воплощению материнского начала всегда было трепетным и почтительным (земля-кормилица, мать сыра земля и т.д.). В народном православии земля-матушка сближается с образом Богородицы. В Вятской губернии в Духов день (51-й день после Пасхи) отмечали именины земли, сопровождавшиеся строжайшим запретом пахать или боронить поля и огороды. В других областях России именины земли приурочивали к другим календарным датам. Щепотке родной земли издавна приписывалась особая магическая сила. Ее брали с собой в военные походы и торговые поездки в качестве оберега от всех бед. Землей клялись, ее целовали и даже ели («Правду говорю – землю съем!»). Во избежание споров о границах между соседними полями и покосами их хозяева проходили по меже с куском дерна на голове. Считалось, что если кто-то из них нарушит уговор и присвоит хотя бы пядь чужой земли, он скоро умрет или же на том свете этот дерн будет нещадно давить его. Знахари и колдуны использовали землю в магических целях – как во благо, так и во вред человеку. Детей лечили от тяжелых болезней, просовывая их через прокопанное в меже отверстие. Повсеместно практиковалось вырезание следочков – влажного грунта, на котором отпечатались следы человека или домашнего животного. Эту землю жгли в печи, произнося при этом заговор, направленный на то, чтобы приворожить парня к девушке или девушку к парню, наслать болезнь, порчу или наоборот – нейтрализовать вредоносное заклинание и «переадресовать» его тому, кто пытался причинить зло. Особенно опасной считалась земля, взятая недоброжелателем с могилы и рассеянная по двору, подброшенная в дом или под порог.

У старообрядцев-беспоповцев бытовал архаичный обычай исповедоватьсяматери сырой земле, просить у нее прощения за свои грехи. Отголосок этого древнего ритуала сохранился и у староверов Литвы. Широко распространены поверья и мифологические сказания о том, что земля не принимает самоубийц, колдунов, нарушителей клятвы, проклятых родителями детей (ср. литовские сказания о жестоком пане Чичинскасе). Их тела после погребения земля исторгает на поверхность или наказывает тех, кто похоронил нечистых покойников, поздними заморозками, засухой, градом и другими стихийными бедствиями.

ВОДА. С землей тесно связана вода (мать сыра земля), которая увлажняет почву, гарантируя крестьянам высокие урожаи и материальный достаток. Особенно благоприятными считаются майские дожди: Коли в мае дождь, так будет и рожь; Дождь в мае хлеба подымает. (Ср. литовскую загадку: Что на свете дороже всего? – Майский дождь.) На северо-западе России, у старообрядцев Литвы и Беларуси в весенних обрядовых песнях говорится, что святой Егорий (Георгий Победоносец) берёт ключи, отмыкает землю, пускает росу. («Весенний Егорий» отмечается 23 апреля / 6 мая). Магией плодородия и деторождения обусловлены многие обряды и обычаи: прохожих неожиданно обливали водой, на Масленицу молодоженов осыпали снегом или выталкивали из саней в сугробы, сталкивали пастуха в воду и т.д. Чтобы вызвать дождь, в засушливое лето тоже прибегали к обливанию или выполняли другие магические действия.

В ряде регионов России до недавних пор фиксировались реликты почитания воды, совершали обряды ее «кормления». В колодцы, реки, озера бросали кусочки хлеба, остатки обрядовой пищи и т.п. Память об этих традициях сохранилась и в текстах былин. В благодарность за то, что Волга позволила ему двенадцать лет гулять по своим просторам без всяких забот, Садко опускает в реку хлеба великий сукрой (ломоть). Жители окрестных деревень нередко именовали большие озера морями (Байкал, Ладожское, Онежское, Чудское озера и др.), воспринимали их как символ дома, «малой родины». Многие родники, ключи, ручейки прослыли святыми источниками; взятой из них воде приписывались целебные свойства; по всеобщему убеждению, она не портится в течение целого года. С глубокой древности святой и целебной считается вода из чудесного озера Светлояр (Нижегородская область). Согласно преданию, здесь по молитве жителей ушел под воду знаменитый Китеж-град, обитатели которого не захотели покориться татарскому хану Батыю (начало XIII века). Аналогичные поверья прикрепились также к родникам, бьющим из-под земли в тех местах, где были обнаружены так называемые явленные иконы.

Природные свойства воды, ее прозрачность и свежесть способствовали тому, что ее повсеместно использовали в качестве одного из самых надежных средств очищения (ритуальная баня во время свадебного обряда, в Чистый четверг на страстной неделе, обмывание покойников перед погребением и др.). Услышав первый весенний гром, девушки старались побыстрее умыться, чтобы стать еще красивее и привлекательнее. Для усиление этого эффекта в воду бросали монеты, кольца или другие серебряные предметы. Умывшись, человек мог спастись от порчи, последствий сильного испуга, затруднить действия нечистой силы и злых чар. Один мельник неосторожно пообещал свою дочь черту («Отдай то, чего дома не знаешь…»). Когда девушка выросла и нечистый пришел за своей жертвой, он не смог ее взять, так как она помыла руки. Тогда черт спустил всю воду из мельничного пруда, связал девушке руки, но она умылась своими слезами и так освободилась от его власти. В лечебных целях и в практике заговаривания широко используется талая и дождевая вода и вода, зачерпнутая в месте слияния двух (а еще лучше – трех) речек и ручьев. На северо-востоке Литвы и в приграничных районах Беларуси староверы и сегодня называют проточную воду живой, в противоположность стоячей; для лечебных целей ее никогда не грели.

Дополнительную магическую силу вода обретает благодаря контактам с христианскими атрибутами. Водосвятие (освящение воды в церкви) связывают с разными праздниками, прежде всего с Крещением. Святую воду приносят не только из церквей, ее освящают в естественных водоемах, опуская распятие в прорубь, часто вырубленную в форме креста. Многие верующие даже в трескучие морозы купаются в таких иорданах (от названия реки Иордан, в которой крестили младенца Христа). Широко распространено поверье, согласно которому в полночь перед Крещением вода во всех водоемах становится святой. Но ее рекомендуется набирать ранним утром, по пути к колодцу или роднику ни с кем не разговаривать (а лучше и не встречаться), не переливать воду в другую посуду. Целебной считалась вода, которой обмывали иконы и церковные колокола, в которой варили пасхальные яйца. От языческих времен традиционная культура унаследовала веру в чудодейственную силу заговоренной воды. Ее тоже нельзя делить, переливать в другие сосуды, желательно не переносить через ручей, реку или порог. Вода, особенно настоянная на лекарственных травах, широко использовалась для лечения болезней. Ее уважительно именовали водицей-царицей; считалось, что она смывает все притки и скорби. Например, обливая больного ребенка в бане, приговаривали: «С гуся вода, с лебедя вода, а с тебя худоба!».

Вода издавна осознавалась как излюбленное место обитания «нечистой силы» (пушкинская версия сказки о попе и его работнике, рассказы о колдунах-мельниках, которым помогают живущие в мельничных омутах черти). Она также считается границей между миром людей и «чужими» мирами. По дороге на тот свет души покойников переправляются через Забыть-реку и забывают все, что было с ними при жизни. В старину по воде сплавляли пищу и предметы, предназначенные для умерших родственников, в нее бросали «исчерпавшие срок годности» святые предметы (засохшие просфоры, простоявшую больше года святую воду и т.п.). Если человек нес воду и встречал похоронную процессию, он выливал ее, возвращался к колодцу или реке и вновь наполнял ведра. На ночь надо обязательно накрывать все горшки и кастрюли. А если не накрыто, придет черт и хвост свой помочит грязный…

С водой связано такое атмосферное явление, как радуга. Ее считали дорогой на небеса, называли Божьим мостом, Божьей дугой, райской дугой, поясом Богородицы, веснухой, красулей и т.п. Герои волшебных сказок по радуге поднимаются на небо. Зафиксировано также поэтическое поверье о том, что радугой Бог (или покровительница «женских трудов» святая Параскева-Пятница) показывает, как надо ткать и какие подбирать сочетания цветов.

ОГОНЬ. К огню, как и к воде, у людей с давних пор сложилось двойственное отношение, рудименты которого сохраняются и в наши дни. С одной стороны, он осознается как одна из опаснейших стихий, среда, не пригодная для жизни. Пожары безжалостно уничтожают леса и посевы, жилые и хозяйственные постройки, от них страдают и люди, и животные. В средние века, когда каменные строения на Руси были редкостью, а громоотводы еще не были изобретены, от небесного огня (молнии) выгорали целые города и села; деревянные церкви и монастыри, боярские усадьбы и постоялые дворы, как правило, хотя бы один или два раза подвергались нашествию огня (вспомним знаменитый московский пожар 1812 года). К поджогам часто прибегали вражеские воины и другие недоброжелатели (это называлось пустить красного петуха). Огонь использовали и как средство наказания преступников и инакомыслящих. Среди староверов Литвы бытует поверье, что перед страшной силой огня бессильна даже бессмертная душа человека: Который сгорел, у того души нет; сгорает всё. В огне сжигали обрядовые чучела Масленицы, Русалки, Мары (Морены), символизирующей зиму и смерть, и т.п. Грозная, неукротимая стихия огня трактовалась как непреодолимое препятствие. В волшебных сказках, мифологических сказаниях, христианских легендах и духовных стихах огненная река служит границей между разными мирами (прежде всего – между миром живых и миром мертвых). С другой стороны, огонь всегда воспринимался как величайшее благо цивилизации; его похищение у богов (древнегреческий миф о Прометее, эпические сказания народов Северного Кавказа) по праву считается величайшим подвигом во имя людей. На заре человечества огонь одухотворяли, ему поклонялись и даже обожествляли. Судя по памятникам древнерусской литературы, восточные славяне не были классическими «огнепоклонниками», как, например, жители Ирана. Однако в их языческом пантеоне небожителей был бог огня Сварог (Сварожич).

К огню относились с величайшим почтением, как к живому, разумному существу, способному разговаривать, наказывать нарушителей бытового этикета. Уголья в печи нельзя мести грязным веником; запрещалось заливать костры водой, плевать в них, топтать ногами. Надо присыпать огонь золой, пеплом или дождаться, пока он сам угаснет. На ночь в печку нередко клали сухое полено и ставили горшок с водой, чтобы огонь не «проголодался» и не страдал от жажды. Считалось, что домашний очаг охраняет всю семью, и если в печи рассыпались дрова, – это к большой беде. При новоселье тлеющие угли из печки старого дома бережно переносили в новый, разводили огонь в печи, зажигали от него лампады и свечи под иконами, лампы или лучины, которые в старину использовались для освещения жилых помещений.

Огню издавна приписывалась особая магическая, животворящая и очистительная сила. В волшебных сказках старики становятся молодыми, искупавшись в кипящем молоке; черт, помощник кузнеца, убивает молотом желающих омолодиться, докрасна раскаляет их в кузнечном горне и выковывает молодых и здоровых. Повсеместно распространен обычай сжигать в печи бытовой мусор, чтобы чародеи не использовали его во вредоносной магии; с этим связан фразеологизм не выносить сор из избы. Одежду покойника, постель, на которой он умирал, выносили за околицу и сжигали не перекрестке дорог, при этом следили за направлением ветра, чтобы «смертельный дым» не понесло в сторону деревни.

Вера в чудодейственную силу огня пронизывает заговоры и магические действия, направленные на лечение тяжелых болезней; их нередко произносили и выполняли в бане. Матери бросали в горящую печь одежду больных детей (считалось, что огонь уничтожает все недуги). При угрозе морового поветрия и эпидемий вокруг деревень раскладывали костры, чтобы уберечься от надвигающейся беды. В качестве оберега использовали предметы домашней утвари, связанные с печкой (ухват, кочергу, металлическую заслонку и т.п.). В Литве в 1939 г. зафиксирован старинный русский обычай перепекания ребенка. Больного младенца заворачивали в толстое одеяло, ненадолго оставляли в печи, в которой поставлен новый глиняный горшок. Эти действия сопровождались произнесением заговора, в котором править (исцелять) ребенка приглашали утреннюю зарю Парасковею и вечернюю зарю Соломонею. Привычное для язычников обращение к силам природы (утренняя и вечерняя заря) дополняется здесь обращением к христианским персонажам (святая Параскева-пятница – покровительница женщин, а Соломония / Соломонида, согласно народным легендам, принимала роды у девы Марии). Ритуальные костры, связанные с испытаниями молодежи, гаданиями о судьбе, разводили в день летнего солнцестояния (Иван Купала), на Масленицу и некоторые другие праздники традиционного народного календаря.

Уже в глубокой древности огонь стал одним из символов жизни, его десятилетиями поддерживали в языческих храмах (ср. современные традиции вечного огня у памятников погибшим воинам, олимпийский факел и др.). В волшебных сказках и мифологических сказаниях горящая свеча – знак жизни, а погасшая – символ смерти. Эти представления сохранились даже в современных частушках:

Маменька родимая,

Свеча неугасимая!

Горела, да растаяла,

Любила, да оставила…

Огонь использовали как один из способов «Божьего суда». Истец и ответчик (подозреваемый) должны были босиком пройти по тлеющим углям или схватить рукой раскаленный железный предмет; у кого ожоги заживут раньше – то и прав. Ср. пословицу: Правда в огне не горит и в воде не тонет.

