textarchive.ru

Главная > Сборник статей


ПРИМЕЧАНИЯ

  1. Ср.: Martin Dewhirst Censorship in Russia, 1991 and 2001 //Открытый текст. – 2002. С.29. – Электронный ресурс, код доступа: /censorship/russia/sov/libraries/books/mdew/?id=299

  2. Например, по воспоминаниям главного редактора «Эха Москвы» Алексея Венедиктова, «была коммунистическая пресса, которую Борис Николаевич Ельцин в одночасье в 93 году закрыл, а через 2 дня открыл, напомню я, по требованию журналистов демократических изданий, в том числе, и журналистов «Эхо Москвы». <….> Андрюша Черкизов, уж которого нельзя к коммунистам никак прислонить, он был ярым антикоммунистом. Он написал письмо Ельцину по этому поводу открытое» [1].

Провинция вчера и сегодня: социокультурный аспект

М.Г. Богаткина

«ДИНАМИКА ЦЕНТРА И ПЕРИФЕРИИ»

КАК ОДНА ИЗ УНИВЕРСАЛЬНЫХ ЗАКОНОМЕРНОСТЕЙ РАЗВИТИЯ КУЛЬТУРЫ

Закон «динамики центра и периферии» обоснован Ю. Тыняновым в собственно литературоведческом аспекте как своеобразная закономерность развития литературы в работах «Литературный факт» (1924), «О литературной эволюции» (1927), где он описал явление «канонизации младших жанров», которое и сейчас, в ситуации постмодернистской реальности, воспринимается узнаваемо: «заумь была всегда – была в языке детей, сектантов и т.д., но только в наше время она стала литературным фактом. И наоборот, то, что сегодня литературный факт, то назавтра становится простым фактом быта, исчезает из литературы. Шарады, логогрифы – для нас детская игра, а в эпоху Карамзина, с ее выдвиганием словесных мелочей и игры приемов, она была литературным жанром… В эпоху разложения какого-нибудь жанра – он из центра перемещается в периферию, а на его место из мелочей литературы, из ее задворков и низин вплывает в центр новое явление… Так стал бульварным авантюрный роман, так становится сейчас бульварною психологическая повесть» [5:123-124].

Данную закономерность можно проиллюстрировать достаточно курьезным примером, связанным с динамикой литературных вкусов и традиций последней трети ХIХ – начала ХХ века. Литературный процесс этого периода был ориентирован на бесспорный авторитет Л.Н. Толстого, который блестяще реализовался в больших жанровых формах. Именно он вывел и закрепил их как центральный эталон, как некую творческую вершину, подняться на которую было делом чести любого писателя того времени. В этом отношении А.П. Чехов оказался в достаточно сложной ситуации, связанной со своеобразием его творческой индивидуальности. Действительно, чтобы «увековечиться» в литературе, как он полагал, следуя негласной традиции, необходимо написать, по крайней мере роман, и именно эту сокровенную цель он преследовал, задумывая многие свои произведения, но в силу специфики своего таланта завершал их значительно раньше, чем полагалось, став мастером малых жанровых форм, которые занимали тогда все же периферийную позицию. И в этом отношении он был искренне уверен, что, например, П. Боборыкин с его многотомным собранием сочинений конечно же войдет в историю русской литературы как первая величина, а ему, Чехову, уготовано более скромное место… Однако ситуация существенно изменилась, когда в 1933 году наш первый нобелевский лауреат по литературе И.А. Бунин получает мировую известность прежде всего как создатель малых жанровых форм, заложив тем самым новую традицию, сместив периферийные литературные явления в центр литературного процесса.

