textarchive.ru

Главная > Статья

1

Смотреть полностью

С. С. ПРОКОФЬЕВ И Н. Я. МЯСКОВСКИЙ

Переписка

ВСЕСОЮЗНОЕ ИЗДАТЕЛЬСТВО «СОВЕТСКИЙ КОМПОЗИТОР»

Москва 1977

РЕДАКЦИОННАЯ КОЛЛЕГИЯ:

Д. Б. КАБАЛЕВСКИЙ (ответственный редактор)

А. И. ХАЧАТУРЯН

Д. Д. ШОСТАКОВИЧ

Вступительная статья

Д. Б. КАБАЛЕВСКОГО

Составление и подготовка текста

М. Г. КОЗЛОВОЙ и Н. Р. ЯЦЕНКО

E="text-indent: 0.5in;">Комментарии

В. Л. КИСЕЛЕВА

Предисловие и указатели

М. Г. КОЗЛОВОЙ

© Издательство «Советский композитора, 1977

ЧУДЕСНАЯ ДРУЖБА

Трудно назвать двух других музыкантов, которые были бы связаны такой же глубокой и длительной дружбой, какой были связаны Николай Яковлевич Мясковский и Сергей Сергеевич Прокофьев, и которые были бы при этом так же не похожи друг на друга, как, почти во всех отношениях, не похожи были эти два замечательных музыканта нашего времени.

И самом деле, пути их складывались и развивались удивительно по-разному, а порой даже прямо противоположно, начиная чуть ли не с самых ранних лет жизни, с самых первых шагов в искусстве. Даже контуры их биографий показывают эти различия очень наглядно.

Мясковскому лишь около двадцати лет удалось приблизиться к своей заветной цели и начать серьезные занятия музыкой. Семейные традиции повели его с детства по чуждому его натуре пути. Воспитанник кадетского корпуса, затем слушатель военно-инженерного училища, он, прежде чем посвятить себя музыке, должен был стать офицером саперной службы. Занятия музыкой в те годы превращались почти в «подпольную» деятельность и, по словам самого Мясковского, требовали от него «феноменальной изворотливости».

Прокофьеву, напротив, ничто и никогда не мешало в его продвижении по пути искусства. С самых ранних детских лет родители его делали все возможное, чтобы развить в мальчике рано проявившееся дарование и любовь к музыке. На одной из ранних фотографий девятилетний Прокофьев сидит за пианино, на пюпитре которого стоят ноты с ошеломляющей надписью: «Опера «Великан». Сочинение Сережи Прокофьева»...

Мясковскому удалось поступить в консерваторию лишь в двадцатипятилетнем возрасте. Оставив дома казенный китель с офицерскими погонами, он явился на экзамен в штатском платье и больше всего, кажется, боялся не задач по гармонии и контрапункту, а того, как бы не обнаружилось, что он окончил высшее военное учебное заведение и не вышел еще в отставку. Узнай об этом комиссия — рухнули бы все мечты о музыке.

Если экзаменаторов мог удивить слишком солидный вид Мясковского, подчеркнутый аккуратно подстриженной бородкой, то поступавший в ту же Петербургскую консерваторию двумя годами раньше Прокофьев тем более не был похож на обычных консерваторских абитуриентов. Светловолосый мальчик в скромном детском костюмчике выложил на стол перед комиссией такое огромное количество сочинений, что оставалось только поражаться необычайной плодовитости тринадцатилетнего композитора.

В стенах консерватории, в классах прославленных русских композиторов-педагогов Н. А. Римского-Корсакова и А. К. Лядова и зародилась сердечная, глубоко содержательная дружба двух музыкантов, сыгравшая большую роль в их жизни и оборвавшаяся лишь в тот печальный день, когда смерть унесла одного из них...

Более сорока лет продолжалась эта чудесная дружба, с особой яркостью и полнотой запечатленная в их переписке, по содержанию своему представляющей исключительно интересное явление в мировой эпистолярной литературе.

Возникла эта переписка вскоре после того, как Мясковский и Прокофьев сблизились на почве общекопсерваторских интересов и, особенно, на почве общего для обоих повышенного интереса к новой музыке. Но не только это послужило поводом для начала переписки.

Молодые друзья решили отдавать друг другу на строгий и нелицеприятный суд каждое свое новое сочинение. И вот начался регулярный обмен своеобразными «письмами-рецензиями» или «письмами-отчетами» о своей работе, которые и составляют основу всей переписки, продолжавшейся сорок три года и состоящей более чем из 450 писем. Лишь как дополнение к этой основной теме встречаем мы в письмах и некоторые «побочные» темы. Это — впечатления от музыки других композиторов и от встреч с другими музыкантами, сообщения об издании и исполнении тех или иных сочинений, либо, что занимает в письмах вовсе небольшое место, — описания разного роди жизненных событий, непосредственно с музыкой не связанных. Но прежде всего и главным образом, повторяю, переписка Мясковского с Прокофьевым посвящена взаимному критическому или самокритическому разбору их собственных сочинений. Быть может, в этом ее известная ограниченность, но в то же время и ее чрезвычайная ценность как важнейшего источника при изучении их творческих биографий и самого их творчества.

Читая и вновь перечитывая эти письма, невозможно не восхищаться их глубокой содержательностью и человечностью, блеском литературного стиля, которым в равной мере владели и Мясковский, и Прокофьев.

Но есть в этой переписке еще одно важнейшее качество, далеко выходящее за пределы жизни и творчества лишь двух, хотя бы и выдающихся людей. Это качество — огромная этическая сила, которая окрашивает всю переписку, делая ее великолепным примером для каждого из нас, особенно для молодежи, примером того, какими должны и могут быть настоящие отношения между людьми искусства, да и не только, конечно, искусства.

В критических высказываниях Прокофьева и Мясковского много смелого, колючего, непримиримого не только к музыке друг друга, но и к музыке многих их современников. Следует ли этому удивляться? Если они были такими обнаженно-резкими в отношениях друг с другом, укрепляя этим взаимную любовь и веру друг в друга, то почему бы им не оставаться самими собой, зачем менять свои принципы и даже стиль выражения своих мыслей, когда речь заходила о музыке других композиторов?!..

И было бы неверно думать, что они прямо и резко высказывались о своих коллегах лишь «за глаза», в интимной переписке друг с другом. Вовсе нет! Вот лишь несколько примеров, сохранившихся, возможно, в памяти их современников.

После первого исполнения Фортепианного квинтета Шостаковича Прокофьев в присутствии автора резко раскритиковал это, явно не понравившееся ему произведение и, заодно, обрушился на всех, кто его хвалил. Помню, как «досталось» Веприку от Мясковского при обсуждении только что написанной им «Траурной песни», за «изъяны построения» этого сочинения. Не могу не вспомнить и о том, как бескомпромиссно-требовательно относился Николай Яковлевич к творчеству своих учеников, не раз вызывая в них желание пересочинять казалось бы уже завершенные произведения.

Безжалостно резкие слова написал Прокофьев о Сергее Рахманинове: «...будто в его иссохшем мозгу...» Слова эти могут показаться даже грубыми. Но вспомним, что сказаны они были почти в то же самое время, когда сам Рахманинов с глубокой тоской признавался: «У изгнанника, который лишился музыкальных корней, традиций и родной почвы, не остается желания творить, не остается иных утешений, кроме нерушимого безмолвия нетревожимых воспоминаний»1. У меня нет сомнений, что совсем иные чувства испытывал Прокофьев к Рахманинову (при всей чуждости ему стиля и характера рахманиновской музыки) после того, как услышал его Третью симфонию и Симфонические танцы — плод преодоления мучительного для самого Рахманинова творческого кризиса.

Мясковский высказывает в письмах к Прокофьеву ряд критических суждений о музыке Шостаковича, которая внутренне была ему, вероятно, не слишком близка. Но никогда я не забуду слов Николая Яковлевича, сказанных им после сочинения одной из лучших своих — Двадцать седьмой симфонии: «Каким все это кажется детским, наивным рядом с симфонизмом Шостаковича». А вот, когда дело дошло

1 Рахманинов С. В. Композитор как интерпретатор.— «Советская музыка», 1955, № 2, с. 80.

до балета «Светлый ручей»,—тут уж Мясковский был бескомпромиссен в своей негативной оценке этой музыки...

Прокофьеву, судя по его высказываниям, была не по душе музыка С. Е. Фейнберга и Ан. Н. Александрова, и это нашло отражение в некоторых его письмах. Однако Мясковский посылал сочинения этих композиторов, к таланту и мастерству которых относился с глубоким уважением, Прокофьеву для пропаганды за границей. И Прокофьев делал все возможное, чтобы наилучшим образом выполнить поручение Николая Яковлевича, оставляя в стороне свои личные вкусы.

«Достается» от Мясковского и Прокофьева многим дирижерам, в том числе дирижерам безусловно отличным и даже выдающимся. Но надо понять, что за присущей им обоим остротой критики скрываются причины вовсе не личного характера. В те годы еще лишь начинали складываться традиции исполнения музыки обоих композиторов. Интонационное своеобразие и необычность оркестрового стиля Прокофьева, равно как особо плотный гармонический и полифонический язык Мясковского и некоторая «вязкость» его партитур, вели к тому, что их сочинения не всегда (особенно при первом исполнении) понимались дирижерами и слишком часто звучали более чем несовершенно. Отсюда — вечное недовольство дирижерами.

Особенно это относится к Мясковскому. По, действительно, безупречное исполнение своих симфонических партитур он слышал далеко не часто. Я сохранил воспоминания о первых исполнениях почти всех симфоний Мясковского, начиная с Третьей и кончая посмертной премьерой Двадцать седьмой. Как грустно сознавать, что именно эту премьеру, состоявшуюся в Колонном зале Дома Союзов под управлением А. В. Гаука, Мясковский уже не слышал. Я уверен, что если бы он был среди слушателей этого превосходного исполнения — он стал бы добрее судить о дирижерах, в частности об А. В. Гауке, в исполнительской жизни которого — Двадцать седьмая симфония Мясковского стала вершинным его достижением. Увы, не слышал Мясковский и звучания своих симфоний в великолепном исполнении дирижеров нового поколения, особенно Евгения Светланова и Кирилла Кондрашина...

Еще на одно обстоятельство, связанное с перепиской Мясковского с Прокофьевым, я хотел бы обратить внимание. Всякая переписка неизбежно содержит вызванные различными причинами пропуски, пробелы, создающие иногда одностороннее, даже неверное представление об отношении корреспондентов к тем или иным явлениям жизни и отдельным лицам, упоминание о которых попало лишь в одно письмо, да и то не по самому важному поводу, отразило лишь одну какую-нибудь сторону того или иного факта.

Подходя с этих позиций к переписке Мясковского и Прокофьева, нельзя не пожалеть о том, что она почти вовсе прекратилась после возвращения Сергея Сергеевича из-за границы и потому последние два десятилетия их дружбы нашли более чем скромное отражение в переписке. Но пробелы и пропуски встречались, естественно, и в прежние годы. Так, например, в письмах Мясковского встречается лишь одно, сочувственное, но очень краткое упоминание о А. И. Хачатуряне — о его юношеском Трио. Более поздние сочинения Хачатуряна — «Танцевальная сюита» и, особенно, Скрипичный концерт, которые Николай Яковлевич оценивал очень высоко, остались за пределами переписки.

То же можно высказать и по отношению к ряду других имен, упоминаемых (и не упоминаемых!) в письмах Мясковского и Прокофьева.

Словом, читая переписку этих замечательных музыкантов, невзирая на всю ее масштабность, содержательность и глубину, надо, как при чтении любой переписки, смотреть на нее, как на один из фрагментов целого, как на серию снимков отдельных частей огромного пейзажа, не претендующую на охват всего пейзажа в целом. Личность «фотографа» (в данном случае даже двух «фотографов») вырисовывается очень рельефно и многогранно; то, что они видели — зафиксировано далеко не полно...

И тут нельзя не обобщить все эти отдельные замечания мыслью о том, что отношения Мясковского и Прокофьева строились на глубокой человеческой искренности, откровенности и правдивости; на убежденности в том, что обидеть человека может только неискреннее к нему отношение и что в искусстве неискренность еще более нетерпима, чем в житейских делах. Они были убеждены, что обидеться на их критику, как бы сурова и колюча она ни была, — никто не может. Ведь они-то сами друг на друга не обижались, а уж суровости и колючести в их взаимной критике было более, чем достаточно...

Для того, чтобы увидеть, как зарождались такие отношения между Мясковским и Прокофьевым, достаточно перелистать страницы писем раннего периода, в которых затрагивается одно из первых сочинений Прокофьева — Симфоньетта ля мажор, ор. 5/48, написанная в 1909 году и затем дважды автором перередактированная — в 1914 и 1929 годах.

3 июня 1909 года Прокофьев посылает Мясковскому одну из частей интермеццо») еще не завершенной Симфоньетты: «Осмотрите ее и через три дня отправьте домой».

Уже 8 июня Мясковский отвечает обстоятельным критическим разбором новой музыки своего юного друга. Она ему явно не понравилась: «...я ожидал значительно большего —простота — это одно, а бедность —это несколько иное, к сожалению, Ваша пьеса именно бедна, в ней нет ни изобретения, ни фантазии». Жестоко разбранив эту музыку, Мясковский объясняет свой «критический пыл» словами, очень точно характеризующими его отношение к творчеству Прокофьева уже в те ранние годы их дружбы: «...если написал Вам свой искренний отзыв, то только потому, что слишком люблю Ваш талант и заложенные в Вас возможности и не хотел бы, чтобы Вы сделались чем-то Зибелиуса».

Прокофьев оставляет без ответа этот, вероятно, первый в его жизни серьезный критический отзыв о своей музыке. Мясковский обеспо коен: «Драгоценность моя, что это от Вас ни слуху, ни духу, неужели Вы на меня дуетесь за придирки к интермеццо?» (письмо от 25 июня).

И вот, наконец, приходит ответ от Прокофьева, датированный 6 июля. Ответ задиристый, колючий, сразу же раскрывающий разницу в характерах двух друзей:

«Lieber Kola. Я ни минуты на Вас не «дулся» за Ваш гнусный поступок касательно моей симфоньетты. Я отлично понял Ваше невменяемое состояние, Ваше отвращение от всего и ко всему — и ни чуточки не обиделся. Я только решил до времени переждать и Вас не трогать, пока Вы не отойдете. А теперь позвольте объяснить Вам, что, принято называть интермеццом».

И возникает острый, интереснейший творческий спор. Мясковский «наступает», Прокофьев упорно «обороняется», а нередко сам переходит в активное «наступление». С огромным интересом следишь за всеми перипетиями этого спора, занимающего изрядное количество страниц девяти больших писем. Письма эти настолько содержательны, значение их так далеко выходит за пределы одного лишь юношеского сочинения Прокофьева, что их смело можно изъять из всей переписки и читать отдельно, как увлекательную эпистолярно-критическую новеллу.

Этической кульминацией этой своеобразной новеллы можно назвать последнее письмо Мясковского (от 9 августа 1909 года), в котором с необычайной рельефностью обнаруживается самая глубинная основа, взрастившая дружбу двух замечательных музыкантов: взаимное доверие, полнейшая откровенность и принципиальность, без чего нет места и взаимному уважению.

«Дорогой Серж, — пишет Мясковский,— [...]. Какой Вы, однако, оказались лукавый; после того, как я разбранил Вашу «Интермеццю» (что, впрочем, все же в некоторой части вполне справедливо), Вы мне писали, что это Вам сошло как с гуся вода, а теперь проговорились о каком-то отчаянии. Последнее меня очень удручило; неужели Вы такой слабый, неуравновешенный и малоталантливый (в своем мнении) музыкант, что Вам нельзя ничего сказать неодобрительного, а надо лишь все огулом выхваливать, как я поступаю, например с Саминским и Кобылянским. Зная мое отношение к Вашей Музе, Вы могли бы с меньшим огорчением относиться к моим на Вас нападениям, потому что в основе их лежит не пустое критиканство и (о, удивление!) даже не профессиональная зависть, а исключительно желание видеть в Вас по меньшей мере русского Вагнера (по общему его значению), а для этого Вам нужно многого остерегаться — пуще всего малодуманья (пока —потом у Вас при работе образуется привычка скоро и много думать), а этот недостаток часто у Вас проскальзывает —больше в мелочах или в таких нарочных простотах, которые нередко попадаются в Вашей по заказу простой музыке, но отнюдь не «веселенькой», к которой Вы так же, быть может, способны, как и к другой, хотя, конечно, Ваша сила в большом. Относительно сухости и бесцветности для музыки, я полагаю, что это синонимы, ибо результат воздействия на чувства один и тот же — безразличие, а в большом количестве — скука».

Здесь, в этом великолепном отрывке, что ни фраза—то мысль, причем мысль не отвлеченная, не сухая, но согретая глубоким чувством любви и уважения к своему юному другу. Здесь также обнаруживается важная и интересная особенность, характеризующая отношения между Мясковским и Прокофьевым едва ли не на протяжении всех лет их дружбы.

Я хочу напомнить, что Мясковский был ровно на десять лет старше Прокофьева — разница довольно ощутимая, особенно когда одному было 25 лет, а другому 15. При такой разнице не удивительно, конечно, что Прокофьев частенько обращался к старшему другу с самыми разнообразными, иногда совсем «детскими» вопросами: как пишется слово «симфоньетта» — через одно «т» или через два; какие низкие ноты можно писать для тромбона; какую из бетховенских сонат лучше выбрать для разучивания и почему одна из них называется «Авророй» и т. д.

Но дело было не только в разнице возрастов. Мясковский выделялся своим общим и музыкальным развитием среди большинства товарищей по консерватории, и разница эта по отношению к Прокофьеву в те годы была, конечно, особенно заметной. Именно тогда уже проявлялось значительное различие их натур и в человеческом, и в творческом отношении — с юности зрелый интеллектуализм Мясковского и не исчезнувшая с годами юношеская непосредственность и эмоциональность Прокофьева. Быть может, именно это различие в большой мере и скрепляло их дружбу...

Для Мясковского музыка Прокофьева всегда была источником не только радости и художественного наслаждения — в ней он черпал творческую и жизненную энергию, она заражала его своим духом молодости, бодрости и оптимизма. «Еще стоит жить на свете, пока сочиняется такая музыка!» — пишет он Прокофьеву 18 апреля 1928 года и признается, что состояние его после проигрывания прокофьевской музыки «всего яснее выражается двумя словами: хочется жить».

Прокофьев тоже искренне и сердечно любил музыку Мясковского и, несмотря на всю отдаленность по стилю и характеру от собственной музыки, всегда хорошо понимал ее. «Вы по-прежнему здорово разбираетесь даже в мало Вам близкой музыке», — писал ему Мясковский 15 января 1923 года в ответ на критический разбор некоторых своих сочинений. Прокофьев, высказывая свои суждения почти о каждом произведении Мясковского, не уступал ему в прямоте и резкости критики.

Несмотря на разницу в возрасте и даже в музыкальном развитии, когда оба они еще были студентами консерватории, Прокофьев так, например, высказался о присланных Мясковским темах задуманной им симфонии (письмо от 11 июля 1908 г.): «Очень хороша главная партия финала, свежо и бодро. Только побочная партия, верно, испортит дело: откуда на нее ни взгляни — все неинтересно: перемените, — ничего не проиграете, так как все равно хуже не сочините при всем желании».

Но в еще большей мере Прокофьев всю жизнь испытывал непреодолимое влечение к Мясковскому, как к выдающейся личности, большому художнику, который знал его музыку так, как, может быть, никто ее еще тогда не знал, любил ее, понимал и при этом не щадил в своих критических суждениях — всегда умных, проницательных. Уже в самом первом письме, открывающем переписку, от 26 июня 1907 года звучит трогательно-уважительная нотка Прокофьева, обращающегося к своему старшему другу: «Конечно, на различные тонкости, разбираться в которых очень любите, Вы мне сделаете самые точные указания».

И всю жизнь, завоевав уже славу одного из первых композиторов своего времени, Прокофьев, едва только заканчивал последний такт очередного нового сочинения, как тотчас же показывал его Мясковскому, чье мнение было для него необычайно важно и дорого. И, пожалуй, Мясковский был единственным, чьи критические замечания заставляли Прокофьева иной раз переделывать свою музыку, и даже весьма основательно, как было, например, с Первым виолончельным концертом (ор. 58), в партитуру которого Прокофьев под влиянием суровой критики Мясковского внес очень серьезные изменения. Да и в отношении Симфоньетты будущее показало, что придирчивые замечания Мясковского, высказанные им в свое время, не пропали зря. Своего рода «кодой» к новелле об этой Симфоньетте, могут послужить слова самого Прокофьева, написанные им уже в начале 40-х годов в «Краткой автобиографии»: «Симфоньетта представляла собой попытку сделать прозрачную вещь для малого оркестра; попытка не особенно удалась — для прозрачного письма не хватало мастерства, и лишь через много лет, после двух переработок, Симфоньетта приняла приличный вид»1. И своей последней редакции Симфоньетта — эта очаровательная родная сестра Классической симфонии — вызывала у Мясковского одно лишь восхищение...

После ознакомления с оперой «Огненный ангел» Мясковский утверждал, что Прокофьев встал «во весь рост как музыкант и художник», что он созрел «до полной гениальности» (письмо от 30 мая 1928 года). Но гораздо раньше, еще в консерваторские годы, с каждым новым сочинением Прокофьева он все больше утверждался в мысли, что по тле таланта и ярчайшей самобытности никто из композиторов той поры не мог с ним равняться и что рядом с прокофьевской музыкой бледнела всякая другая музыка.

Отсюда, возможно, и появилась у Мясковского, оставшаяся на всю жизнь, привычка говорить с Прокофьевым о своей музыке в шутливо ироническом тоне: «Длинная штука вышла и нудная» (о «Молчании», 1909).; «Мое бедное, толстое и нудное детище» (Первая фортепианная соната, 1911); «Старая сентиментальщина» («Мадригал», 1924) и т. д.

1 С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания. Изд. 2-е. М. 1961, с 143. «Я Вам не верю, — написал ему как-то Прокофьев,—у Вас черта, противоположная Вагнеру —быть вечно недовольным собой (если это не кокетство)» (письмо от 4 августа 1908 года). Нет, это не было кокетством. Была здесь и связанная с необыкновенной требовательностью к себе вечная неудовлетворенность, не дававшая Мясковскому покоя всю жизнь, но было также, можно сказать, преклонение перед гением Прокофьева, приводившее к болезненно-щепетильной боязни поставить свою музыку в один ряд с прокофьевской. Это чувствуется и в шутливой фразе, написанной уже зрелым Мясковским зрелому Прокофьев после того, как Прокофьев похвалил его «Причуды». «Я радуюсь, хоть и удивлен, что Вам понравились мои фортепианные щеночки (не смею назвать собачками1, думая о Ваших)» (письмо от 15 января 1923 года).

Прокофьев окончил композиторский класс консерватории в 1909 году, в возрасте восемнадцати лет, Мясковский в 1911 году, когда ему исполнилось тридцать лет. Несмотря на различие творческих индивидуальностей, оба они оказались для тогдашней консерватории равно непонятными, слишком дерзкими в своих творческих исканиях. И оба закончили свой курс достаточно скромно. По словам самого Мясковского, он «тихо кончил»2 свои занятия в классе сочинения у А. К. Лядова, а у Прокофьева, по собственному признанию, эти занятия как-то не клеились и после второго урока прекратились»3.

Но Прокофьев не ограничился занятиями по композиции. Продлив свое пребывание в консерватории еще на пять лет, он покинул ее стены, став также умелым дирижером и блестящим пианистом, удостоенным даже почетной премии имени Рубинштейна.

Мясковский же, потеряв столько бесценных лет на овладение нелюбимым и ненужным ему военно-инженерным делом, уже лишен был возможности серьезно взяться за музыкальное исполнительство, о чем не переставал сожалеть всю свою жизнь.

Еще за три года до окончания консерватории Мясковский стал давать уроки теории музыки. И он занимался педагогической деятельностью до последних дней своей жизни, прославив себя, как педагог, достойный стоять в одном ряду с лучшими русскими композиторами педагогами Римским-Корсаковым и Танеевым. Несколько поколении композиторов воспитал он за тридцать с лишним лет своего профессорства в Московской консерватории.

Прокофьев всю жизнь избегал педагогической работы. Однажды он попытался заняться ею в качестве консультанта в семинаре для

1 В юные годы Прокофьев называл «собачками» свои фортепианные пьесы («Они немножко кусались...»),

2 Мясковский Н. Я. Автобиографические заметки о творческом пути. — В кн.: Н. Я. Мясковский. Собрание материалов, т. 2. М., 1964, с. 13.

3 С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания. Цит. изд., с. 142. молодых композиторов при Московском союзе композиторов, но опыт этот продолжался недолго и никто не может рассказать о нем, кроме Антонио Спадавеккиа, кажется, единственного композитора, кому посчастливилось воспользоваться консультациями Прокофьева.

В 1911 году в московском еженедельнике «Музыка» появилась первая критическая статья Мясковского «Летопись провинции» (о концертах в Павловске). В 1913 году там же была напечатана первая Критическая статья Прокофьева «А. Станчинский. Эскизы для фортепиано». Оба начинающих автора обнаружили выдающийся литературный критический дар — остроту и точность критической мысли, обоснованность и принципиальность эстетических позиций, превосходный литературный стиль — более спокойный у Мясковского, более «колючий» у Прокофьева.

Однако и в этой области они проявили себя достаточно по-разному. Наибольшее количество литературных выступлении Прокофьева падает на поздний период его деятельности — примерно с середины 30-х годов, и писал он преимущественно на музыкально-общественные темы, нередко о своем творчестве и очень мало — о творчестве других композиторов, Мясковский почти все свои статьи написал в ранние годы, и статьей о творчестве Ан. Александрова в 1925 году эта деятельность его в сущности закончилась, если не считать написанной в начале 40-х годов рецензии на исполнение в Ереване Седьмой симфонии Д. Шостаковича.

Писал он, главным образом, статьи-разборы, посвященные отдельным произведениям или отдельным композиторам. На первом месте среди этих статей, вне всяких сомнений должна быть названа выдающаяся работа «Бетховен и Чайковский» — великолепная вершина музыкально-критической деятельности Мясковского.

О себе и своей музыке писал мало — несколько аннотаций и в высшей степени содержательные «Автобиографические заметки о творческом пути».

Стремительно стали расходиться жизненные пути Прокофьева и Мясковского сразу же после начала первой мировой войны. Всего лишь четыре предвоенных года Мясковскому удалось целиком посвятить себя музыке. Эти годы показали, насколько прав был он в своем стремлении стать композитором. За короткий срок его признали и музыканты, и любители музыки, признали как одного из талантливейших русских композиторов нового поколения.

И Прокофьев прославился за эти годы. Его музыка — смелая, самобытная, полная неукротимой молодой энергии, — вызывала бурные восторги у одних и негодование у других. Его имя стало известным за пределами России. Им заинтересовался Дягилев и сразу же решил привлечь к участию в своих парижских оперно-балетных сезонах. Похоже было, что Прокофьев становится мировой знаменитостью.

И вот наступил 1914 год. Военная буря разразилась над Европой. И первые же месяцы войны Мясковского мобилизуют в армию, и, вновь надев военную форму, он отправляется на австрийский фронт. Два года, почти без перерыва, находится он на передовых позициях, несколько раз чудом избегает гибели, добросовестно выполняет свой воинский долг, хотя и испытывает органическое отвращение к войне, ко всяческой «военщине». О сочинении музыки он и не помышляет. К ранее созданным произведениям не добавляется ни одной ноты — лишь записи народных и собственных тем — «заготовок» для будущих симфоний.

Прокофьев — единственный сын в семье — освобождается по тогдашним законам от призыва в армию. На протяжении всех военных лет он ни на день не прекращает интенсивной творческой работы и даже ухитряется съездить в Италию для переговоров с Дягилевым о будущем своем балете. Невероятно контрастны по содержанию и по всему характеру их письма военной поры. Это не просто переписка друзей, это словно общение двух миров, связанных, кажется, лишь одним — взаимным тяготением.

Письма этих лет могли бы составить еще одну самостоятельную эпистолярную новеллу, ничуть, однако, не похожую на новеллу о Симфоньетте, о которой шла речь в начале этой статьи. Там — все интересы, все внимание друзей сосредоточено на одной конкретной и сравнительно не такой уж большой по своему объективному значению, точке: на одном, к тому же, еще незавершенном сочинении Прокофьева. Теперь — все иное. Переписка военных лет охватывает события огромного общественного значения. Фронт, с постоянной опасностью гибели, висевшей над головой Мясковского и далекие от военных забот и тягот интересы живущего почти мирной жизнью в Петрограде Прокофьева; трагическое отступление наших войск в Карпатах и словно другой эпохой рожденные, идущие из Италии идеи Дягилева о написании Прокофьевым балета «из русской жизни и очень веселого»... Почти «Война и мир», сжатые до нескольких страниц торопливо написанных писем — тонкой нити, поддерживавшей связь между друзьями, брошенными судьбой в разные плоскости сложной жизни той поры.

Последний год войны Мясковский проводит в Ревеле (Таллине), на строительстве морской крепости. Близость к Петрограду, к друзьям, да и вся изменившаяся обстановка жизни все больше и больше возвращали его к музыкальным интересам. Он начинает даже помышлять о новых сочинениях. «У меня тоже сюжет хорош, но надо много думать, а времени нет», — пишет он Прокофьеву 17 марта 1916 года о неосуществленном замысле оперы «Идиот» по Достоевскому.

А атмосфера русской жизни накалялась все больше и больше. Над страной сгущались грозовые тучи. Война зашла в тягостный тупик. Все явственнее ощущалось дыхание приближающейся революции. Наступил февраль 1917 года. За ним — Октябрь.

В пламени великой освободительной борьбы родилась новая, советская Россия. Перед всеми, перед каждым встал вопрос о его пути, о его месте в жизни молодого государства. Мясковский возвращается в Петербург, потом навсегда перебирается в Москву. И хотя не сразу удается ему снять с себя военную форму, он уже совмещает службу в Красной Армии (в военно-морском штабе) с творческой работой. А после демобилизации погружается в бурную и многообразную музыкально-общественную жизнь, становится в ряды активнейших строителей новой, социалистической культуры.

Иначе решает свою судьбу в этот ответственный момент Прокофьев. Слишком далек он был тогда от каких-либо проявлений общественно-политической жизни. С детства он привык к мысли, что живет только музыкой и только для музыки. События мировой войны, сыгравшие такую большую роль в формировании мировоззрения Мясковского, прошли как-то мимо его сознания. Пожалуй, дыхание войны он ощутил лишь однажды, когда военные действия затруднили его вторичную поездку в Италию к Дягилеву.

Поддавшись настроениям, господствовавшим в кругах, к которым Прокофьев был тогда близок, он готов был приветствовать Февральскую революцию, но Великий Октябрь его озадачил. Это не было внутренним протестом, не было даже неверием или сомнением политического характера. Это проявилась та жизненная наивность, которая была в большой мере присуща Прокофьеву и которая породила тогда в нем (впоследствии самого его удивлявшее) опасение, что будто бы теперь в России не до музыки вообще, а до новой, прокофьевской в частности, тем более.

И вот, в те дни 1918 года, когда Мясковский строил обширные планы своей музыкальной деятельности в Советской России, Прокофьев, погрузившись в чтение истории Древнего Вавилона, совершает длинный и трудный путь от Петрограда через всю Сибирь и Дальний Восток, через Японию, через Великий океан — в Сан-Франциско.

Но в США он приезжает не эмигрантом, а советским гражданином, с советским паспортом и командировкой, подписанной наркомом Луначарским. Он так уверен в своем скором возвращении на Родину, что отказывается от самых заманчивых договоров, которые сразу же предлагают ему заправилы американской музыкальной жизни: слишком длинными кажутся ему сроки этих договоров — два—три года!..

Много лет спустя, один из французских друзей Прокофьева, музыкальный деятель Серж Морё так изложил слова Сергея Сергеевича, казанные им незадолго до возвращения в Советский Союз: «...воздух чужбины не идет впрок моему вдохновению, потому что я русский, а самое неподходящее для такого человека, как я, — это жить в изгнании, оставаться в духовном климате, который не соответствует моей нации. [...] Я должен вернуться. Я должен снова вжиться в атмосферу родной земли. Я должен снова видеть настоящие зимы и весну, вспыхивающую мгновенно. В ушах моих должна звучать русская речь, я должен говорить с людьми моей плоти и крови, чтобы они вернули мне то, чего мне здесь недостает: свои песни, мои песни. Здесь я ли шаюсь сил. Мне грозит опасность погибнуть от академизма. Да, друг мой, я возвращаюсь...»1

Что можно добавить к этим словам, которые не раз слышали от Прокофьева его зарубежные друзья до возвращения на Родину и мы — уже здесь, когда он окончательно обосновался в Москве! Как сближают эти слова Прокофьева со многими великими русскими писателями, музыкантами, художниками, которые, даже ненадолго уезжая за границу, очень скоро начинали тосковать по Родине, чувствуя, что только у себя, в России они могли найти источник подлинного творческою вдохновения.

Но все же жизнь в США, а потом в Европе затягивает Прокофьева бесконечными концертами, театральными постановками и, в конце концов, паутиной всяческих договоров и контрактов. Даже после того, как он внутренне осознал необходимость покончить со своими заграничными скитаниями, не так легко удалось ему осуществить это решение и разорвать эту опутывавшую его паутину.

Через несколько лет после отъезда Прокофьева за границу ему удается разыскать Мясковского и возобновить переписку с ним. «Я ужасно рад вновь нащупать Вас, ибо очень Вас люблю. Я уже давно, но безрезультатно искал Ваших следов», — пишет он в 1923 году.

Открывается новая глава в переписке друзей. По-прежнему они пишут друг другу о своих новых сочинениях (и даже новых замыслах), а за ознакомлением с присланными нотами следует по-прежнему любовно-доброжелательная, но неумолимо строгая критика.

При посредстве Мясковского Прокофьев прилагает немало усилий для пропаганды советской музыки в странах Европы и Америки. Отвечая на его запросы, Мясковский горячо рекомендует и посылает для исполнения ноты выдвинувшихся в 20-е годы композиторов: Ан. Александрова, С. Фейнберга, Гр. Крейна, В. Щербачева. Позже к этим именам добавляются имена В. Шебалина, Д. Шостаковича, А. Хачатуряна, Л. Книппера, Г. Попова, Б. Шехтера, Л. Шварца, Л. Половинкина, А. Мосолова и других. Много, очень много сделал Прокофьев дли пропаганды за границей музыки самого Мясковского. Он часто играет в своих концертах цикл его фортепианных пьес «Причуды», ведет переговоры и добивается исполнения симфоний Мясковского крупнейшими дирижерами мира.