Восточные славяне различали три типа огня: обыкновенный, высеченный из кремня или полученный от воспламенившихся спичек; небесный – от молнии, грозового разряда; и святой, живой, самородный, чистый, молодой, царь-огонь, добытый от трения двух кусков дерева. Все они опасны для человека, все обладают очистительной силой. Но самым страшным считался небесный огонь; возникший от него пожар бесполезно заливать огнем, тушить другими традиционными средствами. Пожар от грозы гасят квасом, пивом, молоком, яйцами (В. Даль); в некоторых местностях считают святотатством бороться с ним, полагая, что это – Божья кара за грехи людей. По другой версии, с помощью молнии святой Илья «охотится» за бесами, скрывающимися на земле. Считая, что от соприкосновения с нечистыми предметами огонь постепенно теряет свою очистительную силу, его периодически «обновляли». Во всем селении гасили печи и светильники, самые авторитетные старики добывали трением молодой огонь, а от него зажигали лампады и свечи в церквях и в домах, разводили огонь в очагах. Живой огоньвытирали также для предотвращения эпидемий и падежа скота, а в Беларуси – после больших пожаров.

ВОЗДУХ. Воздух и связанные с ним атмосферные явления (ветер, вихрь, мороз) у русских крестьян пользуется недоброй славой. Он является средой пребывания душ умерших людей, демонических существ, а также многих болезней. Оставаясь невидимой для живых, душа покойника сорок дней после его кончины витает над ними (отсюда сороковины – один из главных поминальных дней). В воздухе в виде пара или густого дыма летают различные болезни, черти и ведьмы, которые используют для этого «колдовскую» мазь или помело. Крайне непостоянным и ненадежным считается ветер. Отношение к нему отразилось во многих пословицах и фразеологизмах: Ветреный человек; У него ветер в голове; На ветер надеяться – без помолу быть; Собака лает – ветер носит и др. Персонификация этой природной стихии проявилась в том, что ветрам приписывались осознанные действия, они получали имена собственные. В «Слове о полку Игореве» Ярославна упрекает ветры за то, что они во время битвы несли вражеские стрелы на воинов ее милого. В народных названиях ветров фиксировалось их направление (морянка – ветер со стороны моря; горыня – с гор, низовой, верховой – с низовий или верховий реки; русский ветер, на Севере – южный, на Урале и Байкале – западный) или отмечались приносимые ветром перемены в погоде (мокрик, теплик, гнилой и т.п.). На Чудском озере неблагоприятный для рыболовства ветер породил пословицу: Западный ветер и из котла рыбу унесёт. (Ср. с присловьем, бытующем на Водлозере в Карелии: Северик подует – из котла рыбку повынет.)

Ветра побаивались, а потому старались его не гневить, разговаривали с ним ласково, а порой и кормили – хлебом, остатками праздничных блюд и т.п. Особенно усердствовали представители тех профессий, благополучие которых напрямую зависело от силы и направления ветров – мореходы, рыбаки, владельцы ветряных мельниц. Благоприятный ветер вызывали или запрягали с помощью легкого посвистывания, мелодичного пения, колокольного звона, имитации птичьего щебета. Крестьянки из Рязанской губернии дули в ту сторону, откуда нужен был ветерок для провеивания зерна. В народных сказаниях и заклинательных формулах ветры подразделяются на добрые и злые. Жители бывшей Олонецкой губернии приговаривали: «Востоку да обеднику [южному ветру] каши наварю и блинов напеку, а западу-шелонику спину оголю». Сведения о хозяине ветров, царе ветров фиксировались редко, но не исключено, что в старину они были известны восточным славянам. Повсеместно распространены поверья о том, что вихри и смерчи являются источниками опасных болезней (в первую очередь – связанных с расстройством нервной системы); что в них дерутся, танцуют, справляют свадьбы черти, ведьмы, колдуны, лешие.

В русском фольклоре, в том числе и в детском, особенно часто персонифицируется мороз. Его, как и ветер, приглашали на праздничную трапезу, во время зимних святок кормили кутьей, киселем, выставляя их на ночь на крыльцо. Угощая мороз, обычно просили его не бить овес, горох, цветущие деревья и ягоды. На Украине и в Беларуси при сильных холодах мороз отсылали на односельчан. Надо было назвать поименно двенадцать знакомых лысых, приговаривая при этом: «Пересядься, мороз!» или «На голову Петрака – хлоп, на голову Кастуся – хлоп!» и т.д.Литовцы использовали аналогичный прием отсылки мороза к лысым для того, чтобы среди зимы вызвать оттепель. Образы Деда Мороза и Снегурочки пришли в народную традицию в середине XIX века из городской культуры. Дед Мороз по происхождению связан со святым Николаем и Санта-Клаусом, которые на Рождество и Новый год якобы приносят детям праздничные подарки. Определенную роль в закреплении этих антропоморфных (уподобленных человеку) персонажей в фольклоре сыграли классические произведения русской литературы (поэма Н.А. Некрасова «Мороз, Красный нос» и пьеса-сказка А.Н. Островского «Снегурочка»).

4. ЧЕЛОВЕК В СКАЗОЧНОМ И БЫЛИННОМ МИРЕ

В эпических песнях (былинах) доминирует установка на правду. Несмотря на очевидные элементы фантастики, выходящую за рамки достоверного гиперболизацию физической силы богатырей, численности вражеского войска и т.д., многие исполнители и слушатели вплоть до начала ХХ века воспринимали эти произведения как устную историю своего народа, рассказ о действительных событиях. Предложенный современником Пушкина И.П. Сахаровым термин «былина» (от слова «быль»)3 закрепился не только в языке науки, но и заметно потеснил народные названия эпических песен – старина, старинка.

Сказка, даже самая правдоподобная по содержанию, в сознании современного человека ассоциируется с откровенным вымыслом, выдумкой, предназначенной для того, чтобы развлечь слушателей удивительными приключениями героев, доставить эстетическое наслаждение богатством поэтического языка, совершенством художественной формы. Об этом и пословицы сложены: Сказка складом, песня ладом красна, Сказка – складка, а песня – быль, да и сами исполнители иногда завершают повествование типовой формулой: Сказка вся, больше врать нельзя. Перед слушателями и читателями предстает условный, во многом унифицированный, «замкнутый в себе» сказочный мир, в котором одухотворяется живая и неживая природа, возможны самые невероятные события. В сказках о животных звери, птицы, рыбы, а иногда и неодушевленные предметы и растения, не теряя своих естественных качеств, наделяются не только даром речи, но и другими человеческими свойствами. Они строят избы, косят сено, мелют зерно и горох, пекут хлеб или блины, уходят из дома на заработки, шьют шубы, сватаются и женятся («Журавль и цапля», «Кот и лиса»), причитывают по покойникам («Лиса-плачея»), играют на различных музыкальных инструментах, судятся («Сказка о Ерше Ершовиче») и даже воюют между собой («Война птиц и зверей», «Война грибов»). В волшебных сказках изображается настоящий мир чудес, подчеркнуто отделенный от мира реального. Действие происходит в некотором царстве, в некотором государстве; на водах, на землях, на русских городах; за тридевять земель. Такая же неопределенность характерна и для обозначения времени событий – в стародавние времена, в старые годы или во времена вымышленного царя Гороха. Персонажи, как правило, безымянны или же их имена восходят к прозвищам и другим нарицательным именам существительным: Покатигорошек, царевна Несмеяна, Лихо Одноглазое, Кощей Бессмертный («кощей» в древнерусском языке – «раб», невольник из числа военнопленных). Географические названия либо отсутствуют, либо носят условно-сказочный характер: река Смородина, остров Буян, царство Подсолнечное. В литовских волшебных сказках имена собственные встречаются еще реже, нежели в русских.

В эпических песнях с их установкой на правдоподобие картина принципиально иная. В большинстве сюжетов прослеживается тенденция обязательно называть по именам главных героев, их противников, а нередко и второстепенных персонажей, государства, города, моря, реки и даже отдельные горы, улицы, мосты. Значительная часть имен собственных отражает реальную историю и географию: королевство Ляховинское (Польское), Золотая Орда, города Киев, Суздаль, Галич, греческий царь Константин (император Византии); реки Волга, Дунай; библейская Фавор-гора, Волхов мост (через реку Волхов в Новгороде Великом) и т.д. Другие имена и названия напрямую не связаны с реальными, но навеяны ими: князь Владимир стольнокиевский, богатырь Добрыня Никитич, татарские цари Батыга Батыгович / Батуй / Батей (от реального хана Батыя), Азвяк Таврулович (от имени хана Узбека); Большая Орда; Куликово поле и т.д. Немало в русском эпосе и явно вымышленных, условных имен собственных: богатыри Микула Селянинович, Козарин, Чурила Пленкович, Хотен Блудович; татарские цари Калин, Кудриянище, гора Сорочинская, Израй-река и др. Среди соседних народов и государств по частотности упоминаний Литва и литовцы занимают второе место, уступая только Золотой Орде и татарам. Былинная Литва осознается исполнителями как страна западного мира, ее властелин всегда именуется королем (ср. с королями шведским, прусским, ляховинским, то есть польским). Правителей Византии и восточных народов обычно именуют царями. Литва – единственный этноним, к которому прикрепился не только типовой, общеупотребительный в былинах эпитет поганая (то есть языческая), что соответствует историческим реалиям – литовцы приняли христианство на несколько веков позднее, нежели восточные славяне. В текстах, записанных в западных регионах Русского Севера, часто встречается словосочетание Литва хоробрая. В исторических преданиям литвой нередко называют поляков, белорусов, даже русских из западных княжеств, некогда входивших в состав Великого княжества Литовского.

Анализируя «сказочный вариант» национальной картины мира, не следует забывать о факторе времени, об эволюции фольклорных сюжетов и целых жанров. Усиление в сказках эстетического начала, отношение к ним как к выдумке – явление не изначальное. По словарю В.И. Даля нетрудно убедиться, что в дореволюционной России слово «сказка» имело еще одно значение – документ, «всякое деловое показанье, объясненье, ответ подсудимого, речи свидетелей, отчет о случае, о происшествии». Ревизскими сказками называли именные списки, составлявшиеся в ходе переписи населения. Ясно, что в бумагах такого рода не допускались произвольные домыслы, буйная игра фантазии. Есть основания полагать, что и фольклорные сказки в старину выполняли гораздо более важные и серьезные функции, нежели в наше время. Об этом косвенно свидетельствует поверье, сохранившееся у восточных славян и их соседей: «Чур мою сказку не перебивать; а кто её перебьёт, тот трёх дней не проживёт». У многих народов мира считается, что знающий сказки человек обязан рассказывать их своим соплеменникам, ибо заключенная в них информация является достоянием всего общества. Тех, кто утаивает это знание, ждет неминуемое наказание (Литва); роль неподкупного судьи иногда отводится мифическим хозяевам сказок (Алтай, Тува). Монголы выразили свое почтительное отношение к произведениям такого рода в пословице: Кто запоминает слово – становится умным, а кто запоминает сказку – становится мудрым.

Волшебные сказки создавались в те времена, когда древние люди одухотворяли живую и неживую природу, считали своими предками животных и птиц, верили в существование не похожих друг на друга миров и опасных мифических чудовищ, в магическую силу слова, оборотничество, чудесные знания и волшебные предметы. Сказки (в первую очередь волшебные) помогали слушателям правильно строить свои отношения с природой и себе подобными, закрепляли проверенные временем позитивные модели поведения. Для наших пращуровони были своеобразной устной энциклопедией, учебником жизни, аккумулирующим опыт предшествующих поколений. В каждом эпизоде сказки воссоздается конкретная жизненная ситуация, а герой подвергается испытанию, причем «правила игры» суровы и бескомпромиссны. Выдержал испытание – получай желанную скатерть-самобранку или красавицу-невесту, не выдержал – клади голову на плаху (в лучшем случае – возвращайся к разбитому корыту). Далеко не всегда «правила поведения» декларируются в форме прямого совета или запрета, нередко для их выявления необходимо проанализировать поступки героев и достигнутые ими результаты. Особенно удобны для этого так называемые двухходовые сказки, когда два персонажа поочередно попадают в одну и ту же ситуацию, но ведут себя по-разному («Морозко», «Лошадиная голова», «Два брата и ведьма» и др.). Иногда и одному герою предоставляется возможность проверить диаметрально противоположные варианты поведения (Иванушка сначала слушается сестру и не пьет воду из копытца, а потом нарушает этот запрет и превращается в козленка). В этом фантастическом мире, так похожем на мир реальный, торжествует принцип «Ты – мне, я – тебе», здесь, как и в жизни, за все приходится платить – лишениями и самоотречением (износить три пары железных сапог, три года молчать и пр.), разлукой с близкими, потерей свободы, власти, человеческого облика и даже временной смертью. А право на покровительство волшебных помощников, обладание волшебными предметами тоже надо заслужить – выручить кого-то из беды, отказаться в пользу другого от собственной выгоды (например, пощадить зверей на охоте, проявить почтение к незнакомому старику, спасти птенцов чудесной птицы во время бури и др.). И в русской, и в литовской сказочной традиции нет ни одного сюжета, в котором герой случайно нашел бы оставленные без присмотра сапоги-скороходы, волшебную дудочку, живую и мертвую воду или встретил бы чародея, который воспылал к нему беспричинной любовью и начал помогать советом и делом. Как видим, сказки преисполнены глубокого смысла, и в этом таится один из секретов их поразительного долголетия.