Данная специфическая литературная закономерность может быть осмыслена и более широко – в контексте развития культуры. Динамика классической и неклассической картин мира коррелирует с проблемой «динамики центра и периферии» в развитии литературы [1]. В этом смысле региональная традиция может рассматриваться как своеобразный периферийный резерв общей эволюции культуры и, в частности, науки. Почему именно периферия – источник поступательного развития культуры? Очевидно, в ней меньше идеологической жесткости, больше степеней свободы, чем в центре. Вместе с тем идея меры, упорядоченности также сохраняется, но в ином аспекте – как «феномен духовности». Постараюсь проиллюстрировать эту особенность на примере развития отечественного литературоведения переходного периода, рассмотрев закономерность смены в нем традиционной и системно-комплексной методологии.

Изучение динамики классической и неклассической картин мира помогает более глубоко осознать и процессы саморазвития литературоведения, которые выражаются в смене его научных парадигм. Нас интересует понятие парадигмы как критерия собственно научного развития, как инструмента в изучении методологии современной теории литературы. В этом смысле парадигма – совокупность теоретических и методологических положений, принципов, определяющих структуру научного знания на конкретном этапе его развития. Данное понятие введено американским ученым Т. Куном, который предложил модель историко-научного процесса как чередования эпизодов борьбы между различными научными сообществами [4]. Наиболее важные ее этапы: «нормальная наука», (период безраздельного господства конкретной парадигмы, определяющей центральные позиции авторитетной науки); научная революция: период распада прежней парадигмы, конкуренция между альтернативными парадигмами, которые прежде находились на периферии; наконец, переход к новому периоду «нормальной науки».

До середины 80-х годов прошлого столетия в отечественном литературоведении доминировала традиционная наука, основанная на марксистско-ленинской методологии. Она базировалась на системе упорядоченного знания, изложенного в учебниках. В этом смысле теоретическое литературоведение нашей отечественной науки было в основном представлено работами Г.Н. Поспелова, Л.И. Тимофеева, П.А. Николаева, Ф.И. Волкова, Н.А. Гуляева и других выдающихся ученых-литературоведов.

Периферийно развивалась тартуско-московская школа с ее структурно-семиотическими изысканиями (Ю.М. Лотман), работала Комиссия комплексного изучения художественного творчества при Научном совете по истории мировой культуры АН СССР (Б.С. Мейлах), а также ее базовая группа при Казанском государственном университете под руководством Ю.Г. Нигматуллиной. Теория бессознательного, информационные подходы к художественному творчеству изучались грузинской школой психологов (А.Е. Шерозия, А.Г. Васадзе и др.); школа Б.О. Кормана (Ижевск) занималась проблемой автора в литературе и т.д. Да и в самом традиционном литературоведении, как это показали последние исследования, маргинально было представлено многое, что работало на значительное опережение своего времени (школа Г.Н. Поспелова, МГУ).

К началу 90-х годов стали очевидны кризисные явления в литературоведении, которые повлекли за собой и перестроечные процессы в науке – то, что было на периферии, переместилось в центральное русло научных поисков. Системно-комплексная методология, свобода творческих поисков, сопряженная с активным внедрением самых современных деконструктивистских методик интерпретации текстов, начали победное шествие в нашей науке. Прежние молчалины по бойкости пера и ниспровержению авторитетов оставили далеко позади прежних чацких, поскольку позволили себе это новаторство, только оказавшись в центральной, а не в периферийной позиции. Вместе с тем центральное положение в науке требует особого профессионализма и ответственности ученого за результаты своего труда и поэтому именно сейчас необходимо сказать о принципиальном значении «нормального», классического этапа развития отечественной теории литературы, представленного его корифеями, а не имитаторами.

Действительно, была создана научная теория и методология литературоведения как научной дисциплины, сведен в логически завершенную систему разрозненный эмпирический материал. Эта теория опиралась на достижения предшествующих классических этапов развития словесности – от античных риторик до отечественных академических школ. Конечно, были недостатки: например, порой чрезмерная идеологизация в некоторых исследованиях, но, думается, этим трудно перечеркнуть все сделанное, тем более что нынешняя апологетика абсолютной научной вседозволенности и методологического хаоса – тоже идеология, но с противоположным содержательным знаком.