«Генри Вуд оценил «Аластора» и решил его играть»; «Я хочу заинтересовать Вашей симфонией Брюссельское симфоническое общество»; «Относительно 8-й имел «серьезный разговор» (с Кусевицким)» и т. д., и т. д. Это один из лейтмотивов, пронизывающий письма Прокофьева из-за границы в те годы.

С 1924 года Прокофьев настойчиво уговаривает Мясковского приехать к нему в гости в Париж. Сам Прокофьев, впервые побывав

1 Морё С. Глазами друга.— В кн.: Сергей Прокофьев. Статьи и материалы. Изд. 2-е, M., 1965, с. 377—378. за границей еще в юношеские годы, впоследствии изъездил вдоль и поперек всю Европу и Америку, а однажды очередное концертное турне забросило его даже в Африку, что в ту пору было событием достаточно необычным. И он любил эти путешествия, обычно связанные с концертами или постановками его опер и балетов.

Мясковский за всю свою жизнь совершил только две короткие поездки за границу (обе в 20-е годы): в Варшаву на торжества открытия памятника Шопену и в Вену для переговоров от имени нашего музыкального издательства с венским «Универсальным издательством». Он никогда не скрывал своей острой антипатии ко всякого рода путешествиям, особенно за границу.

Прокофьев настаивал, соблазнял его то лекциями о советской музыке, которые Мясковский должен прочитать в Париже, то необычайной причудливостью снятого им на лето под Парижем старинного замка, то перспективой познакомиться с высшим музыкальным светом, то, наоборот, возможностью отдохнуть от людей и предаться беззаботному безделью на лоне природы, на полном его попечении; соблазнял даже разнообразными французскими кушаньями и «целой гаммой вин, начиная с 1830 года».

Мясковский был неумолим. «Иногда я мечтал съездить за границу, — писал он Прокофьеву 14 декабря 1925 года, — правда, чтобы только почувствовать пульс музыкальной жизни и услыхать Вас в надлежащем виде, но берет жуть и какое-то почти отвращение, еще усугубляемое после рассказов наших путешественников».

Чрезвычайный интерес представляет собой обмен мнениями между Прокофьевым и Мясковским о современном зарубежной музыке, за которой они оба продолжали внимательно следить, не упуская ни одного заметного нового имени, ни одного нового яркого сочинения. За ничтожно редкими исключениями их мнения о новой западной музыке сходились.

Они видели, что буржуазное искусство переживает тяжелый кризис, мельчает, деградирует в погоне за модой, за сенсацией. Особенно определенно выражал этот взгляд Мясковский.

Очень уж у меня сложилась дурная картина современного европейского творчества. Легковесность и банальность французов и итальянцев [...], невероятная сухость и грубость немцев [...] или аморфно-протоплазмическая бескровность лукавомудрствующего Шёнберга и его выводка — прямо не знаешь, куда сунуться» (из письма от 16 августа 1925 года). «У меня такое впечатление, что на «Западе» разучились писать настоящую музыку, а делают только побрякушки» (из письма от 4 апреля 1932 года).

Наибольшее внимание в этой части переписки уделяется творчеству Стравинского, чьи ранние сочинения вызвали в свое время живой интерес и у Прокофьева, и у Мясковского. Мясковский почти безоговорочно восхищался «Жар-птицей» и, особенно, «Петрушкой»: «Вышла из печати «Жар-птица» Стравинского — чудесно!» (23 июня 1911 года). «Напрасно Вы удрали так стремительно: [...] упустили «Петрушку», который оказался еще более восхитительным, чем в партитуре» (26 января 1913 года).

Прокофьев же, признавая в письме из Лондона, что «Петрушка» до последней степени забавен, жив, весел, остроумен и интересен», утверждал в то же время, что музыка балета слишком иллюстративна, что Стравинский «...в самых интересных моментах, в самых живых местах сцены пишет не музыку, а нечто, что могло бы блестяще иллюстрировать момент». И со свойственной ему, особенно в те юные годы, задиристостью делает решительный вывод: «...раз он в самых ответственных местах не может сочинить музыки, а затыкает их чем попало, то он музыкальный банкрот» (11/24 июня 1913 года).

И Прокофьев, и Мясковский резко отрицательно отнеслись к разрыву Стравинского с традициями русской музыки, к повороту его в сторону неоклассицизма. Манеру, в которой Стравинский сочиняет сонату и концерт для фортепиано, Прокофьев язвительно называет «обцарапанным Бахом», «Бахом, изъеденным оспой».

Мясковский жестоко критиковал эклектизм Стравинского. А узнав, что Стравинский заявил в одном из своих интервью, «что ему рано ехать в Россию, она-де недостаточно еще подготовлена к приятию его музыки, — Мясковский зло и с великолепной гордостью пишет. — Он прав: у нас еще слишком много музыкантов, знающих литературу, мы все еще не такие дикари, как европейская публика, которая ничего но хочет знать, в особенности русского, и не может судить об источниках его вдохновения» (10 августа 1927 года).

Как видно, мнения друзей в отношении музыки Стравинского в значительной мере совпадали, хотя, надо сказать, что в письмах Прокофьева чаше проглядывал профессиональный интерес к внешней стороне, к форме сочинений Стравинского — «много интересного, но вообще жестко и трудно» (о «Персефоне»); «много выстученных, друг на друга наскакивающих нот, но в общем очень интересно» (о Концерте для двух фортепиано); «Конечно, как во всех вещах Стравинского, в нем была тьма интересного, и в то же время на душе оставалась пустота и досада от отсутствия материала или неразборчивости на него» (о Скрипичном концерте) и т. д.

Этот интерес к внешней форме сочинений, прежде всего к формальной новизне, характеризует Прокофьева в тот период не только как критика, но сказывается также и на его собственном творчестве. На него самого начинает влиять мертвящая атмосфера буржуазно-декадентской культуры, в которой ему приходится жить и творить. Стремление к усложненности письма стало порой приводить к таким результатам, перед которыми сам Прокофьев останавливался в недоумении: «Когда послушал, то сам не разобрал, что за штуковина вышла, [...] так намудрил, что и сам, слушая, не всюду до сути добрался, с этих же нечего и требовать» (о Второй симфонии, 4 августа 1925 года). Не удивительно, что, познакомившись с Пятой симфонией Мясковского именно в этот период, Прокофьев не ощутил свежего дыхания этого сочинения, его глубокой человечности, яркой жизненности его образов, но осудил за внешнюю простоту господствующих в ней приемов выражения: «...я, говоря прямо, не только не в восторге от нее, но от многого просто в ужасе. […] бледно, неуклюже, старо, и без малейшего вожделения к звуку, без малейшей любви к оркестру, без всякой попытки вызвать его к краске, жизни и звучанию. А начало второй части — как можно терпеть 12 медленных, бесконечных тактов тремоло в таком голом, схематичном виде?! [...] А начало финала — боже, какой беспросветный Глазунов! Какое пренебрежение к инструментовке! Точно никогда не было ни Стравинского, ни Равеля [...], ни даже Р[имского] -Корсакова. Даже Чайковский, наверное, придумал бы какое-нибудь противопоставление групп и тембров. [...] Я счастлив прочесть в Вашем последнем письме, что Вы чувствуете себя без почвы под ногами: это значит, что Вы в глубине переживаете что-то близкое к тому, что и я почувствовал, глядя на пятую симфонию» (3 января 1924 года).

Мясковский, действительно, переживал в то время серьезные творческие трудности. Да и не он один, конечно. Вспомним, что это были годы наступления западничества на советскую музыку, годы активизации деятельности Ассоциации современной музыки, годы, когда многие советские композиторы на собственном опыте стали испытывать влияние буржуазно-декадентских течений, затруднявших решение больших идейно-художественных задач, стоявших перед советским искусством.

Мясковский (возможно, не без влияния и прокофьевской критики) начинает сомневаться в правильности и плодотворности пути, по которому шло его творческое развитие: «...должен откровенно сказать, у меня такое сейчас ощущение, что я совсем обездарел — потерял почву под ногами» (23 декабря 1923 года); «...с этим стилем музыки — эмоционально-нагнетательной с академическим уклоном-—надо раз навсегда покончить» (25 июля 1923 года); «...я, ей-ей, начинаю сомневаться, что моя музыка достаточно нова — и уж во всяком случае, не на западный образец» (16 марта 1925 года).

В уже цитированном письме от 3 января 1924 года Прокофьев со своих позиций той поры, то есть с позиций преимущественного интереса к внешней новизне формы, пытается ответить Мясковскому на его сомнения и раздумья. «Куда идти? —пишет он. — А вот куда: сочинить, пока не думая о музыке (музыку Вы всегда пишете хорошую, и не здесь опасность), а заботясь о создании новых приемов, новой техники, новой оркестровки; ломать себе голову в этом направлении, изощрять свою изобретательность, добиваться во что бы то ни стало хорошей и свежей звучности, открещиваться от петербургских и московских школ, как от угрюмого дьявола, — и Вы сразу почувствуете не только почву под ногами, но и крылья за спиною, и главное — цель впереди». В этих словах, мне думается, Прокофьев прежде всего дал ключ к пониманию тех эстетических предпосылок, из которых возникли замыслы некоторых его собственных произведений «зарубежного периода», е которых основное внимание композитора действительно было сосредоточено на «новых приемах», на «новой технике» и, несомненно, в ущерб музыке, ее внутреннему содержанию.

Мясковского не удовлетворила такая «творческая программа». Он не склонен вступать в спор о своей Пятой симфонии, готов признать в ней кучу недостатков и слабостей (хотя и замечает, что «симфония, здесь при исполнении, всегда производит отличное впечатление»), он даже принимает обвинение в «нелюбви» к оркестру, объясняя это своим «невладением» оркестром, но по главному вопросу отвечает весьма решительно, хотя и необычайно скромно и спокойно: «... меня звучность, как таковая, очень мало увлекает, я настолько бываю поглощен выражением мысли». Соглашаясь, однако, с Прокофьевым, что невнимание к оркестру есть «небрежность», которая «в конце концов приводит к искажению мысли и ее оплощению», Мясковский добавляет: «...буду пытаться ближе следовать Вашему совету» (12—16 января 1924 года).

После первого исполнения Восьмой симфонии, в письме от 27 мая 1926 года Мясковский пишет: «...убедился, что так инструментовать лучше, чем раньше, — более индивидуально-инструментально и более полифонично, хотя и прозрачнее [...]. Надеюсь за лето все дефекты устранить, и тогда это будет наиболее живописная и прилично звучащая из моих симфоний».

Конец 20-х и начало 30-х годов отмечены в творчестве Мясковского еще большим обострением противоречий, нарастанием сомнений и самых противоположных по характеру исканий. Сочиняя три оркестровые пьесы ор. 32 — «Серенаду», «Симфоньетту» и «Лирическое концертино», он писал Прокофьеву: «Главное старание направляю в сторону без-ходности, без-формальности и наибольшей мелодической текучести» (21 января 1929 года). Эти пьесы, так же как и последовавший за ними превосходный цикл из четырех струнных квартетов, были несомненной реакцией на формальную переусложненность и психологическую перенапряженность Десятой симфонии, про главную тему которой сам Мясковский писал: «...совершенно не понимаю, как я ее сочинил — ведь это ужасная шёнберговщина!» (14 октября 1927 года).

Но еще большая противоречивость в творчестве Мясковского тех лет обнаруживается при сопоставлении двух смежных симфоний — Двенадцатой и Тринадцатой. «Я совершенно, оказывается, не умею сочинять с «заранее обдуманным намерением», — в этих словах Мясковского (в письме от 24 декабря 1931 года) явственно звучит указание на основную трудность, которую он испытывал, сочиняя Двенадцатую симфонию, — на программность сочинения.

Дело было, конечно, не только в программности самой по себе, но прежде всего в новизне и сложности этой программы. Возникшие при лом трудности были преодолены Мясковским далеко не в полной мере, что понимал и сам композитор. Он пишет: «Октябрьская» — 12-я, конечно, несколько банальна, но иначе и быть не могло, когда ищешь и знаешь наверно, что еще не находишь искомое» (из письма от 4 апреля 1932 года). И все же в этой симфонии Мясковский обогатил свою творческую палитру некоторыми более светлыми и жизненными красками, которые заметно сказались в его дальнейшем творчестве

А вот Тринадцатая, написанная вскоре, оказалась настолько «замкнутым в себе», субъективистским и притом пессимистическим произведением, что сам Мясковский был словно удивлен ее появлением на свет. В своей обычной иронической манере он писал Прокофьеву: «...не знаю, что это такое; быть может, просто чепуха или, в лучшем случае, претенциозно-глубокомысленная канитель с потугами на оригинальность» (29 августа 1933 года). Но уже без всякой иронии, с присущей ему внутренней ответственностью и честностью, отвечает Мясковский на просьбу Прокофьева прислать ему симфонию для исполнения ее в Париже в концерте советской музыки под управлением Дезормьера: «Вы пишете о поддержке концерта рабочими организациями, ежели же предложить такую симфонию, может выйти милое недоразумение. Я-то со своей физиономией буду выглядеть правдоподобно, но лицо советской музыки может оказаться несколько искаженным» (1 января 1934 года).

Это были годы, когда Прокофьев, уже не раз побывав в Советском Союзе, готовился к окончательному возвращению на Родину, остро ощущая, что в атмосфере западной буржуазной культуры его искусство начинает задыхаться. Именно в это время, при все крепнущей личной дружбе с Мясковским, отчетливо обозначаются некоторые обострения противоречий в их творческих воззрениях. Прокофьев все чаще упрекает Мясковского в «чрезмерной простоте», «обыкновенности приемов», «ученичестве» и т. д. Он старается вызвать в нем интерес к современному направлению западноевропейского искусства, тому самому направлению, против которого скоро восстанет сам всей силой своего могучего гения, заново оплодотворенного родной почвой, на которую он возвратится теперь уже навсегда.

Мясковский долго продолжал восхищаться каждым новым произведением Прокофьева, критикуя лишь отдельные частности. Восхищался «Стальным скоком», находя в нем «что-то гигантское» и в концепции, и в формах ее воплощения (30 мая 1928 года). Восхищался Второй симфонией, считая, что «это та музыка, которая нужна всегда — вдохновенная и мастерская» (6 декабря 1928 года). Но постепенно в нем, видимо, накапливалась неудовлетворенность тем направлением, которое четко обрисовалось в музыке Прокофьева к началу 30-х годов. И вот, в письме от 7 сентября 1932 года, он дает лаконичную, но обдуманную, прочувствованную и, надо отдать ему справедливость, чрезвычайно тонкую характеристику стиля прокофьевской музыки этих лет: «Если суммировать, я бы сказал, что стиль Вашей музыки стал более интеллектуальным, Вы менее отдаетесь творческому потоку, нежели сознательно направляете его в определенное и иногда, на первый взгляд, более узкое русло. В Вашем творчестве словно появился элемент оглядки, что особенно бросается в глаза в концовках новейших Ваших сочинений, в частности в сонатинах — где я иногда чувствую нарочитость. [...] мне кажется, я не очень ошибаюсь, когда думаю, что [если] раньше у Вас могло бывать намерение ошеломить, то теперь, скорей — удивить, заинтересовав. А это действует не так непосредственно». Я думаю, что это была самая ранняя и, пожалуй, самая точная характеристика прокофьевской музыки конца «зарубежного периода».

Но вот этот период заканчивается. Все больше времени Прокофьев проводит в Советском Союзе и, наконец, окончательно обосновывается в Москве. Начинается последняя глава переписки, последний период чудесной дружбы.

Обмен письмами происходит лишь во время концертных поездок Прокофьева за границу. Почтовые штемпеля на его письмах по-прежнему отмечают чуть ли не все европейские столицы, города США и даже... Карфаген! Но тональность этих писем уже иная. За границей Прокофьев, прежде всего и почти исключительно, — исполнитель дирижер и пианист. Композитором он по-настоящему чувствует себя уже только в Советском Союзе. Да и творческие интересы его теперь связаны с Москвой, отчасти с Ленинградом. Для ленинградской кино студии он пишет музыку к кинофильму «Поручик Киже», для московского Камерного театра — музыку к «Египетским ночам», позже — к «Евгению Онегину», для Большого театра — «Ромео и Джульетту», на конкурс «Правды» — цикл массовых песен, для Центрального детскою театра — «Петю и волка», для Мосфильма — «Пиковую даму», для В. Э. Мейерхольда — «Бориса Годунова»... Кроме того, Второй скрипичный концерт, фортепианные пьесы, в том числе чудесный цикл «Детская музыка», «Русскую увертюру», романсы, смелую по замыслу и грандиозную по выполнению Кантату к 20-летию Октября и другие сочинения.

И все это за какие-нибудь три года! Какой невероятный приток творческой энергии! Какой при этом великолепный расцвет таланта и мастерства!

Вернувшись на Родину, Прокофьев отдает ей все, что имеет, всего себя целиком — свой талант и мастерство, свой опыт и темперамент, свою по-юношески неиссякаемую энергию, любовь к жизни, к искусству, к человеку. Прокофьев работает так, словно хочет как можно скорее наверстать упущенное, как можно полнее вернуть своему народу то, что «задолжал» ему в годы скитаний на чужбине. И уже не в личной переписке, а в открытых выступлениях, обращенных к самым широким кругам читателей и слушателей, высказывает он свои суждения о жизни, об искусстве, суждения большого советского художника... Переписка с Мясковским постепенно сокращается. Зато никогда еще, после консерваторских лет, они не встречались так часто, как сейчас. Трудный, противоречивый период кончился и в жизни Мясковского. Его творчество вместе со всем советским искусством той поры переживает новый подъем, новый расцвет, ясно обозначившийся уже поэтичной лирической Пятнадцатой и мужественно-оптимистической героической Шестнадцатой симфонии. Теперь уже не в письмах, а в личных беседах обсуждают они новые свои сочинения. А письма по-прежнему показывают взаимно заботливое и внимательное отношение друг к другу.

Из этих писем мы узнаем, что Прокофьев пишет для зарубежной печати статью о Мясковском и по-прежнему хлопочет об исполнении мм сочинений за рубежом; Мясковский — то перекладывает прокофьевские сочинения в четыре руки, то редактирует, то корректирует их, и меняя автора во время его концертных поездок...

В эту пору жизненные пути Мясковского и Прокофьева наконец сходятся совсем близко. Их творческие и общественно-музыкальные интересы также сближаются, хотя некоторые расхождения во взглядах остаются такими же, какими были они и в самые первые годы их дружбы. Достаточно вспомнить их отношение к театру и театральности в более широком смысле этого слова. Начиная с детской забавы — оперы «Великан», Прокофьев всю жизнь тяготел к театру, с театром связаны лучшие плоды его вдохновения. Это оперный и балетный театр, театр драматический, это и кино, и своеобразная театральность таких произведений, как «Петя и волк», «Зимний костер», «На страже мира» и т. п.

Мясковский трижды в жизни задумывался о театре — в молодые годы это был замысел оперы «Идиот» по Достоевскому, в зрелые годы — план оперы «Первая девушка» по повести Богданова и смутные намерения относительно шекспировского «Короля Лира». Ни одному из этих замыслов не суждено было осуществиться и, без сомнения, по одной лишь причине, которую сам Мясковский раскрыл в «Автобиографических заметках»: «Театр никогда меня к себе не привлекал ни в опере, ни в балете»1.

По-прежнему расходились Мясковский и Прокофьев во взглядах на программность. Мясковский хоть и создал ряд программных произведений, начиная с ранних симфонических поэм «Молчание» и «Аластор» и кончая Двадцать второй симфонией-балладой, посвященной событиям Великой Отечественной войны, но все же свободнее чувствовал себя в так называемой «чистой музыке» Еще в 1907 году он писал Прокофьеву: «Я вообще не поклонник всяческих названий». II позже, в «Автобиографических заметках» подтверждал, что даже в оперной музыке «всегда предпочитаю то, что несет в себе наибольшее количество черт «чистой музыки» и симфонической жизни»2. Проко-

1 Н. Я. Мясковский. Собрание материалов, т. 2, с. 13.

2 Там же. фьев, напротив, уже в семнадцатилетнем возрасте отчетливо осознавал программность как основу своего творчества: «...скучно писать длинную беспрограммную музыку, тогда как любишь программную» (письмо от 12 августа 1908 года).

Но такого рода расхождения во взглядах уже нельзя ставить в один ряд с тем обострением различий в важнейших творческих воззрениях, какие возникли у Мясковского и Прокофьева к началу 30-х годов.

Их дружба становится одновременно и интимнее, и глубже. В центре ее по-прежнему творчество, но сейчас она уже простирается на широчайшем диапазоне — от совместного активного участия в общественно-музыкальной жизни страны до страстно любимых обоими многочасовых «походов за грибами» в живописные Никологорские леса. Они видятся теперь так часто и так много, что потребность в переписке постепенно исчезает, и в марте 1938 года она вовсе прекращается на четыре года с тем, чтобы возобновиться лишь в трудную военную пору, когда они вновь окажутся далеко друг от друга.

Великая Отечественная война заставила Мясковского и Прокофьева покинуть Москву и обрекла их на нелегкую жизнь в условиях эвакуации — сперва на Кавказе, потом — в Средней Азии. Но какими бы подчас тяжелыми — в моральном и материальном отношении — ни оказывались эти условия, оба композитора ни на один день не снижали высочайшего градуса напряжения своей творческой работы. Народный гнев и народное горе, разлившиеся по стране, величие духа советских людей, героика и трагизм небывалой по напряжению борьбы — все это наложило отпечаток на творчество Мясковского и Прокофьева, как и на все советское искусство военных лет. Количество музыки, сочиненной ими за эти годы, поистине поразительно.

И как настоящие художники-патриоты, каждый из них по-своему воплощает в своих произведениях образы и темы, рожденные войной. Прокофьев пишет симфоническую сюиту «1941 год», эпическую Пятую симфонию, грандиозную по замыслу народно-патриотическую оперу «Война и мир». Мясковский обращается и к симфонии (Симфония-баллада № 22), и к совершенно новому для него жанру вокально-симфонической музыки —кантате «Киров с нами». Оба они пишут массовые песни и военные марши, оба с любовью воспроизводят в своих сочинениях мелодии народов Северного Кавказа, где проводят первые месяцы эвакуации (Второй квартет Прокофьева и Двадцать третья симфония Мясковского).

Летом 1942 года Мясковский еще остается в Тбилиси, а Прокофьев переезжает в Алма-Ату. По возобновившейся между ними переписке мы сразу же узнаем старых друзей, но, глядя на даты написания этих писем, мы воспринимаем их в какой-то особой сурово-мужественной тональности: «Я соркестровал все что можно в «Войне и мире», то есть все картины, кроме трех народных. [...]. Как Ваша Увертюра? Кончили? Не начали? Взялись за что-нибудь другое?» (Прокофьев, 29 июня 1942 года из Алма-Аты). «Свою работу я кончил, даже оркестровал увертюру» (Мясковский, 14 июля 1942 года из Тбилиси).

«Я, кроме фильмов, пишу небольшую драматическую кантатку и выпросил у Москвы заказ на сонату для флейты и фортепиано. [...] Вашими последними симфониями интересовался Госоркестр» (Прокофьев, 3 октября 1942 года из Алма-Аты).

Как Вы много насочиняли, ужас! Что это за драматическая кантата? Напишите подробнее о своих работах» (Мясковский, 21 октября 1942 года из Фрунзе). «В смысле работы я пока сделал меньше, чем рассчитывал, так как вмешалось выключение электричества» (Прокофьев, 27 февраля 1943 года из Алма-Аты). «21-го бетховенцы немного наспех сыграли 8-й квартет, который произвел некоторое впечатление. Та часть, которая не нравилась Вам (Adagio), несмотря на «крайнюю выразительность», не понравилась и мне самому; оказывается, я в ней не узнал самого себя. Это довольно красиво, но «не мое». [...]. Зачем Вы выбросили в Московской картине «В[ойны] и мира» песенки французов? Это для «оперы» очень было необходимое пятно» (Мясковский, 23 марта 1943 года, уже из Москвы). «Очень тронут Вашим согласием прокорректировать сонату и пьесы» (Прокофьев, 9 мая 1943 года из Алма-Аты).

Осенью 1943 года Прокофьев вернулся в Москву, и возобновившиеся личные встречи с Мясковским вновь влекут за собой прекращение переписки. Лишь несколькими предельно лаконичными письмами, точнее сказать — записками, обмениваются они за шесть последующих лет. Последняя из них подписана: «Ваш Сережа» и на ней стоит дата — 9 августа 1950 года. Но адресована она уже не Николаю Яковлевичу Мясковскому, а его сестре. «Дорогая Валентина Яковлевна. Каждую минуту сейчас я, конечно, с Вами. К великому сожалению, мне нельзя приехать проводить Колечку. Пожалуйста, приезжайте, дорогая, на Николину Гору. Обнимаю от всей души Вас и Евгению Яковлевну. Ваш Сережа». Записка эта была написана на следующий день после кончины Мясковского. Прокофьев был тяжело болен и не мог приехать в Москву.

Так оборвалась дружба этих двух замечательных художников, дружба, покоившаяся на глубоком уважении и любви друг к другу, на принципиальном, непримиримо строгом и при этом безгранично доброжелательном, любовном, заинтересованном отношении к творчеству друг друга. Каким огромным счастьем должна была быть эта дружба, сказавшаяся едва ли не во всех проявлениях их жизни и творчества! «Мы с Вами друг на друга взаимоободряюще действуем» — эти слова, написанные Мясковскому еще совсем юным Прокофьевым, с полным, основанием могут быть отнесены ко всем четырем десятилетиям, на протяжении которых, не затухая, горел огонь этой чистой, чудесной дружбы...

Дм. Кабалевский

ПРЕДИСЛОВИЕ

Переписка С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского явление уникальное. Огромное эпистолярное богатство — подлинные письма этой переписки, длившейся более сорока лет (1907—1950) — сохранилось довольно полно, хотя в жизни каждого из адресатов было много сложных жизненных перипетий, частых переездов, что, как известно, не способствует сохранению архивов. Естественно, потери были, но, по отношению к сохранившимся, утраченных писем не много. Правда, не повезло ранним письмам Н. Я. Мясковского: не сохранилось ни одного письма за 1908 год, нет писем зимы 1909—1910 года, да, собственно, за весь 1910 год сохранилось лишь три письма, совсем нет писем 1917 года, а судя по встречным письмам С. С. Прокофьева, они были. В письмах С. С. Прокофьева таких заметных пробелов нет, до нас не дошло, по-видимому, лишь несколько писем.

Все 450 писем (в том числе открытки, записки, телеграммы) из переписки С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского, помещенные в эту книгу, публикуются по подлинникам, хранящимся в Центральном государственном архиве литературы и искусства СССР.

Письма Н. Я. Мясковского написаны им собственноручно и сохранились они В архиве С. С. Прокофьева (ЦГАЛИ, фонд № 1929). Черновиков Н. Я. Мясковский по писал, копий не оставлял, и все его письма существуют в единственном экземпляра. Исключение составляет письмо, написанное Н. Я. Мясковским 8 июля 1909 года (помещенное в настоящей книге под № 30). По-видимому, письму предшествовал долгий процесс обдумывания, а написав и отослав письмо, автор, вероятно, забыл об этом, и в тот же день, судя но дате, вновь написал и отправил письмо С. С. Прокофьеву. Оба письма одного и того же содержания, настроения, стиля, хотя по изложению, по построению фраз письма не идентичны. И еще одно исключение: письмо Н. Я. Мясковского от 18 марта 1938 года (№ 423) сохранилось в виде машинописной копии. Оно перепечатано С. С. Прокофьевым, имеет пометку его же рукой — «копия» — и так же, как на всех полученных им письмах, отметку о получении — здесь: «30 марта». Можно предположить, что подлинник оказался сильно испорченным, и С. С. Прокофьев, сняв с него копию, поместил ее среди других писем Н. Я. Мясковского на правах подлинника, а испорченный оригинал сохранять не стал. Писал Н. Я. Мясковский чернилами, чаще черными, иногда фиолетовыми, и только несколько писем — карандашом; почерк у него был очень неразборчивый, и С. С. Прокофьев часто сетует на трудности прочтения его писем.

В орфографии Н. Я. Мясковский строго придерживался правил и безусловно и своевременно подчинялся их изменениям.

Дату написания письма Н. Я. Мясковский, как правило, выставлял. Недатированными оказались всего 13 писем, о них см. ниже.

Подлинные письма С. С. Прокофьева в большинстве своем — рукописные; частично, особенно после 1923 года — напечатаны на машинке, но эти, последние, всегда имеют подпись-автограф, а часто и правку или постскриптумы, дописанные от руки. Надо отметить, что письма на машинке С. С. Прокофьев печатал сам, и лишь изредка, деловые письма, диктовал секретарю. В отличие от Н. Я. Мясковского С. С. Прокофьев, начиная с 1909 года, писал письма с черновиками, которые тщательно собирал и хранил, а позже, когда стал прибегать к помощи пишущей машинки, писал хотя и без черновиков, но копии (отпуски) собирал и хранил так же тщательно. Все это касается писем, открытки не все писались с черновиками или копиями Те открытки, что, судя по содержанию, заменяли телефонные разговоры, черновиков и копий не имеют. Естественно, что подлинные письма С. С. Прокофьева сохранились в архиве адресата —Н. Я. Мясковского (ЦГАЛИ, фонд № 2040), а черновики и копии отложились в архиве корреспондента, то есть самого С. С. Прокофьева (ЦГАЛИ, фонд № 1929). В основу публикуемых писем С. С. Прокофьева положены его подлинники из архива Н. Я. Мясковского. Здесь уместно отметить, что тексты беловых и черновых писем абсолютно совпадают, так как если автор и вносил в текст письма какие-либо изменения, то все это находило отражение и в черновике. Только в датировке беловых писем за ранний период, приблизительно до 1912 года, С. С. Прокофьев проявлял своеобразие и оригинальность. Так, в беловых письмах, очень часто, хотя и не всегда, он выставлял лишь год, или только день месяца или только день недели, тогда как в черновике того же письма, обычно вверху справа, указывалась полная дата—то есть число, месяц, год, а иногда и день недели, отмечалось место написания письма, а вверху слева выписывались инициалы, фамилия адресата и место, куда письмо адресовалось (например: Н. Я. Мясковскому, в Ораниенбаум). Более того, если текст письма излагался на открытке, или как было принято в начале века называть на французский манер — carte-postale, то в черновике после даты отмечалось так: откр. или с.-р., а если была послана видовая открытка, то тут же помечено, что на ней изображено.

Те письма С. С. Прокофьева, подлинники которых не сохранились в архиве Н. Я. Мясковского, печатаются по черновикам. Это, во-первых, письмо от 20 августа 1911 года (№ 71), на котором имеется пометка С. С. Прокофьева—«не послано», а также письма: от 26 августа 1911 года (№ 72), 14 августа 1913 года (№ 99), четыре письма 1914 года — до 6 августа (№ 107), 29 августа (№ 111), 29 ноября (№ 125), 12 декабря (№ 126) и письмо от 18 сентября 1916 года (№ 153). По черновикам воспроизводятся также письма 1923 года — от 23 июля (№ 172) и от 4 декабря (№ 185).

Письма С. С. Прокофьева имеют еще одну отличительную особенность. Письма, помещенные в настоящей книге под номерами: 172, 185, 328, 387, 388, 402, 403, 413, 415 и 422, написаны С. С. Прокофьевым оригинальной, изобретенной им самим скоро писью — с сокращением в словах многих гласных букв. При подготовке этих писем к публикации они были как бы расшифрованы, то есть все гласные восстановлены, сокращения раскрыты полностью, без каких-либо оговорок. Следует отметить, что такой «прокофьевской» скорописью автор пользуется в зрелые годы, но и в юные годы в текстах его писем встречаются отдельные слова, написанные необычно. Сначала в таких словах, как например — Вам, Ваш, Вас, как, понедельник и др., С. С. Прокофьев прибегает к сокращению гласных и употреблению титлы, и пишет так:

также позже титла упраздняется и письма пестрят сокращениями — Вм, Вс, Вш, кк; дни недели: пндлнк, втрнк, чтв и т. п. Все такие сокращенные слова в настоящей публикации выписаны полностью.

С. С. Прокофьев проявлял оригинальность не только в написании отдельных слов, но был весьма изобретателен и в начертании некоторых букв. Это можно увидеть в воспроизводимых в книге фотокопиях страниц его ранних писем. В 1908 году появляется оригинальное начертание букв, про которое позже С. С. Прокофьев так напишет в «Автобиографии»: «Около того времени я начал возню с моим почерком. [...] И вот я начал выдумывать начертание букв, которое должно было быть особенным и твердым.

Я нарочно привожу некоторые, которые, когда дурь повылетела, все-таки более или менее удержались в моем почерке. Отец весьма неодобрительно отнесся к этой выдумке и говорил:

— Что тут хорошего? Не почерк, а сплошная нарочитость. Точно предлагаешь обращать внимание на буквы, а не на содержание, как будто на них все и ушло, а на содержание ничего не осталось.

Но я не слушался, потому что нравилось вводить новые и новые буквы» (Прокофьев С. С. Автобиография. М., 1973, с. 449—450). Это признание можно несколько расширить и проследить, как с течением времени менялась продолжающаяся «возня с почерком», как начертание букв вторгалось в правописание. Так буква з писалась как латинское зет — z, позже, как древнерусское зело, собственно, то же зет, только с хвостиком вниз под строку с закруглением вправо, а к середине 1909 года вернулась к своему обычному написанию. В середине 1909 года букву э С. С. Прокофьев пишет с поворотом в обратную сторону, как бы зеркальное ее отражение, а букву e выписывает как нечто среднее между заглавной буквой русского алфавита и греческим эпсилоном, хотя в это же время употребляет и обычное написание этой буквы, и только к концу 1911 года эксперименты с е прекращаются. Зато в 1913—1915 годах подвергается испытанию буква к — ее С. С. Прокофьев часто пишет, как и э, в обратном повороте, зеркально. Буква а очень долго писалась в печатном начертании, но хотя С. С. Прокофьев и приводит ее в качестве примера, как сохранившуюся в его почерке, с начала 20-х годов он пишет эту букву обычным прописным образом. Но самый длительный эксперимент претерпела буква и. С середины 1908 года С. С. Прокофьев употребляет только i (и с точкой), причем пишет эту бук ву во всех случаях, а не только там, где это предписывалось тогдашними правилами русской грамматики. Такое написание буквы и прочно укоренилось в прокофьевском правописании и во всех письмах-автографах употреблено только i. Твердый знак — ъ — в конце слов, оканчивающихся на согласную, исчезает из прокофьевских писем уже в 1905 году, еще до реформы старой орфографии, а буква ять продолжает украшать его письма довольно долго и после реформы.