Волшебные сказки отражают донаучный, «первобытный» уровень знаний и сознания людей, но было бы ошибкой считать его примитивным, недостойным нашего внимания. Утверждаемые в этих произведениях нравственные нормы, правила поведения и общежития и сегодня не теряют своей значимости. Сказки учат уважать чужие права, нравы и обычаи, словно иллюстрируя пословицу В чужой монастырь со своим уставом не ходят («Морозко», «За огнём к ведьме»), прислушиваться к советам старшего в семье (начальные эпизоды сюжетов «Сивка-Бурка» и «Чудесные зятья Солнце, Месяц и Ветер»);), не переоценивать свои возможности («Колобок»); не пренебрегать самым маленьким и слабым помощником («Репка»), не выдавать «чужому» признак, по которому герой его опознает («Волк и семеро козлят», «Мальчик и ведьма») и т.д.

Чтобы точнее понять своеобразие воспроизводимой в сказках и былинах картины мира, важно правильно оценить образы главных героев, мотивы их поведения, характер изображаемых конфликтов, причины позитивных или негативных развязок. В этом направлении в последние десятилетия исследователями достигнут несомненный прогресс. Но вместе с тем некоторые деятели культуры, авторитетные писатели и даже профессиональные фольклористы внедряют в сознание читателей и телезрителей сомнительные или явно неприемлемые идеи, не имеющие ничего общего с научным истолкованием текстов. К их числу относится мысль о том, что волшебные сказки якобы расхолаживают людей, приучают их к апатии и лени (герои пассивны, они всего добиваются «со сказочной легкостью», не прилагая для этого никаких усилий), а вечно лежащий на печи Емеля-дурачок объявляется воплощением русской ментальности, основой которой является все та же лень. Эти обобщения выглядят крайне неубедительно. Во-первых, Емеля вовсе не бездельник – он идет к колодцу за водой, отправляется в лес за дровами, настойчиво добивается руки царской дочери. А если он и пользуется при этом содействием волшебного помощника («По щучьему велению, по моему хотению…»), то ничем не отличается от других героев как русских, так и не русских сказок, которые летают на ковре-самолете, а не ходят пешком; чудесным образом получают готовый дворец или хрустальный мост и утром лишь имитируют свое участие в работе, постукивая молотком по перилам. Во-вторых, сюжет «По щучьему велению…» популярен у многих народов Европы и Ближнего Востока, а потому пресловутую лень с таким же успехом можно объявить национальной чертой характера французов, немцев, норвежцев, литовцев, турок. В-третьих, даже если мы признаем Емелю неисправимым бездельником, то некорректно отождествлять богатую и многоплановую русскую сказочную традицию только с этим сюжетом, игнорируя сказки о трудолюбивых, настойчивых, самоотверженных героях («Корова-помощница», «Золушка», «Братья-вороны», «Мальчик-с-пальчик» и др.). К тому же фольклорная картина мира не исчерпывается произведениями одного жанра, а представления об идеальных героях, о физическом и нравственном совершенстве гораздо полнее реализуются в эпических песнях. Как уже отмечалось, в сказках разных жанров герои вознаграждаются не за былые заслуги или хорошую репутацию, не за наличие у них каких-то добродетелей (трудолюбие, терпение, доброта), а за конкретные их проявления в реальных жизненных ситуациях, за безусловное соблюдение неписаных правил поведения.

Нередко высказывается и прямо противоположная точка зрения, согласно которой «положительные герои» сказок объявляются личностями исключительными, идеальными, а их деятельность – направленной на утверждение всеобщей справедливости, искоренение зла и наказание его виновников. Для аргументации этих тезисов выбираются лишь самые «удобные» факты и подробности сказочного повествования, а все, что не укладывается в рамки данной концепции, исследователями игнорируется. Между тем образ мира в волшебных сказках оказывается гораздо более сложным и противоречивым, как и породившая его реальная действительность. Сказочные персонажи далеко не всегда поступают правильно, в результате чего терпят временные поражения. Иван-царевич сжигает шкурку лягушки и теряет жену; другой герой входит в запретную комнату и по неведению освобождает прикованного к стене Кощея Бессмертного; третий спит без охраны в опасном месте; четвертый ворует в иноземном царстве не только жар-птицу, но и золотую клетку, осложняя тем самым свое положение, и т.д. Негативные развязки встречаются и в финальных эпизодах некоторых сказок; причем, чем архаичнее национальная традиция, тем их больше. В восточнославянском и литовском фольклоре это – «Сказка о золотой рыбке», «Жена ужа» ( = лит. «Эгле, королева ужей»), «Жених-мертвец», «Чудесная дудочка», «Снегурочка» (тает под лучами летнего солнца), «Жена-змея» (вновь теряет человеческий облик и исчезает, когда муж вопреки уговору называет ее змеей). Перечень «сказок с плохим концом» можно продолжить. А ведь есть еще сюжеты, в которых два героя в сходных обстоятельствах ведут себя по-разному и тот, кто сделал неправильный выбор, погибает («Морозко», «Два брата и ведьма» и др.). Эти факты противоречат встречающемуся в некоторых популярных изданиях и даже вузовских учебниках утверждению, будто для волшебных сказок характерны только благополучные развязки. Не обязательны в них и финальные свадебные пиры, так как в целом ряде сюжетов главная цель героя состоит не в удачном браке, а в сохранении собственной жизни («Бой на калиновом мосту», «Мальчик у ведьмы»), в освобождении членов семьи или рода из-под власти мифического существа («Кощей Бессмертный», «Братья-вороны»), в обретении высокого социального статуса, в получении материальных благ («Золотая гора», «Нужда»).

В большинстве волшебных сказок герои в начале повествования изображаются как обычные, рядовые люди, и лишь позднее их возможности резко возрастают благодаря тому, что они становятся обладателями волшебных предметов или животных, заручаются поддержкой чудесных помощников или сами приобретают необыкновенные качества, чудесные знания (начинают понимать язык зверей и птиц, превращаются в силачей и др.). «Стартовые позиции» персонажей примерно одинаковы; более того, главный герой нередко слывет среди близких самым «слабым звеном» (Иван-дурак, Емеля, Золушка). Никто не мешает «умным» братьям по просьбе отца продежурить ночь на его могиле и получить в награду чудесного коня. Но делает это только младший сын, и за себя, и за своих старших братьев (сюжет «Сивка-Бурка»). Кстати, во многих вариантах этого произведения жеребцы приготовлены для всех сыновей – отец ведь не знает, кто из них выдержит «экзамен». В сказках «Морозко», «Кобылья голова», «За огнем к ведьме» и некоторых других близких по содержанию сюжетах падчерица выдерживает все испытания и награждается, а родная дочь мачехи совершает одну ошибку за другой и в результате погибает. В отличие от былинных сказочные герои решают свои личные или семейно-родовые проблемы и лишь попутно могут оказаться «всеобщими благодетелями» (уничтожить многоглавого змея, Кощея Бессмертного, освободить от злых чар заколдованное царство и т.п.).

Герой волшебной сказки не идеален хотя бы потому, что в трудных ситуациях не останавливается перед хитростью и обманом, нарушением элементарных норм морали. Он может тайно от противника поменять местами бочки с сильной и слабой водой; чтобы добыть себе красавицу-невесту, украсть крылья купающейся в озере царевны-лебеди; обманным путем завладеть волшебными предметами, заставив их хозяев искать выпущенные в разные стороны стрелы; заманить смерть, нужду или черта в ореховую скорлупку и закрыть их там и т.д. Примечательно, что аналогичные действия антагонистов и конкурентов героя обычно трактуются как аморальные, а их негативные последствия ослабляются или полностью нейтрализуются дальнейшим развитием событий. (Собака и кошка возвращают хозяину похищенное его женой волшебное кольцо; герой освобождает из плена своих близких, разоблачает клеветников и обманщиков; с помощью живой и мертвой воды его оживляют чудесные зятья.) Наличие двойных стандартов, частичное принятие принципа «цель оправдывает средства» свидетельствует о сочувственном отношении создателей и исполнителей волшебных сказок к главному герою, об антропоцентризме этих произведений и их архаичности.

Если при изображении главных героев сказка не стремится к обязательной идеализации, то окружающий их мир полон поистине фантастических персонажей и диковинных предметов. Иван-царевич, падчерица или Покатигорошек сталкиваются с чудесными противниками, пользуются поддержкой чудесных помощников, волшебными предметами. Их качества и возможности порой максимально идеализированы, доведены до такой степени совершенства, которая и в наш век научно-технического прогресса воспринимается как эталон, недосягаемая мечта. Ковёр-самолёт – это самое совершенное, идеальное транспортное средство, которое только можно себе представить. Он предельно прост в управлении (достаточно назвать конечный пункт желаемого маршрута), абсолютно безопасен, не нуждается в горючем, автобанах и гаражах, не загрязняет окружающую среду, не приводит к конфликтам с пешеходами и автоинспекторами, а в скорости передвижения не уступит самым современным гоночным автомобилям. Шапка-невидимка – лучшее в мире средство маскировки; меч-самосек заменит целое войско, а кот-баюн или гусли-самогуды – вокальную группу или музыкальный центр. Лишь недавно в нашу жизнь вошли автоответчики, гениально «предсказанные» в сказках (орешек или слюнка, отвечающие ведьме голосом давно скрывшегося хозяина). А некоторые фольклорные диковинки до сих пор остаются за гранью достижимого. Это – живая и мёртвая вода(даже покойников воскрешает); чудесное яйцо, вмещающее целый мир (по желанию героя золотое или серебряное царство можно «свернуть» и опять «развернуть»); вязанка хвороста, разбросав которую можно среди лета вызывать мороз, и т.п.

Былинный мир, внешне сходный со сказочным, отличается от него по целому ряду важных параметров. Прежде всего это касается – богатырей, которые отличаются от сказочных героев и степенью своей выделенности, особой ролью в социуме, и целями, которые они перед собой ставят, и способами их достижения. Для каждого народа эпические герои являются предметом национальной гордости, эталоном физического и нравственного совершенства. В былинах степень идеализации героевчрезвычайно высока. В подавляющем большинстве сюжетов они одерживают безоговорочную победу над своими противниками, особенно если речь идет о межэтнических столкновениях. Богатырь является в мир не для того, чтобы стать царем, обладателем волшебных предметов или неисчислимых сокровищ, а для того, чтобы упорядочить, улучшить его, сделать родную землю безопаснее для соотечественников. Герой волшебной сказки, как правило, женится на девушке, освобожденной им от змея или другого мифического существа. А вот Добрыня-змееборец вызволяет из плена не только племянницу князя Владимира, но и многочисленные полоны русские, не требуя за это никакой награды.

Обычно эпический герой – профессиональный воин, поэтому особую значимость приобретают такие его качества, как огромная физическая сила, виртуозное владение всеми видами оружия и приемами ведения боя. Здесь народные певцы не жалеют красок, не останавливаются перед самыми невероятными гиперболами (поэтическими образами, основанными на художественном преувеличении). Богатырь способен победить вражеского исполина, нередко наделяемого чертами мифического существа; он в одиночку истребляет многотысячное вражеское войско; с корнями вырывает из земли столетний дуб; стреляет из лука так метко, что стрела попадает в острие ножа и раскалывается на две абсолютно одинаковые половинки. Идеализация эпического героя проявляется в том, что онв любом деле – первый, лучший. Это не только умелый воин, но и отличный наездник, охотник, отважный мореход, непобедимый борец; искусный шахматист, а нередко и прекрасный музыкант. Важно отметить, что все эти его качества являются врожденными, а не «благоприобретенными».

Масштабность эпических богатырей, степень их выделенности проявляется также в их отношении к разного рода запретам, советам и предсказаниям. В волшебных сказках и мифологических сказаниях, в исторических песнях и древнейших балладахнарушение запретовнеизменно влечет за собой суровое наказание – вплоть до временной смерти героя или потери им человеческого облика. Иная картина в былинах. Богатырь – не «такой, как все», и отступления от общепринятых норм поведения лишь способствуют утверждению его исключительности. Следует оговориться, что это правило «не работает» в отношении богатырских жен – нарушение их запретов, игнорирование их советов обычно приводит к осложнению ситуации и даже гибели героя (сюжеты «Данила Ловчанин», «Ставр Годинович», «Соломан и Василий Окулович», вторая часть «Дуная»). Если же в роли советчиков выступают другие близкие героя, даже старшие по возрасту, его соратники или анонимные доброжелатели, оставившие предупреждающую надпись на придорожном камне, то рискованный выбор богатыря лишь помогает ему продемонстрировать свою доблесть, служит средством подтверждения его богатырского статуса.