Перспективность научной теории и методологии определяется не только тем, насколько она адекватна своему времени и отразила его ведущую тенденцию, но и тем, в какой степени удалось ей преодолеть притяжение своего времени. В этом отношении, например, наследие Г.Н. Поспелова, который вместе с учениками закладывал основы классической парадигмы теории литературы в отечественной науке, обладает тем научным потенциалом, который во многом может быть востребован именно в наше время, когда литературоведение переживает период своеобразного внутреннего кризиса и становления новых методологических установок, адекватных запросам и конкретным явлениям современного историко-литературного процесса [3].

В современном литературоведении, пришедшем на смену традиционному, постепенно идея свободы научных поисков, к сожалению, зачастую не подкрепленная научной основательностью в понимании ее теоретических системно-комплексных основ (времени на это не было – надо было поскорее защищать виртуальные диссертации, пока они в центре конъюнктуры и востребованы как новаторские), стала вновь приобретать идеологизированные, нормативные, схоластические очертания. В этом смысле пророческой оказалась статья О. Вайнштейн с емким метафорическим названием «Леопарды в храме. Деконструкционизм и культурная традиция» [2]. Развитие деконструктивизма соотносится с ситуацией первоначального стихийного разрушения сложившихся традиций: леопарды врываются в храм и нарушают строго регламентированный порядок. И это повторяется снова и снова до тех пор, пока разрушительное представление не становится частью продуманной церемонии. Действительно, аналогичные процессы наблюдаются и в современном литературоведении, превратившем деконструкцию в некое подобие обязательного для всех ритуала, с разрушения которого все и начиналось. Как известно, противоположности сходятся – абсолютная жесткость и абсолютная свобода – явления одного порядка.

Однако закон «динамики центра и периферии» продолжает свою невидимую работу в развитии нашей науки: наряду с центральными явлениями идет и процесс формирования периферийных тенденций, сопряженных с поисками интегративной методологии современного литературоведения, направленной на преодоление, с одной стороны, методологического хаоса, возникшего на волне ускоренного внедрения неосвоенного материала в нашу науку, а с другой, к сожалению, слишком быстро закрепившейся у нас тенденции трактовать эту одностороннюю методологию как универсальную. В этом смысле предстоит серьезное противодействие новомодной феноменологической методологии современной науки. И вновь формирование этой периферийной установки современного литературоведения сопряжено с противодействием доминирующей позиции, которая поддерживается большинством научного сообщества, которое на удивление быстро коммерциализировалось.

Итак, вопрос теоретико-методологических оснований современной филологической науки представляется нам одним из наиболее важных научных пробелов, который образовался в последние десятилетия. Действительно, после того, как была деконструирована так называемая марксистско-ленинская методология отечественного литературоведения, многие исследования, с одной стороны, зациклились на бесконечном процессе этой деконструкции, который незаметно стал превращаться в своеобразное победное шествие компилятивности, научного хаоса, которому, с другой стороны, было найдено методологическое определение – феноменология процесса познания. На наш взгляд, под прикрытием провозглашенной и никем, кстати, не оспариваемой идеи свободы научного поиска, происходит незаметная подмена двух разноуровневых понятий.

Следует различать феноменологию субъективного творческого процесса (данную установку философской методологии никто не отрицает) и феноменологию научного познания. Их смешение и перенесение идей универсальной феноменологии в область специальных отраслей гуманитарной науки без соответствующей корректировки недопустимо, так как ведет в конечном итоге к растворению объективных теоретико-методологических оснований литературоведения в бесконечных субъективных представлениях самого ученого о предмете, категориях, законах развития литературного процесса и пр., что приводит порой в некоторых современных исследованиях к утрате инвариантного научного языка общения, к размыванию устойчивой и адекватной категориальной базы, а в итоге к нивелированию самих научных критериев в оценке представляемых научных трудов. Так, одно и то же литературное явление, например, «идея пути» в лирике А. Блока (Д. Максимов), может быть произвольно определено (в зависимости от личных устремлений исследователя к непременной новизне) мотивом, концептом, категорией, наконец, дискурсом.