С 1923 года наряду с рукописными появляются письма, напечатанные на машинке. И здесь наблюдается следующее: черновик написан от руки, сокращенной скорописью, с буквой i, но без ятей и твердых знаков. В беловом экземпляре того же письма, перепечатанном секретарем, все слова выписаны полностью и с сохранением элементов старой русской грамматики: употребление и и i, употребление ятя и твердого знака в конце слова; если письмо перебелено от руки, то оно отличается от черновика только тем, что все гласные в словах выписаны полностью, то есть как и в черновике нет ни ятя, ни твердого знака и употреблено только i. В 1925 году уже и черновики некоторых писем С. С. Прокофьев печатает на машинке и в той же манере (поращенного написания слов (без гласных), но в беловом, перепечатанном экземпляре — все, как сказано выше.

И только с 1928 года i (и с точкой) изгоняется из всех писем окончательно и навсегда, исчезает из машинописных экземпляров ять и твердый знак. Одним словом, в 1928 году С. С. Прокофьев окончил свои эксперименты с буквами русского алфавита и в написании, и в употреблении их подчинился общим правилам. Сохранилась лишь индивидуальная оригинальность почерка — четкого, твердого, ритмичного, очень разборчивого.

Что касается черновиков, то с декабря 1926 года они упраздняются. С этого времени С. С. Прокофьев оставляет себе копии посылаемых писем. Так продолжается, за редким исключением, до начала 40-х годов. Во время войны 1941—1945 годов опять появляются черновики — собственноручные или рукой М. А. Прокофьевой, писавшей под его диктовку, а беловой экземпляр перепечатывается на машинке или переписывается им самим.

В настоящей публикации писем С. С. Прокофьева оригинальное начертание и употребление букв, равно как и написание слов без гласных — опущено безоговорочно. И только оригинальная подпись С. С. Прокофьева с опущенными гласными буквами — С. Пркфв, — которая стала привычно-знакомой, почти хрестоматийной, воспроизводится так, как она выписана во многих письмах.

С учетом исправлений перечисленных выше особенностей прокофьевских писем, по всем остальном при подготовке к публикации текстов писем Н. Я. Мясковского» и С. С. Прокофьева соблюдены единые правила, о которых будет сказано несколько ниже.

В настоящую книгу помещены почти все сохранившиеся письма С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского. Опущены лишь некоторые открытки и записки бытового и сугубо личного характера, несколько традиционно-поздравительных телеграмм и незначительных по содержанию писем, не несущих в себе каких-либо музыкальных тем; или биографических и историко-общественных сведений. Купюры (многоточие в квадратных скобках) сделаны, главным образом, по тексту многократно повторяющихся подробностей (издательские переговоры, технические детали пересылки партитур и материалов для исполнений, сведения о гонорарах и т. п.), именно повторяющихся, ибо все основные линии по этим вопросам в тексте переписки сохранены, что позволяет подробно проследить историю почти всех изданий и исполнений упоминаемых в переписке произведений обоих композиторов. Опущены и отмечены знаком купюры также некоторые высказывания Н. Я. Мясковского и С. С. Прокофьева, которые содержат слишком резкие выражения. Следует подчеркнуть, что таких купюр очень немного.

Отобранные для публикации письма расположены здесь в хронологическом порядке.

Каждому письму предпослан редакторский заголовок, включающий в себя: порядковый номер письма, инициалы и фамилию корреспондента и адресата, дату и место написания письма. Для писем, написанных из-за границы до 2 февраля 1918 года, в заголовках дается двойная дата — по старому и новому стилю.

Авторская дата в письме остается в том неизменном виде и в том месте, как она проставлена автором письма; все недописанное в авторской дате или ее полное отсутствие в тексте письма не восполняется. Недостающие сведения сообщает редакторский заголовок.

Для определения даты, отсутствующей в беловых письмах С. С. Прокофьева 1909 года: 25 марта (№ 27), 3 июня (№ 29), 6 июля (№ 32), 12 июля (№ 34), 18 июля (№ 35), 31 июля (№ 38), 9 сентября (№ 42); 1910 года: 5 августа (№ 57), 19 августа (№ 59), 7 сентября (№ 62) и 1 апреля 1912 года (№ 75) — использованы черновики его писем, где дата проставлена полностью. В беловых письмах С. С. Прокофьева дата, как правило, соответствует дате черновика; исключение составляет письмо, помещенное под № 98: в черновике дата — 3 августа 1913 года, в перебеленном экземпляре — 5 августа 1913 года.

В открытках, где авторы выставляли только год, или только день недели, или только число месяца, для уточнения даты использованы почтовые штемпеля места отправления. Также по почтовому штемпелю дается редакторская дата при полном ее отсутствии у автора. Это письма С. С. Прокофьева: от 28 декабря 1907 года (№ 8); письма 1908 года: от 14 марта (№ 9), 24 апреля (№ 10), 31 октября (№ 18), 3 декабря (№ 20); письма 1909 года: от 10 января (№ 21), 24 января (№ 22), 13 февраля (№ 23), 1 марта (№ 25), 5 ноября (№ 44), 9 декабря (№ 45), 31 декабря (№ 46): письма 1910 года: от 16 января (№ 47), 29 января (№ 48), 10 февраля (№ 49), 23 февраля (№ 50), 6 марта (№ 52), 7 марта (№ 53), 25 июня/8 июля (№ 55), 2/15 июля (№ 56), 24 августа (№ 60), 22 ноября (№ 64); от 12 марта 1912 года (№ 73); письма 1913 года: от 3/16 мая (№ 90), 9/22 июля (№ 94), 26 июля (№ 95) 27 июля (№ 96); письмо от 6/19 июня 1914 года (№ 104), телеграмма от 21 ноября 1914 года (№ 123) и письмо от 21 марта/3 апреля 1915 года (№ 132). Некоторые письма Н. Я. Мясковского с отсутствующей авторской датой также датированы по почтовому штемпелю: от 3 сентября 1909 года (№ 41), 6 июля 1912 года (№ 77), 5 мая 1913 года (№ 87); два письма 1914 года: от 9 апреля (№ 101) и 11 апреля (№ 103); письмо от 19 июля 1915 года (№ 141) и телеграмма от 1 января 1950 года (№ 447).

Несколько писем С. С. Прокофьева датированы по содержанию. Так письмо, помещенное под № 54, имеет только год — 1910, спектакль «Гибель богов» в Мариинском театре, о котором говорится в письме, шел 4, 7 и 9 апреля, что позволяет датировать письмо: от 4 до 9 апреля 1910 года; по содержанию (приглашение на концерт и упоминание Чухонской партитуры) датируется письмо № 86, хотя на подлиннике к авторской дате — 1913 — сделана позднейшая, ошибочная приписка Н. Я. Мясковского: «Осень»; письма С. С. Прокофьева, помещенные под № 78 и № 107, датируются по содержанию и на основании ответных писем, то есть — до 10 июля 1912 года, и — до 6 августа 1914 года.

На всех полученных письмах С. С. Прокофьев имел обыкновение вверху первого листа делать пометку о получении: обведенный кружочком день и месяц. Эта помета, пополненная годом, который определяется по содержанию ответных писем, служит основанием для датировки следующих писем Н. Я. Мясковского: № 51 — до 26 февраля 1910 года, № 93 — до 5 июля 1913 года, № 191—до 11 марта 1924 года, № 312— до 20 сентября 1930 года, № 379 —до 3 октября 1934 года, № 405 — до 6 декабря 1935 года.

На некоторых ранних письмах С. С. Прокофьева имеются приписки Б. С. Захарова (письма № 55, 56) — эти приписки опущены. В письмах, написанных рукой С. С. Прокофьева от собственного имени и от имени Б. С. Захарова, где стоят две подписи — обе подписи воспроизводятся. Письмо С. С. Прокофьева от 21 января 1925 года (№ 204) написано на обороте письма Г. Фительберга Н. Я. Мясковскому, а письмо от 4 апреля 1943 года (№ 439) — на обороте письма М. А. Прокофьевой, которое адресовано В. Я. Меньшиковой — сестре Н. Я. Мясковского.

Несколько писем С. С. Прокофьева написано на фирменной бумаге с маркой отелей. Так как С. С. Прокофьев в письмах помечал место написания письма, то для того, чтобы не загружать письма повторяющимися подробностями, бланк отеля, как правило, не воспроизводится, за исключением письма от 3 декабря 1935 года (№ 404), где данные бланка отеля фигурируют в тексте письма. Письма С. С. Прокофьева — № 224 и № 303 написаны при переезде из Америки в Европу, а № 417 — из Европы в Америку, через Атлантический океан на пароходах, предоставлявших пассажирам фирменную бумагу. Бланк с названием парохода воспроизводится, так как не обозначено место написания письма.

Н. Я. Мясковский всегда писал на почтовой бумаге. Ее форма, цвет и качество, естественно, менялись, но это всегда была почтовая бумага.

Оба корреспондента пользовались также серийными почтовыми открытками, а С. С. Прокофьев иногда писал и на видовых открытках, но чаще всего и С. С. Прокофьев и Н. Я. Мясковский писали друг другу закрытые письма. Ни тот, ни другой, к сожалению, не сохраняли конвертов от этих писем.

Все письма публикуются по современной орфографии и пунктуации. Особенности риторской пунктуации сохранены: С. С. Прокофьев чаще обычного употреблял двоеточие, Н. Я. Мясковскому свойственно частое и весьма своеобразное употребление знака тире.

В текстах писем соблюдено авторское написание в обозначении симфоний, сонат, концертов и других произведений, в названия которых вынесен жанровый признак, например: симфония № 2 или 2-я симфония, II симфония, вторая симфония и Вторая симфония, то есть так, как у автора, без унификации. Такое же авторское написание, как правило, сохранено и в обозначении частей, актов, картин, действий и т. п. того или иного сочинения, то есть и словами, и цифрами. Только в очень редких случаях, когда нагромождение цифр затрудняет восприятие текста, цифровые обозначения заменены словесными. Все собственные названия — названия опер, балетов, романсов, спектаклей, кинофильмов, книг, газет, журналов и т. п. выделяются кавычками; названия произведений, где наличествует жанровый признак, даются без кавычек.

Нотные знаки и знаки альтерации, встречающиеся в тексте писем, даны и в условном обозначении и в словесном, то есть сохраняется авторское написание.

Кроме самобытных прокофьевских сокращений, о которых говорилось выше, в письмах обоих корреспондентов встречается много общепринятых сокращений — напр., м.б., м.пр., т.к., т.ч., т.е. — все эти слова и выражения выписаны полностью: например, может быть, между прочим, так как, так что, то есть — независимо от того, как это обозначено в подлиннике. Также полностью выписаны названия инструментов, обозначение жанров произведений, например: ф.п. или ф-но — фортепиано, симф. — симфония, скр. концерт — скрипичный концерт, а также некоторые другие сокращенно написанные слова, прочтение которых в контексте безусловно однозначно.

В тех случаях, когда может быть предложено иное прочтение слова, или правомерность раскрытия слова (особенно в музыкальных терминах) подвергается сомнению, а также в случаях, когда сокращение подчеркнуто демонстрирует авторскую индивидуальность, всё дописанное составителями заключено в квадратные скобки.

Также с употреблением квадратных скобок выписаны полностью все имена собственные, то есть названия произведений, газет, журналов, издательств, обществ, учреждений, имен, фамилий, если, конечно, это не нарочитые сокращения.

Оба корреспондента часто употребляли придуманные ими названия, которые рождались порой из сокращенно написанного слова, например, Ньетта, Ньеточка, Ньешка от Симфоньетты; или шутливое — Касторка от «Аластора»; или Амалия от a-moll’ной Третьей симфонии Н. Я. Мясковского; а свои симфонии они называли: дочка, дитя, девица, дева, девка. Естественно, что все эти шутливые названия сохранены в авторском написании и без заключения в кавычки, поскольку они прочно укоренились в переписке, так же как и шутливые искажения и образования некоторых фамилий. Так А. И. Зилоти часто именуется: Зизи Лотти, Зилот, Зилошка, Итолиз; А. П. Асланов: Асланиди, Аслашка; С. А. Кусевицкий: Куся, Куськин, Куськин сын, Суковицкий; В. В. Держановский: Держанелли, Держанулькин, Держихвостов; Константин Соломонович Сараджев: Сараджини, Соломон, Соломошка и др.

Все встречающиеся в письмах иностранные фамилии на языке подлинника воспроизводятся без перевода; иностранные фамилии в русской транскрипции, как правило, употреблены корреспондентами в транскрипции принятой и в современной литературе. Только в очень немногих письмах фамилии Кшенек, Мийо, Тайфер, Сенкар, Сток употреблены в написании — Крженек, Мило, Тайлифьер, Сценкар, Шток. Такие случаи единичны, в для соблюдения единообразия в написании этих фамилий допущены поправки; проведена унификация в написании фамилий: Себастьян, Атовмян (в тексте иногда — Себастиан, Атовмьян); так же безоговорочно исправлены явные ошибки или описки в написании фамилий — Родзинский, Шмитт, Лалиберте и др.

Встречающиеся в письмах иностранные тексты и отдельные слова (за исключением общеизвестных музыкальных терминов и широко распространенных названии, а также адресов) снабжены подстрочными переводами. Под строку вынесены также примечания, поясняющие некоторые особенности текста письма, например: зачеркивания, исправления, авторские комментарии, пометы адресата и т. п. Все подстрочные примечания сделаны составителями. Названия религиозных праздников, дней недели, месяцев везде даются со строчной буквы; так же по правилам современного правописания проведена унификация буквенных наращений при цифрах.

Знаки +, %, № в повествовательном тексте, если они не стоят при цифрах, заменены словами.

Безоговорочно исправлены явные описки, ошибки, несогласованности падежных окончаний н т. п.

Все слова, подчеркнутые автором в тексте письма, даны в разрядку, подчеркнутое адресатом — оговорено в подстрочном примечании.

Буквенные обозначения и слоговые названия звуков в тексте писем выделены курсивом.

Все нотные примеры даются факсимильно. Фотокопии, с которых изготовлялись факсимильные отпечатки, требовали тщательной обработки художника-ретушёра. Такую работу проделал Е. Б. Гордиенко.

Письма С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского снабжены комментариями, которые помещены в конце всей переписки.

Произведения С. С. Прокофьева и Н. Я. Мясковского, упоминаемые в книге, вынесены в персональные указатели. Вслед за ними следует общий указатель имен и названий произведений, куда вынесены все лица, упоминаемые в книге, с указанием фамилий, имен, отчеств, годов жизни и рода деятельности, а также названий их произведений (музыкальных, литературных, драматических). Названия произведений того или иного автора даются вслед за его фамилией. Иностранные фамилии в указателе даются в русской транскрипции и в оригинальном написании. Иностранные названия произведений, встречающиеся в текстах писем только на языке подлинника, в указателе помещены в русском алфавите.

Настоящее издание — первая публикация переписки С. С. Прокофьева и II Я. Мясковского отдельной книгой. Перечисленные ниже 49 писем этой переписки ранее были опубликованы в двух сборниках, составленных С. И. Шлифштейном: в однотомнике «С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания», М., 1961, 2-е издание (1-е издание—1956), при ссылках в комментариях это издание именуется — С. С. Прокофьев; в двухтомнике «Н. Я. Мясковский. Собрание материалов», М., 1064, 2-е издание (1-е издание— 1960). Письма помещены во втором томе этого издания, которое при ссылках именуется — Н. Я. Мясковский, т. 2.

Письма С. С. Прокофьева от 26 июня 1907 года, 3 июня, 12 и 31 июля, 24 августа 1909 года, 16 мая 1950 года опубликованы в книге: С. С. Прокофьев (с. 262—274). Его же письма от 4 и 23 августа 1907 года; от 11 июля, 4 и 12 августа 1908 года; от 6 июля 1909 года; от 19 августа 1910 года; от 27 мая, 7 августа 1911 года; от 11/24 июня 1913 года; от 12/25 июня, 20 ноября 1914 года; от 25 января, 10 апреля, 29 мая 1915 года опубликованы в книге: Н. Я. Мясковский, т. 2 (с. 273—323).

Письма Н. Я. Мясковского от 12 июля 1907 года; от 23 марта и 28 июля 1909 года; от 4 сентября 1910 года; от 3 июня и 3 августа 1913 года; от 31 января 1916 года и 23 апреля 1950 года опубликованы в книге: С. С. Прокофьев (с. 263—274); письма Н. Я. Мясковского от 26 июля, 10 августа 1907 года; от 8 и 25 нюня, 11 июля, 9 августа (а не 9 декабря, как ошибочно датировано в сборнике) 1909 года; от 13 августа 1910 года; от 26 мая, 23 июня, 12 августа 1911 года; от 26 января, 5 июля 1913 года; от 19 июня, 1 и 27 ноября 1914 года; от 15 января, 17 мая, 28 июня, 27 декабря 1915 года и 3 ноября 1916 года опубликованы в книге: Н. Я. Мясковский, т. 2, с. 271—326.

Отрывки из своей переписки с Н. Я. Мясковским за 1907—1909 годы С. С. Прокофьев воспроизводит в «Автобиографии», вышедшей в 1973 году в издательстве «Советский композитор»; при ссылках это издание именуется: Автобиография. Это издание следует отличать от «Краткой автобиографии», напечатанной в упомянутом выше сборнике «С. С. Прокофьев. Материалы, документы, воспоминания» (С. С. Прокофьев).

Ниже приводится список сокращенных названий, употребляемых (иногда) С. С. Прокофьевым и Н. Я. Мясковским в переписке и принятых (как правило) в комментариях:

Акопера Государственный академический театр оперы и балета (Ленинград)

АМА Ассоциация московских авторов

АПМ Ассоциация пролетарских музыкантов

АСМ Ассоциация современной музыки

ВАПМ Всероссийская ассоциация пролетарских музыкантов

ВОКС Всесоюзное общество культурной связи с заграницей

ВРК Всесоюзный радиокомитет

ГИХЛ Государственное издательство художественной литературы

Главнаука Главное управление научными, музейными и научно-художественными учреждениями

Госиздат Государственное издательство

ГЦММК Государственный центральный музей музыкальный культуры имени М. И. Глинки (Москва)

ИРМО Императорское русское музыкальное общество

Малегот Ленинградский Малый театр оперы и балета

МОДПИК Московское общество драматических писателей и оперных композиторов

Мосфил Московская филармония

МССК Московский союз советских композиторов

Музгиз Государственное музыкальное издательство

Музсектор Музыкальный сектор Госиздата

Музфонд Музыкальный фонд союза советских композиторов

Наркомпрос Народный комиссариат просвещения РСФСР

Персимфанс Первый симфонический ансамбль Моссовета

РАПМ Российская ассоциация пролетарских музыкантов

«РМГ» «Русская музыкальная газета»

РМИ Российское музыкальное издательство

РМО Русское музыкальное общество

Росфил Российская филармония

ССК Союз советских композиторов

Софил Советская филармония

ЦГАЛИ Центральный государственный архив литературы и искусства СССР (Москва)

М. Козлова

ПИСЬМА

1. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

26 июня 1907 г., Сонцовка

26 июня 07

Многоуважаемый Николай Яковлевич!

(Ненаглядный Колечка!..)

Посылаю Вам рядом с этим письмом две фортепианные собачки1, Вам написанные. Когда будете в них разбираться, обратите важное внимание на темпы, которые играют большую роль. Затем подумайте, как их назвать. Особенно вторую: кажется, что ясно выражается в ном мысль, а вот названия никак не придумаешь. Конечно, на различные тонкости, разбираться в которых очень любите, Вы мне сделаете самые точные указания.

Ну что, как Ваша поэма для оркестра на «очень хороший» сюжет?2 А я первую часть своей сонаты, которую показывал Вам мм экзамене, дописал и, кажется, 2-й, 3-й и 4-й писать не буду3; так и останется à la Miaskowsky, в одной части: и выгодно, и нескучно, и красиво. Недавно случайно как-то написал сонатину о двух частях4. Очень интересно ее писать; писал как можно проще, и весело выходило. А пока дописываю тот 4-й акт «Ундины»5, что давал Вам в мае.

Напрасно Вы тогда так скоро убежали с нашего последнего экзамена. Мы с Канкаровичем еще подождали минут 5—10 и за это были вознаграждены: попали во внутренность кабинета директора, где Лядов показал задачи и поправки на них. У Вас квинты, действительно, красуются, а остальных грубых ошибок нет, кой-где только шероховатости. А у Захарова октавы; у остальных, перешедших на фугу, 5-и голосный написан гладко. У меня вышел хуже 3-х голосный, хотя ни одной сердитой ошибки нет, а стретта даже хорошо. А в общем по всем правилам перешел только Асафьев, так как для перехода нужно круглую четверку, а ее никто не получил:

5-и голосный 3-х голосный

Асафьев 4 4

Мясковский 3½ 4

Захаров 3½ 4

Прокофьев 4 3

Канкарович 3 3½

Саминский 3 3

Элькан

Чефранов

Нам пяти вывели четверки (и даже Канкаровичу!..), а остальным трем, видно, сидеть на контрапункте. Ну, пока — всего хорошего.

Жду ответных собачек.

Адрес, конечно, забыли: Екат[еринославская] губ., Бахмутск[им] уезд, почтовое отделение Андреевка.

Уважающий Вас С. Прокофьев

2. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

12 июля 1907 г., Ораниенбаум

Сердцу моему любезный, Сергей Сергеевич, все ждал, но так и не дождался, возможности достойно ответить как на письмо, так и, конечно, особливо, на Вами присланные собачки. Из всего за сие время мной «созданного» не нашлось ничего, что имело бы хоть малюсенький шансик Вас удовлетворить, а потому решил направить к Вам просто пустопорожнее письмо безо всякого сопровождения, чем, конечно, плачу Вам чернеющею неблагодарностью, но, что ж делать... Вашей присылке я обрадовался до умопомрачения; в ней наряду с Вашими отвратительными царапаньями (не для меня, конечно) по всяким самым ужасающим сочетаниям (преимущественно во 2-й) есть моменты достаточно убедительные, а общий склад, подчиняющая пылкость и крайне мной в Вас любимая колкость, если так можно выразиться, в них настолько ярки, что, несомненно, покрывают их недостатки. Попервоначалу я, конечно, разозлился, что мне в каждой руке приходится брать только по одной ноте, да еще чуть не на разных концах клавиатуры, но, когда я их разыграл в темпе (конечно, равном половине Вашего), достаточном для уразумения общего склада, я получил полное удовлетворение, особенно 1-й пьесой; во 2 и больше грязи и она как-то менее прикрыта. Относительно названия 2-й, ничего не могу сказать, я вообще не поклонник всяческих названий и потому сразу удовлетворился пьесой и так, без всякого названия. К первой — «Карнавал» — подходит — в ней много бесшабашности. 2-я тоже, пожалуй, из каких-либо карнавальных фигур — начало ее на

Первая страница

первого письма Н. Я. Мясковского к С. С. Прокофьеву

от 12 июля 1907 года поминает Миме1 с его всхлипываниями. Между прочим, относительно последнего più mosso в 1-й пьесе я такого мнения, что лучше было его написать так: октавы в левой руке вместо четвертей восьмыми, правая рука соответственно разбитыми аккордами шестнадцатыми и оставить в том же темпе, при Вашем же письме темп сразу не улавливается, тогда как настоящее движение просто вдвое скорее, что Ваше обозначение не объясняет. По надписи на «вещицах» я заключил, что они — моя собственность, и потому я их возвращать не собираюсь, если же Вы с моим заключением не согласитесь, то я поступлю так, как Вы укажете письмом.

Все мои планы об оркестровом развлечении разбились о непробудную лень и косность: за пределы рояля, изредка — голоса с роялем, не могу выбраться; все время пробавляюсь разной пустяковиной вроде 3-й фортепианной сонаты (в 2-х частях), причем 1-я часть —небольшая 3-х голосная фигура (Lento)2, кроме того, сварганил от безделья штук 12 фортепианных обрывков3, причем некоторые до неприличия коротки (8 тактов) и рискованны. Послать их, право, не решаюсь. На этой неделе написал 7 штук романсов на слова Баратынского4, но самого ординарного характера, Вам вовсе не интересных. Из самых моих пикантных развлечений этого лета — занятия гармонией с м-сье Кобылянским, которого направил ко мне Лядов, вероятно, чтобы до конца меня извести. Каждый вторник приходится выуживать 5 и 8, проигрывать безмысленнейшие модуляции и выслушивать вперемешку сердцещипательные романсы и игривые отрывки из оперетки; вот наслаждение!

На днях еду утешаться к Асафьеву, а от Вас жду сонатину и сонату (ту, которую...).

До свидания.

Ваш Н. Мясковский

12/VII 07. Ораниенбаум

3. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

22 июля 1907 г., Сонцовка

22 июля 07

Бесконечно прекрасный Николай Яковлевич!

Очень мил! страшно мил! «Плачу Вам чернеющею неблагодарностью, что не посылаю ответных собачек»..., а теперь отвяжитесь и собачек не просите! Нет, папочка, Вы про себя выражаетесь весьма скромно и зело деликатно, а, по-моему, так это не «чернеющая неблагодарность», а нечто значительно большее! Помилуйте! в его амбарах лежат груды «обрывков» и романсов (положим, романсов мне не надо), которых он пишет по 7 штук в неделю, то есть не только пишет, но сочиняет, творит, создает, а для меня некогда переписать один-дру гой обрывок. А Ваши обрывки мне очень хотелось бы посмотреть; меня заинтриговало одно словечко, именно, что некоторые из них «очень рискованны». Если они Вам сейчас не нравятся, и Вам страшно их посылать, то это ничего; когда я Вам отправлял мои собачки, то они были совсем тепленькие, и мне очень не нравились, но, так как я обещал, то я слово держу (!!) и, переписав, упек в Ораниенбаум, а пока они путешествовали, мне взяли и понравились. Кстати, насчет прав собственности: если на собаке написано à Mr. Miaskowsky, то, стало быть, она написана à Mr. Miaskowsky, посвящена à Mr. Miaskowsky, и принадлежит à Mr. Miaskowsky, и разговоров быть никаких не может.

У меня есть одна ничего себе собачка, которую хочу Вам послать и переписываю, но отправлю не раньше, как получу от вас обрывки, а если их не получу, то с горя пошлю Захарочке, он просит.

С дорогим Александром Николаевичем заниматься, понимаю, очень приятно; он уже давно отличается квинтоманией и лепит до десяти квинт включительно в хорал средней величины. Из его сочинений я слыхал несколько романсов и несколько отрывков. Довольно мил романс, кажется, за номером седьмым, если не вру: «Распустилась ветка черемухи»1.

Я шину теперь «Ундину» (начал новую картину), да иногда-иногда собачки для клавикордов. Сонатину — так финал и не дописал.

Захаров пишет, что Асафьев начинает вторую детскую оперу2. Это называется: охота пуще неволи! Одно несчастье, как эти младенцы пищат его контрапункты и тому подобные штуки в опере3. Горе! Я бы ни за что не написал.

Ну, всего лучшего. Жду письма, но еще больше обрывков.

Ваше письмо, написанное высокопериодическою речью и азиатским почерком, тщетно старался разобрать; пришлось писать с него перевод ни русский язык, причем каждое слово разбирал и немедленно записывал на бумажку. После этого его уразумел и сейчас же пишу утвет*.

Уважающий Вас С. Прокофьев

4. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

28 июля 1907 г., Ораниенбаум

26/VII 07. Ораниенбаум

Свет очей моих,

если Вы так уж жаждете получить мою дребедень, то я ее вышлю в самом непродолжительном времени. К сожалению, а впрочем, быть может, и нет, она у меня в одном экземпляре и так останется; ей-ей, нет сил переписывать, вследствие этого Вы, может быть, не лишите меня навеки этих, по-Вашему, «созданий» и, привезя с собой осенью,

* утвет — так в подлиннике.

дадите переписать или даже вообще вернете, так как я ни в косм случае не считаю их достойными Вас. Рискованные моменты есть только в двух. Жаль, что Вы не обещаете выслать мне сонату и сонатину— я особенно жаден к такого рода музыке; уж Вы как-нибудь их того, упакуйте да адресуйте ко мне. Я тут с отчаяния, что не клеится ничего достойного моих потомков, опять ударился в сонату, но на сей раз помельче формой, то есть, с Вашего позволения, в сонатину, но зато, как бы в насмешку над моими предыдущими quasi-сонатами, в 4-х частях1, из которых в настоящую минуту испечено три, причем попадаются бездонно passionat’ное Largo, дико размашистое скерцо, одним словом, все по положению для сонаты. Теперь бьюсь над финалом и, кажется, по Вашему примеру не кончу, судя по крайней мере по тому, что я его начинал 5 раз, и все ничто не выходило, только сегодня придумал нечто, на чем остановился, но зато дальше чудится такая дребедень, что я, кажется, опять плюну.

Напрасно Вы отказываетесь от моих романсов. Среди них есть пресладкие, впрочем, я их по этой самой причине подарил Асафьеву. Кстати, этот несчастный молодой человек (конечно, только с точки зрения приверженности к детским операм) не только начал свою вторую оперу, но уже почти кончает; по крайней мере, когда я у него был недели полторы тому назад, было уже готово 3 картины из шести, что составляло 160 страниц музыки; я как увидал, так ахнул. Но, в конце концов, это печально, что он столько сил посвящает на то, что в лучшем случае не будет ценнее какой-нибудь «Аскольдовой могилы», независимо от его способностей, но исключительно вследствие узости задачи. Плохо еще то, что он из-за этого никогда не выбьется из своих примитивных гармоний и наивных мелодий, а это крайне необходимо именно ему, так как то, что он пишет теперь для «больших», части нестерпимо банально (он мне показывал один романс такой2). А что Вам пишет Захаров? Делает он что-либо или нет? Это довольно интересно, так как иногда среди своих простушек он вдруг ошарашивал то яркой гармонией, то красивым мелодическим извивом. Он Вам, вероятно, присылает что-нибудь, со мной же, видимо, не хочет иметь сношений.

Да, мне пришло в голову, что Вашу 2-ю «вещицу» можно назвать Tristesse* или как у Берлиоза Tristia**, в ней этого много, а средняя возбужденность еще лучше оттеняет общий печально-сосредоточенный колорит. Она мне теперь очень нравится. Хорошо будет, если Вы мне пришлете обе сонаты и собачку.

Между прочим, я так-таки окончательно не понял, что эти господа Самин[ский], Элькан и Чефранов переведены на контрапункт или также и на фугу? Вот будет ужас, если Чефранов с Эльканом будут на фуге. Очаровательный м-сье Кобылянский последний раз довел меня

* Печаль (франц.).

** Скорбные песни (лат.) до остервения: в маленьком хоральчике не было ни одного такта без 5 или 8 — всего штук 20—25 — это превзошло все мои ожидания; и такой господин имеет стипендию в классе теории, каково?!

Однако, я Вас замучил, хотя старался писать, если не совсем по-европейски, то хоть по-американски.

Не сердитесь, ангелок. До свидания.

Н. Мясковский

5. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

4 августа 1907 г., Сонцовка

4 августа 07

Счастье мое, Николай Яковлевич!

Был безумно счастлив, получив Ваши архикупавые собачки1, но ожидал так много и так скоро, а потому прошу еще! Что касается этих, то я в них разобрался, и вот мое мнение о каждой из них (пожалуйста, сидите и не ругайтесь!). 1-я — симпатичная, но не больше, нехорош конец, во всяком случае, Вы можете писать гораздо лучше. 2-я мне не нравится; просто не нравится и больше ничего; кроме того, много подражания разным композиторам, особенно Римскому-Корсакову, что Вам вообще не свойственно. 3-я — очень милый Вальс à la Шопен — Скрябин, самая невинная из всех собачек, но, повторяю, очень милая; в 5-ом такте я посоветовал бы взять в басу квинту fa# — do#, чтобы бас 4-го такта влился, а то резко do# 4-го такта в мелодии, что не соответствует остальному. 4-я (Колыбельная) очень хороша, и мне страшно понравилась с самого начала; натянут у нее конец и портит впечатление; хоть она и в mi-миноре, но его в ней настолько мало, что Вы даже fa#‘а в ключе не поставили. 5-я мне не нравится, хотя сама тема (первые 4 такта)и хороша, но что за охота выбирать для музыки такие низкие сюжеты! Я понимаю, «Он рвет и мечет», а то «Он сидит на стуле и ворчит», — удивляюсь. Может, с точки зрения «Il est mécontent»* выражено и «картинно». 6-я, «Aux champs»**, хотя и простая, но очень красивая. Только не molto lento надо, а allegretto, а то уж очень тягуче. 7-я мне не нравится, не люблю я лот род гармонизации; только последние 4 такта хороши. 8-я хороша сначала, вторая же половина какая-то странная и только конец ничего. Марш в русском стиле очень хорош; когда его играешь, то невольно является мысль о побочной партии Вашей e-moll’ной сонаты. Особенно мне нравится после повторения. Контрапункт в Марше à la Римск[ий]-Корсаков. А что если последние [4] такта сделать на органном пункте re малой октавы? или очень уж по-римски выйдет? 10-я — премилая вплоть до повторения. Дальше Вы очень удачно под-

* Он недоволен» (франц.).

* «В полях» (франц.). ражаете крику птиц и воробьев; но что в этом крике может быть музыкального? Согласитесь с этим. 11-я, Баркарола, очень, очень хороша. Прекрасна и очень неожиданна перестановка контрапункта с мелодией, то вверху, то внизу. Несколько жидко звучат 5-й, 6-й и 7-й такты. 12-я — Скерцо — мне понравилась, даже когда я ее смотрел и еще не играл. Очень яркая и оригинальная вещица. Не нравится мне конец (или я его играть не умею) да еще к длинной эпистоле в конце я по советовал бы прибавить «senza replica», а то слишком много повторений одного и того же. А общее мнение о всем вместе, что очень много хорошего, хотя некоторые написаны слишком скоро и необдуманно Вальс, Колыбельную, «Aux champs», Марш, Баркаролу и Скерцо я считаю наилучшими, равными Вашим сонатам. Простите меня за слишком откровенное и дерзкое суждение и, если Вам не нравится, сожгите и забудьте. Но ради бога, об одном молю Вас, пришлите одну из новых сонат (лучше ту, что о четырех частях). Ваш Flofion (что значит?) берегу под 7-ю замками и осенью с благодарностью возврату наравне с сонатой, которую, надеюсь, пришлете на просмотр. Рядом с письмом посылаю свою сонату и собачку до осени. В сонате обратите внимание на постоянное чередование двух темпов. Кстати, темпы очень быстрые (см. метроном), а без них многие страницы покажутся скучными. Сонатину не посылаю, так как она годится больше для Асафьева. Относительно si-минорной собачки, я не согласен ее «Печалью» назвать. Имейте в виду, что темп значится Furioso ma lento. Это надо понимать, что медленный темп охлаждает нетерпеливые нападки «мимовской» темы. Это справедливо, что она на Миме похожа; я это знал, но допустил ввиду большого различия в цели и характере. О «molto più mosso» в Карнавале я тоже думал написать вдвое скорее, как Вы и предлагаете, но при том темпе, как я играю предыдущее, это невозможно. С Захаровым начал переписываться, но теперь за ним очередь. и он, лентяй, вот уже месяц не пишет.