Сопоставление былин с волшебными сказками, с эпическими песнями других народов дает богатый материал для суждений о специфике разных жанров русского фольклора и создаваемой в их пределах картины мира, о некоторых особенностях национального характера и этнической идентичности; а монументальные образы богатырей позволяют представить, какими были (или, по крайней мере, какими хотели быть) древние русичи – создатели героических сказаний об Илье Муромце, Добрыне Никитиче, Алеше Поповиче, Дунае Ивановиче и их соратниках. В фольклорных произведениях прослеживается общая тенденция: чем древнеетот или иной сюжет, тем большую роль играют в нем родовые связиперсонажей. В сказках герои без раздумий идут на любые жертвы ради спасения своих близких (сюжеты «Братья-вороны»; «Корова-помощница» и др.). Позднее родо-племенные отношения сменялись и в какой-то мере вытеснялись семейными (сказки о поисках пропавшей или похищенной жены, реже – мужа). Однако семейные узы оказались не такими прочными, как родовые: в основу ряда сюжетов положен мотив неверной жены (явный признак окончательного торжества патриархальной идеологии). В героических песнях структура «своего» социума намного сложнее. Семейно-родовые связи дополняются побратимством, идеей воинского братства. Но самые существенные отличия былин от сказок и мифологических сказаний связаны с развитием этнического и национального самосознания, с приобщением к идеалам христианства. Эпические песни пронизаны идеями государственности, патриотическим пафосом; богатыри – подлинные «слуги народа», защитники национальной независимости, культурной самобытности, они стоят за веру, за отечество. Интересами этноса, традициями «своей веры» мотивируются важнейшие решения и поступки персонажей. В критических ситуациях, в случае «конфликта интересов» богатырь ради общего блага поступается своими индивидуальными «правами человека» во имя «прав народа», причем делает это абсолютно бескорыстно.

5. БЫТОВАЯ МАГИЯ И ЗАГОВОРЫ

МАГИЯ СЛОВА И ДЕЙСТВИЯ. Вера в магическую силу сакрального (священного, тайного) слова и действия буквально пронизывает архаическую культуру, является важным компонентом традиционной и современной культуры (Мал язык, а горами качает). Магические формулы и действия играют ключевую роль во многих обрядах; к ним часто прибегают герои волшебных сказок и мифологических сказаний, а иногда – и былинные богатыри; они упоминаются в балладах, лирических песнях, частушках. Магия слова, вера в чудодейственную силу талисманов и амулетов-оберегов до сих пор сохраняют свою значимость в некоторых сферах семейного и общественного быта, просматриваются во многих обычаях, бытовых традициях и запретах (этикетные благопожелания и заздравные тосты; ритуальные дары по случаю новоселья, рождения ребенка, свадьбы или юбилея; обрядовое оформление закладки нового дома, начала весеннего сева, жатвы, «посвящения в студенты» и т.п.). К магии слова и магическим предметам обращаются для профилактики и лечения болезней, для предотвращения порчи новорожденных детей и молодоженов, для борьбы с пожарами, обеспечения высоких урожаев. Многие обычаи связаны с архаичными представлениями, в трансформированном виде закрепившимися в христианской обрядности.

У старообрядцев стран Балтии и сегодня существует обычай хранить под иконами пару крашеных яиц, которые лежат здесь от одной Пасхи до другой. Им приписывается исключительная магическая сила, в том числе и продуцирующая (животворящая). По всеобщему убеждению, когда в храме во время пасхальной службы запоют «Христос воскрес!», воскресают и пролежавшие целый год яички (Лежат, как живые;Как сегодня сварено и т.п.). Но для этого надо, чтобы все это время к ним не прикасалась рука человека, в противном случае чуда не произойдет. Многие рассказчики утверждают, что годовыми яйцами еще не так давно разговлялись члены семьи (чтоб не болели), их скорлупу скармливали курам, разбрасывали по полям, добавляли в семенное зерно (для урожая), клали в свежее сено, чтобы там не заводились мыши. А целые яички для повышения урожая закапывали в первую борозду при посадке картофеля. Годовое пасхальное яйцо считается самым надежным, а кое-где и единственным средством от пожара, ибо оно «усмиряет» не только обычный огонь, но и огонь небесный – от грозовых разрядов. Во всех этих действиях явственно прослеживаются рудименты древнейших представлений о яйце как символе жизни, одном из удивительнейших чудес природы (из неживого рождается живое). Особая магическая сила приписывается также богослужебным книгам, лåстовкам (четкам), принесенным из церкви свечам, ладану, крестному знамению, а также вышитым «крестиком» лентам и полотенцам, обшлагам рукавов и воротникам. Их боятся бесы и всевозможная нежить (домовые, лешие, оборотни, ходячие покойники, привидения и т.п.); они нейтрализуют порчу и сглаз, оберегают человека в дальней дороге и на войне, спасают от змей. Решивший покончить с собой мужчина не мог повеситься до тех пор, пока у него на груди висел нательный крест. При строительстве дома в первом венце вырубали крестообразное углубление и закладывали туда ладан, соль и монетку. Крест вырубался в том месте, где будет божница, то есть «красный угол» с иконами; считалось, что это обеспечит счастье и достаток в новом жилище. В пасхальной обрядности прочно закрепился еще один символ жизни – знаменитая верба, которую набожные старики тоже держат в домах под иконами, втыкают в хлевах над входом или же зажигают ее и окуривают домашних животных. Согласно народным поверьям, она оберегает от грозы и болезней. Золу из печей собирали целый год, а в Чистый четверг Пасхальной недели рассеивали по огородам, чтоб мошкара не заводилась. В этот же день в печи прокаливали соль, чтобы она приобрела целебную силу. Литовцы-католики выпрашивали у староверов пасхальные куличи, считая их лучшим лекарством от детских болезней.

В русских деревнях немало знатоков народной медицины, которые прекрасно разбираются в лекарственных травах. Десятки веками проверенных рецептов их использования органично вписываются в общую картину мифологизированного и христианизированного мира. Особая целебная сила приписывается богородицкой травке. Ее применяют для окуривания больных, приготовления различных настоек; ею нередко набивают подушечки, которые кладут в гроб покойнику под голову. Надежным средством против порчи, происков нечистой силы, лекарством от тяжелых недугов считают травы откàсник и колючий дед. В словосочетании богородицая травка доминирующую роль играет магия имени Богородицы; согласно народным представлениям, острые предметы и растения отпугивают нечистую силу, колдунов и ведьм (колючий дед); название откасник исполнители связывают с глаголом откоснуться (отойти, удалиться; ср. формулу в заговорах: «Враг, сатана, откоснись от меня!»).

Одним из важнейших объектов и инструментов магического воздействия является имя – «персональный знак, мифологический заместитель, двойник или неотъемлемая часть человека»(С.М. Толстая). Чтобы магическое слово дошло до «адресата», в заговорах к людям, домашним животным и даже змеям обращаются по именам, кличкам или же пытаются угадать нужную разновидность и масть ужалившей змеи (рябая, жёлтая, чёрная, моховая, речная, полевая…). Змеям довольно часто присваивают человеческие имена (в основном женские) и обращаются к ним с приказом: «Вынимай своё жало!», «Возьми свой яд назад!» Имена собственные, иногда тоже человеческие, даются различным болезням (Ломея, Трясея, Стрепетуха-полуночница, чирей Василий и др.), мифическим персонажам (Крикса, дед Скородед), одухотворенным стихиям природы (земля Татьяна, вода Ульяна, заря Анастасия / Дарья / Елена и т.п.). Восточные славяне в трудных случаях охотно обращались за помощью к одноименным святым, видя в них своих небесных покровителей. Чтобы вернуть оборотню (волколаку) человеческий облик, надо покормить его хлебом или назвать по имени. В средние века большим колоколам и первым пушкам нередко давали личные имена; к ним относились, как к людям. Согласно историческому преданию, во время завоевания Москвой Новгорода Великого знаменитый вечевой4 колокол был снят с колокольни, публично высечен батогами и отправлен в ссылку. Однако имя не только защищает человека, но и может стать объектом вредоносной магии. Поэтому в старину его нередко пытались утаить от непосвященных; ребенку давали второе, не настоящее имя, а истинное знали лишь близкие родственники и крестивший младенца священник. Повсеместно старались не называть вслух опасные болезни, стихийные бедствия, мифических персонажей (они тотчас «откликаются» на свои имена). Чёрта или дьявола в русских деревнях до сих пор именуют иносказательно: он, тот, враг, нечистый, лукавый, недобрый, луканька, чёрный, шишко, еретик, худой.

Наиболее полно идея безграничной силы сакрального слова реализуется в заговорной традиции и в рассказах о ее носителях, обладающих особым знанием, чудесным даром воздействовать на окружающую среду и судьбы людей. Заговоры являются одним из самых архаичных фольклорных жанров. Исполнители чаще всего называют их заговорами, приговîрами, наговорами. Слова заговаривать, приговîр встречаются и в самих текстах (грыжу заедаю, загрызаю и заговариваю; по сей час, по мой приговор). Заклинания, призванные предотвращать беду, именуются оберегами / обороной / огородой. В России широко распространены также термины слово и статья, не известные фольклорной традиции старообрядцев стран Балтии. В то же время в Литве, Латвии и Эстонии, в приграничных районах Беларуси и Псковской области заговоры нередко именуют стишками. До революции многие исследователи склонны были сближать и даже отождествлять заговоры и молитвы (для обозначения фольклорных произведений этого жанра пользовались терминами «ложные молитвы», «испорченные молитвы»); молитвами называют некоторые тексты и сами исполнители. Для такого сближения есть определенные основания. Народные заклинания основаны на языческой вере в магическую силу слова, но позднее они испытали определенное воздействие христианских воззрений, что отразилось на их содержании, художественной форме и лексике. Поскольку большинство текстов направлено на благо человеку, в них органично вписываются некоторые молитвенные формулы, имена христианских персонажей (Святая Троица, Богородица, евангелисты, герои библейских сказаний), типовые зачины (Встану, раб Божий, благословясь, пойду, перекрестясь…) и концовки (Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.). Но фольклорная традиция знает и так называемые черные, вредоносные заклинания и примыкающие к ним отсушки и присушки (приворотные любовные заговоры). В них за помощью обращаются к нечистой силе (…призываю к себе девять бесей, девять чертей...), к персонажам языческой мифологии и, естественно, не употребляют молитвенных слов и выражений. Не следует забывать еще об одном важном отличии. Если молитва – это просьба, которая может быть «услышана» или «не услышана», то правильно произнесенное заклинание, по глубокому убеждению исполнителей, это – приказ, который безотказно действует на небесные силы и силы природы, на оружие и болезни, на растения и животных и, конечно же, на людей всех возрастов, чинов и званий – от колдунов, начальников и начальниц до новорожденного младенца или полюбившейся парню красной девицы.

При публикации большого количества текстов или при их систематизации в архивах обычно используется тематический принцип классификации. Самую многочисленную группу составляют лечебные заговоры (От детской бессонницы, От зубной боли, От ожога и др.). Народные названия многих болезней отличаются от принятых в медицинской науке (Трясовица / кумоха / веснуха – лихорадка; Собачья старость – чахотка, туберкулез; Родимец – эпилепсия, болезненные припадки с судорогами; Кругилишаи и др.). Пьянство в народной традиции осмысляется как разновидность физического недуга, а заклинания от него построены по классической схеме: хмель и вино отсылаются на край света, в нежилые места (в тёмные леса, где люди не ходят и кони не бродят;на быструю воду, по которой люди не ездят), им советуют привязаться к лихому человеку. Во вторую группу входят любовные и семейные заклинания (На красоту; Присушки / приворот; Отсушки / отворот; От порчи свадьбы; Чтобы муж жену не бил; На благополучие в семье), в третью – домоводческие и хозяйственно-промысловые (На засев; Чтобы скотина хорошо ела; На тепло и достаток в доме; При печении хлеба; На удачный лов рыбы). В особые категории иногда выделяют магические тексты, призванные регулировать общественные отношения (От неправедного суда; На человека «с характером»; От лихого начальства), а также заклинания и обереги, связанные с природой и демоническими существами (Чтобы не качало на море; От огненного змея; На выживание кикиморы [злого домашнего духа]).

Особенности воспроизводимой в заговорах картины мира во многом определяются специфическими пространственно-временными представлениями, свойственными этому жанру. Находясь в сфере настоящего времени, заговаривающий пытается активно воздействовать на будущее. Именно поэтому тексты насыщены глаголами в формах повелительного наклонения и будущего времени. Поражает необъятность, почти космическая масштабность пространственных характеристик. Чтобы встретиться с нужными персонажами христианской и языческой мифологии, знахарь совершает воображаемое путешествие чуть ли не край света (На море, на океане, на острове на Буяне лежит синь горюч камень, на том камне сидит…). В заговорах упоминаются звезды, солнце, небо, земля и другие объекты макромира (Облаками облачусь, небесами покроюсь, на голову положу венец – солнышко красное, подпояшусь светлыми зорями, обтычусь частыми звёздами…).

Как правило, заговоры – это комплексные, синкретические по характеру произведения, которые не исчерпываются словесными формулами. Важную роль играют не только место и время их исполнения, но и характер произнесения. Одни заклинания едва слышно нашептывают (отсюда народный термин шептуны, используемый для обозначения сельских знахарей), другие можно говорить в гул, то есть во весь голос, не скрываясь от пациента и случайных свидетелей. Но самыми важными компонентами заговоров являются сопровождающие их магические действия. Иногда знахарь не просто описывает целую серию магических действий, а сам их выполняет во время заговариванию. Беру я тебя, серую Божию утицу, на белые руки… (приговор охотника, поймавшего первую птицу). Народные целители и чародеи шепчут на воду, хлеб, сахар, тертый картофель и т.д.; готовят настои из целебных трав и корешков, окуривают ими больных людей или домашних животных, жилые комнаты и хлева; кладут в подойник девять раскаленных камней и ветку рябины; завязывают узелки на нитке, выполняют множество других освященных вековыми традициями действий, которые должны усилить действенность заклинания.