Если традиционное литературоведение оперировало продуманной системой теоретических понятий и категорий, которые обобщали различные специфические грани литературного творчества (метод, направление, стиль…), то сейчас вся эта десятилетиями наработанная терминологическая определенность, созданная усилиями наших выдающихся ученых, порой сводится к нулю, к некоей исходной точке, к безымянному дискурсу – термину, заимствованному из лингвистики и механически переносимому в область литературоведения.

Разумеется, эта новая терминология должна осваиваться литературоведением, она адекватна его новой парадигмальной структуре, однако ее корректировка – это сложная и ответственная научная процедура, решение которой требует особой системно-комплексной теоретической базы, интегрирующей достижения различных научных областей. В противном случае сама проблема дискурса остается нередко новым терминологическим прикрытием известных истин, давно наработанных в нашей науке, цветистой фразой, подкрепленной многочисленными ссылками, но никак не инструментом более глубокого понимания теоретических и историко-литературных проблем результатов творческого труда.

Вместе с тем процесс формирования новой парадигмы отечественного литературоведения, основанный на интеграции лучших достижений нашей академической науки и современных школ и направлений, уже идет в сегодняшней филологии. Он осуществляется усилиями многих исследователей, которые продолжают традиции высокого профессионализма и нравственной ответственности ученого за свои поступки. Слово, устное или письменное, в котором выражена личная позиция, и есть нравственный поступок. В этом отношении огромная роль принадлежит периферийным проявлениям в отечественной науке, которые сопряжены не только с собственно пространственной локализацией этого понятия (региональное литературоведение), но своя периферия существует и в центральных научных сообществах, где потенциально накапливается и поддерживается подлинный академизм, а не его имитация, и где некоторые ученые находят силы в атмосфере «равнодушной толерантности» по отношению к бойким наукообразным выкладкам высказывать твердое и профессиональное отношение к коммерческим фальшивкам.

ЛИТЕРАТУРА

  1. Богаткина М.Г. Теория литературы: формирование новой научной парадигмы – Казань: Изд-во Казан. ун-та, 2007.

  2. Вайнштейн О. Леопарды в храме. Деконструкционизм и культурная традиция // Вопросы литературы. 1989. №12.

  3. Живая мысль. К 100-летию со дня рождения Г.Н. Поспелова / ред.кол.: П.А. Николаев, Л. Ремнева, Л.В. Чернец и др. – М.: Изд-во МГУ, 1999.

  4. Кун Т. Структура научных революций – М.: Изд-во АСТ, 2003.

  5. Тынянов Ю.Н. Литературный факт – М.: Высшая школа, 1993.

С.С. Акимов,

Н.В. Свирина

БИБЛИЯ ВАЙГЕЛЯ КАК ИСТОЧНИК ДЛЯ ИЗУЧЕНИЯ

РУССКОГО ПРОВИНЦИАЛЬНОГО ИСКУССТВА

XVIII – ПЕРВОЙ ПОЛОВИНЫ XIX В.

В русско-европейских художественных связях XVII-XVIII вв. видную роль играли нидерландские и немецкие гравюры и иллюстрированные издания, нередко служившие для русских мастеров композиционно-иконографическими образцами и способствовавшие тем самым проникновению в отечественное искусство элементов западноевропейской художественной системы в целом и стиля барокко в частности. В книжной продукции, ввозившейся с Запада на Русь со второй половины XVI века, значительное место занимали иллюстрированные Библии (иначе называемые иногда «историческими» Библиями; немецкие термины – Bilderbibel, Historische Bilderbibel; англ. – Picture Bible; франц. – La Bible en images), которые первоначально воспринимались как «иноземные диковины», но уже в XVII веке широко использовались иконописцами и монументалистами как источник композиционных решений, отдельных образов и типажей, орнаментов. В XVII-XVIII вв. европейские эстампы и гравированные издания в силу высокой стоимости были распространены преимущественно в придворных кругах и среди высшей аристократии и были доступны художникам московской Оружейной палаты. В ее штате кроме «жалованных» изографов находились «кормовые» мастера, вызывавшиеся в столицу для выполнения конкретных заказов. Большинство «кормовых» живописцев были уроженцами Верхнего и Среднего Поволжья, которые, возвращаясь в провинцию, приносили в местную культуру новые идеи и изобразительные приемы (например, росписи ряда костромских, ярославских и ростовских храмов, выполненные артелью Гурия Никитина, или иконы нижегородца К. Уланова).