Так жду сонаты! Придумайте, пожалуйста, название к es-moll’ной собачке, которую посылаю с моей сонатой. Чефранов и Элькан на фугу не перейдут, хотя бы потому, что слишком мало музыкально образованы. Саминский, верно, тоже.

Ваш С. Прокофьев

6. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

10 августа 1907 г., Ораниенбаум

10 августа 1907

Ораниенбаум

Дорогой Сергей Сергеевич,

пожалуй, сонаты Вам я вышлю, так как я их вовсе не играю, не говоря о недавно испеченной, но даже и предшествующая мне еще претит. Но, во всяком случае, 1-я1, если отбросить неудавшуюся фугу, все же несколько лучше второй2; эта последняя крайне эклектична, часто сделана сплеча, а финал, несмотря на то, что он пятый, все же ни к черту не годится, и что еще хуже, он плохо вяжется с предыдущим из-за своей минорности. Хотя в конце и появляется Si-mag[giore], но и поздно, и мало, да и явление это небывалое, чтобы 1-я часть была в мажоре, а финал в миноре, я поэтому и думаю перекрестить всю штуку в Sonate-Fantasie. 1-я соната и цельнее и выпуклее. С Вашими замечаниями на Flofion (дурная мелодия — и...) я, вероятно, соглашусь, когда увижу их вновь, теперь же, я что-то плохо припоминаю, я ведь их пёк. Все же должен дать кое к чему пояснения. Berceuse* и следующая штука связаны между собой единством действующего лица, чем оправдывается нарочитая нелепость окончания первой из них и именно воркотня, а не что-либо иное, второй (впрочем, сама эта вторая — дрянь); в них Monstre — урод, чудище, одним словом, нечто несуразное. «Aux champs» нельзя играть allegretto, ибо от нее тогда ничего не останется, а впечатление должно быть такое, как если бы слышать пение в поле — затяжное, с замираниями. «Уныние», «безнадежность» выигрывает, если ее играть варварски медленно-нудно. 10-я штука — чушь — я хотел воспроизвести хоть приблизительно пение какой-то пичуги из наших ораниенбаумских «лесов». Неужели на Вас произвела впечатление Barcarolle? Я, говоря откровенно, над ней ни минуты даже не вдумывался, имея в виду только № 11. Что дикое Скерцо Вам Понравилось, это меня радует, так как и мне оно больше всего нравится; относительно senza replica Вы правы, я только забыл это написать. Конец пропадает потому, что он на другой странице, так как он должен быть уже заранее подготовлен с того самого момента, как возвращается 1-й мотив; вся штука должна идти в большом morendo, но отнюдь не ritard[ando], как какое-либо удаляющееся видение беснующейся нечисти. Кстати, 2-я соната не в e-moll, а в G-dur3. В настоящее время я хотел было заняться отдохновением, но не тут-то было, хотя флофиончиков больше не пеку, зато уселся за квартет4 — жадность к нему огромная, а идет плохо, и темы как-то не удались, и разработка их какая-то вялая, И, главное, не могу понять, в чем суть этой бестолочи: с одной стороны, сама техника нова: как-то новичком себя чувствую, а с другой стороны, жидкость получающегося звука вызывает и недоумение (должно ли это так быть и не кажется ли мне это тусклым лишь после звучности фортепианных пьес?) и какую-то апатию, ибо, когда я обдумываю, оно звучит втрое ярче, нежели тогда, когда написано. Черт знает, что такое, но бросать все же не хочу, так как отмечены уже и скерцо и финал, нет только adagio, но за ним дело не станет, если выйдут все эти чертовы allegr’ы.

Так, Затрону Вашу quasi-кащеевщину; ей можно дать бесконечно много прозвищ и простых и не простых, и самых старых и самых архиновых, но все они должны блуждать в сфере ночи (по внешнему коло-

* Колыбельная (франц.). риту) и трагедии (по содержанию), например: Nocturne — Notturno, Nachtstük, Tragödie, Mystère, еще что-нибудь lugubre* и т.д., и т.п. в самых смелых сочетаниях, например: Messe nocturne. В общем, пьеса мне сильно нравится, хотя начало лучше (и много) середины. Соната Ваша5 производит впечатление и при не совсем верных движениях, но скажу, что все, начиная с разработки, лучше, нежели предыдущее (впрочем, побочная партия и тут недурна, а главное пресвежа); возмутительный эпизод в начале Вы так-таки оставили, но, слава богу, в репризе его не оказалось, что меня необычайно обрадовало. Меня не вполне удовлетворяют часто ненужно-грязные фигурации, случайная разбросанность голосоведения, иногда неловкие фигуры, например: заключительная партия аккомпанемента

лучше было бы написать так:

безо всякого ущерба для дела, затем Ваши полеты кверху иногда не мешало бы дополнить октавами:

сделать хотя бы так:

ибо иначе в cresc[endo] эти штуки звучат уж слишком жидко и с ущербом крикливо. В заключение замечу, что хотя Вы и изобрели в изложении побочной партии имитацию, но она совершенно не звучит так, а выглядит просто как цельная мелодия. Особенно мне нравится, как Вы сделали репризу: весело, ярко и свежо. Coda тоже недурно и за-

* мрачное, угрюмое (франц.). ключительное рр, несмотря на всю простоту эффекта, действует прямо ошеломляюще приятно. В моих новых сонатах Вы ничего подобного не встретите, там все по-немецки дубово и крепко сшито. Все-таки, сэр, и очень сожалею, что Вы меня не удостоили сонатины; у меня есть очень большое расположение к такой музыке, и, не займись я в настоящее время квартетом, я бы обязательно навалял бы сонатинку, да гак, чтобы в каждой руке не было бы одновременно более одной ноты, а гармония не вылезала бы из тоники и доминанты. Жаль, что мечта моя не осуществилась. Жаль также, что Вы не имеете определенного мнения о разнообразии и иногда непостижимой крайности моих вкусов; теперь я уж до осени на Вашу сонатину не рассчитываю, но считаю, что Вы передо мною в долгу.

Анфэн (enfin*), до свидания в близком будущем; я, вероятно, буду зайти в консерваторию так числа 8-го—9—10 сентября.

Ваш Н. Мясковский

Неправда ли, я стал лучше (чётче) писать? Все для Вас. Да, кстати, 25 августа я, вероятно, вернусь в город: Суворовский проспект, д. 47, кв. 10.

7. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

23 августа 1907 г., Сонцовка

23 авг. 07 г.

Сонцовка

Купавый Николай Яковлевич!

Сонаты получил и сейчас же проглотил. Вопреки Вашему приказанию начал с Н-dur’ной, и теперь ее уже вполне рассмаковал 1. Другую еще не вполне. (Кстати: Ваша гедурная соната действительно в G-dur’e, а не в е-moll’е). Во-первых, относительно того, кем 2-й сонате быть: фантазией ли, сонатой или сонатиной? По-моему, назовите ее просто сонатой: она достаточно правильна по форме, чтобы избежать «фантазии»; что же касается сонатины, то, кроме главной партии à la Моцарт, в ней ничего сонатинистого нет. Мне не нравится, как построена разработка: никакого развития тем в ней нет, контрапунктов нет, а тем не менее она страшно, а если не страшно, то довольно длинная. Заключительной партии нет; положим, она не особенно просится, но ее можно было с успехом построить на органном пункте на до#’е. Очень хороша в первой части побочная партия (хотя я не вполне согласен с ее сере-

* наконец (франц.).

Ее можно было бы сделать на 5/8:

но настаивать на этом не буду, так как от этого она может потерять часть своей оригинальности. Особенно она хороша в миноре (в разработке). А в заключение скажу, что первая часть, несмотря на разнообразие ритмов, очень однообразна. А причина та, что разработка сделана неинтересно. Да и реприза ничем от экспозиции не отличается. По нравится также переход от разработки к репризе: как-то неожиданно, вдруг. Я не говорю, чтобы делать такие ферматы, как в моих сонатах, но все же на доминанте следовало побыть подольше. Вторая часть производит впечатление, но далеко не свежая. Во-первых, начинается каватиной Кончаковны из «Игоря»:

Далее 1-я тема (бетховенская) очень хороша, жаль, что ее мало до Fa-mag[giore]. 2-я (F-dur’ная) тема — романсная. Какой романс она напоминает — сказать не могу, так как она напоминает несколько сразу. Вы ее повторили 4 раза, причем все 4 раза она проходит целиком; это уже слишком! Вообще Fa-мажор сильно растянут. Реприза и самый кончик очень хороши. Третья и четвертая части стоят значительно выше двух первых, — они ярки и оригинальны. Относительно аккордов в скерцо, то я посоветовал бы написать те, которые не помечены литером «А», прямо октавой ниже: и красивей и удобней. Очень изящно сделано после первого повторения

Трио тоже хорошее. Не поставлю Вам в вину, что по ритму и рисунку оно напоминает «Журавля» из 2-й симфонии Чайковского (финал). В Cod’e я посоветовал бы не брать аккорда после октав перед заключительным пассажем

прямо с октав повернуть на него. О 4-й части говорить подробно не буду, так как недостаточно с ней знаком. Очень она оригинальная и темы тоже. Побочная только партия не особенно нравится, хотя сальто-мортальный аккомпанемент и мил. D-moll’ную сонату смотрел пока мало. Главная партия чрезвычайно сильная и вообще эта соната — одна из лучших. Извините за уродскую критику и не ушибите меня за нее до смерти. А что соната моя Вам нравится — очень рад. Что касается до середины в es-moll’ной пьесе, то она мне нравится и, по-моему, ничуть не хуже начала.

Скерцо в Flofion’e становится все лучше, а остальные начинают надоедать. Говорите, что Баркаролу не любите? а сам берет заключительный пассаж разбитыми квинтами в 1-ю часть своей сонаты!

В Петербург явлюсь в конце августа. Если будете в городе — забегу к Вам, а если будете еще в милом Ораниенбауме, то, наезжая на Петербург, непременно загляните ко мне, Садовая, 90, кв. 3. (У Покрова).

Говорят, какого-то Захарова в Финляндии повесили... Не нашего ли? а то пет ни слуху, ни духу.

Уважающий Вас С. Прокофьев

Почерк Ваш ничуть не лучше, но привычка свыше нам дана, и я, с божьей помощью, теперь читаю Ваши письма в подлиннике (то есть без предварительного перевода на русский язык).

8. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

28 декабря 1907 г., Петербург

I1релесть моя!

Говорят, что в субботу будет концерт Шредера1, и Вы там бываете. Правда или нет? Отвечайте поскорей, будете ли Вы в субботу дома.

Ваш С. Прокофьев

28-го

(Написал «Снег» и «Осеннее»2). 9. С. С. ПРОКОФЬЕВ—Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

14 марта 1908 г., Петербург

Пятница

Дорогой Николай Яковлевич, пожалуйста, привезите с собой в субботу в консерваторию «Grand duo» Шуберта, а то хочется что-нибудь к понедельнику наинструментовать1.

Ваш С. Прокофьев

10. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

24 апреля 1908 г., Петербург

Четверг, 24-го

Хотите меня слушать на экзамене1, — завтра ровно в 10 масон утра.

С. Прокофьев

11. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

20 мая 1908 г., Зверево

Ст. Зверево, Юго-Восточной ж. д.

20 мая 08

Дорогой Николай Яковлевич.

Очень жаль, что так случилось, что мы еще раз не повидались и расстались бог весть как.

Об экзамене не могу сообщить ничего особенного1, так как после моей просьбы они смилостивились и проверили мою фугу раньше, после чего я немедленно удрал на поезд. Сам просил Акименку сообщить в Сухум, кто сколько получил, так как знаю только одну свою отметку, а этого мне мало. Очень, очень извиняюсь, что не могу сообщить отметки Саминского. Пишите мне в Сухум, Кутаисской губ., дача Смецких. Это, если соберетесь числа до 1-го, 2 июня, а после — по-старому: Екатериносл[авская] губ., Бахмутск[ий] уезд, почтовое отделение Андреевка.

Непременно присылайте свои сочинения (заказной бандеролью). Я со своей стороны не заставлю себя ждать. Придумал тему для симфонии2. Как Ваша? Непременно пишите ее3, а не поганый квартет.

Желаю Вам всего хорошего, жду в Сухум письмо и еще раз, дорогой Николай Яковлевич, извиняюсь, что не могу сообщить саминскую отметку.

Любящий Вас С. Прокофьев

P. S. Прилагаю марку на Ваше ответное письмо. 12. С. С. ПРОКОФЬЕВ —H. Я. МЯСКОВСКОМУ

31 мая 1908 г., Сухум

Сухум. 31 мая 08

Миогообожаемый Николай Яковлевич.

По скудным сведениям, кои я имею из Петербурга, могу сообщить, что Вы получили 5, а я 4½. Вообще же, кажется, весь класс отличился и сдал экзамен прекрасно. Что касается формы, то я попробовал молвить полслова с Глазуновым, но тот довольно безапелляционно сказал, что теперь, окончив фугу, переходят на форму, кую проходят весьма подробно. Я это знал и раньше, но, вероятно, придется-таки ее проходить.

Как Ваше здравие? Мерзнете, пишете? А у нас здесь адское пекло, так что целый день дома сидим. Я тоже ничего не делаю, только с радостью учу концерт Корсакова, посвящая ему до двух часов в день. Здесь великолепный Бехштейн. На нем очень хорошо исполнять Вагнера, но сочинять нет никакой возможности, — черт его знает почему. Поэтому симфонию уже откладываю до деревни, хотя и очень хочется сочинять.

Хорошо делаете, что улегчаете свои сонаты, только, пожалуйста, присылайте кого-нибудь: ну, не будет фортепьяшек, пришлите романс.

Пишите мне в Екатеринославскую губернию.

Ваш С. Прокофьев

13. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

27 июня 1908 г., Сонцовка

Сонцовка. 27 июня 08

Дорогой Николай Яковлевич.

Вы меня прямо озадачили своими 120-ю страницами1. Я всего полторы недели как вернулся сюда и написал пока до половины побочной партии2. Время терпит, сочиняю медленно, всласть, даже, пожалуй, чересчур лениво.

Меня очень печалят Ваши, как Вы пишете, длинноты и 120 страниц Ведь, что может быть хуже длинной симфонии? По-моему, идеал величины симфонии — 20, максимум 30 минут, и свою стараюсь писать елико возможно сжатей: всякие мало-мальски разглагольствования крещу карандашом самым беспощадным образом.

Мишу, по возможности, просто, инструментовка тоже, вероятно, будет простая, —одним словом, шаг назад во всех отношениях, но я очень доволен. Посылаю Вам кусочки главной, побочной партии и хода, которые, замечу, звучат в этой редакции ниже всякой критики, так что Вы что-нибудь, пожалуйста, подыгрывайте, да напишите, не своровано ли что. По форме будет довольно правильная, но с некоторыми странностями: после андантного вступления (которого еще нет), следует крадущаяся главная тема, затем спокойный ход, который ни с того ни с сего останавливается на ноте si (симфония в e-moll’e) и превращается в органный пункт. Этот органный пункт подготовляет побочную партию и только В последнем такте неожиданно через терцквартаккорд обрушивается в Sol-mag[giore] на счастливую побочную партию, tutti и фортиссимо.

В Вашем симпатичном эпизодике никаких квинт нет. На 2-й же четверти совершенно другая гармония. Если же Вы и слышите квинты, то, вероятно, потому, что на 3-й четверти не ударяете тянущуюся терцию, и получается пустота, что обманывает слух.

Жду от Вас слуху и духу.

Ваш С. Прокофьев

Главная партия

Ход

Побочная партия

(Конечно, это еще очень неполный эскиз).

14. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

11 июля 1908 г., Сонцовка

Сонцовка. 11 июля. 08

Дорогой Николай Яковлевич.

Очень рад, что мы с Вами друг на друга взаимоободряюще действуем. Я после Ваших писем обыкновенно тоже начинаю бодрее сочинять. Так случилось и теперь. Ну, поздравляю Вас с окончанием Первой симфонии, так как Вы, вероятно, к получению этого письма уже доведете ее до края. Спасибо за присланные темки. Очень хороша главная партия финала, свежо и бодро. Только побочная партия, верно, и портит дело: откуда на нее ни взгляни — все неинтересно: перемените, — ничего не проиграете, так как все равно хуже не сочините при всем желании. Заключительная должна хорошо поддержать настроение, а ход («А») не хорош. «Б» куда лучше. Вот Вы ругали мою главную партию в скрипичной сонате 1

а сами же написали (и очень удачно) нечто по характеру близкое. Теперь о первой части. С серьезной главной партией я еще не вполне сошелся, хотя мне что-то кажется, что она должна понравиться. А вот побочная партия очень хороша. Первую заключительную выкиньте — скверно. Больше ничего о ней и не могу сказать. 2-я заключительная очень хороша, только не понимаю, почему она ритмически — точная копия с побочной. А в общем, я доволен. Голубчик, урежьте, что можно! Ну, право же, скучно, когда длинная симфония. Теперь пришлите мне какие-нибудь кусочки из середины, например, с интересными гармониями. Да, кстати, Ваше соединение тем в финале привело меня в ярость. Все в меру, — ведь Вы симфонию пишете! Приятно соединение двух тем, например, ну, хоть в «Мейстерзингерах»2 что ли, но 4 темы, для кого это? Уж не для Лядова ли? А поручусь, оно гибельно отозвалось на красоте самих тем в отдельности, что гораздо важней, чем каких-то четыре такта, которых никто не поймет и не оценит. Вспомните-ка финал 7-й симфонии3, который Вы сами так любите!

Ну, ладно.

Посылаю Вам еще несколько тем. Финалом не доволен. Много шансов, что буду писать его заново, благо еще не кончен. В 1-й части начал репризу. Хотя Вы пишете, что темы 1-й части вкусны, но зато они совсем неудобоваримы: тяжелы, негибки, и никак не устраиваются в разработке.

По поводу моей симфонии на меня часто нападают уныния, и только Ваши письма да самолюбивая мысль, что я к осени не напишу симфонии, подбадривают меня.

Но никогда в жизни не стану еще писать подобную вещь!

Преданный Вам С. Прокофьев

Первая часть.

Заключительная партия «А»:

Заключительная партия «В»:

вторая часть:

И несколько дальше я чуть изменяю себе:

15. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

4 августа 1908 г., Сонцовка

Сонцовка, 4 авг. 08

Дорогой Николай Яковлевич.

Извиняюсь, что я краток, но если сейчас Вам не напишу, то целую неделю не напишу.

Меня печалит очень Ваше плачевное настроение после написаний симфонии. Положим, если она действительно такая, какой Вы характеризуете, то есть чего прийти в ужас. Непонятно, если человек, умеющий писать весьма красивые вещи, пишет, так сказать, для первого своего дебюта «голую пустыню». Положим, я Вам не верю — у Вас черта, противоположная Вагнеру, — быть вечно недовольным собой (если это не кокетство), но все же я Вас не одобряю и Вами не доволен.

Моя симфония близится к концу. Инструментована четвертая часть. Шлю несколько тем. Финал удивительно лаконичен:

главная партия 13 тактов

ход 10

побочная партия 20

заключение 8

Но будет порядочная кода, куда взойдут темы всех 3-х частей.

1-ю тему второй части я очень люблю: она отнюдь не холодна, хотя и несколько важна по характеру.

Кстати, есть ли тут параллельные квинты (это не из симфонии?)

В Вашем аккорде с закрытыми валторнами я дал бы внизу тромбон и тубу: они подойдут к закрытым.

Ну, всех благ.

Ваш С. Прокофьев

В Петербург приеду в 1/2 сентября.

16. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

12 августа 1908 г., Сонцовка

Сонцовка. 12 авг. 08

Дорогой Николай Яковлевич.

Вообразите, забыл вложить в последнее письмо свои приготовленные темки. Только что случайно их нашел, как получаю Ваше письмо 7 августа, которое страшно меня тронуло заботливостью о моем младенце.

Я его бросать отнюдь не собираюсь, и, конечно, доведу к осени до краю. Теперь все темы уже сочинены — остается репризу да коду и финале подписать, вторую часть кончить да сынструментовать. Только что одолел место, где 5—6 тем соединяются воедино. Черт их ведает, как это они у меня соединились, но только никакого контрапунктического мастерства тут нет, а потому построение на фоне расширенной 2-й заключительной звучит с большим подъемом.

Вы, говорят, пришли в ужас, что я стану фортепианным композитором? Успокойтесь. Я рассердился на симфонию потому, что скучно писать длинную беспрограммную музыку, тогда как любишь программную. Нот и все. А теперь, когда эта душечка уже почти готова, я на нее и сердиться перестал.

Относительно показания симфонии, то меня прямо удивляет Ваш вопрос о Лядове. На кой ляд станем мы ему показывать? Просто, возьмемся под ручку, встретим где-нибудь в коридоре Глазунова и скажем, что вот, мол, написали... позвольте показать... Он будет приятно удивлен.

Ваше Largo меня в остервенение не привело: оно мне очень нравится. Оно только наводит тихую грусть, что могло бы быть еще лучше, если бы оно было свободно, если бы оно не одеревенялось кандалами, которые Лядову удалось наложить и на Вас.

Получили ли мое письмо от 4 августа? Пишу, что в Петербург приеду в ½ сентября.

Преданный Вам С. Прокофьев Первая часть. Короткое вступление (17 тактов):

Из Andante 2-я тема:

Финал, главная партия:

Ход:

Побочная партия (общий смысл такой):

В этой редакции (за недостатком места) эта тема звучит слишком жалостно. 17. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

15 сентября 1908 г., Сонцовка

Сонцовка. 15 септ. 08

Дорогой Николай Яковлевич.

Сегодня кончил свою симфонию. Вышла 131 страница (57+19+55), а музыки на 28 минут, то есть немного больше, чем я хотел. По случаю холеры мы немного запаздываем с приездом. Наши боятся ее и выедут, как только она начнет слабеть. Кончили ли Вы свою симфонию? Если нет, то кончайте, если да, то не показывайте, подождите меня. А Лядову и не заикайтесь, потому что смысла нет ему показывать. Глазунов может устроить нам исполнение, а Лядов?.. только изругать!

Если у Вас еще сильная холера, то значит мы еще не выедем, а потому тогда черкните.

Ваш С. П-в

18. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

31 октября 1908 г., Петербург

Волею судеб завтра (суббота) вечером я свободен, дома и совсем один. Можете или не можете, — пожалуйста, непременно приходите буду счастлив без конца. Приносите:

1) Мясковский, квартет,

2) Вагнер, «Фауст»,

3) Глазунов, V, и что еще хотите.

Ваш С. П-в

19. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

19 декабря 1908 г., Петербург

Also*

19 дек. 1908

Начну с того, что г-жа Емцова тоже забелела, а потому 7 номера не было, Вы, стало быть, очутились в конце1. Аккомпанировал Вам Каратыгин, и, надо отдать ему справедливость, аккомпанировал пре-

* Итак (нем.). красно, особенно два последних. Демидова пела тоже вполне прилично. «Луну и туман» они взяли, по-моему, несколько скоро; впрочем, я убедился теперь, что романс немного длинноват и при более медленном темпе был бы скучен. Затем, аккомпанировать бы надо было малость понежней, «потуманней». «Противоречие» я знаю хуже и не могу так удить. Скажу только, что мне очень понравился конец, а публика осталась в некотором недоумении и в течение нескольких секунд не аплодировала, ожидая, очевидно, продолжения. «Кровь» они исполнили прекрасно, я прямо слушал с наслаждением. Но публике, насколько мне удалось понять, он понравился меньше других. Впрочем, после каждого она изрыгала аплодисменты. Сообщу Вам еще мнение певицы. Она сказала, что Ваши романсы сочинены так, будто они написаны для машины, а не для певицы.

О себе могу сказать, что играл я гораздо лучше, чем дома, так что понравился как исполнитель и современникам и Винклеру. При моем появлении на эстраду мне захлопали, хлопали после каждой вещи (окромя «Снежка») и вполне прилично в конце. Больше понравились «Воспоминания», «Отчаяние» и «Наваждение». Одним словом, будем теперь слушать ругань критиков, коих было, кажется, 6 человек2. Ну, выздоравливайте! Страшно жалею, что Ваша болезнь, как Вы пишете, заразительна, и мне нельзя к Вам.

Ваш С. Прокофьев

Из авторов был только Чесноков.

20. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

30 декабря 1908 г., Петербург

Вторник. 1908

Дорогой.

Сегодня я в Малом театре, куда билеты взяты уже давно. 1-го — четверг, вероятно, соберутся современники, да, кроме того, придется делать днем массу визитов — вечером буду всмятку. 2-го — 6-го все вечера занят, а между тем, очень хочется Вас повидать. Нельзя ли, например, 4-го днем? А во всяком случае, приходите завтра в 4 часа в консерваторию на генеральную репетицию концерта Шереметева1. Никаких контрамарок не надо. Симфония Лембы, что-то Штейнберга и Николаева. Дирижирует Глазунов. Вашим 2-м романсом страшно доволен. А пока — до завтра.

Ваш С. П-в

21. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

10 января 1909 г., Петербург

Субб., 09

Смею надеяться, дорогой Николай Яковлевич, что Вы мне не откажете посвятить один вечерок и быть у меня завтра, часов в 8. V симфонию играть не будем. Несите, что хотите; захватите VI *1.

До завтра!

С. П-в

22. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

24 января 1909 г., Петербург

Суббота

Дорогой Николай Яковлевич. Лучше в воскресенье не приходите, а порадуйте меня во вторник вечерком. Не правда ли, так будет лучше?

В «Экстазе» разбираться немыслимо... голова болит.

Ваш С. П-в

23. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

13 февраля 1909 г., Петербург

Пятница

Дорогой мой, может Ваша милость завтра не заглянет ли ко миг вечером, захватив с собой VI и VII (V и VIII у меня есть)1, а то больно уж я соскучился без Вас и без четырех рук. Буду беспредельно счастлив и жду непременно. Коли написали что-либо Витолю (хоть кусочек), — захватите. Да не придумаете ли оперной сцены для меня 2, а то не знаю, за кого взяться, ведь не за Апухтина же?

Ваш С. П-в

24. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

16 февраля 1909 г., Петербург

Дорогой monsieur Прохоров (такая фамилия красуется на некоторых партиях), так как Вы больны, то в среду около 7½ часов я заеду к Вам с готовыми партиями и хвостом партитуры1. В случае, если Вы

* после слов «захватите VI» рукой Н. Я. Мясковского приписано — вероятно Глазунова». паче чаяния, окажетесь здоровы и не будете дома, я попрошу Вас о следующем: 1) — приготовьте начало партитуры (отдать мне) первую и вторую части, если Вы, конечно, кончили проверять свои партии, если же не кончили, то дайте мне проверенные уже партии, а я Вам оставлю свои. Таким образом, на Вашу долю придется все, что касается первых двух частей, на мою — финал. 2) — мои, ненужные уже Вам, романсишки. Все это будет мною забрано.

Должен сказать, что корректура не обременительна, ибо переписчик, видимо, ловкий, местами поправлял даже Ваши опечатки, и, насколько мне удалось проверить, — все верно.

Желаю Вам скорей поздороветь.

Так не забудьте приготовить 2 вещи.

Ваш Н. Мясковский

16/II 09

25. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я- МЯСКОВСКОМУ

1 марта 1909 г., Петербург

Во вторник, в 8, непременно прибегайте под Покров пресвятыя богородицы1. На VI Глаз[унова] надеяться не смею,— захватите Штрауса и еще что-нибудь пикантненького. Вчера играли с Захаровым «Лямер» *2 — гадость.

Ваш С. П-в

26. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

23 марта 1909 г., Петербург

Дорогой Серж, с Вашего отъезда ровно ничего не произошло и не изменилось1. Так как с завтрашнего дня (сегодня понедельник — 23-e) — я начинаю свои вакации, то, вероятно, скоро дойдет очередь до reduction à 4 mains** Вашего мрачного adagio2. У меня появилась изумительная нотная бумага и потому все, что вызывает необходимость на ней писать, крайне привлекательно.

Вышла на днях любопытнейшая книга Р[имского]-Корсакова «Летопись моей музыкальной жизни»; много интересного о способе его сочинения и вообще.

Моя несчастная оперная сцена, по-видимому, совершенно заглохнет3: в голову приходят темы одна хуже и пошлее другой. Посмотрите-ка, сколько я Вам написал, хотя решительно не о чем было. Примите мои праздничный привет.

Н. Мясковский

* После слова «Лямер» рукой Н. Я. Мясковского приписано: «Чей? неужели Дебюсси? скорей Глазунова».

** переложение в 4 руки (франц.). 27. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

25 марта 1909 г., Сонцовка

Прошу принять уверения в совершенном моем почтении, а также хе и ве1 с соответствующими пожеланиями.

Занимаюсь здесь, главным образом, развитием себя в эстетическом отношении, что есть очень скучная история. Погода здесь гадкая, сад— это «нечто в сером», словом, все великолепно. Часто играю свой «Пир», который мне нравится весьма; пробую сочинять материал для симфоньетты2; жду писем. В четверг вернусь в столицу, дабы в пятницу разрядиться эстетическими познаниями; далее еще история музыки сидит3.

А что моя симфония? Вы ее хоть поиграйте, она — ничего. Добыли ли Шелли? 4

Досвишвеции.

1909 П.

28. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

21 мая 1909 г., Москва

Дорогой мой! Ступайте к Жюржансону и возьмите пятого Скрябина 1. Насколько я успел увидеть, замечательно интересно. И что нот. для Скр[ябина], это то, что в ней совсем мало скрябинщины. На первых 3-х страницах ее совсем нет. Зато чувствуется влияние французов с их мягкой фальшью, особенно в «полете» и в теме на 3-й странице. Великолепна уж чисто скрябинская тема

хотя все-таки эту сонату в концерте играть нельзя.

Что моя симфония? Начали ли2, — давно пора, дорогой.

Москва, 21 мая 09 Ваш С. П-в

29. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

3 июня 1909 г., Сонцовка

Lieber Kola *.

Отправляю Вам одну из пяти частей моей симфоньетты1. Осмотрите ее и через три дня отправьте домой, надо ее еще пересмотреть, переписать и отправить в Воронеж. Кстати, надо переписывать или нет?

* Милый Коля (нем.). Теперь примусь за скерцо (это было интермеццо) и первую тему дам всю пиццикато. Только боюсь, что плохо и медленно заиграют виолончели, особенно в таких местах:

Получили ли мой циркуляр из Москвы с указанием явиться к Юргенсону за Скрябиным? Соната мне нравится, только уж слишком болезненна. Хочу выучить наизусть.

Сонату Глазунова учить не буду, хотя играю с приятностью2. Скажите, в какое это блаженное настроение он впал на 37 странице?

Захаров доехал до Италии и уже прислал мне три (!) письма подряд. Что-то мало на него похоже; видно, климат влияет.

Ну, писать мне больше нечего; пишите, что Вы делаете. Неужели — о, счастье, — мое старшее дите вернется ко мне на четырех руках вместо с младшим?!3

Ваш П-в

Какую сонату Бетховена мне выбрать для Есиповой? 4

30. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

8 июня 1909 г., Петербург

8/VI 09

Дорогой Серж,

должен Вам, наконец, написать совершенно разочаровательное письмушко. До сих пор еще моя полная апатия и даже хуже — отвращение к музыке и звукам, не прошло, и потому я вовсе не притрагиваюсь к роялю вот уже около двух или полутора недель. Только недавнее получение Ваших манускриптов заставило вновь побренчать. Прежде всего начну с разочарования — Ваша e-moll все еще лежит на краю стола не на 4-х руках, и сбудется это не ранее, нежели я верну себе все музыкальное расположение от игры до сочинения включительно, тогда у меня хватит и времени и желания для Вашей штуки. Теперь перейду к новым. Романс1 мне, несмотря на многочисленные старания, не слишком понравился: в вокальном смысле он не годится — совершенно необдуманная и необработанная декламация; в музыкальном — недурно только agitato, остальное так примитивно, что впору только Ребикову. Неудачен самый замысел — делать капризную гармонически мелодию на выдержанной квинте, тут необходима совершенно полная гармония, иначе эти мелодические выкрики совершенно нелепы; особенно странен и ни с чем не вяжется ход:

главным образом mi . «О, для чего» — недурно, хотя квинты в аккомпанементе некрасивы (в басу, последний раз). Относительно третьей части [симфоньетты] * скажу следующее: я ожидал значительно большего— простота — это одно, а бедность — это несколько иное, к сожалению, Ваша пьеса именно бедна, в ней нет ни изобретения, ни фантазии. Этого мало даже для интермеццо. Кое-какие неприятности и странности я отметил в партитуре, очень мягко. Очень мне не понравилось место С—А—С—А2, невероятно плохая мелодия, и уж очень однообразная инструментовка — этот недостаток относится ко всей пьесе: колыханье вечно у альтов, начальная фигурка вечно у деревянных — это скучно. В общем, я не могу ей отказать в свежести, в хорошенькой главной партии, очень недурном ходе (которым пьеса также кончается), но я никак не могу отвязаться от мысли, что это не более как оркестровая импровизация, нежели настоящее сочинение. Вы мне, конечно, скажете, что я с первого раза никогда не разбираюсь, но тогда я обыкновенно только говорю, понравилось или нет, и не решаюсь на детальный разбор, в настоящую же минуту я твердо убежден, что вполне разобрался и, если написал Вам свой искренний отзыв, то только потому, что слишком люблю Ваш талант и заложенные в Вас возможности и не хотел бы, чтобы Вы сделались чем-то вроде Зибелиуса. Откажитесь лучше от смешных и ненужных попыток писать просто, а пишите лучше как всегда сложно, но хорошо — это убедительнее даже для Лядова. Я всегда отдаю предпочтение таким сочинениям как Ваша сильная оперная сцена3, нежели скромным, но мало вкусным пьесам, вроде интермеццо. Не сердитесь на меня слишком долго и присылайте следующее чадо.