НОСИТЕЛИ МАГИЧЕСКИХ ЗНАНИЙ. Представления о них варьируются даже в пределах одного региона, что нашло отражение в обилии и разнообразии народных терминов, используемых для обозначения таких людей: знахарь / знающий / знаток, чародей / чаровник, колдун, волхвит, чернокнижник, кудесник, еретик, ведун / ведьма / ведьмак, вещун, ворожбит / ворожея. Отношение к ним в первую очередь зависит от того, как трактуются природа их необыкновенного дара и цели заговаривания – на пользу или во вред окружающим. В старину людей, наделенных такими способностями, уважали и побаивались. В большинстве областей России не считают чародеями тех, кто умеет останавливать кровотечение, может успокоить плачущего ребенка, знает несколько заговоров от наиболее распространенных болезней, один-два универсальных оберега. В недалеком прошлом такие люди были почти в каждой семье, а подобный уровень владения магическим словом и действием считался явлением обыденным – не случайно в народной традиции нет специального термина для обозначения лекарей-самоучек. Свои знания они не считали нужным таить от кого-либо, охотно помогали всем нуждающимся и, разумеется, не требовали от них никакого материального вознаграждения.

«Настоящие» чародеиэто профессионалы своего дела или целители полупрофессионального типа, для которых заговорная практика является важным (а иногда и единственным) источником их материального благополучия. В общерусской традиции их обычно делят на добрых и злых – знахарей и колдунов. Видимо, эта «стихийная классификация» генетически восходит к вере в добрых и злых духов, свойственной языческим воззрениям многих народов мира. В отличие от врачевателей «семейного масштаба» знахариобслуживают не только своих близких, но и всех односельчан; порой за помощью к ним обращаются жители соседних деревень независимо от национальности и вероисповедания. Их репертуар не исчерпывается простейшими заклинаниями; нередко им приписывается способность оберегать от нечистой силы, ослаблять или нейтрализовывать злые чары. Тексты, записанные в разных регионах, в том числе от старообрядцев стран Балтии и Беларуси, позволяют говорить об элементах специализации среди знахарей. Одни врачуют женские и детские болезни, другие считаются знатоками хозяйственных или промысловых заклинаний, третьи лечат людей и скот от змеиных укусов, к четвертым обращаются при серьезном расстройстве нервной системы и т.д. В своей практике наряду с заклинаниями и магическими действиями знахари широко используют иконы и молитвы, ладан, пасхальные яйца и свечи, лекарственные травы и другие средства народной медицины, разбираются во всех тонкостях магического этикета. Внешне они ничем не отличаются от своих земляков, живут открыто, нередко принадлежат к числу наиболее уважаемых членов сельской общины.

Вторую группу «сильных» чародеев составляют колдуны (волхвиты, кудесники), диапазон действий и магическая сила которых считаются чуть ли не безграничными. Народная молва приписывает им способность творить настоящие чудеса. Достаточно было волхвитке обойти вокруг воза с товарами – и их хозяева быстро все распродавали на рынке. Другой чародей предлагал отцу рассказчика временно превратить его в собаку, чтобы он смог сбегать в Литву и вернуться обратно в Россию, куда его семья эвакуировалась в годы первой мировой войны. Колдуны якобы могут останавливать свадебные поезда (причем не только лошадей, но и автомашины), наказывать воров, превращая их в крыс или с помощью заклинаний не позволяя им уйти с места преступления. Они словно читают мысли своих пациентов, знают о целях их прихода; способны предсказывать будущее, бесконтактным способом влиять на состояние людей и животных, находящихся на значительном расстоянии.

Во внешнем облике таких чародеев, как правило, нет особых примет, по которым их можно опознать. Однако они предпочитают действовать тайком, не любят огласки, скрытны и необщительны, живут на окраине села или даже за его пределами. А в некоторых регионах России их наделяют чертами, характерными для демонических персонажей. Колдуны и близкие к ним по своим функциям ведьмы порой изображаются горбатыми, хромыми, одноглазыми и даже совсем слепыми; они предпочитают не смотреть собеседнику в глаза, иногда разговаривают сами с собой. В церковь ходят редко, во время службы укрываются за спинами односельчан. С помощью магических средств (сретенской свечи, специально подготовленной скамеечки и др.) можно увидеть, что на самом деле они стоят спиной к алтарю, зажигают свечи снизу, и они у них плохо горят. Колдунам и ведьмам приписывается способность подменять реальный мир иллюзорным – отводить глаза, напускать на людей мороку, чмур, наваждение. Один чародей спровоцировал гончара перебить все свои горшки – ему показалось, что на его воз уселись вороны. Ведьма обернулась кошкой, а шоферу померещилось, что на этом месте появился крутой обрыв. Колдуны могут менять не только свой облик, но и других людей превращать в животных. Особенно популярны рассказы об испорченных свадьбах – превращении в волков или медведей участников свадебной церемонии. Все эти мотивы и детали подчеркивают связь носителей «чёрной магии» с нечистой силой и служат основой для их противопоставления знахарям.

В отличие от литовцев, латышей, а отчасти и белорусов два типа чародеев четко и последовательно различают старообрядцы Литвы, причем делают это сразу по нескольким параметрам. В местной традиции знахарей чаще всего называют шептунами, а колдунов – волхвитами. Первые повсеместно аттестуются как искусные целители, которые никогда не используют свои познания во зло. Колдуны обычно вредят людям, хотя могут употребить свою силу и во благо человеку, когда надо ослабить или нейтрализовать вредоносные действия других чародеев (а иногда и свои собственные). «Враг! Враг! Раз так делает – так враг человеку!» – убежденно заявила одна из исполнительниц. Столь четкая поляризация носителей магической силы объясняется тем, что народная молва связывает шептунов с божеским началом, а волхвитов – с бесовским. Чтобы заручиться поддержкой нечистой силы, волхвиты, чернокнижники, чаровники снимают нательные кресты, отрекаются от родной матери и Бога. Секрет могущества таких чародеев заключается в том, что им всю жизнь служат черти. На Севере и в Сибири это – маленькие, шишки, мальчики, красные шапочки; в Литве записаны тексты о невидимых пастушках, которые не пускают коров в посевы. Бесы трудятся дружно и эффективно, но они все время требуют себе работы. Колдунам приходится придумывать для них казалось бы невыполнимые задания (переливать воду из одной проруби в другую, вить веревки из песка, сортировать смешанные зерна и камешки), но и с ними они быстро справляются. Не удается им лишь сосчитать листья на проклятом дереве осине – только приблизятся к финалу, как осина без ветра затрепещет, и черти сбиваются со счета. Перед смертью они жестоко мучат своего «хозяина», завладевают его душой, а порой пожирают и тело. Забравшись в кожу умершего, черти и после его смерти продолжают вредить людям. Страшная кончина колдуна / ведьмы – один из самых популярных сюжетов русских мифологических сказаний.

Практика заговаривания и обучения этому искусству также сопряжена с целымкомплексом ограничений и запретов. Широко распространено поверье, что обучив кого-либо своим заговорам, человек уже не может ими пользоваться, в его устах они теряют силу. Считается даже, что заклинание вообще лишается магических свойств, если его озвучивают два или три знахаря. Поэтому передавать сакральные знания другим рекомендуется перед смертью, желательно ближайшим родственникам. В Литве и русские староверы, и представители титульной нации дополняли это неписаное правило еще одним пунктом: заговорам можно обучать только старшего или младшего ребенка в семье. Однако "права по рождению" не всегда достаточно для успеха – надо еще обладать отменной памятью, лучше всего запоминать магические тексты с одного раза. Нельзя возобновлять заговорную практику, если во всеуслышание заявил о ее прекращении. В большинстве районов России таких ограничений нет или же они не столь жестки. Если знахарь никого не приобщит к тайнам «белой магии», большой беды не будет – так он и умрёт со своими заговîрами. Волхвит же, природа колдовских знаний которого принципиально иная, кровно заинтересован в том, чтобы кого-то «завербовать», приобщить к своему бесовскому ремеслу. По всеобщему убеждению, это облегчает его предсмертные страдания. В отличие от шептунов эти действия чародеев не регламентируются. Порой волхвиты пускаются на всяческие хитрости, обольщают непосвященных, подсовывая им черную книгу или красивые, привлекательные предметы, на которые «сброшены» их колдовские знания, ничего не подозревающим соседям, но ни в одной из быличек не навязывают свои опасные знания собственным детям. Зафиксированные собирателями в ряде регионов России представления о «династиях» колдунов, о передаче сакральных знаний по наследству у староверов Литвы ни разу не отмечены.

Некоторые информаторы полагают, что наиболее эффективно заговаривание по кровè, когда у знахаря и его клиента совпадает группа крови. Редкие неудачи шептунов склонны объяснять тем, что они не попадают на кровь. Непременным условием успеха считается чистота помыслов, благочестие и добросердечность знахаря. Можно даже говорить о существовании своеобразного «морального кодекса», который четко регламентирует заговорную практику людей, не связанных с колдовским, бесовским началом. Агриппина Суетене (Суета) из села Ужусаляй Йонавского района глубоко убеждена, что молитва и заговор теряют свою магическую силу, если их произносит человек с сомнительной репутацией. «Надо никому не сделать вреда; чтобы не ужалить человека,как змея… Я прожила всю жизнь – и воды не замутила». Она стремится соблюдать все предписания религиозного и бытового этикета, охотно делится с соседями результатами своего труда. Каждую весну, высаживая что-нибудь в саду или в огороде, Суетене заклинает небесные силы ниспослать хороший урожай: «Господи, зароди на всех долю: и на пленных, и на военных...» Считая, что искусство заговаривания доступно лишь избранным (Не каждый это может; дар кому дан), она рассматривает его как общественное достояние и потому не отказывает никому, кто обращается к ней за помощью. «Я не могу отказать, потому что грех не хочу принять». Определенные нравственные требования предъявляются и к тем, кто обращается за помощью к знахарям. Они тоже должны очиститься от грехов, попросить прощения у обиженных, вернуть хозяевам украденные у них вещи, а главное – искренне верить в магическую силу шептуна, иначе любые заклинания окажутся бесполезными. «Вера в исцеление – уже половина исцеления», – считали врачи еще в античные времена. Рассказчики неизменно подчеркивают бескорыстие знахарей. Разумеется, их услуги опосредованно оплачивают – подарками, помощью по хозяйству и т.п. Но сами они, как правило, не требуют платы за помощь, опасаясь, что их заговоры потеряют силу. Волхвиты, напротив, помогают только за плату.

В некоторых текстах, записанных от старообрядцев Литвы, сохранилось архаичное представление о том, что магическая сила автономна и словно отделена от колдунов. Чаще всего эта идея реализуется в образе черной книги – главного, а порой и единственного источника особых знаний человека. Почитав ее, непосвященный тотчас овладевает колдовскими таинствами. Бесы в облике пары животных верно служат колдуну, выполняя самые трудные его задания. Таинственный голос из подвала подсказывает чародею, как спровоцировать на самоубийство напрасно заподозренную в воровстве работницу. Другой волхвит в затруднительных случаях советовался с головой, вырезанной на рукоятке деревянного посоха. Болезни, пущенная чародеями по ветру порча также осознаются как самостоятельная субстанция, стремящаяся во что бы то ни стало реализоваться. Одна из женщин рассказала, как долго страдала от укуса змеи ее соседка, лечившая односельчан от гада, и пояснила, что такой человек должен отболеть за всех, с кого он снимал боль. Колдовские способности чаще всего приписываются представителям некоторых сравнительно редких профессий, связанных с долгими отлучками из дома или необычным родом занятий (пастухи, мельники, плотники, печники, кузнецы, коновалы, профессиональные охотники). С глубокой древности устойчиво бытует характерное для многих народов мира мнение о том, что «чужие» колдуны более искусны и могущественны, нежели «свои». В Сибири русские переселенцы охотно пользовались услугами колдунов-бурят, в южных областях – татар, в западных – немцев. В текстах, записанных от староверов Литвы, наиболее «знающими» чародеями считаются поляки, хохлы, литовцы, пинчуки (жители белорусского Полесья), цыгане, жители центральных губерний России и даже греки. В Швенченском и Игналинском районах до сих пор активно бытуют сказания о всемогущем чародее Долмане, жившем примерно в 150-200 километрах к востоку, в деревне Веретейка соседней Беларуси. Утверждают, что он до дна заговорил воду в своем колодце, и ею до сих пор пользуются его потомки. Предпочтение «чужим» колдунам отдавали и в других областях России. В Карелии почти полтора века тому назад записано сказание о человеке, который специально отправился в Литву, чтобы научиться здесь колдовскому искусству и отомстить своим обидчикам. Через несколько лет он вернулся могущественным магом, противостоять которому не смогли его недруги.