В XVII веке в России наиболее широко были известны нидерландские гравированные издания: знаменитая Библия Пискатора, с которой связаны многие памятники русской монументальной живописи того времени, Библия Мериана, Борхта, Евангелие Наталиса. В первой половине XVIII века особенную популярность приобретают произведения южнонемецких граверов, прежде всего мастеров из Аугсбурга, где в этот период существовала сильная и самобытная школа сюжетной и орнаментально-декоративной гравюры (И.Г. Хертель, М. Энгельбрехт, Ф.А. Килиан, И.Э. Нильсон и др.).

Типологически и отчасти стилистически к творчеству аугсбургских граверов примыкает Библия нюрнбергского издателя Кристофера Вайгеля, вышедшая в 1712 году. Экземпляр этого издания был обнаружен Н.В. Свириной в фондах Нижегородского государственного художественного музея (НГХМ). Издания Вайгеля имеются и в других отечественных собраниях (Библия из Российской национальной библиотеки, Библия-ектипа из Российской государственной библиотеки), но еще не становились объектом специального исследования, в отличие от хорошо изученных упомянутых выше более ранних памятников.

Библия Вайгеля состоит из 2-х томов, посвященных соответственно Ветхому и Новому Заветам, и является характерным образцом жанра исторической Библии, сформировавшегося на рубеже XVI-XVII вв. в Северных Нидерландах и протестантской части Германии, но в XVII-начале XVIII вв. получившего распространение в католических южнонемецких землях. Полное название книги: Historiae celebriores Veteris (Novi – том 2) Testamenti iconibus repraesentatae et ad excitandas bonas meditationes felectis Epigrammatibus exornate in lucem datae a Christoforo Weigelio Noribergae, 1712. Как во всех Bilderbibel, главенствующее значение здесь имеют иллюстрации, текст же только поясняет изображение, в данном случае это краткие стихотворные комментарии на латыни и немецком.

Стилистическая природа Библии Вайгеля определяется, прежде всего, тем, что над ней работали три мастера, каждый из которых внес в издание собственную индивидуальность, причем издатель не ставил целью сгладить различия манер граверов. Другое важное обстоятельство состоит в том, что оригиналами для эстампов послужил широкий круг живописных произведений итальянских, нидерландских, немецких авторов, в результате чего в стилистике Библии Вайгеля переплелись элементы маньеризма, барокко, нидерландского романизма в полном соответствии с эклектическим характером изобразительного искусства Германии XVII-первой половины XVIII вв.

В жанровом и стилистическом отношении Библия Вайгеля традиционна, ее гравюры по своим художественным достоинствам не поднимаются выше среднего уровня, поэтому издание представляет интерес не столько как памятник книжного дела Германии XVIII века, сколько как источник, использовавшийся русскими художниками, и в провинциальном искусстве сохранивший свое значение до середины XIX века.