Ваш Н. Мясковский

31. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

25 июня 1909 г., Петербург

25/VI—09

Драгоценность моя, что это о Вас ни слуху, ни духу, неужели Им на меня дуетесь за придирки к интермеццо? Если да, то совершенно напрасно, хотя мое мнение и вполне искренно, что мелодия середины

* Слово «симфоньетты» вписано позже рукой Н. Я. Мясковского. c—a—с—а портит пьесу, но из этого не следует, что Ваша музыка меня не увлекает, не виноват же я, право, что больше люблю Ваши сложности нежели простоты, так как в первых проявляется не только Ваш жгучий темперамент, но и чисто внешние технические достоинства, без которых для меня музыка имеет лишь половину ценности. Я все же надеждой буду поджидать новых Ваших присылок и, уж, во всяком случае, эпистолю.

К тому времени, когда я получил Ваше письмо, я еще не занимался музыкой и только недавно, всего недели полторы тому назад вернулся к ней; теперь же приобрел сонату Скрябина и нахожу ее чрезвычайно увлекательной и, наконец, настояще скрябинской, вроде «Экстаза», от Вагнера, слава богу, следов больше не осталось. Самое начало и последние такты мне не нравятся, они не вяжутся с остальным, музыкальную мысль этого места я, кажется, понял, но выполнение ее мне мало по душе, да и трудно сыграть так, чтобы была понятна нить, а смысл, по-моему:

и т. д.,

то есть как бы кадансовая кварта. Какие зато превосходные страницы в конце разработки. Если Вы еще не начали учить сонату для Есиповой, то возьмите последнюю do-min[ore], первая часть ее с большой бойкостью написана, а последняя — очень благодарные вариации, а не то большую C-dur, op. 531. Но, драгоценный мой ангел, я все же жду от Вас писем и даже присылок. Скоро наступит очередь Вашей e-moll, так как я уже принялся за сочинение музыки и вхожу в колею работы. К сожалению, не могу ничего Вам послать, так как opus мой обещает быть опять массивным и, главное, я над ним буду нескончаемо долго сидеть. Сочинение это — оркестровая сказка «Молчание» Э. По2, однажды неосмотрительно рекомендованная мною Вам, к счастью, безрезультатно. Я неимоверно увлечен этим сюжетом. План его уже вполне готов; все темы налицо; музыки сочинено (без отделки) половина, что дает уже страниц 40—50 партитуры нормального размера. Состав оркестра будет очень большой, не менее тройного в деревянных, вероятно, лишняя пара валторн, арфы и, как кажется, мужской хор. Боюсь, что к осени не кончу. Для Лядова не пишу ничего.

Темы мои таковы:

I —Дьявол:

тут же небольшой сопровождающий мотив:

2 — Человек:

важные фразки:

Это почти весь мой мелодический материал; в музыке я доехал до заклятий Дьявола; сейчас на сцену выезжает рычащее зверье, затем ураган, а молчание еще не придумал. Конец тоже намечен. Во всей пьесе не будет ни одной светлой ноты — Мрак и Ужас. Что получится не знаю, пока довольно однообразно и уныло. Очень прошу меня побаловать каким-нибудь манускриптом.

Ваш Н. Мясковский

Завет мой Вам: пишите сложно, это Ваша стихия. 32. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

6 июля 1909 г., Сонцовка

Lieber Kola.

Я ни минуты на Вас не «дулся» за Ваш гнусный поступок касательно моей симфоньетты. Я отлично понял Ваше невменяемое состояние, Ваше отвращение от всего и ко всему — и ни чуточки не обиделся. Я только решил до времени переждать и Вас не трогать, пока Вы не отойдете. А теперь позвольте объяснить Вам, что принято называть интермеццом. Интермеццо — это отрывок для отдыха, а потому оно должно быть, во-первых, просто, а во-вторых, не длинно и не пестро, чтобы не заставлять слушателя напрягать внимание, чтобы он мог отдохнуть; особенно, когда интермеццо попадается между такими двумя частями, какими будут мое скерцо и мое анданте. Этого я, кажется, и достиг. Что же касается до кусочка

ц-а-ц-а, то эта самая цаца мне так нравится, что я ее целиком помещу в финал; если не два раза.

Моя первая часть вышла очень хорошенькая и даже тонкая, вторая и четвертая части написаны до половины и с большим риском, но с красивой партитурой, а финал будет измененной первой частью. Всего будет около 110 страниц партитуры.

V сонату Скрябина (=совершенствованную IV) я очень люблю. Я даже хочу ее выучить наизусть. Но только ее сплошная болезненность в течение 19 страниц, в конце концов, утомляет и приедается, мне кажется, соната слишком растянута и теряет форму. Конец разработки очень хорош, но высшее место по подъему — исступление последней страницы, estatico. Напечатали ли «Экстаз»?

Вы решили начать Ваше «Молчание»?—Что ж, молчите. Тема не хороша, но темы хороши, особенно человека и улитка

Дьявольское урчание в басу я не понимаю. По-моему, все подобные урчания одинаковы.

Впрочем, последнее мнение поверхностно.

Пожалуйста, немедленно вышлите партитуру моей симфонии. Мне надо ее просмотреть и поправить на случай Воронежа1. Рецепт упаковки такой: симфония кладется между двумя листами толстого картона, который со всех 4-х сторон превосходит ее на один сантиметр, и затем переклеивается бандеролькой. Скатывать в трубку безусловно воспрещается. Интермеццо Вы так укатали, что оно теперь положительно ни на что не похоже. Меня бросает в слезы при виде его. Ну, не сердитесь, дуся, желаю успеха в обете молчания, до свидания.

Преданный Вам Свободный Художник П-в

1909

О, пишите! 33. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

11 июля 1909 г., Петербург

1909—11/VII

Дорогой Серж, очень жалею, что в упаковке Вашего Intermezzo последовал Вашему же примеру, впрочем, я был уверен, что Вы его перепишете. С Вашими доводами о простоте и необременительности согласен, впрочем, мне вся пьеса и теперь и тогда нравилась своей идилличностью и ясностью, но с пристрастием Вашим к эпизодам «цаца», как Вы его величаете, я никак не могу согласиться, по-моему, это просто плохая музыка и очень грубая, и я убежден, что если Вы за нее держитесь, то только потому, что в ней необычайно новая и смелая (по-Вашему) гармония, а по-моему, это не более как клякс в характере самых неприличных пошлостей безумного Рихарда1. И что Вы желаете это поместить в финал — не делает Вам чести, ибо даст мне повод ядовито обвинить Вас в отсутствии фантазии, или мягче — в недостаче ее. Я уступаю Вам — пусть Intermezzo имеет скверный эпизод, но заклинаю всеми красотами Скрябина, не портьте финала. Теперь жду от Вас всего, что уже написано, но чтобы не было злостных обвинений, присылайте сами по хорошему способу. Очень жажду Andante и Скерцо.

Я не могу никак вспомнить, о каких дьявольских урчаниях Вы пишете, если только это не главная тема, которая проходит через всю пьесу, то это просто вода, которой я разбавляю кое-какие промежутки и действительно бесцветно. Я опять недели с полторы ничего не пишу — не клеится, хотя дошел до фужистой бури, так что осталось, собственно, не много, но как-то надоело: не могу писать в городе — скучно. Посмотрите, хорошо ли я изобразил вопли болотного зверья:

— все это закрытыми тромбонами и трубами — кажется мерзко?

Симфонию вышлю немедля — как скоро достану картон (задали задачу!). Нет ли у Вас какой мелочи? Пришлите. Кстати, проглядывая ноты, увидел Брамса — и сгорел от угрызений совести. Чтобы впредь не испытывать гнета, вышлю свой долг в Вашу Сонцовку, так что не удивляйтесь и не обижайтесь за подобную щепетильность. У меня голова стала совсем дырявой. Жду.

Ваш Н. Мясковский

34. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

12 июля 1909 г., Сонцовка

Через сколько т пишется симфоньетта? Я упорно пишу ее через одно т, но все ж меня начинает брать сомнение.

Можно ли тромбону давать ? Ведь обыкновенно партию басового тромбона играет тромбон теноровый, который этого ми-бемоля играть не умеет. Тема Andante:

Сегодня попались темки из Вашей симфонии. Мне они ужасно понравились. Осенью начну перекладывать симфонию на 4 руки1. Впрочем... знаете, переложите Вы к осени хоть первую часть Вашего детища, только первую часть! Мне ужасно хочется поиграть ее в 4 руки.

П.

Немножко помирился даже с 1-й заключительной партией, а 2-я ..заключительная партия — великолепная.

1909

35. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

18 июля 1909 г., Сонцовка

Lieber Kola.

На днях Абрашка прислал письмо1, что разругался со своим антрепренером и уехал из Воронежа. Извольте радоваться!

С одной стороны будто и хорошо, потому что теперь не надо сломя голову досочинять симфоньетту, но с другой стороны неизвестно, когда я теперь услышу лепет моей милой девочки. Во всяком случае, пользуясь случаем, я ее теперь отложил в сторону и уже неделю, как ей не занимаюсь. Сочиняю разные мазурчики да этюды для Винклера 2.

Посылаю первую часть симфоньетты. Верните обратно. Писать на партитуре строго воспрещается, разве в особо важных местах и то не более двух слов.

Ваше зверское рыканье,— в музыкальном отношении ничего не представляет, но, когда я воображаю инструментовку и настроение, оно мне чрезвычайно нравится.

Брамса, пожалуйста, сюда не присылайте. С этим капиталом мне здесь нечего делать, и придется везти его обратно в Петербург.

А Цаца в финале все-таки будет. Право же, в угоду Вам, я очень хочу найти ее скверной, но все мои старания напрасны — Цаца мне нравится еще больше.

Кстати, безумный страус приедет зимой в Москау и будет махать своими тварями3. Может, заглянет и к нам?

Ваш П-в

1909

36. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

20 июля 1909 г., Петербург

Mio Caro*, симфоньетта — всегда почему-то обозначалась именно так, как и всякие галльские уменьшительные, так что уж снизойдите до двух т. Я рад, что Вы, наконец, оценили хоть что-нибудь в моем бедном обездоленном детище, так много мною любимом. Но насчет разыгрывания в четыре руки и не помышляйте — это подготовить выше моих сил. Кстати о mi . Сколько мне известно, 3-й тромбон всегда басовый, причем это можно иногда даже встретить в партитурах (то есть обозначение): я их теперь играю во множестве. Если же опасаетесь, напишите так:

и все будет ясно, и все опасности устранятся.

Мое «Молчание» меня погубит; дошел до молчания и оказалось, что все проекты ни к черту не годятся. Почти все остальное потом. Будет около 150 страниц партитуры. Опять неумеренно много. Я очень жалею, что Вы бросили самую 1-ю тему andante — она была чудесная.

Н. Мясковский

* Мой дорогой (итал.). 37. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

28 июля 1909 г., Петербург

28/VII 09

Обожаемый Серж, получил Вашу симфоньетточку и спешу выболтать свои впечатления1. Общее впечатление от этой части самое приятное: свежо, весело, грациозно, местами даже пикантно, слушаться должно легко и с приятностью; если финал будет такой же, то я опять жалею, что в него войдет цаца (саса). Из частностей мне нравятся следующие: 1)—первая тема до параллельных трезвучий (тут, мне кажется, что нисходящая гамка могла быть Вами гармонизована интереснее); 2) —кусочки из второй темы:

и все этому подобные; 3) — все заключение до разработки; 4) — в разработке мне нравится все начало вплоть до кусочка 2-й темы — «росо animando» и местечка:

обращенная тема очень мило звучит; к сожалению, конец разработки довольно бесцветен, он приходится на такую музыку, в которой нет ни пафоса, ни maximum’a веселья, а только пустые трезвучия — это жаль, ибо страдает форма, из которой выбивается гвоздь, самый подход к началу приятен. Из недостатков отмечу следующие (конечно, нужно считать, что я сужу с нарочитой строгостью, ибо иначе мое мнение не имеет никакого значения): 1 — недостаточный, чисто музыкальный интерес уже упомянутых трезвучий, кроме того, начало

2-й темы — это последнее — бесцветно; 2 — отсутствие хорошей вершины в разработке- от этого страдает форма; 3 — некоторую неряшливость голосоведения — это относится больше всего к бесконечным сплетениям в разработке; дополняющие голоса там в значительной степени и иногда досадно случайны. Вы знаете, такие штуки очень неприятны — для просто слушателя они, конечно, незаметны, но для специалиста, который в силах разобрать и отличить случайное от сознательно и хорошо обдуманною, такие промахи имеют то последствие, что лишают вещь обаяния артистичности. Это особенно важно в отношении такой вещи, как Ваша Симфоньетта, ибо она рассчитана на малые средства и классический оркестр, а потому и требования к ней — классической чистоты и тонкости работы. В партитуре я кое-где отметил знаком ведение септимы вверх, когда, по-моему, это не только не вызывается необходимостью, но, мне кажется, даже вредит впечатлению, так как септима, будучи подчеркнута задержанием квинты, очень привлекает внимание не только к себе, но и к разрешению. Я, по крайней мере, всегда разрешаю этот аккорд так:

или так:

Последнее как раз и представляет Ваш случай, и, насколько я рассмотрел, ничто не мешает разрешить именно так.

Кое-где в партитуре я все же осмелился сделать пометки, ибо Вы многое можете прозевать при обведении чернилами. Старался я, по возможности, выписывать на отдельные листочки, которые Вы найдете в партитуре. В общем, я все же скажу, что эта штука мне очень нравится, и я с удовольствием готовлюсь ее послушать. К мазурке Вашей2 надо привыкнуть, она очень мила, хотя кварты совсем не новы, я знаю такой же вальс у киевского Яновского. Требование об исполнении довольно для меня трудно выполнимое, но все же я разобрался.

Всего лучшего.

Ваш Н. Мясковский

Штучку возвращу скоро, хочу еще поиграть.

38. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

31 июля 1909 г., Сонцовка

Lieber Kola.

Был крайне обласкан Вашей похвалой симфоньетточке. Когда Вы бестактно-искренне изругали мою бедную интермеццю, я совсем в себе разочаровался, хотел бросить писать всякую «веселенькую» музыку и, следуя Вашему завету, остановиться на одной громоздкой, к которой Bu заблагорассудили найти меня способным. И только зная, что Ваше первое мнение всегда неосновательно, я ограничился лишь тем, что несколько дней пробыл в отчаяньи, а затем снова принялся за свое.

Касательно Цацы, Вы несправедливы. И откуда у Вас набралось, столько злобы, что Вы даже изменяете себе и пускаетесь в неприличные остроты!

В первой части Вы правильно заметили, что вершины в ней нет. Нo теряет ли она от этого? Благодаря своему характеру и величине, она, мне кажется, может быть как полоска кружев — ровной, без бугров и без вершин.

Нисходящие квинты должны в оркестре ползти очень мило. Я не думаю, чтобы это место представляло пустоту. Начало побочной партии суховато, но отнюдь не бесцветно. Вы к нему еще привыкнете.

Спасибо за Брамса, напрасно его прислали. Да на каком основании Вы прислали 5 рублей, если он стоит 4? Не будете ли добры сообщить, по скольку процентов Вы присчитали?

Недавно откопал сонату № 2 (f-moll)1. Соната очень мила. Я ее переработаю и осенью покажу Ляде.

Ваши темы продолжают нравиться. Приехав в Петербург, обязательно переложу первую часть на 4 руки2. Мне хочется хоть чем-нибудь отблагодарить Вас за то, что Вы так любезно и, главное, так охотно» переложили мою бедную емольку3.

А что Ваше «Молчание»? Неужели Вы и впрямь... замолчали?

Прощайте, завтра уезжаю дней на 10 в Ессентуки, где моя маменька лечит свой ревматизм.

Ваш Пркфв

Пишет ли Вам что-нибудь Захария?

1909

39. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

9 августа 1909 г., Петербург

9/VIII 09

Дорогой Серж, не писал Вам давно, надо думать потому, что заленился в некоторых отношениях, сегодня же заленился пуще, а потому развлекаюсь писанием писем.

Какой Вы, однако, оказались лукавый; после того, как я разбранил Вашу «Интермеццю» (что, впрочем, все же в некоторой части вполне справедливо), Вы мне писали, что это Вам сошло как с гуся вода, а теперь проговорились о каком-то отчаянии. Последнее меня очень удручило; неужели же Вы такой слабый, неуравновешенный и малоталантливый (в своем мнении) музыкант, что Вам нельзя ничего сказать неодобрительного, а надо лишь все огулом выхваливать, как я поступаю, например, с Саминским и Кобылянским. Зная мое отношение к Вашей Музе, Вы могли бы с меньшим огорчением относиться к моим на Вас нападениям, потому что в основе их лежит не пустое критиканство и (о удивление!) даже не профессиональная зависть, а исключительно желание видеть в Вас, по меньшей мере, русского Вагнера (по общему его значению), а для этого Вам нужно многого остерегаться — пуще всего малодуманья (пока — потом у Вас, при работе, образуется привычка скоро и много думать), а этот недостаток часто у Вас проскальзывает — больше в мелочах или в таких нарочных простотах, которые нередко попадаются в Вашей по заказу простой музыке, но отнюдь не «веселенькой», к которой Вы так же, быть может, способны как и к другой, хотя, конечно, Ваша сила в большом. Относительно сухости и бесцветности для музыки, я полагаю, что это синонимы, ибо результат воздействия на чувства один и тот же — безразличие, а в большом количестве — скука.

Расчет Брамса следующий: 4.80 — стоимость, 20 копеек на чай привозчику, а ежели пожадничали, то считаю Вас должником (а небольшой — всего 4).

Вашу неблагородную колкость насчет емольки отклоняю, Вы не должны были ее от меня требовать — к осени она была бы готова. За мою же семольку заранее превозношу Ваше мужество и неустрашимость — она очень скучна, хотя и мое любимое дитя. Наброски «Молчания» я кончил еще в июле, теперь же отделываю детально — черепашьим шагом: по 5 тактов в день — иначе с оркестровкой просижу до Нового года. Длинная штука вышла и нудная, хотя теперь всеми силами сокращаю.

Веселитесь и пишите.

Ваш Н. Мясковский

Б[орис] Степанович] З[ахаров] — сгинул.

40. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

24 августа 1909 г., Сонцовка

Н. Я. Мясковскому, Пбг. 24 авг. 09

Lieber Kola.

Оказывается, что я прокавказился гораздо дольше, чем предполагал. Когда я приехал, Ваша уважаемая письмография уже ждала меня. Симфоньетта тоже. Зачем Вы зачеркнули джюокозу? Это даст мне повод подумать, что Вы совсем не поняли духа пьесы. С остальными же Вашими достопримечаниями, вероятно, соглашусь. После поездки я не то обленился, не то отвык от симфоньетты, но только она пока не движется вперед, и лень даже поиграть написанное. Заканчиваю переделку Первой части ефмольной сонаты. Получается великолепная соната, которую я даже думаю пустить по миру под ор. 1.

Вы, композитор, очень нелюбезны относительно своих творений. За все лето Вы не прислали мне ни единой ноты, и Ваше «Молчание» остается для меня загадкой. Если Вы не хотите присылать кусочков «Молчания», то, наверное, есть какая-нибудь мелочь. А я недавно вспоминал Ваш последний романс, где кому-то очень хочется спать, но тем не менее он предпочитает окаменеть, с шикарным каноном посередине и шикарными аккордами в конце1.

Не откажите побывать в консерватории и основательно разузнать, когда Есипова намерена начать свои занятия. Мне это очень важно, ибо от этого зависит день моего возвращения в Петербург. Я надеялся на Боречку, но его, видно, проглотили средиземные итальянки.

Addio*.

1909 П-в

41. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

3 сентября 1909 г., Петербург

Дорогой Серж, был в консерватории и видел Есипову — на экзамене, а Ахрона в коридоре; последний сообщил, что занятия у Есиповой начнутся 10-го. Верно это или нет, не сумею Вам сказать. Больше никого не видел, ни Захарова, ни Виноградова, так что проверить Ахрона не мог. Занятия у Лядова начнутся, вероятно, не ранее 23-го (последний теоретический экзамен).

Теперь о жиокозе. Я зачеркнул не все слово, а лишь то, что из выписанного слова делало джиокозу вместо жиокозы.

Не знаю, с какими примечаниями Вы согласились, но думаю, что, по обыкновению, только меня обнадежили.

Приезжайте скорее.

Н. Мясковский

42. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

9 сентября 1909 г., Сонцовка

Lieber Kola.

Вы, по обыкновению, делаете любезность до половины. Вашим сообщением о том, что Есипова начнет 10-го, Вы меня перебудоражили вдребезги, но оперли этот слух на слова Ахрона, а всем известно, что

* Прощайте (итал.). такое Ахрон. Есиповой я послал письмо1, сам приеду 22-го, а семья 30-го. Все это из-за поганой Вашей писульки, за которую я все-таки очень Вас благодарю. Если успеете до 19-го, то черкните мне разок, лучше открыткой. Адьо! Скоро приеду. За лето сделал, кажется, очень мало. Дай бог, к отъезду кончить 4 части симфоньетты и 4 этюда Винклеру2.

Ваш Пркфв

1909

43. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

13 сентября 1909 г., Петербург

Очень жаль, что Вы так поняли мое сообщение, lieber Serghen*: если я и спросил Ахрона, то только потому, что он все время вертелся около Есиповой и, следовательно, кое-что знать наверное мог. 10-го я заходил в консерваторию и видел Захарова и других учеников маститой профессорши и узнал, что и она была также. Так что Ваши упреки — злая напраслина, и я, вследствие этого, очень скучаю без Вашего общества. Всего лучшего, а также легких угрызений совести.

Ваш Н. Мясковский

44. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

5 ноября 1909 г., Петербург

1909

Lieber Kola, если Вы интересуетесь пластикой, то можете насладиться в пятницу вечером в Малом зале, в 8 часов: «Оберон», «Рогдана и симфония Шуберта под управлением Канкаровича, Штеймана, Прокофьева и Орлова 1.

До свидания. Я кончил вторую часть симфоньетты, чего и Вам желаю.

45. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

9 декабря 1909 г., Петербург

Lieber Kola, пожалуйста, не забудьте о среде. Захватите 7-ю Глазунова, Дюка, бурлески и еще чего-нибудь вкусненького1. Жду также слова для хора2. У меня окромя Пушкина да Апухтина ничего нету.

Ваш Serge

* милый Сереженька (нем.).

Открытка С. С. Прокофьева от 14 марта 1908 года

Открытка С. С. Прокофьева от 5 ноября 1909 года 46. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

31 декабря 1909 г., Петербург

Lieber Kola, вместо того, чтобы писать, что Вам он «очень нужен». Вы могли б объяснить, почему именно он Вам нужен, ибо это моим очень интересует, — и объяснение я считаю за Вами. Адрес его: Стремянная, № 19 или 20, словом, если идти от Владимирского, то по правой стороне. Далее во двор, в левый угол 1.

Кончаю фоньетту2. Пока не кончу, не буду встречать Нового года. Вышло 160 страниц.

Ваш П-в

1909

47. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

16 января 1910 г., Петербург

Lieber Kola, не заглянете ли Вы ко мне в понедельник вечерком поиграть в 4 руки? Обещал быть Николаев, Захаров, кажется, надувает. Прихватите III симфонию Глазунова, Доместику1 и еще что-нибудь вроде симфоньетты Регера — дать поиграть Николаюшке.

Кек живет там, где я говорил, но пьян.

Всего хорошего!

Прокофьев

48. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

29 января 1910 г., Петербург

Ангелочек, ввиду того, что я пишу еще хор, то меня очень интересуют те слова, о которых Вы как-то упомянули. Второй хор должен быть в более живых темпах 1.

П-в

Где Вы были вчерась?

49. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

10 февраля 1910 г., Петербург

Lieber Kola, фаготист сказал: сурдины на контрафаготе не употребляются, но звучит пиано и без того. Октава будет звучать хорошо и достаточно пиано.

Addio. Счастливой дороги, Serge!

С. П-в

Коль будет свободная минутка, вспомните о хоре, дружочек! 50. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

23 февраля 1910 г., Петербург

Lieber Kola. Вернулся из М[осквы]4, постаравшись сделать все возможное для Вашего «Мадригала»2. Обещали спеть его на апрельской выставке. Большое Вам спасибо и за Ваше внимание ко мне (только, вероятно, настройщик перепутал адрес и попал в чью-нибудь другую квартиру, но не мою...). А пока — привет Вам.

П-в

1910

51. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

До 26 февраля 1910 г., Петербург

Дорогой Серж,

быть может, я Вами возмущен еще более, нежели настройщиком. Приехать 4 дня тому назад и ни разу не мелькнуть перед моими жадными очами — это, по меньшей мере, бессовестно. Я до сих пор не имею никаких положительных сведений о Вашем выступлении. В течение трех дней покупал московские газеты и только в одной нашел отчет, да и та Кашкина (правда, благоприятный, но невероятно старческий, прилагаю его)1. Надеюсь, что Вы покажетесь на моем горизонте, хоть тогда, когда окончите Ваш хор.

В настройщике я не виноват, так как заходил к Бернгарду, оставил Наш адрес с соответствующими инструкциями, но так как настройщик мне был назначен определенный, то когда этот заболел, они не решились послать другого. Теперь же я у них больше не был, так как предположил, что Вы уже настроили Ваши клавикорды.

Желаю всего лучшего.

Когда Вы мне дадите Скерцо из симфоньетты — я скоро смогу его переложить, а потом Adagio.

Ваш Н. Мясковский

52. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

6 марта 1910 г., Петербург

Lieber Kola, приходите в воскресенье вечерком постучать на пианофорте. Обещали быть еще некоторые приятели из разряда надувал, но... Не надувайте же Вы.

П-в

1910 53. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

7 марта 1910 г., Петербург

Lieber Kola, если Вы еще не ушли, то захватите с собой II симфонию Скрябина, симфонию Танеева и еще что-нибудь интересное. Если же Вы ушли уже, то не надо.

1910 П-в

54. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

От 4 до 9 апреля 1910 г., Петербург

Ненаглядный Колечка, пойдемте сегодня на «Гибель богов» 1 — это великолепнейшая опера. Умоляю Вас, не откажите мне в этом удовольствии. Кресло № 401, в 15 ряду, начало в 7½ часов. Если Вы не пойдете, то глубоко меня опечалите. А «Гибель богов», право, стоит послушать, Вы ведь давно не были на Вагнере. Чудесные горны и прекрасный конец.

Итак, значит идем; отказ не принимается.

1910 Весь Ваш С. Пркфв

55. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

26 июня/8 июля 1910 г., Териоки

Дорогому Колечке привет из Териок. Сиверский адрес утерям. «Сны» кончены1, но к великому огорчению они совершенно не имеют времени съездить на Сиверскую2. Обнимаю Вас нежно и крепко.

П-в

56. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

2/15 июля 1910 г., Териоки

Дорогой цыпленочек, 8 июля я буду в Петербурге, а 9-го вернусь в Териоки. Черкните мне на Бронницкую и поедемте вместе девятого, только не очень поздно. Я так не сомневаюсь, что Вы приедете и искренне этому рад.

Итак, до 9-го! «Сны» пойдут в Москве под управлением Купера1. А за неписание II симфонии2 Вам еще нагорит при свидании.

П-в 57. С. С. ПРОКОФЬЕВ —H. Я. МЯСКОВСКОМУ

5 августа 1910 г., Сонцовка

Lieber Kola, как Вам, вероятно, уже известно из «Нового времени», отец мой скончался 23 июля. 27 июля был похоронен, 30-го я еще раз заглянул в Териоки, 1 августа мы выехали из Петербурга, а 3-го приехали сюда. Новостей пока никаких нету, кроме разве того, что мне телефонировал Боречка за несколько минут до моего отъезда из Петербурга: Зилоти прислал мои «Сны» и в сопроводительном письме1 говорит, что очень интересуется последующими моими сочинениями, считает меня очень талантливым и пр., и пр., — но «Сны» играть, конечно, не будет. И дурак! Теперь я усиленно налег на Купера, а Борюся начал переложение «Снов» в 4 руки2.

Шлю искренний привет.

Пишите!

Ваш С. Пркфв

Почтовое отделение Андреевка, Ек[атеринославская] губ.

1910

58. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

13 августа 1910 г., Петербург

13/VIII—10. С. Петербург

Дорогой Сереженька,

очень был обрадован, получив Ваше письмо, и такое свежее.

О кончине Вашего отца узнал совсем случайно, когда вернулся в Петербург 3 августа, до этого у меня не было в руках ни одной газеты; Вы знаете, что я Вас всей душой люблю и потому мне нет смысла говорить о моем сочувствии в Вашем горе, Вы и так должны быть в нем уверены.

Последние дни надеялся увидеться с Боречкой, телеграфировал ему на дом, но он на Рубинштейновский конкурс не приехал1, так что я теряю надежду его увидеть и играть с ним Ваши «Сны». Зилоти я теперь понял — ему нужна рекламная новинка, а вовсе не хорошая или интересная музыка. «Пляска поганых», «Танец амазонки»2 и тому подобные крикливые безделки — вот его пища, и я отчасти рад, что услышу «Сны» не у Зилоти, в том, что я их услышу, я ни минуты не сомневаюсь. На мое письмо он мне ответил3, как я считаю, дерзостью. Сказал, что рад будет играть следующие opus’ы, но с этим надо повременить, так как, если я сам нахожу в нем недостатки (которые я считаю устранимыми!), следовательно, вещь не может за себя постоять, а первое впечатление самое главное, то он не хочет портить мои первые шаги. Забота похвальная, но не слишком ли назойливая, мне, слава богу, не 12—15 лет, когда меня можно было бы водить на помочах. В конце концов, я его оправдываю, так как его дело коммерческое, но дерзостей во всяком случае не прощу.

На этих днях я совсем прикончил свой кватуар4, финальная фуга вышла с многочисленными фокусами — каноны, каноны и каноны, по, к сожалению, бесцветно по модуляции и не вполне законченно, хотя последнее может быть и обманчиво, так как я ее ни разу не играл вполне связно. Квартет, в общем, получился ретроградный, так что надо приниматься за симфонию5 и немножко себя реабилитировать. Я рад толi. ко, что сделал кое-какие технические приобретения.

Ну, дорогой друг мой, желаю Вам всего лучшего, кончайте скорей Ваш концерт6, уж я о нем разблаговестил.

Ваш Н. Мясковский

Не попробуете ли со «Снами» к Кусевицкому? Как только приедет отец, я постараюсь сойтись с Крейцером, быть может, тут тоже что-нибудь выгорит, к тому времени переложение, надо думать, будп готово.

59. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

19 августа 1910 г., Сонцовка

Lieber Kola, на днях намерен окончить и прислать Вам партитуру новой моей пьесы, величиной со «Сны», но с более скромной партитурой1. Уж не знаю, понравится ли Вам она или нет, но только сама по себе она такова, что не имеет претензии кому-либо нравиться. Названия ей еще пока не совсем придумано; что скажете Вы? О моем концерте Вы напрасно растрезвонили (или как Вы там говорите: разблаговестили). Пока я ровно ничего не сделал, и чего доброго по окончании оркестровой пьесы сяду за какую-нибудь мерзость, а концерт отложу до осени. От меня всего можно ожидать.

С Кусевицким Вы, пожалуйста, сцепитесь: он нужен не только как игратель, но и как издатель.

Очень рад, что Вы кончили с квартетами и приметесь за оркестровую музыку. Только, знаете, Вы напрасно посылаете все три квартет па конкурс2: те два и без того возьмут премию. А Эдварда поберегли бы до будущего года3.

1 сентября уеду на Кавказ (адрес: Сухум, дача Смецких), но Вы мне постарайтесь написать еще сюда, а уж рецензию на «штуку» шлите туда.

Крепко обнимаю Вас. Борюся был на конкурсе четыре дня — видно, Вы не были.

Ваш С. П.

Учу Бетховена «Аврору». Почему она «Аврора»? 4

1910 «Осеннее», op. 6 *.

60. С. С. ПРОКОФЬЕВ — H. Я. МЯСКОВСКОМУ

24 августа 1910 г., Никополь

Lieber Kola, совершенно неожиданно уехал на 5 дней в Никополь, к сеньору, которому посвящена соната ор. 1 1, а посему оркестровая пьеса несколько запоздает к Вам. Обнимаю и винюсь, но пьеска премилейшая — утешит Вас.

С. П.

* «Осеннее», ор. 6.— позднейшая приписка рукой Н. Я. Мясковского. 61. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

4 сентября 1910 г., Петербург

4 сентября 1910 г.

С. Петербург

Дорогой Сержинька,

получил сегодня Вашу пьесу; играл раза три; за мной переложение в 4 руки, если Вы не настоите, чтобы делал его Ваш обожаемый Борюся1. Кроме шуток, я пребываю в большом удовольствии; по тем наброскам, которые Вы мне раньше прислали, я составил о пьесе не очень выгодное мнение: показалось грязно и черство и... несвежо. Сегодняшнее впечатление совсем противоположное во всем, что не касается грязи— место с 6-аккордами в середине довольно беззастенчивое, не думаю, что оно будет очень плохо звучать, но что немножко покакофонит, это наверное (вроде начала «Фейерверка»2). Я не говорю, что мне не нравится, а только констатирую факт. В общем же и в частностях эта пьеса мне нравится, пожалуй, даже больше «Снов»; безнадежный холодно-печальный колорит выдержан изумительно. Начало превосходно, дальше колыхания — ползучие с вкрапленными духовыми фразками грязновато, но чудесно; середина ползучая тоже хороша, 6-аккорды так себе, хотя неплохи, Largamente — пышно и хорошо, дальше опять все хорошо. Относительно самого конца, хочу Вам посоветовать следующее:

отмеченный звездой аккорд попробуйте сделать так:

а то очень неприятно после долгого B-dur’a сразу ми минор; впечатление не то, что Вы сделали нарочно так, а будто просто не выпутались из затруднения. В этом же такте и следующем бас-кларнет имеет по письму , а не так ли: ? Зилоти объявил программу концертов — ни абонементы, ни экстренные не интересны, немного интереснее камерные. С моими квартетами вышла чепуха; помните срок был 15 октября? Сегодня мне сообщили, что срок 1 сентября, хорошо еще, что 2 квартета у меня были дома, я сейчас же их водворил на место — они приняли, так как это произошло по их ошибке; ну, а третий — только что начал расписываться на партии и выйдет по Вашему, что он пролежит до будущего года, хотя это жаль, так как он поспел бы и к 1 сентября и шансы его наибольшие: вариации везде имеют успех, что и надо было ожидать, так как это типичная школьно-сладостная дрянь. Пьесу Вам не верну, так как Вы должны скоро приехать. Как только набросаю 1-ю часть симфошки, сейчас же переложу Вашу штуку.