От колдунов и знахарей отличают людей «с дурным глазом». Чаще всего они причиняют ущерб против воли, сами того не желая. Посмотрят на ребенка, на корову или куриц, на посевы, подивятся (т.е. удивятся, похвалят вслух или мысленно) – и непременно сглазят, вреда наделают. Это опасное для окружающих свойство считают врожденным (может, в такую минуту родился...) или объясняют тем, что егоматка скалечила – отлучив ребенка от груди, вновь начала его сîсить. Такие люди живут под постоянным психологическим прессом, вынуждены контролировать каждый свой шаг, каждое слово, даже не произнесенное вслух. В традиционной культуре допускается и такой вариант, что порчу порой наводят сознательно, из зависти к соседям, желания причинить им материальный ущерб или поживиться за их счет. Некоторые женщины пользовались в деревнях такой дурной славой, что в их присутствии старались ничего не делать в огороде – они тотчас начинала «копировать» действия соседей и якобы сводили на нет все их усилия. Приходилось односельчанам караулить, когда ворожбитка надолго отлучится из дома, или высаживать рассаду на утренней заре и даже по ночам, при свете луны. Самый надежный способ уберечься от сглаза или ослабить его воздействие – обмыть или обрызгать пострадавшего водой. Но делать это надо оперативно, «по горячим следам», при первых же признаках недомогания. В таких случаях чаще всего использовали воду, которой обмывали иконы.

6. СКАЗАНИЯ О ДУХАХ ПРИРОДЫ

И ДРУГИХ МИФИЧЕСКИХ ПЕРСОНАЖАХ

Согласно народной легенде, все демонические существа произошли от падших ангелов, которые примкнули к воинству Сатаны и за это были сброшены Богом с неба на землю. Кто из них упал в лес – стал лешим, в воду – водяным, в поле – полевиком и т.д. Домовой якобы угодил прямо на крестьянское подворье…

ДОМОВОЙ. Оказавшись в человеческом жилище, благодаря длительному общению с людьми этот дух во многом уподобился им, стал добрее и мягче нравом. Это поэтическое и по-своему остроумное объяснение – вымысел чистой воды. У каждого мифического персонажа свои глубокие корни, своя языческая предыстория, подчас связанная с культурой соседних народов. Да и вообще явления традиционной культуры в силу своего многообразия, вариативности редко поддаются однозначному объяснению. Если контакты с людьми так благотворно сказались на нраве домовых, то почему они не повлияли на других домашних духов – кикимору, шишигу, хухольника? (Некоторые собиратели называют их «злыми домовыми».) Эти неуживчивые и мстительные существа без всякого повода досаждают людям мелкими пакостями: путают оставленную на ночь пряжу, рвут нитки, бьют посуду, шумят и воют по ночам и даже выживают хозяев из дома. В этнографической литературе домового принято считать хозяином дома. Для этого есть достаточно веские основания. Домовой обитает за печкой, под порогом, на чердаке, в подполье; когда его дополнительно наделяют функциями дворового – в хлеву, в сенном сарае и т.п. Он обычно ходит босиком и без шапки, поскольку не покидает жилых помещений. В народных названиях этого персонажа доминируют указания на его связь с жилищем: домовой, домовик, доможил, суседко. Подчеркивается также его статус хозяина, господина: сам, хозяйнушко, набольший, избяной большак. Но вместе с тем домовой осознается как близкий родственник, обеспечивающий семейный достаток: дедушка, домовой дед, кормилец, доброжил, доброхот. И лишь в отдельных случаях этот домашний дух ассоциируется с нечистой силой: чёрт, лихой, пастен. Образ домового оказывается на пересечении двух координат: с одной стороны, он связан с миром нежити, даже нечистой силы, а с другой – с культом предков. Как и демонические персонажи, он активно проявляет себя в ночное время, способен к оборотничеству, иногда похищает проклятых родителями детей. Судя по некоторым текстам, хозяйнушко обитает в ином, параллельном мире. Увидеть его можно случайно, когда он потеряет осторожность, с помощью магических предметов (если смотреть через хомут или борону) или когда он сам того пожелает. Домовые способны предсказывать будущее, показываются людям, предвещая беду.

И все же гораздо больше оснований не причислять домовых к нечистой силе. Как правило, у них нет рогов, копыт и хвостов, они не боятся пения петуха, крестного знамения и запаха ладана, дружат с собаками, которые чуют невидимую нежить и ворчат в ее присутствии. Домовые любят, когда их угощают человеческой пищей, а на Пасху христосуются освященными в церкви крашеными яичками. Но самое главное – они никогда не вредят людям, лишь изредка по-отечески поучают тех, кто свистит в доме, громко разговаривает у порога и т.п. По ночам хозяйнушко иногда давит кого-нибудь из спящих, но делает это не по злобе, а просто хочет сообщить что-либо важное; надо только успеть спросить его – к добру это или к худу. Если он гладит мохнатой рукой – это к богатству, теплой – к добру, голой или холодной – к беде и бедности. Популярны поверья, будто избяной большак похож на покойного хозяина, носит такую же одежду, копирует его походку и жесты. В сущности он выполняет те же функции, что и ангел-хранитель, только опекает не одного человека, а целую семью. Именно с ней, а не с домом он связан в первую очередь. Не случайно при переезде на новое место в старину обязательно приглашали с собой домового: «Дедушко-домовеюшко, пойдём с нами в новый дом. Мы переезжаем, тебя не оставляем». Если же домового забывали пригласить, то он оставался в старом доме, выл и плакал по ночам, не давал покоя новым жильцам и дрался с их духом-покровителем. А его бывшие подопечные, лишившись своего покровителя, на новом месте терпели одну неудачу за другой.

Согласно многочисленным быличкам, домовые обитают в каждой жилой постройке, даже в крохотных охотничьих избушках в глухом лесу. В заброшенных строениях и развалинах их заменяют черти. В то же время собирателям не удалось записать ни одного рассказа о демонических существах, обитающих в административных и торговых зданиях, увеселительных заведениях, учреждениях культуры (магазин, кабак, полицейский участок, почта, школа, клуб и т.п.).

С миром крестьянской усадьбы связаны представления о ряде других мифических персонажей, которые живут в избах (запечник, хухольник, подпольник, столоватник) и хозяйственных постройках во дворе (дворовой / хлевник, гуменник, овинник,колодезник, банник). Они не столь благосклонны к людям, как домовые, а некоторые просто опасны. Самой недоброй славой пользуются банник и соответствующий женский персонаж с выразительным именем обдериха. Они пугают тех, кто моется в бане после захода солнца, во время церковной службы или нарушает общепринятые обычаи (при входе учтиво приветствовать хозяина бани, оставлять после себя немного горячей воды и кусочек мыла для него и членов его семейства). Немало рассказов завершается смертью человека, вступившего в конфликт с банником. В записях XX-XXI веков банников почти везде заменили черти.

ЛЕШИЙ. В старину восточные славяне нередко воспринимали лес не просто как совокупность деревьев и кустов, а как одушевленную стихию; в заговорах к нему обращались со словами лес праведный, лес-батюшка и просили помочь найти потерявшуюся корову или вернуть заблудившегося человека. Параллельно бытовали представления о лешем, полновластном владыке этой стихии(другие названия – лесовик, лесной дядя, боровик, дикенький мужичок). Свой хозяин есть у каждого лесного массива, отдельной рощи или бора; они отличаются по своим возможностям, статусу и имущественному положению (а богатство лесовиков – не только деревья, но и грибы, ягоды, дикие звери и птицы). Согласно народным поверьям, перед лесными пожарами они уводят зверей в безопасные места. Некоторые рассказчики убеждены, что сообщество леших организовано по иерархическому принципу и возглавляется лесным царем. Народная молва приписывает лешим тяжелый, неуживчивый нрав, склонность к выпивке и азартным играм. Массовую миграцию белок, лис или оленей объясняют тем, что это леший перегоняет проигранный в карты скот во владения своего более удачливого соседа. Он может напиться до бесчувственного состояния и спать на голой земле под охраной своего любимца – медведя. Осенние бури, ломающие и вырывающие деревья с корнями, ассоциируются со свадьбами леших; в эту пору без особой необходимости в лес старались не ходить.

Во внешнем облике лешего сочетаются антропоморфные и демонические черты. Обычно его описывают как седого старика, одетого по-крестьянски. Но у него все наоборот (признак обитателя иного мира): левый лапоть обут на правую ногу, правая пола кафтана или армяка запахнута на левую и т.д. Цвет одежды (а иногда и глаз) зеленый (под цвет растительности), реже – белый или черный; кровь – синяя. Как и другие мифические персонажи, он способен к оборотничеству. При этом леший может не только превращаться в зверей и птиц, но и менять свой рост в зависимости от высоты деревьев и кустов, возле которых он находится, принимать облик соседа, родственника, ямщика, чтобы сыграть с человеком злую шутку, напугать, а то и погубить. Любимая его забава – водить тех, кто оказался в его власти. Он переставляет наиболее приметные ориентиры на лесных тропах, откликается эхом на крики заблудившихся, и они часами бродят по кругу даже в хорошо знакомых местах. Под видом знакомого человека леший предлагает сбившемуся с пути подвезти его на тройке лошадей или вывести на хорошую дорогу, а заводит в непроходимые дебри, укладывает спать на муравейник; страшит путников, громко хлопая в ладоши, бросая в них шишками и ветками. Однако какими бы грубыми а порой и болезненными ни были шутки «лесного хозяина», они редко приводят к смертельному исходу. Более того, пока он водит или пугает очередную жертву, по его приказу на нее не нападают хищники.

Нередко действия леших объясняются их стремлением защитить и утвердить общепринятые нормы бытового этикета. Они, например, не любят лесных воров, прогоняют их громкими криками, хохотом, а иногда и дубинками; прячут их топоры, меняют местами передние и задние колеса телеги, так что украденный лес не удается вывезти домой. Леший наказывает тех, кто заходит в их владения не перекрестившись, не спросив у хозяина разрешения собирать грибы, ягоды или орехи, охотиться, остаться здесь ночевать. Наказание грозит также тем, кто без нужды ломает деревья и кусты, разоряет птичьи гнезда, ругается, свистит. В лесных краях до сих пор бытует запрет ругаться именем лесного хозяина (Иди ты к лешему! Леший тебя забери! и др.) – он непременно «откликнется» на свое имя и заберет нечаянно отсуленного ему человека.

Чтобы избавиться от власти лешего, надо на время уподобиться ему, заменить привычные нормы антинормами и стать «своим» для этого мира, где все «наоборот» (вывернуть наизнанку или одеть задом наперед верхнюю одежду, натянуть левую рукавицу на правую руку, переобуть на другую ногу лапти или сапоги и т.п.). Леших старались умилостивить и с помощью различных подношений, оставляя на пнях блины, вареные яйца, хлеб-соль, а в более поздние времена даже пачки листового табака – чёртова зелья. Расположить к себе «хозяина леса» можно также, рассмешив его. Особые отношения с лешими должны были поддерживать профессиональные охотники, пастухи, пчеловоды-бортники, проводившие в лесу много времени. Как правило, они на весь год заключали с хозяином леса договор, просили удачи в своем деле, а взамен обещали соблюдать запреты, связанные с временным отказом от некоторых «благ цивилизации» (не ходить в кабак, не мыться в бане, не стричь волосы и ногти, не играть на гармошке и т.д.). Взамен леший принимал на себя обязательство охранять скот от хищников, а борти (лесные ульи) –от медведей, загонять птиц и животных в охотничьи силки и ловушки, гарантировать безупречно меткую стрельбу из ружья. Другие обитатели лесов обычно воспринимаются как «домочадцы» лешего (его дети, слуги, дальние родственники).

ВОДЯНОЙ.К числу самых популярных духов природы принадлежит водяной (водяник, водяной дедушка). В его характеристике, описаниях образа жизни, внешнего вида много общего с лешим. Он тоже уподоблен человеку, но некоторые детали указывают на его связь с подвластной ему водной стихией. Эти существа обитают во всех водоемах – в морях и океанах (тогда их называют водяными / морскими царями), в больших и малых озерах, реках, ручьях, даже в глубоких колодцах. Их обычно представляют в виде бородатых стариков, одетых в синие армяки (под цвет воды) или покрытых зеленой тиной и водорослями; шапки у них сделаны из куги (болотного тростника). На берег выходят редко и ненадолго; даже в толпе их легко опознать по мокрой одежде. Если же она высохнет, водяной чувствует себя очень дискомфортно. Он любит кататься верхом на огромных рыбах (щуках, сомах), а иногда и сам принимает их облик. Как и другие демонические персонажи, наибольшую активность проявляет по ночам, а также в полдень. В эти часы он может превратиться в плывущий гроб, бревно с крыльями, громким хлопаньем и криками пугает купающихся в неположенное время, для острастки утаскивает их под воду и даже топит.

Как и лешего, водяного нередко считают чудесным пастухом, причем его «скот» – это не только рыба, но и настоящие коровы, которых он откармливает на островах. Случайно увидев их, знающий человек торопился скрыться, чтобы хозяин озера или реки не сделал его своим пастухом, или же коровы сами убегали неведомо куда. В тех редких случаях, когда людям удавалось завладеть такой коровой, они получал от нее невиданные удои, но становились заклятым врагами водяного и под страхом смерти не должны был приближаться к его владениям. Широко распространены рассказы о том, что водяные перегоняют рыб из одного водоема в другой, проигрывают их в карты своим соседям, награждают богатыми уловами угодивших им рыбаков или же рвут сети и выпускают рыбу у тех, кто не соблюдает договор или нарушает правила поведения на воде. В частности, на озере или реке нельзя свистеть (поднимется ветер); не рекомендуется купаться или рыбачить после захода солнца и в самых глубоких омутах (чтобы не потревожить хозяина); говорить соседям, куда отправился на рыбалку; хвастаться богатым уловом. Если крупная рыба сорвалась с крючка или выскользнула из рук, надо не ругаться, а пожелать ей счастливого пути и добавить: «Не моя и была…» Тогда водяник в благодарность за то, что признали его права «господина», обязательно наградит рыбака удачей. Тех, кто купается без нательного креста, он может утопить. Предмет особой заботы водяного – чистота вверенного ему водоема. Неопрятных хозяев, загрязняющих окружающую среду, он приучает к порядку или выживает из своих владений, наказывает тем, что уводит в другие озера и реки рыбу самых ценных пород.