Документация НГХМ не зафиксировала время и источник поступления экземпляра Библии в музей, но на основании владельческих записей и косвенных данных можно в общих чертах представить историю его бытования. В томе 1 на свободном листе заднего форзаца сделана надпись: во ωной книге сто деветь кунштовъ, которую по характерным палеографическим признакам можно датировать первой третью XVIII века, следовательно, книга попала в Россию вскоре после выхода в свет. Второй тип записей – весьма точно выполненный прозаический перевод немецкого текста под каждой гравюрой, причем не пропущен ни один лист. Почерк в этом случае сочетает типичные черты профессионального писарского почерка конца XVIII-первой половины XIX вв. с архаичными начерками отдельных букв. Подобный перевод-комментарий нельзя назвать уникальным, его можно встретить и на других экземплярах европейских исторических Библий, например, на современной Вайгелю Библии Ульриха Крауза из НГХМ.

Известно, что экземпляр Библии Вайгеля находился в библиотеке Арзамасской школы живописи А.В. Ступина [3:19]. Более того, отдельные композиции из данного издания лежат в основе монументальной живописи арзамасского Воскресенского собора, расписанного во второй половине 1830-х гг. отцом и сыном О.С. и А.О. Серебряковыми, тесно связанными со Ступинской школой. Таким образом, почти не остается сомнений, что экземпляр Библии Вайгеля из НГХМ принадлежал А.В. Ступину и использовался его учениками в учебном копировании и как образец для собственных произведений арзамасских художников. До сделанной нами находки были известны только два сохранившиеся книги из библиотеки А.В. Ступина (ныне – в Нижегородской областной библиотеке) [1]. После закрытия в 1861 году Арзамасской школы живописи часть гравюр и рисунков из ее имущества перешла в Дивеевский и Понетаевский монастыри, где имелись художественные мастерские, и использовалась там в обучении мастериц. Очевидно, рассматриваемая нами книга была в числе этих произведений, в середине 1920-х гг. поступивших из монастырей арзамасской округи в нижегородский музей.

В XVIII – начале XIX вв. издания Вайгеля имели чрезвычайно широкое распространение в российской провинции. Ее бытование связано не только с крупными художественными центрами, такими, как Ступинская школа, но и с рядовыми иконописными мастерскими. Так, экземпляр вайгелевской Библии-ектипы из РГБ имеет идущую через книжный блок со стр. 2 по стр. 144 по слогу на листе владельческую запись иконописцев И.А. Плотникова и Пролатова (Проласова (?), неразборчиво) из г. Болхов Орловской губернии, причем куплена книга была здесь же в Болхове. По продолжительности бытования Библия Вайгеля «пережила» прочие европейские – росписи Воскресенского собора в Арзамасе, завершенного строительством в 1842 году, отмечают верхнюю хронологическую границу актуальности этой книги для русских живописцев.

Провинциальные художники XVIII-XIX вв. нередко проявляли относительно европейских произведений «всеядность» – использовались все доступные образцы зарубежной печатной графики, разные по стилистической окраске и уровню мастерства. Так, в экземпляр Библии Вайгеля из Российской национальной библиотеки после титульного листа вплетено несколько эстампов М. Энгельбрехта. В НГХМ нами был обнаружен конволют на основе Библии Ульриха Крауза – чрезвычайно редкого для России образца немецкой исторической Библии начала XVIII в. Под одним переплетом объединены листы из Библии Пискатора, полный блок Библии Крауза (не первое издание, вышедшее в Аугсбурге в 1700 году в 5 частях, а, по-видимому, переиздание) и в конце ряд декоративных офортов Ф. Кювийе (находка последних также весьма важна для музея, в собрании которого гравюры Кювийе не значились).

Роль западноевропейских гравированных источников в русском искусстве на протяжении XVII-XVIII вв. не оставалась неизменной. В XVII веке благодаря их использованию смягчилась ригористичность иконографической традиции (говоря словами И.Л. Бусевой-Давыдовой [2:23]), то есть появились новые иконографические варианты, при том, что русские мастера никогда не копировали образцы буквально. В целом это способствовало переходу отечественной художественной культуры в новое качество. В XVIII столетии, когда русское искусство полностью адаптировало к себе европейскую художественную систему, немецкие гравюры и иллюстрированные издания эпохи барокко и рококо (Библии Вайгеля и Крауза, аугсбургские эстампы) уже не выполняли функции катализаторов в стилистическом преобразовании русской станковой и монументальной живописи. Их роль ограничена сферой частных практических задач, это уже не разработка и утверждение нового на основе стороннего влияния, а применение понравившихся композиционных находок и образных решений при создании конкретных произведений.