Инструментовку Вашей пьесы я посмотрел еще недостаточно пристально, так что очень увесистого мнения не составил.

Всего лучшего. Глазунов написал фортепианный концерт!

Н. Мясковский

62. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

7 сентября 1910 г., Долинская

Lieber Kola, сообщаю Вам «радостную» весть: РМИ вернуло мне сонату и этюды1 с соответствующим печатным бланком, которых у них заготовлено сотни. Но если они хотели поразить меня в сердце, то, безусловно, ошиблись точкой: я только что продал велосипед и фотографию, и по приезде в Петербург немедленно издаю оба опуса, помимо всяких Иваныванычей2. Выехал в Сухум. Что редко пишете: пришло от Нас всего одно письмо. Узнайте, ангелок, немедленно в консерватории об А[нне] Н[иколаевне] Е[сиповой] и напишите. Вообще же собираюсь приехать 26-го.

Ваш С. П-в

63. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

12 сентября 1910 г., Сухум

Сухум-Кале. 12 сентября

Lieber Kola, спасибо, что похвалили и обласкали новую мою пьесу. Я был очень польщен этой похвалой, хотя до некоторой степени и рассчитывал, что пьеса Вам понравится. Когда переложите в четыре руки, поблагодарю Вас еще раз.

26-го собираюсь быть в Питере. День пробуду в Москве, а потому, так числа 22-го, упакуйте мою пьесу, а также и «Сны», которые Вам должен доставить Борюся, и пошлите их в Москву: надо будет кой-кому показать 1.

Адресуйте так: Москва, почтамт, до востребования, мне. Я предъявлю паспорт и получу.

Очень прошу Вас об этом.

Как Вы думаете об названии пьесы? 2

До скорого свидания.

Желаю успеха в симфонии. Новостей музыкальных никаких нет. Лениво пописываю концерт. Глазуновским концертом крайне заинтригован; гораздо больше, чем Вы могли бы предположить.

1910 Ваш S.P.

64. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

22 ноября 1910 г., Петербург

Lieber Kola, прилагаемый обгрызок называется контрамаркой. Едва достал три штуки. 18-й ряд № 400, начало в 8½ часов. Не забудьте захватить свисток для сонаты 1. Прощайте.

1910 S.P.

65. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

26 мая 1911 г., Москва

Дорогой Сереженька, обстоятельства сложились так, что я не вернусь в Петербург ранее четверга; нельзя ли все же с Вами увидеться, поезд Ваш идет, наверное, не очень рано, а до часу или двух я буду сидеть дома. «Сказку» пришлось отложить на вторник, 31 мая, так как оказались не готовыми партии1. Дирижер Сараджев прекрасный, отличный музыкант, хорошая техника, большой темперамент и превосходили музыкальность. Так что я очень жалею, что Ваши пьесы здесь не пойдут. У них программа составлена действительно очень полно и плотно, и я воочию убедился, насколько трудно делать какие-либо изменения, а, главное, Сараджев так весь расхватан, что у него вовсе нет времени для просмотра и учения чего-либо не приготовленного заранее. Но так как я обладаю изумительным красноречием, как только речь заходит о Вас, то я его заставил страшно жалеть, что он слишком поспешно согласился вернуть Вам ноты по требованию Глиэровой тещи2. И если бы Вы могли их прислать еще раз теперь, покуда я здесь (то есть до среды 1 июня), то я ручаюсь, что они пойдут, конечно, только не симфоньетта, а 2 ма леньких штучки. Ведь у Вас есть партии «Снов», а для «Осеннего» потребуется не так много времени, чтобы расписать, я так Вас расписал, что Вы, мол, самая самейшая наша надежда, и они теперь все тут (то есть Сараджев, Держановский и еще иные) жаждут Вас слушать и играть. Если бы Вы прислали «Сны» и «Осеннее» пока я здесь, я бы докончил свою миссию, и они бы пошли во что бы то ни стало3. Оркестр у него превосходный и с Сараджевым в прекрасных отношениях. Рассчитываю увидеться с Вами в четверг.

Н. Мясковский

Москва, 26/V 1911

Остоженка, Штатный, 1, Конст[антин] Соломонов[ич] Сараджев.

66. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

27 мая 1911 г., Петербург

27 мая 1911

Lieber Kola, не могу Вам передать, каким ароматом повеяло от Вашего письма... Тем специфическим ароматом, который совершенно непроизвольно издает композитор в те моменты, когда его нотные фолианты воплощаются в звуки. Настолько, что меня так и шатнуло по направлению к Москве, — я едва не поддался обольстительному искушению выехать в понедельник и провести в Москве вторник. Но если я даже в полночь выеду обратно в Питер, то — вернуться в среду, а в четверг тронуться в Сухум, было бы дико, — ждать же мою мать в Москве до пятницы совсем смешно: и мне пришлось убедиться в невозможности услышать Вашу «Сказку». А услышать ее мне гораздо интересней, чем Вы могли бы это предположить.

Ваши заботы о моем потомстве не только умилительны, но прямо-таки изумительны. Такого рвения я не ожидал даже от Вас! Посылаю «Осеннее» и «Сны». Надеюсь, что в моем отсутствии, но под Вашим светлым руководством, г. Сараджев разберется в них без труда. Коль он разобрался в «Сказке», то мои простушки он сыграет одним пальцем.

Пока прощайте; до четверга. Еще раз спасибо за заботы. Желаю Нам услышать в «Сказке» все, что в ней написано — и получить полное у/кшлетворение от Вашей вещи.

Ваш С. Пркфв

Примечание.

Если, паче чаяния, мои вещи ублагонавозятся в этот сезон, то для меня самое удобное время: 2—5 июля. Сообщаю это на всякий случай. 67. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

11 июня 1911 г., Сухум

Lieber Kola, сижу в Сухуме и старательно сочиняю «Маддалену»1. Работа идет быстро и легко, а прилежание мое не имеет границ: каждый день я не менее пяти часов сижу над «Маддаленой».

Проездом через Москву, послал Сараджеву партии «Снов» и письмо, где благодарил его за любезное согласие играть мои «Сны» 29-го, соглашался с 29-м и добавлял, что если ему безразлично, то для меня удобней время от 10 до 20 июля. На мою настоятельную просьбу отмстить мне в Сухум, письма еще не последовало. Впрочем, сюда мне до сих пор ни одна душа не написала; очень уж далеко. От Канкаровича тоже ни звука. Так что, буду ли я среди лета на Севере или нет не знаю.

А пока, всего хорошего. Пишите о Ваших делах. Прилагаю темы.

Ваш С. П.

11 июня 1911

Маддалена

Дженаро.

68. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

23 июня 1911 г., Петербург

23/VI-1911. СПб.

Дорогой Сереженька, извините, что не писал, несмотря на полученную от Вас музыку. Все время с лихорадочностью сидел над 2-й симфошечкой, даже остался из-за нее на лишнюю неделю в городе; вчера, наконец, поставил точку, а завтра уезжаю в трущобу. Штучка вышла на славу — главным образом финал, adagio послабее, даже много, но и в этом есть 2 недурных места. Все 2 месяца деревни уйдут на оркестровку симфоньетты1 и отделку, а может быть, и инструментовку симфонии. Что значит Москва! В полторы недели я сделал то, чего не мог высидеть 6—7 месяцев, причем получилось вовсе не поверхностно, как 1-я часть, а как следует. Кстати, о Москве: отзывы были очень благоприятные2, слегка выругали, но только под соусом «отметил недостатки в надежде и т. д.» Лучше всех написал Л. Сабанеев в «Голосе Москвы». Разругал здорово, особенно за несоответствие с сюжетом и петербургские приемы письма, но все очень дельно. Не посылаю Вам, так как единственные, бывшие у меня экземпляры послал своему зятю3, а больше из Москвы, несмотря на обещание, не получил. Когда будете в Москве, поприветствуйте от меня Сараджева, Держановских.

В присланных Вами темах я не нашел одного, но очень, на мой взгляд, существенного — вокальных тем; неужели Ваши персонажи будут все время речитативить — ведь это уже устарело! Я считаю идеалом оперного письма Корсакова в Февронии, если только в Вашей штуке есть тенденция, то она другая — это жаль. Затем меня поразило, что почти все темы поступенного склада (диа и хрома)—мало гибкости. Больше мне нравятся обе вторые и Маддалена и Дженаро. Впрочем, сейчас по отрывкам судить трудно, можно быть уверенным, что выйдет нечто сильное, но также, наверное, непрактичное, для чего консерваторская сцена будет несомненно закрыта. Если бы Вы знали, дружочек, как я рад, что кончил консерваторию4, только теперь почувствовал, какой гнет с меня спал, а уж, кажется, я ни от кого там не зависел — психология. До свидания, дружочек, желаю Вам веселиться вчетвером с Вашими кровавыми героями. Если вздумаете написать о Москве, и «Снах», и «Осеннем», пишите в деревню, я там буду до 20 августа: ст. Сиверская, Варш[авская] ж. д., деревня Батово, дача М. Аксеновой etc.

Ваш Н. Мясковский

Вышла из печати «Жар-птица» Стравинского — чудесно!

Конец симфонии

Все, кому я играл коду в целом, находят, что прибавить ничего» нельзя, вполне заключительно. Играл сестре, Крыжановскому и Боречке Захарову!

69. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

7 августа 1911 г., Кисловодск

Кисловодск. 7 авг. 1911

Lieber Kola, в Вашей сонате1 я разобрался. Это — очень хорошая вещь, которую я выучу и включу в мой концертный репертуар. Я уже и теперь играю ее довольно бегло. Безусловно в ней есть такие места, под которыми я на Вашем месте не решился бы поставить свое авторское имя, но тем не менее общее впечатление от вещи прекрасное. Она вполне фортепианна (за исключением некоторых мест в финале) и в этом отношении представляет последующий шаг в глазуновском способе фортепианного письма. Недостатками сонаты я считаю: I — невероятную перегруженность всей вещи и 2 — злоупотребление низкими регистрами (большой и малой октавами). И то и другое особенно назойливо в финале, вследствие чего он становится прямо-таки неприятным.

Теперь о некоторых частностях. Первая и вторая части вполне корректны. Желательно несколько переделать связующий их эпизод, начиная от

следующим образом:

Далее пять тактов по-старому и затем:

В третьей части мне не особенно нравятся сладковатые начало и подход к репризе. Эта часть по материалу слабей остальных. Кроме того, недостатком придется, пожалуй, считать однообразие движения во всей части —ми. В финале главную партию я сделал бы так:

выкинув re и fa в басу. Далее, место

звучит прескверно. Гораздо лучше, как оно у Вас, кажется, раньше. Например, так:

Затем: плохо звучит в медленном и неисполнимо в быстром темпе:

Тактом поздней не будет звучать ясной имитацией триолька:

He особенно нравятся мне пассажи:

и

Зато чрезвычайно хорош и фортепианен органный пункт на до в конце хода. Форма разработки мне не нравится; она состоит из двухкратного повторения длинного эпизода. Кому это нужно? — длинно и скучно. Далее в разработке, вместо:

надо:

и еще дальше, место:

можно сделать пышнее:

Финальный ре мажор очень пышен, но совершенно не подготовлен.

По мере изучения сонаты, накопляются еще кой-какие мелкие предложения об изменениях. Но об них при свидании.

Недалеко от нас — в Пятигорске — поселился С. И. Танеев, Я довольно часто с ним вижусь. На днях намерен сыграть ему Вашу сонату. Фугу2 я уже показывал между делом, и она была одобрена.

Всех благ.

Ваш С. П.

Ребровая балка. Дача Ушаковых.

70. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

12 августа 1911 г., Батово

12/VIII—1911—Батово

Милое заботливое создание с Ребровой балки, чрезвычайно признателен Вам за Ваши невероятные хлопоты с моим бедным толстым и нудным детищем; рассмотрев Ваши точные и тщательные замечания, я не могу с уверенностью сказать, многими ли из них воспользуюсь: надо сперва выслушать; у меня сейчас нет в руках черновика, так что я не могу примерить Ваши варианты, но на первый взгляд мне показалось следующее: 1 — связующий эпизод по Вашему рецепту может оказаться нестильным, особенно с нисходящими терциями; 2 — расширение замирания там же, имеет raison d’être*, хотя это мелочь, которая проходит незамеченной; 3 — облегчение главной темы финала едва ли приемлемо, так как изменит характер темы, мое представление — таинственно-зловещее предостережение (р — pesante); 4 — разбитые аккорды я слышал звучащими не очень скверно, мне такой рисунок кажется интереснее, хотя звучность больше нравится того var[iante], который Вы предлагаете и который был раньше. Я думаю, что и это может выйти, если уверенно и сильно акцентировать глав-

* право на существование (франц.). ную ноту и быть осторожным с педалью; 5 — место хода, неисполнимое в быстром темпе, исполнимо в среднем, как и нужно, и все имитации выходят, через некоторое время Вы это услышите сами; 6 — в ненравящихся Вам пассажах обратите внимание на оттенки силы — очень важно, а на музыку не обращайте внимания, я знаю сам, что это дешево; 7 — разбитые аккорды в разработке подходят под пункт 4; 8 — перед концом разработки одно опышнение мне по вкусу, хотя я сыграть его сносно не могу; 9 — перед кодой сделайте огромное Largamente с огромной силой, тогда не будет очень неожиданно. Общие замечания Ваши очень ценны и, кажется, верны; хотя я знаю, что финал несмотря на свою перегруженность и «низменность» на слушателей производит лучшее впечатление из всех частей; я сам не слышал, судить не могу, но от 5 человек слышал это. И вообще, я его ценю выше всего прочего, несмотря на некоторую квадратность разработки. Между прочим, когда будете его играть, подложите в этом месте побольше жару (то есть треску и скорости), тогда ничего — это я пробовал. А в общем, дружок мой, я Вас лобызаю в припадке благодарственной чувствительности, но (о, неблагодарный!) все же немного дуюсь. Где отчет об исполнении «Осеннего»; на этой дурацкой Сиверской я не мог достать ни одной московской газеты; в «Музыке» захлебываются от необычайной деятельности Сараджева, но никак не пишут о музыке без кавычек. Ну, и Вы должны понимать, что я огорчен, ничего не зная об «Осеннем», которое моей чувствительной душе дороже «Снов». Итак, я жду.

После 9 июля я никаких не имею известий также о Борюсе, но это в его стиле, так что я не волнуюсь. На этих днях я прикончил оркестровку своего Дивертисмента 1 — кажется, вышло звонко, хотя немного пестро; кое в чем не уверен, например:

могут ли Celli играть это pizz[icato] в очень быстром темпо и хорошо ли это. Вообще буду с Вами совещаться, уж не обессудьте. Теперь впопыхах соорудил небольшую виолончельную сонату (2 части) 2, хотя от первой части (Andante) имеется только вступление и тема, но дня через 3 кончу все. А по приезде в город отделаю, так как теперь успеваю делать только наброски, ибо еще попутно учу Танеевский гори зонтально-подвижной контрапункт3, вертикальный я немного проштудировал в прошлом сезоне. Осенью буду серьезно еще раз работать и Вам советую тоже — и пикантно и чрезвычайно полезно; да не только полезно, а прямо необходимо.

Получили ли Вы мое сухумское письмо? Мне интересно, что Вы думаете о финале моего финала.

Addio, mio саго! *

Всего приятного.

Ваш Н. Мясковский

18 августа я уже в городе. За Танеева на Вас дуюсь!

71. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

20 августа 1911 г., Кисловодск

Н. Я. Мясковскому Кисловодск

в Пбг. 20 августа 1911

Lieber Kola, полученные мною Ваши возражения на мои замечания о Вашей, посвященной мне, сонате1, весьма любопытны. Часть вполне основательна, другую часть я отношу насчет отсутствия черновика. Подробно поговорим при свидании, тем более, что накопилась еще уйма мелких замечаний, которые я позволяю себе нотабенировать карандашными крестиками на полях.

Конец Вашей симфонии2 я довольно много играл, но не могу еще сказать о нем мнения: с одной стороны, будто он и вполне заключителен, но с другой стороны — страшно заканчивать длинную вещь неопределенным аккордом.

72. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

26 августа 1911 г., Кисловодск

Н. Я. Мясковскому 26 авг. 1911

в СПб.

Lieber Kola, не писал Вам об «Осеннем» 1, потому что совсем забыл о том. — «Осеннее» прошло во всех отношениях удовлетворительно. Рецензий сам не видал. В течение недели заканчиваю милую «Маддаленочку» и еду в Петербург.

До скорого свидания.

1911 П.

* Прощайте, мой дорогой! (итал.).

73. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

21 марта 1912 г., Петербург

Lieber Kola, если я до сих пор ничего не узнал о «Карнавале»1, то по той причине, что все это время лежу в инфлуэнце.

Если будете писать в Москву, то намекните им, что было бы недурно сыграть мою симфоньетту2. Желаю Вам всего хорошего, и боже избави Вас от инфлуэнцы!

S. Р.

1912

74. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

31 марта 1912 г., Петербург

31/III 1912

Дорогой Сережа, извините, что не отвечал долго; ждал ответа москвичей. Они ответили ни два, ни полтора, то есть, что хотя играть симфоньетту затруднительно по причине малости места (у них меньше концертных дней, чем в прошлом году), но если материал будет под рукой, это будет легче сделать; другими словами, хотят, чтобы Вы симфоньетту прислали, но категорически исполнения не обещают. Если Вы на другое что-либо не рассчитываете, то пошлите материалы, когда же я буду в Москве, я на них лично воздействую еще, и, надеюсь, что мне повезет. Относительно же сроков нужно будет выбрать что-нибудь в июне–июле и августе; в мае у них все уже набито. Кстати, они прося тематический анализ концерта 1, и, вероятно, понадобится и симфоньетты. Как Шуман?2 Если будете в консерватории, не узнаете ли, приехал ли Штейнберг. Черкните мне.

Ваш Н. Мясковский

75. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

1 апреля 1912 г., Петербург

Lieber Kola, я все еще вожусь с проклятым плевритом и про Шумана могу узнать во второй половине недели, когда, надеюсь, меня выпустят из дому. Благодарю Вас за хлопоты с неудачливой Ньетточкой1, посылать ее в Москву пока не буду, а темы концерта пришлю Вам на днях.

Занимаюсь сочинением токкаты2 и пересочинением «Снов».

Обнимаю Вас. С. П.

1912 76. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

15 июня 1912 г., Ессентуки

Ессентуки. 15 июня 1912

Милый Колечка, сегодня Вы, по-видимому, выехали или приехали в Москву, с чем Вас и поздравляю.

Я занимаюсь партитурой «Маддалены», пишу не особенно торопливо, четыре прозрачных странички в день, но зато с истинным наслаждением: не партитура — а прелесть, конфетка шоколадная, да еще с дорогим ликером внутри. Зато клавир — размерзейший. Во-первых, его никаким образом не сыграешь, даже при участии носа и хвоста; во-вторых, он не звучит: то слишком резко, то наоборот тупо; в-третьих, у меня особенные чернила, которые расползаются в кляксы и изводят меня до черта.

Концерт учу1. На моем ессентучном пианино не хватает B H C, так что пару пассажей при всем желании выучить нельзя. Впрочем, это ерунда. А 25 июля я играю вполне определенно, и ни в какой другой день, кроме этого; доложите, пожалуйста, их превосходительствам, что я, во-первых, кланяюсь им, а во-вторых, то, что выше сказано. Жду от Вас сперва короткой писульки, а затем длинного письмища (после симфонии) по адресу: Е[ссентуки], Вокзальная, дача Кирш. В ожидании же обнимаю Вас нежно.

Serge

77. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

6 июля 1912 г., Москва

Дорогой Сережа, извиняюсь за позднюю короткую писульку. Сижу без передышки над проклятыми партиями: пишу, проверяю. Здесь, конечно, за 3 месяца ничего не успели сделать. Мораль — все делать самому. Хорошо, что Ваши партии делаются не здесь. Симфония пойдет 11-го1. Вы играете 25-го, но К. С. Сараджеву все же хочется посмотреть партитуру Вашу.

Приветствую.

Ваш Н. Мясковский

78. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

До 10 июля 1912 г., Ессентуки

Милый Колечка, спасибо, что наконец откликнулись и решили плюнуть мне открыткой. Я сейчас в таком же положении, как Вы, когда Вы мне писали: корректуры 1200 страниц: концерт и симфоньет та. Чистое горе! Через пять дней вышлю Константину] С[оломонови]чу партитуру и партии концерта. Я писал позавчера Вл[адимиру] В[zладимировичу]1 с просьбой протелеграфировать мне крайний день, и который я должен явиться в Москву. Спросите его, получил ли он и ответил ли. Желаю Вам восхищаться цисмолечкой и жду подробностей о ней. Сообщите, как зовут Асланова по имени и по отцу.

Ваш С. П.

За эти полтора месяца ровнешенько ничего музыкального не сделал. Плачьте надо мной!

1912

79. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

10 июля 1912 г., Москва

10/VII 1912

Дорогой Сережа, беру на себя смелость сообщить, что первая репетиция к концерту 25 июля1 произойдет в понедельник 23-го. Сомневаюсь, чтобы в этот день пробовали Ваше концертино. Еще будут играть симфонию m-me Вейсберг. Асланова зовут Александром Петровичем. Да, всего репетиций 3: понедельник, вторник и среда. Симфонии моя звучит местами складно. Заключительный аккорд хорошо расположен и довольно убедителен.

До скорого свидания.

Ваш Н. Мясковский

80. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

15 июля 1912 г., Ессентуки

Ессентуки. 15.7.1912

Миленький безысходно-одинокий Колечка, сегодня я из-за Вас разорился на 22 копейки. Отрадно, что мой титулованный одноименец оказался таким вдумчивым понимателем Ваших Schoepfung’ов*. Сабанеев же вновь оказался идиотом; я уже предвкушаю его чириканья обо мне.

Собираюсь на Север; голова разламывается пополам от корректуры. Впрочем, сегодня кончаю эту мразь и вместе с партитурой посылаю представителям концертов в «maison publique»2.

Догадались ли Вы уже послать мне длинное письмо?

Жду его с чрезвычайностью. Прощайте.

S.

* Произведений (нем.). 81. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

12 августа 1912 г., Харцызск

12/VIII 1912

Привет милому Колечке с (из?) Харцызска. Ваш «Аластор» 1 довольно беззастенчиво пристает ко мне всю дорогу. Хорошая тема.

S.

82. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

17 августа 1912 г., Кисловодск

17 авг. 1912

Милый Колечка! здесь, в Кисловодске, очень ничего: тепло и светло. Каждое утро хожу в аптеку и занимаюсь. Пианино приличное, комната уютная, никто не мешает и лекарствами не пахнет. По части сочинительства мой выбор пал на «Сонату ор. 14»1, сочиняется бойко и даже прирастает пятая часть. Для того, чтобы вернее получить от Вас ответ, избираю насильственный способ переписки. Пишите же!

Serge

83. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

20 августа 1912 г., Петербург

20/VIII

Милая Сережа, к чему такие сильные приемы? Я и так хотел черкнуть, но Вы забываете одно — бездну впечатлений у Вас и безотрадную пустыню здесь. До сих пор не получил от Асланова нот; напишите мне его1 адрес. О Вашей сонате ор. 14 я уже начал чуточку благовестить, но пока осторожно без особых фактических данных. Что Вы работаете именно над ней, меня всего более утешает. Проторчав некоторое время в Петергофе, я, наконец, тоже засел и, кажется, сдвинул «Аластора» с мертвой точки, сделав на одну из его тем десятки контрапунктических упражнений, которыми кстати и не воспользовался! Главная партия готова. Побочная вытанцовывается.

Всего хорошего.

Ваш Н. Мясковский 84. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

28 августа 1912 г., Кисловодск

28.8.1912

Милое Kolo, имею честь поставить Вас в известность, что соната ор. 14 сегодня закончена; 2½ части даже переписаны начисто.

В Петербург приеду 9 сентября утром. Если хотите еще раз написать мне, то адресуйтесь: Кисловодск, Российская, 10, кв. Рузских. Мне.

85. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

26 января 1913 г., Петербург

Очень был рад получить от Вас, милый дружочек, весточку. Против обыкновения отвечаю. Напрасно Вы удрали так стремительно: во-первых, упустили «Петрушку»1, который оказался еще более восхитительным, чем в партитуре, а еще — потеряли такое незаменимое удовольствие, как слушание Метнера. Я пришел к убеждению, что это колоссальный талант и самой крепкой и дорогой марки. Его последняя соната (e-moll)2 — шедевр; одно из наиболее содержательных и выдающихся сочинений современности. «Аластор» родился и готовится к мерному — четверорукому3 крещению. Всего лучшего.

Ваш Н. Мясковский

26/I 1913

86. С. С. ПРОКОФЬЕВ—Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

До 10 марта 1913 г., Петербург

Миленькому Колечке имею честь почтительнейше препроводить сей билет в надежде видеть его (Колечку) на концерте1. Кажется, у меня есть лишняя Чухонская партитура; если хотите, она будет к Вашим услугам.

S. Р.

1913 87. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

5 мая 1913 г., Петербург

Дорогая Сережа, будете Вы у меня в среду 8-го или нет — немножко терзаться? Не позвоните ли мне откуда-нибудь для осведомления, чтобы я мог осведомить и г-на Асланиди. Я не знаю, есть ли у Вас телефон, так как номер нигде у меня не записан. Потрудитесь чуточку, ангелок! Всего лучшего. Между прочим — подсунул Юргенсонщику свою виолончельную сонату 1.

Ваш Н. Мясковский

88. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

31 мая 1913 г., Вержболово

Вержболово. 31.5.1913

Переезжая границу российскую, шлю Вам, мой ангел, прощальный привет1. Был в Павловске, мучился, слушая глазенгофскую «Саломею» и вспоминал Вас, следя за формой его VI симфонии2. Показывал толстому Шуренку мои концерты: 1-й и нечетные части 2-го3. Наконец-то их степенство кое-что оценили: логику и технику и то, чего сами не имеют («живость темперамента»), но ужасающе диссонирующая музыка осталась им по-прежнему невдомек, хотя и изволили вызваться приехать в Павловск 2 августа4. О Беляевских концертах Сашка сказал, что, во-первых, он больше не председатель, во-вторых, надо представлять партитуру в сентябре в Совет, в-третьих, он предупреждает, что он, Сашка, самый левый в Совете, так что...

Словом, было когда-то передовое учреждение, а теперь — Митрофаньевское кладбище!5

РМИ сообщило мне, что очень интересуется моими дальнейшими сочинениями, а потому «Сны» и баллада6 поехали со мной в Париж.

Мой адрес:

Paris, 156. Boulevard Malesherbes. M-me Guyonnet. Prière de remettre à Mr. S. Prokofiew.

Асланов играет Вас 25 июня и просит Вас приехать на репетиции. Юрасович будет 28-го7, а «Сны» — 2 августа.

Обнимаю Вас и жду писем.

Ваш Сергуся 89. H. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

3 июня 1913 г., Шмецке

Дорогой Сережа, спасибо за письмушки; одно из них меня ждало, когда я еще только собирался ехать на дачу, задержавшись Стравинскими бреднями, другое же я получил в самый разгар дичайшей скуки, вызванной сумасшедшим холодом, которым были разукрашены первые дни моего пребывания в благословенном комарином болоте Шмецке. Так Вы пролили бальзам в мою угнетенную душу в наполовину съеденном обиталище. В настоящее время я напропалую хвастаюсь Вашим Митрофаньевским кладбищем, не выдавая, впрочем, себя за автора. Если верить тому, что мне говорили о Беляевском жюри весной, быть может, не лишено будет смысла, если Вы пошлете в сентябре в их совет какую-нибудь партитуру? Худо, что Российцы опять корчат из себя какую-то невинность, а одновременно с самой торгашеской развязностью печатают «священную белиберду» Стравинского (не с моей точки зрения, — по-моему, это просто несколько бедно по изобретению, изрядно дико, но местами и совсем недурно) и его же японские романсы1, которые декламированы с такой восхитительной прямолинейностью, что слова можно спеть с правильными ударениями, только если всю историю передвинуть на 1/8 влево. Вообще, все это довольно забавно, но если напечатано, то только в соображении больших доходов, так как противоречит даже самым снисходительным принципам. Между прочим, на днях получил письмо от Яворского2, где он оповещает, что если у меня или у Вас есть что-нибудь камерное, что нигде не предполагает сыграться в Москве, то он предлагает прислать это ему. Думаю, что Вы можете направить к нему виолончельную балладу. Теперь могу Вас немного облегчить: если вздумаете еще пописать мне, пишите только Эстл[яндская] губ., так как Петербургская осталась как раз за рекой Наровой. Жаль, что я здесь не буду в августе, а то я бы Вас сюда затащил, в общем, здесь недурно, хотя людно и комарино. Вы меня очень огорчили сообщением, что симфония пойдет 25-го, придется раньше уезжать.

Всего хорошего. Желаю веселиться.

Ваш Н. Мясковский.

3/VI 1913. Шмецке

90. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

3/16 июня 1913 г., Париж

1913

Милый Колечка, сегодня я приехал в Париж и пребываю от него и большом удовольствии. До сих пор он мне представлялся либо в виде точки на географической карте Европы, либо в виде города, по среди которого стоит Эйфелева башня. На самом деле он много интереснее.

Привет. СП.

Открытка куплена в Германии, где по поводу XXV-летнего юбилея императора продают Вильгельмов на каждом углу.

91. С. С. ПРОКОФЬЕВ—Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

11/24 июня 1913 г., Лондон

Лондон. 11/24 июня 1913

Милый Колечка, был я в Париже в дягилевских балетах1, и вот Вам мое мнение. «Петрушка» до последней степени забавен, жив, весел, остроумен и интересен. Музыка — с массой движения и выкриков — отлично иллюстрирует малейшие детали сцены (точно так же как и на сцене очень удачно иллюстрируют мельчайшие фразки оркестра). Инструментовка прекрасная, а где надо препотешная. Но теперь о главном: есть в балете музыка или ее нет? Чтобы сказать да — так нет; чтобы сказать нет — так да. Несомненно, что в балете не одно место, где музыка прямо хорошая, но огромная часть его модерный рамплиссаж. Однако в каких случаях он пользуется рамплиссажем? Вообще, когда допустим рамплиссаж? (если вообще он допустим). Мне кажется — в местах служебных или скучных, вызванных неудачным сценарием. А Стравинский? Он в самых интересных моментах, в самых живых местах сцены пишет не музыку, а нечто, что могло бы блестяще иллюстрировать момент. Это нечто есть не что иное, как рамплиссаж. Но раз он в самых ответственных местах не может сочинить музыки, а затыкает их чем попало, то он музыкальный банкрот. И если можно согласиться, что Стравинский пробивает новую дверь, то пробивает он ее маленьким, очень острым ножичком злободневности, а не большим топором, который дал бы ему право на звание титана.

«Жар-птицу» и «Нарцисса» я не слыхал. «Дафнис» скучен и водянист, снотворен, когда дело касается поэзии, и смешон, когда дело доходит до драмы или движения. Если он имеет успех, то благодари прелестно поставленной сценической части. Флоран Шмитт со своею «Трагедией Саломеи» просто безвкусен. «Шехеразада» поставлена пышно и в удачном соответствии с музыкой. Постановка «Карнавала» скучновата и неизобретательна. Инструментовка производит забавное впечатление, вообще удалось недурно, кроме мест мелкой фортепьянной техники. Половецкие танцы из «Игоря» всегда приятно послушать.

Ну, вот, мой ангел. Я на пять дней в Лондоне — посмотрен, великобританскую столицу. Очень был рад Вашему письму. Очевидно, мои письма в «комариное болото» все-таки доходят, а то я хотел уже писать по садовому адресу. Концертом — позор, тоска! — еще не занимаюсь, но с будущей недели засяду рьяно2.

Всего хорошего, пишите на бульвар Malesherbes.

Ваш СП.

92. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

20 июня/3 июля 1913 г., Руая

Royat. 20 июня 1913

Миленький Колечка, Вы получите это письмо в период исполнения Вашей симфонии1. Опять она исполняется в конце [и]юня, опять я нахожусь на другом конце света и должен довольствоваться отзвуками исполнения, а не самим исполнением. Очень жалею о том, и прошу подробно сообщить, как она прошла, и как отнеслись публика и пресса. Я теперь застрял в Руая, достал пианино и погрузился в g-moll’ный концерт, решив выучить его залпом. Кажется это удастся, потому что я сижу над ним не менее 4-х часов в день, и скачки уже начинают выходить.

У меня к Вам большущая просьба: мой ангел! по дороге в Павловск или из Павловска зайдите к моему швейцару (I рота, 4, подъезд Глазной лечебницы), спросите у него, нет ли мне или маме писем, заберите их, положите в конверт и пошлите мне сюда, чем премного обяжете Вашего покорного слугу. (Если будут какие-нибудь печатные объявления, которые часто присылают всякие магазины, то их конечно, пересылать не надо).

Мой адрес: France. Auvergne. Royat. Grand Hôtel des Sources.

Получили ли из Лондона мое «особое мнение» о балетах, слышанных мною в Париже? Если Вы писали мне на m-me Guyonnet, то не смущайтесь, что я оттуда уехал; она мне перешлет.

Обнимаю Вас и извиняюсь, что моею навязчивою просьбой заставляю Вас модулировать из поэтичного cis-moll’a в прозаичную глазную лечебницу.

Ваш С. Пркфв

93. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ-С. С. ПРОКОФЬЕВУ

До 5 июля 1913 г., Петербург

Дорогой Серж, на Вас обижен г-н Держановский, за то, что быв В Париже на разных спектаклях, Вы не желаете своими пикантными впечатлениями поделиться с соотечественниками в достаточно публич ной форме1. Что Вы об этом думаете?! При письме сем посылаю Вам все, что удалось найти у Ваших швейцарцев; как видите, тут более всего «Музыки». Ежели желаете знать об исполнении моей симфошки2, то читайте дальше. На первых репетициях это был сумбур, на последней начали разучивать, во время концерта все позабыли, и была такая чепуха и фальшь, что не приведи бог. У Асланова вообще очень слабы струнные, но когда они притом еще не знали музыки и не понимали ее, то, конечно, в итоге ничегошеньки не вышло, хотя по темпам все шло бойко и остановок не было. Успех был крошечный, но гораздо больше, чем в Москве3. Газетчики — прелестны. Глубокомысленны и смехотворны, особенно мил Бернштейн, так мило состривший о «безумии» Вашего концерта в прошлом году4. Про меня он написал следующее5: после 50-минутной трескотни и пальбы в оркестре, заключительный удар в барабан (sic!) знаменовал собою, вероятно, самоубийство героя пьесы! Чудесно, правда?! Милее всего, что никак они все не могли сговориться о моем происхождении: я и москвич, и ученик Лядова, и, наконец, «польский модернист»! Вообще все это было бы забавно, если бы не такое противное исполнение.