Иногда водяных наделяли способностью менять очертания ландшафта: якобы они рыли каналы из одного озера в другое, перетаскивали острова с места на место, прокладывали новые русла рек. На Водлозере (Карелия) зафиксирован целый цикл сказаний на эти темы. Местные жители убеждали собирателей, что в разных концах озера жили два водяных (мотив уникальный в русском фольклоре), имена которых связаны с названиями христианских храмов в Ильинском и Пречистенском погостах. Раньше они враждовали друг с другом, но потом породнились – Ильинский водяной выдал за соседа свою дочь. В качестве приданого невеста получила целый остров, который по воде перетащил петух. В память об этом остров и сегодня именуется Петуньим. У Пречистенского водяного был конкурент – хозяин Кенозера, которое раньше будто бы соединялось с Водлозером. Получив отказ в сватовстве, он повелел завалить камнями водную «дорогу», и сообщение между этими водоемами прекратилось. (Заметим, что именно в этих местах проходит водораздел между бассейнами Балтийского и Белого морей.)

Водяные издавна слывут самыми опасными для людей природными духами. Даже случайная встреча с ними (как и с русалками) считалась дурным предзнаменованием. Какая бы беда ни случилась на море, озере или реке – опрокинулась лодка, кто-то ушел купаться и не вернулся домой, утонула лошадь или корова, во время паводка снесло мост, разрушило мельничную плотину, сорвало с кольев и унесло по течению сети – во всем винили злонравных хозяев воды. Но у них были и свои любимцы – профессиональные рыбаки и мельники, приносившие регулярные жертвы (так называемое кормление воды, охарактеризованное в предыдущей главе пособия). Мельники поливали валы и колеса маслом и водкой, бросали в воду муку, кусочки хлеба, табак, приносили в жертву черного кота или петуха. Кое-где упорно держались слухи, будто они сталкивали с плотин в омуты и зазевавшихся прохожих. Обделить водяного вниманием никак нельзя – он все равно с каждой мельницы подать возьмёт. Без его дозволения нельзя строить мельницу на реке или ручье – ее непременно разрушат талые воды. Водяным, как и лешим, русалкам, полудницам, приписывали воровство оставленных без присмотра грудных детей. Во многих пословицах настойчиво подчеркивается их демоническая природа (В тихом омуте черти водятся; Из омута в ад – рукой подать и т.п.).

С водной стихией связаны и некоторые ДРУГИЕ МИФИЧЕСКИЕ ПЕРСОНАЖИ. Болотный живет в болотах, внешне напоминает черта, но особой агрессивностью не отличается. Русалки – красивые и нарядные девушки (в северной традиции – безобразные старухи), которые любят качаться на ветвях прибрежных берез, водить хороводы, заманивают людей в воду, чтобы защекотать их до смерти. В отличие от других духов природы, их можно увидеть не только ночью, но и днем. Летом они охраняют посевы, но могут и вытоптать поле, если его хозяева работают на Русальной неделе (десятая по счету неделя после Пасхи). Этими демоническими существами раньше пугали деревенских ребят, чтобы они самовольно не ходили в лес по ягоды, не рвали горох, не топтали рожь. В большинстве областей России бытует поверье, что русалки – это утонувшие некрещеные дети или девушки на выданье. В некоторых текстах ощущается влияние западноевропейской традиции и созданных под ее воздействием произведений русских поэтов-романтиков начала XIX века. Русалки в них изображаются как девушки с рыбьими хвостами, живущие только в воде (ундины – речные нимфы). К духам природы относятся также демонические существа, распоряжающиеся естественными подземными богатствами (драгоценными и полудрагоценными камнями, медной рудой, другими полезными ископаемыми). На Урале эту роль обычно отводят хозяйке медной горы. Появляясь то в облике красивой девушки, то в виде зеленой ящерицы, она награждает удачей тех, кто снискал ее симпатию трудолюбием, терпением, профессиональным мастерством, и наказывает злых приказчиков, алчных «джентльменов удачи». Популяризации этого поэтического образа способствовали сказы уральского писателя П.П. Бажова. В фольклоре рабочих алтайских рудников и заводов аналогичную функцию выполняет горный дедушка.

У большинства народов мира существует поверье, будто до людей землю населяли великаны, оставившие многочисленные следы своей деятельности. В Литве это – Неринга, пытавшаяся засыпать песком устье Немана, отчего появилась Куршская коса. В центральных областях России, на Украине и в Беларуси записаны предания о богатыре-исполине, который запряг в плуг змея и на сотни верст проложил глубокую борозду (Змиев вал), обозначив тем самым границу владений своего поверженного соперника. В других сюжетах деяния великанов / волотов не столь масштабны. Они насыпают курганы, запруживают реки, разбрасывают по полям огромные камни, распахивают лесные массивы; лес для них – будто трава для людей. Рахта Рагнозерский едет в Москву на лыжах не разбирая дороги и обгоняет царских послов, отправившихся в столицу на тройке лошадей за несколько дней до него. Особой популярностью пользуются рассказы о том, что великан кладет на облака свой топор, для просушки развешивает на них портянки; что братья-кузнецы, живущие далеко друг от друга, на десятки верст перебрасывают единственный молот. Если кто-то из них его не поймает, молот врезается в землю, оставляя глубокие ямы – своеобразные «доказательства» реальности эпохи исполинов. Образы великанов известны сказочной и былинной традиции. Святогор так огромен, что его не держит мать сыра земля, и он всю жизнь обречен ездить по Святым горам. Он кладет в карман Илью Муромца вместе с его конем, а удары богатырской палицей принимает за комариные укусы.

В русском фольклоре большим количеством сюжетов представлены сказания о кладах и кладоискателях и примыкающие к ним поверья и запреты. Излюбленная тема исполнителей – рассказы о заклятых деньгах, то есть намеренно запрятанных с тайным заклинанием, в котором указаны условия овладения сокровищами. Долгие годы они ничем себя не обнаруживают, а по прошествии оговоренного срока показываются людям – то собакой, свиньей, козленком, змеей, то человеком, клубком ниток или гробом, то маленькой золотой каретой, в которую запряжены крохотные золотые кони. Часто рассказывают, что на месте скрытых сокровищ по ночам пыхает огонек – красный, если спрятано золото; белый, если зарыты серебряные монеты. Как и в мифологических сказаниях на другие темы, информацию о местонахождении завороженного клада люди нередко получают во сне. Чтобы завладеть им, надо быстро накрыть подозрительный предмет или животное либо ударить его чем-нибудь и зачуровать – произнести короткое заклинание: «Чур, моё!» «Чур, мои деньги! Чур, мои копейки!» – и клад рассыплется золотыми или серебряными монетами. Но сделать это мало кому удается. Как правило, клады показываются детям, не имеющим представления о том, как с ними обращаться; да и взрослые слишком поздно узнают, что именно надо было сделать. Иногда они пугаются нечистой силы, которая сторожит заклятые деньги и морочит всех, кто пытается до них добраться (то беси, то люди какие идут, то собаки...). А бывает, что людей сбивает с толку необычный вид показавшегося клада. Муж одной из рассказчиц в полночь увидел в лесу свою корову – ему и в голову не пришло произнести магическую формулу или выполнить необходимое магическое действие.

Один из самых популярных сюжетов – деньги не даются в руки тем, кто замыслил недоброе (убить или отравить напарника, чтобы одному завладеть всеми сокровищами) или слишком бурно проявляет свою радость по поводу нечаянно обретенного богатства. Широко распространено поверье, что если зарытые с «наговором» деньги пытается присвоить не тот, кому они предназначены, то золото уходит вниз, тогда нечистик уже прячет. Хозяин клада, зарывая его в землю и поручая охрану своих богатств чертям, нередко оговаривает необходимость человеческих жертв (сто голов должны сложить кладоискатели, и только сто первому он откроется), ставит другие трудновыполнимые условия. Однако чем они сложнее, тем изобретательнее и находчивее охотники за сокровищами. Они умудряются тайком «перекодировать» отдаваемый чертям приказ (к фразе сто голов потихоньку добавляют – петушиных, слегка переиначивают ее – сто колов) или выполняют его формально. Нечаянно подслушав, что перед смертью свекор закапывает деньги со словами: «Выроет та рука, которая зарыла», сноха завладевает кладом, разгребая землю рукой мертвеца.

В украинском, белорусском, литовском фольклоре, в записях из большинства регионов России сказания о кладах обычно прикрепляются к ночи накануне Ивана Купала и связываются с поисками таинственного цветка папоротника (у старообрядцев Литвы подобные сюжеты не зафиксированы). Кладоискатели стремятся сорвать чудесный цветок, поскольку он буквально на одно мгновение распускается только в эту ночь в том месте, где спрятаны деньги, или же наделяет своего владельца способностью видеть подземные сокровища. Не желая расставаться с ними, черти максимально усложняют задачу кладоискателя. Чаще всего они отвлекают его внимание фантастическими видениями, пугают душераздирающими воплями и т.п. – он инстинктивно оборачивается и упускает момент цветения папоротника. Бывает, что человек становится обладателем чудесного растения случайно и сам того не ведает. Разыскивая потерявшуюся в лесу корову, пастух нечаянно цепляет распустившийся цветок папоротника, и тот заваливается ему за голенище сапога. Пастух с удивлением обнаруживает, что видит все, что скрыто под поверхностью земли. Но затем он разувается, перематывает портянку (что-то натирает ему ногу) или же меняется сапогами с нарядным барином (чертом), и сразу же лишается своего волшебного дара.

Заклятые клады осознаются как дьявольские деньги, принадлежащие или отданные на хранение нечистой силе. Как правило, они не приносят счастья и удачи ни тому, кто их добыл, ни его наследникам – это ж бесовское, это ж бесу заклятое отдано. Став обладателем заколдованных сокровищ, человек теряет душевный покой, озлобляется, начинает сохнуть, вести разгульный образ жизни. Нередко с ним приключаются необъяснимые в рамках обыденного сознания несчастья – он становится жертвой разбоя, автоаварии, без всякой видимой причины кончает жизнь самоубийством и т.п. Негативное отношение к заклятым кладам проявляется также в том, что их нередко охраняют змеи или же золото превращается в змею.

ЗМЕИ, УЖИ, ЯЩЕРИЦЫ. Змеи с глубокой древности занимают видное место в мифологических представлениях людей, образ змея-искусителя вошел и в христианскую мифологию. Этнологи отмечают многообразие ипостасей этого персонажа, диалектически переплетающихся друг с другом. Змея является символом плодородия, воды и огня (особенно небесного), мудрости и долголетия, даже бессмертия (шумеро-аккадский эпос о Гильгамеше5). В Китае дракон с давних пор считается воплощением силы и могущества (С деньгами – дракон, без денег – червяк). В произведениях повествовательного фольклора змея охраняет подземные сокровища, приносит людям деньги (популярные у славян сказания об огненном змее-обогатителе), нередко выступает в роли целительницы (добывает для человека живую и мертвую воду в волшебных сказках, в русской былине «Михайло Потык»). Однако у народов, мифология которых прошла длительный путь развития, в том числе у большинства индоевропейских, змеи чаще всего осознаются как враждебные человеку существа, воплощение водного, нижнего, потустороннего мира. Настороженное, негативное отношение к ним – злонамеренным, коварным и смертельно опасным – доминирует в фольклоре и языке восточных славян. Змея умирает, а всё зелье (яд, отраву) хватает;Пригрел змею за пазухой;Злая жена – та же змея, – утверждают народные пословицы. Слова змей, змея (в говорах – гад,гадина, гадюка), змееныш, змеиный, словосочетания змея лютая, ...поганая,...подколодная воспринимаются как ругательства; спиртные напитки называют зеленым змием, а сибирскую язву (чуму рогатого скота) – змеинымпострелом. В волшебных сказках, записанных от старообрядцев Литвы и Латвии, фигурирует не только многоглавый змей-дракон, традиционный противник сказочного богатыря, но и змея (Сама Змея), часто заменяющая ведьму, колдунью, черта и другие мифические существа.

В Литве староверы считают безвредными водяных змей, противопоставляя им земляных (подземных)гадов. Они выползают на поверхность один раз в семь лет, и их укус смертелен – всё, никакого нет спасенья; ни врачи, ни заговоры, ничего... Сразу же насмерть. Информаторы описали и внешний вид земляного змея: длиной 50-60 сантиметров, толщиной 5-7 сантиметров, чёрный-чёрный; круглый,как каталка. Заслуживает внимания тот факт, что земляной гад копит яд под землей, в течение семи лет не видит солнечного света, не слышит человеческого голоса, пения петухов и т.д. (Ср. распространенную в русском фольклоре заговорную формулу, характеризующую мир мертвых: Где петуны не поют, собаки не лают...) Некоторые информаторы уверены, что все змеи получают свой яд от земли: Гад должен к землепритулиться, и какой-то яд он получает. Аналогичные представления характерны и для литовцев – змеи собирают яд на камнях. В записях от старообрядцев Эстонии, Латвии и сопредельных с Литвой районов Беларуси подобные тексты отсутствуют.