С другой стороны, именно благодаря таким источникам, и Библии Вайгеля в числе важнейших из них, влияние европейской традиции выходит за пределы магистральной линии развития русской живописи и включается в систему провинциального искусства. Широкое и длительное бытование европейских гравюр во-многом обусловило прочность позиций барокко в провинциальной живописи – отголоски этого стиля в разной мере дают о себе знать вплоть до середины XIX века. Иногда барочные черты органично сливаются с классицистическими, как в упомянутых выше росписях Воскресенского собора в Арзамасе. Во всяком случае, произведения печатной графики были главными проводниками европейского воздействия в искусстве российской провинции, где достижения западных мастеров, как правило, получали самобытную интерпретацию.

ЛИТЕРАТУРА

  1. Голубева Н.Д. Книги из библиотеки А.В. Ступина в фондах отдела редких книг и рукописей НГОУНБ // История и культура Нижегородского края. I музейные научные чтения, 2000 г., 200-летие Арзамасской школы живописи. II музейные научные чтения, 2002 г. Сб. материалов. – Нижний Новгород,2003. С. 298-301.

  2. Давыдова И.Л. Россия XVII века: культура и искусство в эпоху перемен. Автореферат дисс… доктора искусствоведения. Москва, 2005.

  3. «Необыкновенное дело» А.В. Ступина. К 200-летию Арзамасской школы живописи. Каталог выставки. Сост. и авт. вс. ст. В.В. Тюкина. – Нижний Новгород, 2002.

Ю.Г. Галай



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Электронный архив лаборатории литературного краеведения i пушкинистика

    Программа
    Электронный архив лабораториилитературногокраеведения I. Пушкинистика Адрианов, ... Ленина, 2008. – 136с. Литературноекраеведение (программа, список литературы, тематика ... Горький, 1985. – 18с. Литературноекраеведение в школах Нижегородского края. Вып ...
  2. Электронный архив лаборатории литературного краеведения i пушкинистика

    Программа
    Электронный архив лабораториилитературногокраеведения I. Пушкинистика Адрианов, ... Ленина, 2008. – 136с. Литературноекраеведение (программа, список литературы, тематика ... Горький, 1985. – 18с. Литературноекраеведение в школах Нижегородского края. Вып ...
  3. Литературная викторина «наполеоновские войны в жизни и творчестве писателей – земляков» александр сергеевич пушкин (1799 – 1837)

    Документ
    Н.М. Лебедев, научный сотрудник лаборатории «Регионального краеведения»Литературная викторина «Наполеоновские войны в жизни и творчестве ... поэме Батюшков вынес суровый приговор литературным славянофилам и писателям-сентименталистам (книги их ...
  4. Iv материалы конференции «краеведение как фактор формирования культурно – нравственного облика современного школьника» пленарное заседание электронные библиографические справочники как источник изучения культуры омска

    Документ
    ... работа и сотрудничество - организации следующие: лаборатория ветроэнергетики, институт аэродинамики, Ботанический сад ... на таких секциях, как: «Лингвистика», «Литературноекраеведение», «Краеведение», «Родословная», «Современная литература», «Земляки». ...
  5. Материалы и исследования по рязанскому краеведению Том 14 Рязань 2007

    Документ
    ... исследования заслуживают книжные памятники литературно-исторического, литургического и четьего ... направления; «Русь» - литературно-политическую консервативно-славянофильскую газету, ... в РИРО, в отделе (лаборатории) по краеведению сидел не Горбунов. Какой ...

Другие похожие документы..