Ну, всего хорошего, мой ангел; спасибо, что пописывали; продолжайте в том же духе, а то я теперь в городе очень один. Поклон Марии Григорьевне. Всего лучшего.

Ваш Н. Мясковский

Между прочим, я хочу Вашу «Маддалену» демонстрировать в Москве. Держановский говорит, что надо что-нибудь с ней попробовать сделать. Вы мне ее дадите?

94. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

9/22 июля 1913 г., Женева

Женева. 9/VII

Миленький Коленька, утомленный непосильными занятиями, черпаю отдохновение и силы в недельном путешествии по прекрасной Гельвеции. Скоро буду на 1-й роте и прижму Вас к моему сердцу.

СП.

95. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

26 июля 1913 г., Москва

Миленький Колечка, Держанов[ский] говорит о камерном вечере1 как о деле решенном и хочет, чтобы Баллада и Ваша чельная соната были посланы на август в Кисловодск (до востребования Евсею Яков [левичу] Белоусову). Взваливаю это действие на Вас и прошу маму вручить Вам Балладу. Держанов[ский] ждет Вас в Москву и, по-видимому, к себе в пустую квартиру; на мою петербургскую сплетню о дорогих костюмах и отсутствии денег для проживания в Москве, он ответил, что деньги для этого и не нужны, хватило бы на проезд. «Мадд[алена]» имела успех у Д[ержаиовского], С[араджев] отсутствовал, страдая спазмами в животе.

Просил моих переписчиков обращаться к Вам. Один — Гурьев принесет партии скрипок и альтов2 (всего 6). Другой — Васильев: 2 флейты, 2 гобоя, 2 фагота, 4 валторны, 2 трубы, 4 тромбона, литавру, 2 виолончели и 2 контрабаса. Кларнеты я переписал сам. Партитуру желает иметь Асланов (Тарасов пер., 4, кв. 4). Кажется, адрес верен.

Обнимаю Вас и жду письма в Гурзуф.

С.П.

96. С. С. ПРОКОФЬЕВ—Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

27 июля 1913 г., Ялта

1913

Приветствую милого Кукулечку из Ялты, куда сегодня прибыл в полном здравии и чрезвычайном довольствии. Сейчас сажусь на катер • Гитания» для следования в Гурзуф.

С.П.

97. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

До 3 августа 1913 г., Петербург

Мой милый друг, имею честь сообщить Вам следующее: партии концерта переписаны и лежат у меня; по-моему, Вы слишком мало заказали струнных партий, не будет ли жиденько звучать Павловский оркестр. Итак, партии получены и оплачены. Далее, похитив Вашу балладу, которую я должен был послать в Кисловодск, я усмотрел в ней отсутствие отдельной виолончельной партии, затем получил письмо от Держановского1 с категорическим приказанием (не от Вас ли идущим?) отдать балладу в переписку, переписанное послать Белоусову, а оригинал привезти в Москву. Благо подвернулся переписчик, я так поступил. Переписка обойдется, вероятно, рубля 3—4, причем, если окажется, что расход произведен мной против Вашего желания, потеря будет возмещена. Партитура концерта будет мной свезена Асланову, я этого не сделал сразу, так как думал проверить партии, но оказалось, что времени как раз теперь нет: асафьевский балет2 ужасно много отнимает, да и финал мой собственный тоже3. Но зато партитуру Вашу я все же успел проглядеть и, сознаюсь, пришел в дикое восхищение от концерта как в целом, так и в частностях; если мне не отказывает мое чутье, думаю, что и звучать будет почти все прекрасно, и лучик всего скерцо. Но есть штуки, о которых мы с Вами еще поговорим (их очень мало). В общем же, по-моему, это классический концерт по ясности форм, сжатости мысли, и определенности, выпуклости изложения. Темы превосходные; финальную мелодию я, несмотря на дырявость своей головы, зазубрил наизусть. Вообще, когда я вчера ночью Ваш концерт читал (уже лежа), я все время бесновался от восторга, вскакивал, кричал, и, вероятно, если бы имел соседей, сочтен был бы за сумасшедшего. Вы просто ангел! Как только я хорошо поумнею, сейчас напишу об Вас — вообще огромную статью.

Теперь, если Вам понадобится меня о чем осведомить или так просто, то я буду в Москве с 7 августа. Остоженка, Троицкий, 5. Ну, я, кажется, о деле сообщил все, и восторг излил. Всего хорошего.

Ваш Н. Мясковский

Асланов, по-моему, Вас нагло надул: 2-го у него концерт4 с такой программой, что едва ли легче, нежели Ваш концерт: 5 симфония Глазунова, «Макбет», «Розенкавалер» и кусок из «Фёйерснот» Р. Штрауса!

Партии обошлись 6—60+11 = 17 р. 60 к.

Виолончельную сонату я считаю так:

5 листов по 60 к. (партитура) = 3 р.

2 листа по 25 к. (партия) = 50 к.

—————

3 р. 50 к.

————————

Примерно всего: 21 р. 10 к.

Итого остаток: 8 р. 90 к.

98. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

5 августа 1913 г., Гурзуф

Миленький Колечка, спасибо Вам за Ваши радения о моих тварях и за классические похвалы концерту. Последние так меня ободрили, что я удвоил мои занятия им. (Вместо получаса, 1 час в сутки). Пианин стоит в проходной и огалделой комнате, а потому «Маддалену» я не делаю, иногда лишь вынимаю из чемодана, с вожделением смотрю на нее, черчу пару умных поправок и откладываю удовольствие до сентября. Купаюсь в море и солнечных лучах, играю в теннис и биллиард, очень доволен моим безделием. Оно продолжится до 15–17, после чего, не останавливаясь в Москве, проринусь в Петербург. А в Гурзуф Вы должны мне еще раз выплюнуть писульку. Прошу Вас поклониться Вл[адимиру] Владим[ировичу] и Константину] Соломоновичу.

Вас обожающий СП

5 августа 1913 99. С. С. ПРОКОФЬЕВ — H. Я. МЯСКОВСКОМУ

14 августа 1913 г., Гурзуф

Н. Я. Мясковскому, Гурзуф. 14 авг. 1913

в Москву.

Милый Колечка, не отвечаю Вл[адимиру] Владимировичу1, а адресуюсь к Вам, по причине боязни, что он не передаст нижеследующего: выезжайте-ка из Москвы не 19-го, а 18-го (вместе со мной), ибо 19-го Вы мне смертельно нужны в Петербурге, в доме Шредера. Я еду с севастопольским курьерским, отходящим от Курск[ого] вокзала в 11-55 вечера по петербургскому времени. Так как часть крымской публики следует до Москвы, то плацкарты можно достать всегда, особливо, если пораньше встать в хвост. Вл[адимиру] Владимировичу передайте мою благодарность за честь и объясните ему, что качество моей игры будет обратно пропорционально количеству. Во имя предстоящих авторских страданий, Вы должны объяснить последнее особенно красноречиво. Отчего бы все-таки первое отделение не вручить Захарову: аккомпанировать он умеет, а 2-ю сонату2 Вы ему посвящали уж, конечно, не как ценителю современной музыки.

Итак: 18-го в 11-55 вечера на Курском вокзале, непременно, а за сим да примет Ваш триумвират мой самый сердечный привет.

С. Пркфв

100. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

2 января 1914 г., Петербург

Дорогой Сережа, во-первых, позвольте пожелать Вам всего приятного в наступившем году, а во-вторых, позвольте передать не столь для нас приятную просьбу В. В. Держановского составить краткий тематический очерк Вашей сонаты (№ 2) 1: крошечную литературу и темки; сип последние он просит приспособить так, чтобы они подошли к формату «Музыки», то есть длина нотной строчки (с цифрами и т. п.) не должна превышать прилагаемой линии:

——————————————————————————————————

Приветствую!

Ваш Н. Мясковский

2/I 1914 101. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

9 апреля 1914 г., Петербург

Дорогой Сереженька, заклинаю Вас еще раз во имя Вашей баллады1, не оставляйте двойного нисхождения! Я еще раз об этом думал, представляя в идеальном исполнении, и твердо убедился, что нельзя его оставить: во-первых, исчезает форма, так как переходное становится чуть не главным, во-вторых, теряется очарование колорита и характера, ибо первый момент идет в несливающихся регистрах (и не дополняющих контрастом — слишком разобщенных), а второй уже не имеет той» сумрачного, зловещего спокойствия, в-третьих, новая редакция не находится в плане общего диапазона баллады — своей высотой слишком выскакивает, в-четвертых и главных, — так скучновато.

Вы меня ошеломили сообщением об Российском] издательстве. Найти нечто среднее между Чайков[ским] и Рахманиновым] вообще довольно неблагодарная задача, поставить туда мою Cis’ку2, значит, не иметь понятия ни о Чайковск[ом], ни о Рахманинове], если она все же действительно там, неужели в 8 месяцев об этом нельзя было догадаться; какой должен быть дурень этот Струве, хотя я начинаю подозревать, не Оссовский ли это, просто выслуживающийся немного перед Каратыгиным, хотя, впрочем, это сомнительно. Во всяком случае ясно, что в «совете» никто ничего не значит, кроме Струве, и он, собственно, за всех ворочает делами. Черт знает что такое. Но — пощадите балладу!

Ваш Н. Мясковский

102. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

10 апреля 1914 г., Петербург

Миленький Колюнчичек, после Вашего ухода я от многих (Медем, теоретики) слышал не порицания, а похвалы новому ходу в балладе. Звучность, преломившаяся в Ваших ушах в плохую, была найдена преинтересной. Но «скучноватость» меня уязвила, и я тут же в зале содрал наклейку, возвратив нисходящему эпизоду первоначальный вид. В таковом виде баллада завтра уезжает в Москву. Я полагаю, что помещение российцами Вашей циски между Ч[айковским] и Р[ахманиновым] следует понимать не в прямом смысле (иначе это вышло бы слишком нелепо), а в смысле гиперболическом. Это сравнение подчеркивает (забудьте о датах сочинения) значительную консервативность симфонии по сравнению с новыми романсами1. Употреблены же фамилии Ч[айковского] и Р[ахманинова], а не какие-нибудь иные, по причине некоторого родства Вашей симфонии со вторым автором по сумрачному настроению и с первым по ритмике (V симфония). Что ка сается до всемогущего Струве, то для выяснения его личности я приму поры (через Мещерских, у которых и я, и его брат бывают за своего человека. Брат служит на заводе и ничего в музыке не понимает). Сегодня последовательный Шуренок Зилоти вернул мне концерт2, интересуясь тем временем, когда я, «наконец, найду себя». Неужели я так прыгаю во 2-м концерте от одной крайности к другой, что не найти моей физиономии? Или же у него самого прыгает в глазах от чрезмерного обжорства пустозвучными французскими пряностями? В настоящее время концерт у меня выветривается для следования к Нашим друзьям на Кузнецкий мост.

Обнимаю Вас, Колечка, и желаю всего хорошего.

Ваш С. Пркфв

10.IV.1914

103. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

11 апреля 1914 г., Петербург

Дорогой Сереженька, во-первых, — примите мои гратуляции ко дню рождения, во-вторых, с приговором Медемов-теоретиков не согласен, так как беря момент в отдельности, он, быть может, и интересен по звучности (но и только), но не лежит в диапазоне баллады и несомненно длинен, а сам по себе, взятый без связи с балладой он, конечно, весьма мил, в-третьих, — Зилоти несомненный и абсолютный дурак и глухарь, в-четвертых, (повод письма) —у меня завтра (то есть и субботу) будет Асланов и хочет послушать все, что я ему предложу, не зайдете ли? Он будет между 6—7; смущает, что это Ваше обеденное время, если не сможете, потелефоньте сегодня или завтра утром, я попробую вытащить Асафьева.

Всего хорошего.

Ваш Н. Мясковский.

Мне хочется задеть Зилоти1, можно?

104. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

6/19 июня 1914 г., Христиания

1914

Миленький Нямочка, я проехал Стокгольм, Готский канал, Трольхетенский водопад и прибыл в Христианию. Григова родина и его компатриоты мне очень нравятся. Завтра пересекаю хребет и плыву в Англию1. Сутки не будем видеть земли.

Обнимаю Вас.

S. 105. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

19 июня 1914 г., Петербург

Сережа, сидя в Лондоне нечего ждать писем из России, тем более от одуревшего от службы, жары и беспрестанного строчения партитуры1 чиновника. Человек находится в центре всяческих сенсаций и не желает даже поделиться хоть крохами своих впечатлений! Извольте мне дать отчет о «Соловье», «Петушке»2 и ином интересном. Много ли раз успели облапошить Капабланку?3 С Вашего отъезда я решительно ничего не сделал благопристойного — мой ежедневный кошмар — партитура. Дошло до того, что вижу и слышу ее во сне, цапаюсь из-за нее со всякими музикусами (вчера, например, почему-то с Винклером, С коим я во сне чуть не подрался за то, что он без разрешения залез в партитуру и что-то там высмеял! Вот чушь!). Не удастся даже уехать на дачу раньше 25-го, и, естественно, придется принимать у себя maestro Юрасовского. Вы знаете, что он играет в Москве 10 июля?4 Он уверен, что все исполняемые авторы будут, сиречь я, Вы, Шеншин, вот-то заблуждается! Разве Вы ему обещали? Я, по крайности, категорически отказался.

Можете себе представить, какая канашка этот Захарий — после нашего совместного свидания бесследно исчез, так что я не могу вручить ему, с обворожительной любезностью присланный мне Грегуаром Юргенсоном, оттиск посвященной чучеле сонаты 5.

Как последнюю (для сего письма) новость сообщу Вам, что ко мне сюда приезжал Сараджини; мы беседовали усердно о «Маддалене» и решили, что, если она не будет готова хоть к ноябрю — это будет с Вашей стороны жестокое свинство. Ах, еще — Глиэр директор Киевской консерватории6 и полон планов, весьма имеющих касательство ко всяческим молодым русским композиторам. На днях приезжает сюда. Если до моего исчезновения на дачу, то постараюсь понять его планы.

Так как Вы, наверно, утеряли мой дачный адрес, если просто m-забыли его записать, то вот он: ст. Вайвара, Балтийск[ой] железной дороги, местечко Перьяс, дача Корбе.

Всего хорошего. Жду хорошего отчета.

Ваш Н. Мясковский

1914. 19/VI СПб.

Довольно бессодержательно, но я вчера слушал балладу Глазунова7 и заразился. Содержательного жду от Вас.

Н. M. 106. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

12/25 июня 1914 г., Лондон

Лондон. 25. июнь. 1914

Миленький Нямуся, Вы меня изъязвляете понапрасну, — я не писал, потому что до 9-го ехал, первую неделю ничего не успел повидать и ни с кем познакомиться, и только в течение второй кое-что накопилось, что и изливаю Вам.

Новость будущего дягилевского сезона: два балета: «Свадьба» Стравинского1 и мой балет2. Дягилева, очевидно, натаскали современники. Когда теперь меня с ним познакомил Нувель, то он прямо завел речь о балете. Я пробовал перевести на оперу и на «Игрока»3, по из этого ничего не вышло. В «Маддалене» не понравился сюжет. Итак: до августа включительно я занимаюсь симфоньеттой4, а мне делают русский балетный сюжет. В конце ноября я должен представить клавир (приблизительный), а в марте партитуру. Но Нижинский, который будет ставить балет, может уехать на рождество в Америку,— тогда он не поспеет поставить и разучить с артистами. Поэтому есть вариант отложить новый балет до сезона 1916, а в 1915 поставить балет из сюиты моих фортепианных пьес, которые я за зиму сынструментую. Наконец, вариант третий, специфически дягилевский, — поставить мой 2-й концерт, который его приводит в восторг. Но подобрать к нему сцену мудрено. В крайнем случае, я готов и на третий вариант, ибо он мне делает отличную пианистическую карьеру. На днях сюда приедет Нижинский, и мы втроем будем вырешать дело. Благодаря этим переговорам, я имею вход на все спектакли, которые идут с огромным успехом и на которые иначе трудно достать место.

«Петушок»5. Иногда бывает полная иллюзия (слово и жест), но стоит посмотреть на певца (в красных кафтанах по бокам сцены), как иллюзия надолго пропадает и никак одно с другим не свяжешь. Балет введен на каждом шагу (мамки во время сна Додона, свита Шемаханской царицы во время ее арии, много в III акте). Может, это и неплохо, потому что, если Додон будет просто лежать, а царица просто стоять, то выйдет скучнее. Костюмы нарядны, но шествие поставлено позорно бедно. Что до музыки, то вся сцена обольщения до крайности скучна, холодна и неизобретательна; Карсавина все время пляшет, выделывает чудеса, но не может встрепенуть засыпающего слушателя. Очень хорошо воет хор в конце. Вообще же впечатление на четверку с минусом.

«Мидас» (один акт) 6. Инструментовка интересная, музыка честная, сюжет солидный, Карсавина в роли нимфы очаровательна. Если «Мидас» сгорит или потеряется, или просто перестанет даваться, то никто этого не заметит. Он создан, чтобы оценить «Жар-птицу» и «Петрушку»7. Как ослепительны их краски в оркестре, какая изобретательность во всех заковырках и гримасах, как искренна эта изобретательность и как живо все это выходит! Я ни на минуту не поддался обаянию самой музыки. Какая там музыка! — одна труха. Но это так интересно, что я непременно пойду опять. Не удался Стравинскому конец «Жар птицы»: грубо, не торжественно и даже не очень звучит. Пляс поганых поставлен забавно: пока одни носятся, другие сидят на корточках и выделывают какие-то неприличные движения.

О «Нарцисе», «Соловье» и «Иосифе»8 в следующем письме. Хоти последние два я слышал из-за кулис, но урывками. Музыка «Иосифа», кроме всего прочего, написана, очевидно, наспех и до смешного бессодержательна. Автор дирижирует самолично. Это высокий, красивый, седой господин. Мясин — тихий, молчаливый юноша, случайно попавший в эту сутолоку.

Я каждое утро занимаюсь: пишу заново Ньетту, но не кончил еще первой части. Благодаря рекомендации Черепнина, получил отличное помещение для занятий у Брейт[копфа] и Гертеля. Все сочинения Ваши и мои имеются в этом магазине полностью. Я в большой дружбе с его директором Клингом.

Спасибо Вам за заботы о «Маддалене»; о да, она в Ваших руках, от них зависит дать ей жизнь. Ах Вы бедный, замученный родитель, ну, поздравляю Вас, если кончили симфонию. Она у меня отлично осталась в памяти, и я о ней высокого мнения. Это не комплимент. Отличная вещь.

Ну вот, Нямочка, пока прощайте и пишите.

Если захотите делиться моими сведениями с Держановским, то публиковать что-либо о моих переговорах с Дягилевым воспрещается.

Ваш С. Пркфв

Очень рад, что вышла Ваша вторая соната.

107. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

До 6 августа 1914 г., Кисловодск

Н. Я. Мясковскому

СПб.

Миленький Колечка, писал Вам из Лондона заказным, из Остенде простым, из Петербурга звонил по телефону, но все с одинаковым результатом или вернее — без него.

Где Вы? Я даже волнуюсь. Сражаетесь или пишете 4-ю симфонию?J Я жду от Вас вестей в Кисловодске на пострестанте *.

Ваш Серж

* poste restante (франц.) — до востребования. 108. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

6 августа 1914 г., Петербург

Обворожительный Сережа, по возвращении Вашем в Питер, не ищите меня здесь, я, увы, вне досягаемости — в городе Боровичи Новгородской губернии, во 2-й ополченской саперной полуроте, где состою и чине поручика. Вашего письма из Остенде я не получил, а все ждал продолжения из Лондона о «Соловье» и прочем. Купил себе «Соловья» и «Мидаса», и 2-ю сонату Рахманинова1, нашел все это скучным, нудным, до непристойности придуманным. Лучше всего все-таки «Соловей», но и убог же он по изобретению! Ежели надумаете мне черкнуть слово, направляйте его уже в Боровичи, ибо я туда выезжаю в четверг 7-го. Всех благ.

Ваш Н. Мясковский

6 авг. 1914. СПб.

109. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

13 августа 1914 г., Кисловодск

Кисловодск. 13 авг. 1914

Дорогой мой поручик, Вы не можете себе представить, до каких степеней я обрадовался, получив Вашу постальку. Я уж было взволновался о Вашей участи и стал запрашивать всех подряд — куда Вы девались: Вашу сестру, Борюсю и прочих. Надолго ли Вы застрянете в Боровичах и пошлют ли Вас с Вашими ополченцами на запад? У нас тут бегал по Кисловодску обезумевший от страха Белоуска, которого забрали в солдаты. Но дело, по-видимому, окончится к общему удовольствию, и его защита родины ограничится игрою на виолончели в пятигорском военном оркестре.

Из Остенде я Вам писал ерунду, а из Лондона действительно собирался отписать второе большое письмо, но запоздал и решил объясниться лично. Так как сие откладывается, то сообщаю, что помню, вкратце. «Иосиф», как балет, нескладен, а порою нелеп; как музыка — необычайно импровизационен, при полном отсутствии счастливых находок и при большом количестве всем надоевших приемов и эффектов. (Примечание: сие мнение составлено до объявления войны). «Нарцис» на сцене очень мил. Искренность и поэтичность привлекают настолько, что почти заставляют простить многочисленные грехи (за исключением грубой вакханалии). «Соловья» я слышал один раз и этого, конечно, мало1. По-моему, все же много нарочитых царапаний, никому не нужных и обесценивающих те моменты, когда царапанья действительно нужны. Второй недостаток (по сравнению, например, с «Петруш кой») — бледность юмора и меньшая живость. Кстати будь сказано, заграничные музыканты много левей наших, и среди них немало, которые приемлют Стравинского и весьма подробно разбираются в нем. Дягилев со мною простился словами, что он обязательно желает мой балет2 в будущем сезоне. Во время проезда моего через Петербург меня познакомили с Городецким, который, по-видимому, довольно живо заинтересовался идеей написать балет и обещал сделать либретто в ближайшие две недели. Я не знаю, будут ли дягилевские сезоны в будущем году, вообще, останется ли что-нибудь от Европы, но война войной, а если Городевич пришлет мне хорошее либретто (общие принципы которого мы уже совместно обдумали), то я балет напишу, и весьма заковыристый. Пока же пообсасываю Ньетту, а кое-что, напри мер. в Intermezzo делаю и вовсе заново, с изменением материала на 67%.

Буду страшно рад получить, а еще лучше — получать от Вас вести. В Кисловодске пробуду, во всяком случае, до начала сентября. Я продолжаю расхваливать Вашу III симфонию. Кроме Вас должен похвалить Захаркина, который, хотя и продолжает осьмой год играть один и тот же концерт Рахманинова3, но приобрел некоторую мягкость, а что еще важнее — естественность.

Обнимаю Вас, милый воин.

Пишите же.

Серж

110. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

17 августа 1914 г., Боровичи

17 августа 1914 г. Боровичи

Миленький мой Сержинька, решительно не могу вспомнить, откуда я Вам последний раз писал — из Петербурга, Боровичей? — не помню. Ваше письмо привело меня в состояние блаженства, ибо с тех пор, как я в Боровичах, я не знаю ничего, кроме солдат, занятий, команд, бумаг, отчетов и тому подобной ерунды. Хотя, собственно, ничего не делаю, ибо преимущественно «торчу» и стараюсь понять, как нам надо формировать наше войско — в этом отношении царит полная неразбериха. неизвестно ни что нужно, ни сколько дадут денег, ни на что их дадут, одним словом, чепуха, которая тем не менее отнимает почти весь день целиком. Можете Вы, к примеру, вообразить себе меня встающим в 6½ часов утра?! Однако, мне это приходится проделывать ежедневно, не исключая праздников; с 7½ — 8 часов я должен быть уже на месте и руководить обучением, вести какие-то списки и т. п.; от 12 или позже до 2-х я обедаю, а затем опять предаюсь прежнему не менее как до 6–7 часов, часто до 8—9. Так весь день и ухлопывается неизвестно на что, причем еле остается времени прочесть газету, написать письмо и тому подобные развлечения. О музыке я уже и не помышляв. Послал свою 3-ю симфонию, «Аластора» в Москву1 и уже забыл об них.

Перед самым отъездом чуточку пригладил симфошку, так что в ней теперь, кажется, нет ни одного места, в техническом отношении, которое вызывало бы во мне угрызения совести; стоило мне это 6 страниц партитуры вовсе выброшенных, но зато я теперь спокоен, если есть за что ругать, то только за музыку, то есть за мои личные свойства, но не за технические промахи.

Читали — умер Лядов? Интересно, какое оставил музыкальное наследство, готова ли «Лейла» — хоть2. Что же теперь осталось в консерватории? — все цветистое умерло, недостает только Ауэра. Имеете Вы какие-нибудь сведения о «Музыке», выходит она или заглохла3. В конце лета я послал туда толстую пачку рецензий (между прочим, Вы ужасно метко и точно характеризуете, напишите впечатления о «Соловье» и «Иосифе» в «Музыку») чуть не обо всей музыкальной литературе последних дней — попало и Вашему Des’ному концерту и асафьевской «Лилии»4. Когда будете в Питере, пришлите мне программы новых Зилотьевских и Кусевицких концертов — интересно, как у них там обернется.

Не знаю, сколько времени просидим мы в Боровичах, но, несомненно, не всегда; должны уйти на 33-й день мобилизации, то есть числа 28 августа. Куда — неизвестно. Боровичи — огромная деревня. Я живу у старушки и плачу решительно за все: чай, обед (весьма фантастический), комнату — 30 рублей в месяц! Ну-ка, устройтесь за этакую сумму в Питере.

Сообщайте мне о Ваших делах и о всем, что делается в музыке.

Адрес: или прежний, или такой — угол Сиверской и Некрасовской, дом Рогожиной (пахнет «Идиотом»), Н. Я. М[ясковскому]. Всего лучшего.

Ваш Н. Мясковский

111. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

29 августа 1914 г., Кисловодск

Н. Я. Мясковскому, Кисловодск, 29 авг. 1914

в Боровичи

Милый Нямуся, сегодня я получил целую кипу «Музыки» с мая по август. А то я считал ее покойницей. До Ваших рецензий еще не доехал, ибо честно читаю все подряд.

Очень сочувствую Вашим мытарствам, тем более, что Вы ни к черту не годный воин, но вижу плюс в том, что, во-первых, разогнуть спину на свежем воздухе далеко не бесполезно для Вашего здоровья, а во-вторых, такое насильственное воздержание разъярит Вас к работе и Вы, немного отвыкнув сочинять и в то же время наголодавшись, непременно напишете что-нибудь совершенно свежее. Я кончил три части Ньешки1, с удовольствием упорядочиваю шкерцо и недоумеваю, что делать с финалом, ибо он жидок, растрепан и напрашивается на часто применяемую фразу: «автор выдохся к последней части». Придется при сочинить какую-нибудь тему, а остальное развинтить и собрать заново Городевич2 балета не шлет: либо сотворяет «чего-нибудь особенного», либо вместо пера обнажил меч и ушел, как собирался, на поле брани Я пробуду здесь до 8 сентября и жду от Вас письма. Если к тому времени не поспеете, то пишите в Петроград.

В конце июля один Юргенсон прислал мне корректуру баллады, другой — 40 страниц партитуры концерта3. Погибла ли остальная часть концерта в почтовой сутолоке или еще режется — не знаю. Белоуска4 обрил голову и в солдатской рубахе играет первую виолончель в садовой раковине. Мы иногда ходим смотреть, как он в какой-нибудь польке быстро щиплет басовый голос, и покатываемся со смеху, когда ему с потом на челе приходится раз 40 повторять такт

Я познакомился с многочисленной сафоновской семьей. «Сам» слушал мои сонаты, похвалив вторую и потребовав экземпляр для более подробного ознакомления. Музыкальные новости до Кислых доходят туго.

Обнимаю Вас, голубеночек.

Пишите. Serge

112. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

15 сентября 1914 г., Петроград

Миленький Колечка, с тех пор как я 29 августа послал Вам письмо из Кисловодска, никаких известий от Вас не воспоследовало. Откликнитесь и порадуйте. Я несколько дней как в Петрограде. Из музыкальной области пока ни с чем не соприкасался, если не считать Черепнина, Николаева да Борюси, баллотирующегося в консерваторские учители. Делаю корректуру 12-го опуса1, жду, когда мне Шредер пришлет рояль, и собираюсь приниматься за V часть симфоньетты. Обнимаю Вас и жду письма.

Ваш Сережа

Петроград, 1-я рота, 4.

15 сентября 1914 113. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

22 сентября 1914 г., Петроград

Милый Колечка, я Вам дважды писал в Боровичи, но молчание было ответом. Пользуюсь теперь новым адресом, сообщенным Юрасовичем. Сей муж едет санитаром на войну и по сему поводу околачивается в Петрограде. Он сообщил о предстоящем московском исполнении Вашей [симфонии] № 3, что привело меня в восторг и — будут у меня деньги — я поеду ее слушать. А мой Зилошка отменил свои концерты по поводу раненых, ввозимых в Дв[орянское] собрание1. Я сочиняю романс на «Гадкого утенка» Андерсена2, да бесплодно ищу по Петрограду Городецкого для создавания балета. Обнимаю Вас и жду письма.

Ваш Сережа

1-я рота, 4 22/IX 1914

114. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

27 сентября 1914 г., Капитолово

Дорогой Сережа, еле письма Ваши до меня добрались — сегодня получил обе Ваши открытки с 1-й роты. Каких-либо других не получал. Объясняю тем, что после Боровнчей мы ёрзнули в Красное село, а оттуда уже попали в новое место. Новое же место это так расположено, что поблизости нет ни одного почтового отделения, нет ни телеграфа, ни телефона. В настоящую минуту мы проводим позиционный телефон, так что, быть может, удастся соединиться и с городом. Находимся мы всего лишь от Питера в 20 верстах, но сидя даже от шоссе в 3 верстах, имеем вид отрезанных от мира. Газет не получаем, письма доходят с оказией, одним словом, сидя под самым Питером, чувствуешь себя точно в самом захудалом медвежьем углу. В общем, если бы только не отсутствие связи с внешним миром, я чувствую себя недурно О музыке, конечно, и не помышляю, мне даже странна мысль, что у меня есть какие-то симфонии, одна из которых будто бы собирается исполниться и т. п. С 7 часов утра с небольшим перерывом на обед до 6 часов вечера я торчу на наших живописных позициях; что-то строю, чем-то руковожу, делаю вид, что все это весьма знаменательно, одним словом, разыгрываю из себя «руководителя работ по укреплению позиций на участке таком-то». Участок мой имеет протяжение около 3—4 верст, работает на нем сотни три народу. Расположен он на холмах; в ногах довольно миловидная долина речки Охты; по холмам этим я шмыгаю верхом на собственном сером коньке, пугаю тетеревов, зайцев, куропаток, с озера вспугиваю диких уток, гусей; в общем наслаждаюсь природой, хотя занят — ничего не делаю, и нахожу, что если бы не отсутствие некоторых удобств, можно было бы вполне наслаждаться жизнью. Так как бывают дни, что я несколько более свободен, то я рассчитываю как-нибудь побывать в Питере, тогда я к Вам позвоню по телефону. Между прочим, о симфонии № 3. Исполнение ее в Москве — слух или же твердо установленный (хотя бы в проекте) факт? Было об этом объявление, или же это лишь досужие разговоры? Черкните мне но сему поводу, и вообще, пару строк, придерживаясь такого адреса: в Действующую] армию, Штаб инспектора I инженерной части Петрогр[адского] военного округа, 2-я ополченск[ая] сап[ерная] пол[урота], мне.

Всего хорошего. Кланяйтесь Борюсе.

Вышла моя 2-я соната?

Ваш Н. Мясковский

27 сентября 1914

д. Капитолово

115. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

1 октября 1914 г., Петроград

1 октября 1914

Милый Колюся, мы с Борюсей намерены навестить Капитоловку и обдумываем способы: на велосипеде? верхом! в таратайке? Верней последнее. Затем: прямо ли из Петрограда или от станции Левашово, от которого, судя по моей карте, верст 10 пути по проселочным дорогам. Принимаете ли Вы и от какого часу до какого? Про 3-ю симфонию Юрасович сказал мне в такой форме: «А в РМО Купер-то дирижирует 3-ю симфонию Мясковского!» Теперь Юрасович сгинул, и я не знаю, как узнать, — Держихвостов1, вообще, меня знать не хочет и даже своего листка не присылает. Третьего дня Борюся сунулся в лавку за Вашей II сонатой, но его отшили, ее-де еще нет.

Обнимаю Вас. Льщу себя радостью вскоре Вас увидеть.

Сережа

116. С. С. ПРОКОФЬЕВ - Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

10 октября 1914 г., Петроград

10 окт. 1914

Милый Колечка, я был страшно обрадован, прочтя на заборе об исполнении Кусевицким «Аластора» 12 ноября в Малом театре1. Ведь это совсем скоро. 3-я симфония в Москве официально объявлена в третьем концерте2. Ваша популярность не имеет границ! Получили ли Вы мое предыдущее письмо? Согласно оному мы с Захарычем собираемся быть в Капитоловке; напишите, можно ли Вас увидеть и в котором часу. Меня петроградское ИРМО пригласило играть 1-й концерт 24 января3. Я до сих пор не могу понять, что их дернуло обратиться ко мне. Я принимаюсь за балет4: IX век, идолы, быки на небе и пр.

Будьте здравы, дусеночек.

Ваш С. Пркфв

117. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

12 октября 1914 г., Капитолово

Золотой Сережа, письмо Ваше от I октября получил вчера, то есть 11-го. Судите сами, в какой я, следовательно, живу глуши. Обещание (собственно, намерение) посетить меня с Боречкой весьма меня порадовало, но решительно не знаю, как Вам посоветовать его осуществить. Дело в том, что с 7 до 11 я околачиваюсь на портимых нами холмах верстах в 2-3-4 от деревни, то же и с 2 до 5. Вечером ехать от нас плохо, здесь остановиться еще хуже. (Вы себе вообразить не сумеете обстановки в нашей жизни!—это нечто в высокой степени мало привлекательное). Лучше всего было бы выбрать праздник, но по воскресеньям мы работаем, следственно, надо ждать двунадесятого. Обдумайте все окончательно и сообщите так: здесь, Лесной, Старо-Парголовск[ий] проспект, д. 35, его высокопревосходительству Якову Констант[иновичу] Мясковскому — мне. Ехать лучше из Питера, но от Лесного 17 верст (15 по шоссе, 2 по прямой дороге от Каменного ручья); лучше всего в таратайке, на извозчике и т. п. Через Левашово дальше, от него до нас 12 верст или 15.