Народная молва связывает змей не только с землей, но и с солнцем; однако связь эта не поддается однозначному толкованию. Те же земляные гады появляются на поверхности и жалят скот и людей только в солнечные дни. Убитая и разрубленная на куски змея живет до заката солнца и даже может отжить. В этих текстах солнце выступает в роли своеобразного покровителя змей. Это согласуется с широко распространенным литовским поверьем о том, что когда человек убивает змею, солнышко плачет. (Ср. русское поверье, в котором этот метафорический образ «расшифрован»: если убитую змею повесить на березу, то пойдет дождь). Бытуют и прямо противоположные представления, согласно которым от змеиного яда можно спастись лишь в том случае, если пострадавшего успеют отворожить до заката. Если уже солнышкозакатилось – всё, можешь помереть. Поэтому змеиный укус в темное время суток считается особенно опасным, а то и вообще неизлечимым. Ужаленному гадом человеку нельзя заходить под крышу, его врачуют под открытым небом (видимо, и здесь имеется в виду магическая целительная сила солнечного света). Стихия огня противопоставляется змеиному началу и в текстах заговоров: …Если не возьмёшь свой яд, <...> возьму из белого Янтаря-камняогня, упетуха – крови и выжгу, выпеку весь твой яд. Петух издавна воспринимался славянами как один из символов огня, пожара (пустить красного петуха). Было бы соблазнительно и Янтарь-камень сблизить со стихией огня, причем огня небесного (янтарь часто называютсолнечным камнем). Однако скорее всего, это слово по созвучию заменило знаменитый Латырь (Алатырь)-камень, фигурирующий в произведениях разных жанров русского фольклора.

Противоречивые мнения высказываются и по поводу того, как надо себя вести, увидев змею. Одни информаторы уверены, что с ними обязательно надо расправляться (…сорок грехов долой), если человек этого не сделает, то по повелению Бога на него три днясолнце не светит. Другие рассказчики придерживаются прямо противоположного мнения. А. Иванова (Литва) заявила собирателям: «Я одного гада три года кормила хлебом. Але кто-то убил, так жалела его...» Если гад кого-нибудь ужалил, его лучше оставить в покое, не убивать, потому что так трудно заговорить (заклинательная формула «Гад, гад! Возьми свой яд…» не найдет адресата). Известно поверье, будто до заката солнца змея, ужалившая человека или домашнее животное, вернется и заберет свой яд. Позитивное отношение к этим пресмыкающимся просматривается и в рассказах о том, что они собирают яд с трав, чем предохраняют коров от неминуемого отравления. Еще более показательны в этом плане сказания о домовых змеях, которые покровительствуют семье, оберегают ее от несчастий, присматривают за малолетними детьми, пока их родители работают в поле. В разных областях России зафиксированы поверья о змеином царе (или о змеиной матери). Оказав ему услугу, можно получить в награду его золотую корону, кольцо, змеиный камень. Обладатель такого предмета приобретает чудесные возможности – он понимает язык зверей, способен победить любого врага, увидеть клады под землей, вылечить от самой тяжелой болезни и т.п. Рассказы о царе змей записаны от староверов на северо-востоке Литвы и северо-западе Витебского края, но исполнители имеют о нем довольно смутные представления. В литовском фольклоре образ короля змей сохранился гораздо лучше. Змеи используются в народной медицине. Широко бытует поверье, аналогичное литовскому, что если змею разрубить на куски и добавить их в корм для скота, то поросята и телята будут лучше есть и быстрее расти. Считается, что спиртовые настойки на змеях (и даже чай) и у людей повышают аппетит, помогают от желудочных болезней. Но пользоваться такими снадобьями надо предельно осторожно – в больших дозах они могут навредить. Засушенные кусочки змей, их головы, выползины (шкурки, остающиеся после линьки) во многих странах Европы использовались как универсальный оберег. Их брали в дальнюю дорогу, на войну; при первом выгоне скота в поле привязывали к рогам, чтобы никто эту коровку не сглазил, не сколдовал.

Особый интерес представляют рассказы о способах профилактики и нейтрализации змеиных укусов, о людях, умеющих заговаривать от гада. Отправляясь в лес или на болото за ягодами и грибами, обычно клали в корзинку или за пазуху кусочек хлеба, выполнявший функции магического оберега. Хлеб предварительно заговаривали, но многие информаторы, забыв текст заклинания, уверены, что хлеб и без заговора убережет от встречи со змеями. Иногда с этой же целью использовали морковку. Мы брали морковку или хлеба корочку. Иникогда не видели этого гада. Видимо, в основе этих представлений лежит уверенность в том, что кусочек хлеба «отводит глаза» змее и она не реагирует на появление человека. До недавних пор искусством заговаривания от змеиных укусов владели многие люди старшего поколения. Но случалось, что «обыденного» заклинания оказывалось недостаточно и приходилось обращаться за помощью к шептунам. В разных районах Литвы бытует поверье, что труднее всего нейтрализовать укус супоросой гадины. Если она, ну, как вам сказать, беременная, так столько раз надо заговаривать, сколько у нее детей, то есть необходимо произносить заклинание на каждую змеиную голову. Поскольку трудно узнать, супоросая змея или нет и сколько змеенышей в ее чреве, на всякий случай рекомендуется произносить заговор двенадцать раз. Самые умелые чародеи не только ликвидируют последствия змеиных укусов, но и без опаски берут гадов в руки, позволяют им обвиваться вокруг своей шеи, разговаривают с ними. Они никогда не причиняют змеям вреда, не называют их гадами, а используют в разговорах с ними ласковые обращения, в том числе человеческие имена, чаще всего женские (Ласточка, Катерина, Дарья, Марья и др.). В Сибири большой популярностью пользуются рассказы о колдунах, которые «командуют» змеями, обеспечивают безопасность косарей на лугах и полях, «допрашивают» и сурово наказывают виноватую змею, осмелившуюся кого-то ужалить.

Ужей в народной традиции, как правило, отличают от змей, считая их безобидными и даже полезными существами. Одна из женщин очень живо и эмоционально рассказала, как в детстве она заблудилась в лесу и уж вывел ее прямо на отца, давно разыскивавшего потерявшуюся дочку (Зарасайский район). Но некоторые информаторы уверяют, что ужи (как и ящерицы) иногда кусаются, и укус их так же смертелен, как и укус земляного гада или медяницы. Случается это лишь тогда, когда человек раздразнит ужа. Но сделать это чрезвычайно трудно – он сильно спокойный. Данное поверье отразилось в одном из заговоров, записанных от старообрядцев Литвы. В нем уж и ужица перечисляются в одном ряду с медью имедяницей, гадом и гадиницей. Эти тексты перекликаются с популярными среди литовцев мифологическими сказаниями о «домашнем» уже, который отложил яйца в сапог. Когда человек вынул их, уж в отместку за нанесенную ему обиду отравил молоко во всех глиняных горшках и кувшинах. Но стоило хозяину положить яйца на прежнее место, как уж хвостом перебил все горшки. В северо-западных областях России аналогичные сюжеты прикрепились к образу «домашней змеи».

СПИСОК РЕКОМЕНДУЕМОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

Байбурин А., Беловинский Л., Конт Ф. Полузабытые слова и значения. : Словарь русской культуры XVIII-XIX вв. – Санкт-Петербург, 2004.

Байбурин А.К. Ритуал в традиционной культуре. : Структурно-семантический анализ восточнославянских обрядов. – Санкт-Петербург, 1993.

Былички и бывальщины. : Старозаветные рассказы, записанные в Прикамье. / Составитель К. Шумов. – Пермь, 1991.

Великорусские заклинания. : Сборник Л.Н. Майкова. Санкт-Петербург, 1994.

Гачев Г. Национальные образы мира. : Космо-Психо-логос. – Москва, 1995.

Даль В.И. О повериях, суевериях и предрассудках русского народа. : Материалы по русской демонологии. – Санкт-Петербург, 1996.

Зеленин Д.К. Восточнославянская этнография. – Москва, 1991.

Калуцков В., Иванова А. и др. Культурный ландшафт Рсуского Севера. : Пинежье, Поморье. – Москва, 1998.

Кербелите Б., Новиков Ю. Русский народный календарь и его литовские соответствия. Пособие для учителей. – Вильнюс 1993.

Максимов С.В. Нечистая, неведомая и крестная сила. – Москва, 1996.

Мифологические рассказы и легенды Русского Севера. / Составитель и автор комментариев О.А. Черепанова. – Санкт-Петербург, 1996.

Мифологические рассказы и поверья Нижегородского Поволжья. / Составители К.Е. Корепова, Н.Б. Храмова, Ю.М. Шеваренкова. – Санкт-Петербург, 2007.

Мифологические рассказы русского населения Восточной Сибири. / Сост. В.П. Зиновьев. – Новосибирск, 1987.

Мифы народов мира. : Энциклопедия. Том 1-2. – Москва, 1987-1988.

Морозов И.А., Слепцова И.С., Островский Е.Б., Смольников С.Н., Минюхина Е.А. Духовная культура Северного Белозерья. : Этнодиалектный словарь. – Москва, 1997.

Морозова Н., Новиков Ю. Чудное Причудье : Фольклор староверов Эстонии. – Тарту, 2007.

Народная традиционная культура Псковской области. : Обзор экспедиционных материалов. Том 1-2. – Санкт-Петербург - Псков, 2002.

По заветам старины. : Мифологические сказания, заговоры, поверья, бытовая магия старообрядцев Литвы. / Издание подготовил Ю.А. Новиков. – Санкт-Петербург, 2005.

Русские заговоры и заклинания. : Материалы фольклорных экспедиций 1953-1993 гг. – Москва, 1998.

Славянские древности. : Этнолингвистический словарь в 5 томах. – Том I, Москва, 1995; том II, Москва, 1999; том III, Москва, 2004.

Славянская мифология. : Энциклопедический словарь. – Москва, 1995. (2-е издание – Москва, 2002).

Толстой Н.И. Язык и народная культура. : Очерки по славянской мифологии и этнолингвистике. – Москва, 1995.

Традиционная культура Гороховецкого района. ; Экспедиционные, архивные, аналитические материалы. Том 1-2. – Москва, 2004.

Фрэзер Джеймс Джордж. Фольклор в Ветхом завете. – Москва, 1989.

1 В русской науке для обозначения рассказов о столкновениях человека с мифическими существами, хозяевами природных стихий, великанами, нечистой силой и другой нежитью чаще употребляется термин – «быличка». В нашем пособии оба термина будут использоваться как синонимы.

2 Здесь и далее все даты, кроме оговоренных случаев, указаны по старому стилю.

3 Сахаров позаимствовал этот термин из «Слова о полку Игореве», где противопоставляются две манеры повествования – по былинам сего времени (то есть в точном соответствии с реальной действительностью) и по замышлению Бояна (опираясь на поэтический вымысел).

4 Вече – народное собрание в древнем Новгороде и ряде других городов северо-западной Руси.

5 Поэма о Гильгамеше – самый древний из известных науке образцов героического эпоса, созданный более чем за две с половиной тысячи лет до нашей эры. В ней рассказывается о том, как змея похитила у Гильгамеша добытый им со дна моря чудесный цветок бессмертия.

1

Смотреть полностью


Скачать документ

Похожие документы:

  1. Ordinance no 11 -2006 an ordinance of spring lake heights borough county of monmouth state of new jersey enacting chapter 22-530 " stormwater control" " to the borough of spring lake heights land use regulations

    Документ
    ... ordinances. "Department" means the New Jersey Department of Environmental Protection. " ... State resources through the New Jersey Redevelopment Authority. "Urban Enterprise ... or (4) Where the New Jersey Department of Environmental Protection determines ...
  2. Kevin Kjell Olsen MA Richardson 340 Montclair State University Montclair New Jersey 07043 OlsenK@Mail Montclair Edu 973-655-4076

    Документ
    ... State University, Montclair, New Jersey. Research Instrument Technician. Responsible for ... Instrument Corporation, Norwood, New Jersey. Marketing and Customer Service. ... Environmental Resources, Oakland, New Jersey. Analytical and Field Chemist. ...
  3. IN THE UNITED STATES DISTRICT COURT FOR THE DISTRICT OF NEW JERSEY

    Документ
    ... 9, 10 Presbytery of New Jersey of Orthodox Presbyterian Church v. ... See Presbytery of New Jersey of Orthodox Presbyterian Church ... enforcement); Presbytery of New Jersey, 40 F.3d at 1463 ... Corrado & Grassi Princeton, New Jersey 08540 2700 Pacific Avenue ( ...
  4. Upper saddle river new jersey 07458

    Документ
    ... Upper Saddle River, New Jersey 07458 Library of Congress ... ., Upper Saddle River, New Jersey, 07458. Pearson Prentice Hall. ... Upper Saddle River, New Jersey. when planning job redesign ... in Whitehouse Station, New Jersey, realized after hearing workers' ...
  5. Trenton board of education 108 north clinton avenue trenton new jersey 08609 conference board meeting agenda

    Документ
    ... North Clinton Avenue Trenton, New Jersey 08609 CONFERENCE BOARD MEETING AGENDA ... T. Harris Kilmer Liberty Science Center Jersey City NJ Observation Edu/Inct ... Conduct Contract. Resolution for New Jersey Primary Care Association Health Program ...

Другие похожие документы..