Появлению 3-й симфонии в московском ИРМО я обязан Держановскому; благодаря ему же Кусевицкий хочет сыграть там и у нас в Питере «Аластора». Выйдет ли что — не знаю. «Музыка» не выходит, естественно, что ее Вам не высылают. Если Борюся хочет иметь мою 2-ю сонату, пусть пока возьмет в нижнем ящике бюро корректурный оттиск — он сделан для него.

Всех благ.

Ваш Н. Мясковский

12/Х 1914

Впрочем, приезжайте, когда хотите, как-нибудь устроимся. На автомобиле 1½ часа езды; дорога удовлетворительная. Я буду только рад; норовите часам к 11½ ! 118. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

16 октября 1914 г., Петроград

16 октября 1914

Дуся Мяскуся, мы с Захаропуповым решили заложить жен и детей, сложиться пополам, нанять автомобиль и 22-го в 11½ часов дня приехать смотреть на Вас. Надеюсь, что нам удастся выполнить сие.

Я в настоящее время с остервенением работаю над балетом, пообещав Дягилеву приготовить клавир всех пяти картин через 5 недель.

Обнимаю Вас. До скорого.

(«Руку!» — как пишет нижний чин Юрасович).

Ваш С. Пркфв

119. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

24 октября 1914 г., Капитолово

Милейший Сергушок, я опять в Капитолове. Ежели будете осведомлять о своих делах и умопомрачающих успехах, адресуйте опять и Лесной. При малейших признаках санного пути загребайте в охапку Бориса-блестящего и жарьте сюда. Как бы это узнать, будет Суковицкий репетировать в Питере мое детище или нет?1 Ведь, в сущности, имеет прямой смысл попасть на репетицию. Всех благ. Боречке при нот и прочее.

Ваш Н. Мясковский

24/Х 1914

120. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

30 октября 1914 г., Петроград

30 октября 1914

Дорогой Колюня, Кусевицка сделал платную генеральную накануне 1-го концерта1, так как на концерт все билеты проданы. По-видимому, то же произойдет и 11 ноября2. Относительно же черновых репетиций постараюсь узнать и уведомить Вас. Захаров приглашен и феврале играть Вашу 2-ю сонату на одном из концертов фирмы Вейсберг, Р[имский]-Корс[аков], Сувчинский и К°3. Я вожусь с балетом и обществе лентяя Городецкого и балетмейстера Романова, которому вручены бразды постановки. Вчера слушал парафразу для 2-х форте пиано Глазунова на дружественные гимны4, — увесисто и тускло, может, вследствие весьма отвратительного исполнения Лембы и Кимонт. Обнимаю Вас.

Ваш С. Пркфв

121. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

1 ноября 1914 г., Петроград

Дорогой Сережа, не ищите меня больше ни в Капитолове, ни в каких либо иных местах — в воскресенье 2-го уходим к Перемышлю. Мой адрес будет: «Действующая армия, 26 саперный батальон, поручику Н. Я. М[ясковскому]». Относительно номера сперва справьтесь у нас дома, так как точно я его еще не знаю. Будете на «Аласторе»-—сообщите свое впечатление; можете и выругать, но немного, ибо как-никак, а «Касторка» посвящена Вам.

Кланяйтесь Борюсе, сообщите ему о моем уходе и пожелайте благ и успехов. Всего доброго. Все-таки за Вами «Маддалена»!

1 ноября 1914 г. Ваш Н. Мясковский

Питер.

122. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

20 ноября 1914 г., Петроград

20 ноября 1914

Милый ангелочек, слушал «Аластора» дважды. Главный его недостаток — недостаточная компактность, причем в горизонтальном отношении это выражается некоторыми длиннотами, а в вертикальном — обилием мест недостаточно наполненных музыкой. Достоинства: очень хорошая музыка и отличная инструментовка, доходящая местами до замечательного блеска. Со стороны исполнения вредно повлияли: акустика театра, сведшая ff до степени mf (оркестр на сцене хотя с потолком, но с горизонтальным, а не наклонным, как у раковины), и экзажерированно * медленные темпы г. Кусевицки.

Итак: контрабасы начали очень р и таинственно, духовые ответили интересно. Взрыв главной партии крайне скромен, я бы так не сделал, по это, конечно, Ваше дело. Затем, с легким оттенком скуки я начал ждать, что все это повторится. Фугато в басах сначала приковывает внимание, но вскоре все эти неясные басовые хрипения утомляют и

* преувеличенно — производное от exagérer (франц.). вызывают чувство недоумения. Нехорошо. Побочные партии все хороши. Ход на дециму скользит прелестно. Я не знаю, почему 1-я побочная звучит несколько прозаично —не потому ли, что она построена на одних трезвучиях? Зато, что восхитительно, это 3-я побочная (гобой на тремоло), очень хватающе. Далее, трезвучие тромбонов с пиццикатирующими басами, запрятанными Кусевицкой куда-то чуть ни за кулисы, таинственны до необычайности. Дальше все хорошо. Буря — кульминационный пункт пьесы, звучит ошеломляюще. В репризе 1-я побочная звучит лучше и тоньше, чем в экспозиции. Конец скуки в нем мало чистой музыки, а для импрессионизма не стоит так широки размазывать. Терция челесты и флейт звучит менее поэтично, чем хочется. Педаль на верхнем тремоло очень хороша. Резюме: длинно, но очень хорошо.

Я, кажется, поеду слушать Вашу 3-ю симфонию. Обнимаю Вас и радуюсь, что Вы во Львове и, стало быть, относительно спокойны. У меня новостей никаких. Пишите.

Ваш Серж

Если Вы вынесете из этого письма впечатление, что я ругаю пьесу, то очень ошибетесь; я ругаю некоторые подробности, а сама пьеса мне чрезвычайно по душе.

123. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

21 ноября 1914 г., Петроград

«Аластор» превосходен. Звучность изумительна. Мы наслаждались. Поздравляем, обнимаем.

Борюся, Сергуся

124. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

27 ноября 1914 г., Сокольники

Милый Сережа, если Вы думаете, что я вынес впечатление4, что Вам «Аластор» не понравился, то Вы жестоко ошибаетесь. Из Вашей реляции я вынес даже больше, чем Вы имели выразить. Самое сушественное — растянутость и надоедливость многого мною весьма само уверенно и нахально объясняется лишь несоответственностыо темпов. Назойливая возня в фугато должна пропасть, ибо прецедент (фугато в «Заратустре») тоже бывает надоедлив... при неудачном исполнении. Главная тема Вам улыбается с тромпетами, я же, верно, прибавлю только... виолончели. 1-я побочная, увы, просто прозаична сама по себе, а я не сумел ее сдобрить оркестровкой. В общем же, Вы своим более похвальным отзывом меня и удивили и обрадовали — Вы ведь несносная привередница, так что и т. д.; тем более, что Каратыгин меня весьма незамаскированно и скучно выругал1 — небеса простят ему маленькую передержку о моем головокружительном эволюционировании от пьесы к пьесе — ведь он после «Молчания» ничего не слыхал! Но я кое-что хочу от Вас знать обстоятельно: как звучал рожок во 2-й побочной (e-moll), звучали ли сложные гармонии в разработке после 3-й побочной — там групповая оркестровка (без наслоений), как выходит стремительное начало большой разработки (на рваных аккордах), очень ли резкие секстаккорды на ½ тона в конце Бури, есть ли экзотика в гаммах на e-moll’ном секстаккорде там же, выходит ли переход к журчанию. Вот сколько мне надо! Ну, о музыке довольно. Впрочем,— как Ваш балет?

Я сейчас не во Львове, а около него верстах в пяти к югу. Село ищется Сокольники, польское, очень живописное, без конца здесь молятся, в костеле орган, прихожане воют — своеобразно, пожалуй, недурно. Я здесь один, копаюсь в глине, промачиваю ноги в тающем снеге, ковыляю по вечерам, при лунном свете, верхом по соседям, дышу превосходным воздухом, днем греюсь на солнце, ибо здесь весьма постоянно чистое небо. Львов город прелестный, холмистый, с красивыми, то старыми, то новыми постройками, говорят, похож на Варшаву и Киев вместе, немножко только маленький и тесноватый. Каково население, не поймешь — евреи и поляки. Зато в деревнях такая ярочь нарядов, такие миловидные мордашки, что приятно смотреть.

Что, «Музыка» выходит?2 Пишите мне хотя бы во Львов, poste restante или по адресу Любовь Павловны Августовской — дома, верно, знают. Здесь я пробуду, верно, недели 3, если наши бесполезные работы кому-нибудь не надоедят раньше.

Всего хорошего. Кланяйтесь Борюсе и если кого увидите из моих приятелей.

Ваш Н. Мясковский

27/XI 1914, с. Сокольники

125. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

29 ноября 1914 г., Петроград

Н. Я. Мясковскому, 29 ноября 1914

в Львов

Милый Нямуся, «Аластор» продолжает быть темой для пересудов, споров и газетных статей. Даже «Русская музыкашка» встрепенулась1. А Игорь Глебов так восторгнулся концом «Аластора»2, что меня со весть взяла, как это я моими грубыми руками музыканта-ремесленника опачкал «трепетности» и «озаренности» бесконечного финального тремола. Но как-никак, я Вами доволен. Вы, вообще, становитесь популярностью: Ваша демолька, например, украшает пюпитры красных и белых роялей светских салонов (и, что удивительней всего, очень нравится); Мариинский театр слушается Вас и ставит цикл Корсаковских опер3 и т. д.

Очень жаль, что Вы мне ничегосеньки не пишете, хотя кой-что я все же про Вас знаю через любезное содействие четы Яковлевых. Сегодня я на вечере «Современника» разыгрываю мою 2-ю сонату и мелкотунчики4. Балет помалости ползет. Вчера приходили его слушать Нурок и Нувель, по-видимому, ничего не поняли, поговорили о декорациях и о стремительности и, похвалив дешевовское скерцо5, ушли.

В Петрограде упорно трещат про призыв второразрядного ополчения. Называют даже 8 декабря. Так что где-нибудь при взятии Дрездена мы с Вами встретимся.

Обнимаю Вас, моя прелесть. Пишите.

Ваш С. Пркфв

126. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

12 декабря 1914 г., Петроград

Н. Я. Мясковскому, в Львов 12 дек. 1914

Миленький Нямуся, я несколько сконфужен, что давно не отвечаю Вам, но Вы мне задали такие вопросы о подробностях «Аластора», что я не решаюсь на них давать ответы, ибо ответы ценны, когда вполне точны, а между тем у меня многое слилось в памяти, а некоторые опрашиваемые места я даже не ясно представляю. Так что на сей раз извините.

Музыкальная жизнь идет скромной рысцой. Оживленно проходят вечера «Современника». Я там подвизался и имел успех как пианист (!!). Черепнин сочиняет балет1. В консерватории дали «Русалку»2. Аккомпанировавший мне весною концерт — Дранишников становится дирижерской знаменитостью. Я почувствовал оркестровые краски и, не дописав балета, принялся за инструментовку, наслаждаясь всякими комбинациями.

Обнимаю.

С. П. 127. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

25 декабря 1914 г., Петроград

25 декабря 1914

Миленький Нямуся, сегодня вернувшийся из Галиции Андреев рассказывал о встрече с Вами во Львовском театре и порадовал меня Вашим бойким видом. Поздравляю Вас с праздниками, желаю Вам и впредь быть таким же. Я занимаюсь учением II концерта для 24 января1, лениво инструментую балет и медленно ползу вперед. Вообще, петроградская музыкальная жизнь замерла и не знаешь, чего Вам сообщить из этой области. Дягилев, интересуясь моим балетом, прост, чтобы я приехал в Италию. Благо расходы на его счет, я, может быть, в конце января отправлюсь, если путь через Бухарест — Салоники будет открыт. В солдаты нашего брата пока брать не желают. Обнимаю Вас, дружок. Буду рад получить писульку.

Ваш С. П.

128. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

После 25 декабря 1914 г., Петроград

Миленький НЯМочка, собравшись вместе с Борюсей для рассмотрения «Азбуки» и «Рыбки» Черепнина1, вспоминаем нашего воинственною друга и нежно его приветствуем.

Борюся

Сергуся

129. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

15 января 1915 г., Действующая армия

15/I 1915

Милый Сергуша, получил Вашу совместную с Борюсей открытку уже далеко не во Львове, а до некоторой степени на кое-каких передовых позициях. Обстановка несколько более пикантная, но, откровенно говоря, нисколько не менее скучная, — ей-ей, я стар для военных предприятий. Единственное, что несколько развлекает — это чрезвычайно красивые здесь места, необходимость ходить по почти неведомым тропам в густом, покрытом глубокой снежной пеленой еловом лесу на крутосклонных горах; изредка возбуждает ружейная перестрелка (ей-ей, самого тянет пострелять!) да получение известий из родных краев. А то пусто, скучно и в то же время нет почти свободной минуты. Не приятно действует и артиллерийский огонь: я сегодня случайно попил в окоп, находившийся под непрерывным и настойчивым орудийным обстрелом — ощущение поганое, какая-то муть в душе и сознание пол ной беспомощности — чуешь приближающийся снаряд и решительно не знаешь, куда податься. Я пробыл там минут 15—20, около и высоко над головой разорвалось штук 5 шрапнелей, невдалеке какой-то тяжелый снаряд, которым убило лошадь, а очень близко — шагах в 10 сзади наповал убило солдата-пехотинца. Из саперов своих потерял за вчера двоих — одного убило, другого ранило, — что очень много, так как они рассеяны по 2—3 человека на роту, то есть 200—250 человек. Ну, одним словом, я не очень в восторге, но бегаю без конца — завтра, если не будет идти снег, постараюсь обозначить на плане расположение укреплений австрийцев, для чего придется посидеть с биноклем на самых передовых постах нашей охраны.

Всего хорошего, прелесть моя ясная. Очень устал и дико .хочу спать. Кланяйтесь и благодарите Борюсю за воспоминание. Позвоните к нашим и скажите, что я жив и здоров, но не во Львове, мне, видимо, сегодня им написать не удастся, так что письмо к Вам дойдет раньше. Всех благ.

Ваш Н. Мясковский

130. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

25 января 1915 г., Петроград

Петроград. 25 января 1915

Миленький Нямуся, страшно рад был получить Ваше письмо и картинное описание Вашего жития. От всей души сочувствую Вам во всех невзгодах — внимая им, даже стыдно писать Вам о наших мирных делишках. Вчера я в ИРМО играл 2-й концерт, который имел большой успех, хотя иные все же не воздержались и пошикали. Малько продирижировал прилично, а я добросовестно выучил мою партию, и если кто расстраивался музыкой, то утешался пианистом. Среди неожиданных приверженцев концерта оказались: Ауэр, Арцибушев, Фительберг, Зилоти. Последний еще не забыл мизантропического пинка1 и довольно беззастенчиво доказывал, что теперешняя его похвала логически вытекает из предыдущего хаянья. Милый Глазунов вслух ругался довольно неприличными словами. Неделю назад на «Современнике» Л. Г. Жеребцова очень недурно спела «Утенка»2, который вызвал разнообразные мнения. Вечера «Современника»3 проходят все бойчее и оживленнее: зал полон и много музыкантов. В следующий вечер Ваша соната, которую тут многие весьма ждут.

Я на днях уезжаю в Палермо, куда меня выписывает Дягилев (за его счет). Это любопытно как поездка и необходимо для балета, хотя бы в смысле обеспечения его постановки в первую голову. Еду с каким-то консулом, что облегчит всякие дорожные формальности. К концу марта рассчитываю быть дома.

Обнимаю Вас, дусенька, будьте здоровы и поскорее раскокайте презренных потомков Шуберта.

Ваш Сережа

Получили ли нашу вкусную коллективную посылку? 4

131. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

1/14 марта 1915 г., Неаполь

1/14 марта 1915

Дорогой Колечка, я, право, мало надеюсь, что мои письма отсюда доскочат до Вас. Неделю тому назад я в римском Августеуме успешно сыграл мой II концерт1. Теперь нахожусь в Неаполе и с Дягилевым перекрамсываю мой балет. Отсюда отправляюсь в Швейцарию к Стравинскому2, который приглашает меня к себе, а затем надеюсь вернуться в Россию. Обнимаю Вас, ангелок. Напишите мне в Петроград.

132. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

21 марта/3 апреля 1915 г., Милан

1915

Миленький Колечка, примите мои нежности по поводу праздников, каковые я встречаю в Милане в обществе Стравинского, Дягилева и прочих. На днях собираюсь в Петроград, где жду Ваших писем. Со Стр[авинским] я очень подружился и на взаимных сочинительских симпатиях, и так. Его новые «Прибаутки» с оркестром превосходны. Он и Дягилев очень заинтересованы Вами и желают познакомиться с Вашими сочинениями, вообще же Петроград ругают на чем стоит свет. Обнимаю Вас.

С. П.

133. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

7 апреля 1915 г., Действующая армия

Милый Сережа, вообразите — обе Ваши открытки получил — и греческую, и итальянскую. Весьма обрадован Вашими блестящими успехами— только... неужели Вы протаранили итальянцев Вашим 2-м концертом? Интересно, как это Вы кромсали свое новое детище да еще под указку Дягилева. Что поделывает Стравинский, что он еще куролесит нового? Я Вас не благодарил за посылку, так как Вас в то время не было дома, но я был весьма даже тронут и обрадован. Теперь я занимаюсь чинкой дорог и мостов — приходится много метаться верхом. Живем омерзительно в грязных избах с печами без труб — курных. Гадко. Всех благ.

Ваш Н. Мясковский

7/IV 1915 г

Поздравляю с днем рождения!

134. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

10 апреля 1915 г., Петроград

Миленький Колюнечка, вчера я вернулся из Италии восвояси вполне благополучно и даже не без удобств, совершив десятидневным путь через Бриндизи — Салоники — Ниш — и Софью. Сегодня репетировал с Варлихом мой II концерт, который играю 13-го в обществе сочинений Петрова-Бояринова, Гартмана, но также и Стравинского (Фант[астическое] скерцо и «Фавн») 1. Варлих говорит о Ваших II симфонии и о «Молчании»2 с глазами горящими безумным огнем восторга. С Дягилевым я подписал контракт на новый балет3 (старый отложили пока в сторону) из русской жизни и очень веселый. Я должен сделан, клавир к августу и партитуру к марту, а первое представление и мае 1916 в Париже (если Вы к тому времени победите врагов). Летом я снова, по-видимому, уеду в Италию, причем обещал Дягилеву, который крайне заинтересован Вами, привезти что-нибудь Ваше. Напишите что: может, кроме печатного доверите мне рукопись? Самое передовое течение, которое исповедуют и Стравинский с Дягилевым, теперь такое: долой патетизм, долой пафос, долой интернационализм. Из меня делают самого что ни на есть русского композитора.

Обнимаю Вас, миленький.

Очень хочется устроить, чтобы Вы были не так далеко.

Ваш Серж

Петроград. 10 апреля 1915

135. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. % МЯСКОВСКОМУ

29 апреля 1915 г., Петроград

29 апр. 1915

Миленький Нямушеночек, мы о Вас тут часто вспоминаем и очень сочувствуем Вашим мытарствам. Вашу d-moll’ную сонату я в будущем сезоне играю на концерте «Современника». Возможно, что целый кон церт будет посвящен Вашим сочинениям, но это еще не решено1. Я занимаюсь, но меньше, чем следовало бы. Кончил переделывать симфоньетту; от старого осталось мало, но вышло, по моему скромному мнению, блестяще. Теперь гнию над корректурой партий концерта, увы, все еще первого. С наслаждением играю X сонату Скрябина. У нас тут и торят, что его рукописи забрал приводить в порядок Рахманинов2. Но знаю, верно ли, но хорошо бы, если так. Все-таки — композитор, остальные же все мразь. Ваши романсы пели ученицы Ирецкой на выпускном экзамене. Рояли (2) в этом году получили Рая Лившиц и ученица Ляпуна3 — Шандаровская. Довольно справедливо. Обнимаю.

Штембер от экзаменовки воздержался.

С. П.

Привет по поводу наступающего дня ангела.

136. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

11/24 мая 1915 г., Териоки

11.V. 1915

Миленький Нямуся, приехали в Терьоки, гульнули, игранули на рояле, вспомянули Вас и жальнули, что Вы не с нами. Доколачивайте немцев и приезжайте к нам.

Сергуся. Борюся

137. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

17 мая 1915 г., Липино

Милейший Сереженька, извините, что я Вас угощал до сих пор единичными открытками (да и то редкими), а теперь пытаюсь хотя написать письмо, но вперед ручаюсь, что толку из этого большого не произойдет — очень уж я за все это время измотался и физически и психически. По газетам Вы, конечно, ничего себе представить не могли, но с 23 апреля по 10 мая мы находились в состоянии неудержимого, лихорадочного бегства под напором немчуры. Было это нечто кошмарное: пушки, аэропланы, пулеметы, разрывные пули, бессонные ночи и ходьба, ходьба, ходьба! 1 мая мы несколько задержались под Ярославом и с тех нор топчемся в 15 верстах от него. Время это было чрезвычайно тяжелое, бои шли невероятно упорные с огромными потерями (особенно у нас) и каждый кончался какой-нибудь случайностью, выбывавшей неблагоприятный исход. Сейчас мы уже дня 4 сидим на одной и той же позиции и держимся лишь чудом каким-то, так как войска тают как весенний снег: в один день от полка в три с лишним тысячи человек остается человек — 600—700! Невероятные потери от немецкого артиллерийского огня — эти бестии тяжелыми снарядами буквально молотят наши окопы и когда затем идут в атаку, их ним о уж более не в состоянии встретить. Что царит в армии вообще — какая путаница, верхоглядство, неосведомленность, неспособность считаться с силами войск (под Ярославом войска около пяти суток не спали и были случаи, что сдавались от полного бессилия — изнеможенные), неумение вести операции — кошмар! Как удалось нам (нашему батальону) до известной степени уцелеть — богу известно. Сейчас мы живем полуспокойно, но вот уже слышны громыхания тяжелых немецких пушек — видимо, опять завязывается серьезное предприятие — не пришлось бы удирать дальше! Свежих войск, подкреплений, нигде не видно. Если взглянете на карту, найдете наше пристанище недалеко от города Лобачева, местечко Олешице. Я с ротой работаю на позиции и потому нахожусь еще верстах в 5—6 к западу. Ну, довольно.

Насчет Дягилева скажу так: так как мне свойственны и пафос, и патетизм, и все прочее, что теперь не в моде, то показывать ему мои сочинения незачем. То, что Вы увлеклись балетоманией, мне хотя вовсе не нравится, но все же не удручает, так как Вы достаточно плодовиты, чтобы кроме прикладной музыки писать еще и другую — каковая будет мне в большое утешение. Имею сведения, что 2-й концерт свой в Придворном оркестре Вы играли, таща на своих плечах Варлиховский оркестр1. Какая досада, что мне никак не удается услышать этот концерт в соответствующем виде! Милый мой, я полагаю, что не дели через четыре, если ничего не случится, я буду гостить в Питере и его окрестностях. Неужели я Вас не увижу?! Если увидите Асланова, передайте ему мой привет и сообщите о приезде, быть может, он приурочит к тому времени исполнение 3-й симфонии, которую я ему давно обещал дать и насчет которой дал распоряжение Бор[ису] Влад[имировичу] Асафьеву (Моховая, 10, кв. 8).

Ну, всех благ. Привет Борюсе, Марье Григорьевне обязательно

Ваш Н. Мясковский

17/V 1915 г., д. Липино

138. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

29 мая 1915 г., Петроград

Петроград. 29 мая 1915

Дорогой Колечка, Асланов с радостью изъявил желание играм. Вашу III симфонию в ближайшем после Вашего приезда концерте 1. Когда прибудете, известите его. Партитуру Вам придется вытребовать из Выборга, куда ее увез на лето г. Итолиз, чтобы изучить. «Сказку» собирается играть в Сестрорецке Малько, но наверное ли и когда, не знаю. Третьего дня я с ним играл II концерт, также были «Сны»2. В «Снах» кое-что врали, да не было шести валторн и двух арф, но звучало ничего; я ведь вторую редакцию слышу в первый раз. Концерт же стал такой заигранной вещью, что мы с дирижером играли, не глядя друг на друга: рояль стоял так, что мы были один к другому спиной.

Большое Вам спасибо за длинное письмо. Читая его, я пережил все написанное. Над моим новым балетом, пожалуйста, не ехидничайте: он начинает преинтересно выходить. Вторичный заграничный вояж пока откладываю вследствие целой совокупности причин. Июнь, по-видимому, пробуду в городе и его соседствах. Буду дико рад обнять Вас. Сонаты Ваши прочно украшают мой пюпитр. Я, пожалуй, выучу и вторую.

Я начал понемногу знакомить народ с моим последним опусом — «Сарказмами»3 (всех 5, наиболее удались два последних). Народ хватается за голову; одни — чтобы заткнуть уши, другие — чтобы выразить восторг, третьи — чтобы пожалеть бедного автора, когда-то много обещавшего.

Обнимаю Вас нежно. Приезжайте.

Serge

Мама Вам шлет свой душевный привет.

139. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

15 июня 1915 г., Петроград

Петроград. 15 июня 1915

Дорогой Колюша, Вы — автор двух превосходных сонат, из которых первую я почти умею, а второю восхищаюсь да ругаю тупого Борюсю, который ее не выучил и, по-видимому, весьма недопонял. Она, положительно, превосходна, хотя немилосердно трудна, благодаря * хроматически-контрапунктического построения.

Я нахожусь еще в столице и останусь в пределах ее и ее окрестностей до середины [и]юля, ибо 7 июля1 и еще какого-то около этого играю в Павловске оба концерта (я, видите ли, в моде и должен играть и с одним дирижером и с другим), «Сны» и «Осеннее». Играть в Павловске симфоньетту запретил Зилоти2. «Осеннее» я недавно переделал наново и нахожусь в периоде теплой нежности к нему. Асланов справляется о Вас и будет играть III симфонию, как только Вы приедете в Петроград. Слыхали ли Вы о Российском] муз[ыкальном]

* Слово «благодаря» зачеркнуто Н. Я. Мясковским и поверх него надписано «вследствие». издательстве? Оно не уныло, печатается у русских граверов, переделало способ приема рукописей и, отменив присылку в жюри, само приглашает композиторов3. Ваше имя было поставлено на обсуждение, по пока не решено, так как одни нашли, что Вы пишете много хороших, но также и много плохих вещей, а другие возразили, что так поступает всякий порядочный композитор.

Обнимаю Вас, Коленька, и жажду увидеть.

Ваш С. Пркфв

Как искренно жаль славного Сергея Ивановича!4

140. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

28 июня 1915 г., Действующая армия

Драгоценный Сережа, в оценке моих сонат Вы радикально разошлись с жюри Российского] муз[ыкального] издательства], которое несомненно сочло их одними из моих «многих плохих сочинении». Эти бестии также отвергли и мои последние романсы1, которые я, со свойственной многим авторам скромностью, считаю лучшим своим сочинением, даже в ряду оркестровых. Видите, как у меня много шансов быть среди «избранных»? Но я не унываю. Если уцелею в сей довольно-таки дикой войне, то буду гордо отворачиваться от всяких денежных тузов и хвастливо позвякивать в собственном кармане. Вы себе представить не можете, сколько здесь почему-то остается неиспользованных денег. Хотя я получаю в месяц не многим больше 200 рублей плюс гражданское жалование (всего около 300), но у меня дома уже есть более 1½ тысяч. Судите сами — что мне Юргенсон или Кусевицкий! Из этого, конечно, не следует, что я буду отказываться от предложений — надо же оказать честь! Одним из таковых актов будет, видимо, и мое благосклонное разрешение на исполнение господином Итолиз’ом моей Амалии2. Муж сей боится только не удовлетворить меня своим дирижерством и не знает, что предпринять. Я хочу, чтобы мои душеприказчики (Бор[ис] Влад[имирович] Асафьев и Держ[ановский]) настаивали на приглашении Сараджева. Кажется, они уже и делают «шаги». Теперь ведь трудно угнаться за событиями — пока об них узнаешь, уже дне недели как текут другие. Мои дела, в общем, складываются отчаянно Во-первых, я окончательно командую ротой. Во-вторых, отпуск мои перенесся на более отдаленный срок — не ранее августа, так что я не услышу ни Ваших концертов, ни «Снов», ни «Осеннего» (а это моя мечта), ни увижу Вас самого. В-третьих, мой «Ревел» — тю-тю. Командир, на обращенный к нему запрос о препятствиях, ответил, что не согласен, так как у него нет офицеров. Я бы согласился и на насильственный перевод, так как превыше всего ставлю свою близость к му зыке, а не военным предприятиям, но для этого надо иметь «силы воздействия», каковые по летнему сезону, конечно, отсутствуют. Вот-с. Да, с Аслановым теперь, конечно, не выйдет, так как Зилоти едва ли согласится на такое упреждение событий. Придется, в случае моего приезда, послушать Амашку в Москве.

Если Вы человек наблюдательный (в военном смысле), то несомненно чуете, что я уже в России. Весьма опасаюсь за летнее (или зимнее?) пристанище нашего знаменитого Igor Strawinsky, так как события происходят и у этих мест3. Как поживает Ваше новое «преинтересное» балетное чадо?4 Где будут печататься «Сарказмы»?5 — Неужели же Вы тоже будете не из избранных?! В конце концов, кто же останется избранником? Метнер, Катуар, Гедике; Кат[уар], Мет[нер], Гед[ике]; Гед[ике], Мет[нер], Кат[уар] и т. д.? Удивительное Издательство. Всех приятностей. Привет коварно-ленивому Борюсе.

Марье Григорьевне мой почтительный поклон.

Ваш постоянно и вечно

Н. Мясковский

28/VI 1915 г.

141. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

19 июля 1915 г., Петроград

Сережа, быть может, Вы рано встаете — тогда забегите ко мне около 9 часов. Или около 1 часа дня. Впрочем, я рассчитываю быть дома и после 6 часов вечера. Пробуду я в Питере понедельник и вторник, затем уеду на дачу и вернусь числа 26—27. Но жажду Вас видеть сейчас. Прочел, что во вторник Вы играете в Павловске 2-ю сонату1, быть может, приеду послушать, но не хотел бы встречаться с Асланиди, так как симфонии нет в руках.

До скорейшего свидания.

Ваш Н. Мясковский

142. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

4 ноября 1915 г., Действующая армия

Золотой Сережа, Вы меня забыли! Симфоньетты, скифские сюиты, достоевщина1, все это, видимо, совсем затуманило Вашу память. Но мне от этого не легче. В Ревеле меня еще нет и буду я там не ранее будущей недели, но крайне буду заинтересован получить сведения об исполнении Вами симфоньетты2. Из газет я видел лишь «Нов[ое] вр[емя]» и «День». В «Дне» ничего не нашел, а в «Н[овом] вр[емени]» ерунду. И вообще, что Вы поделываете? Как обстоит дело с ополчением 2-го разряда? Проезжая через Питер, я постараюсь черкнуть Вам свой ревельский адрес, а пока приветствую!

Ваш Н. Мясковский

4/XI 1915 г.

143. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

27 декабря 1915 г., Действующая армия

27/ХII 1915

Сережа, пишу по самому странному поводу — умиление от 1-й симфонии! Эта е-молька Ваша прелестное, очаровательное дитя и имела бы все права на мятежное (эстрадное) существование, но... к сожалению, непозволительно инструментована: в самых бедовых местах не только не может, но и не должно ничего выходить. Ах, если бы Вы знали, как я от сего рыдаю. Хуже всего — Вам нельзя дать ее в руки для переделки — испортите фокусами — надо только переоркестровать. Ах, как хотелось бы быть 16-го!1

С Новым наступающим годом. Марье Григорьевне — почтительный привет.

Ваш Н. Мясковский

144. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

31 декабря 1915 г., Петроград

31 декабря 1915

Дорогой Нямуля, спасибо за нежные кровоизлияния по адресу моей е-moll’ной престарелости. Она — ничего себе и отдать ее в мои руки можно, фокусничать не буду, но подумайте, сыне, что на душе моей лежит сынструментовать две оперы и один балет1. Я и без симфонии повергнут в тихий ужас. Кроме того, важное обстоятельство: для нее нет свободного опуса.

Я все фэты * гнию над корректушками аховых «Аловых» партий2, а чуть ли не с 7-го приступим к репетициям. Зизи Лотти делает широкий жест и собирается раскошелиться на 9 репетиций.

Примите мои новогодние ласкания. Пишите, а лучше будьте умником и приезжайте 16-го.

Serge

* la fête (франц.) — праздник.

Страница письма С. С. Прокофьева

от 12 февраля 1916 года 145. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

9 января 1916 г., Ревель

Дорогой Сережа, надежда, что 16-го я буду в Питере1, весьма прочна, а посему во что бы то ни стало раздобудьте мне место на концерт. На репетиции быть не могу, так как выеду крайне лишь 15-го. Так-то-с!

Всех благ!

Ваш Н. Мясковский

9/I 1916 г.

146. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

31 января 1916 г., Сак

31/1 1916 г., м. Сак

Ну-с, миленький Сережа, страсти, разбушевавшиеся по милости Вашей прекрасной «Алы», все еще, кажется, не улеглись? Черкните, что и как. Сколько мне удалось еще в концерте поговорить, наиболее свежие люди очень удовлетворены. Что касается меня, то я жалею лишь об одном, — что не мог быть на репетициях, тогда, быть может, все Ваши пленительно-ошеломляющие картины ярче бы запечатлелись у меня в мозгу. Теперь же я, вспоминая отдельные поразительные моменты, часто не отдаю себе отчета, в какой из пьес они фигуряли. Но общее впечатление у меня огромное: ярко и цепко по мыслям, выпукло, сильно по выражению, порой крайне утонченно, гармонически грязенеощутимо и крайне свежо, захватывающе-лаконично, поэтично, образно, наконец, просто, на мой взгляд, красиво и чудесно-своеобразно оркестровано. Одним словом — роскошно, значительно и самодовлеюще-ценно. Не знаю, но, кажется, одно из лучших Ваших сочинений.

Ну-с, всех благ. Приветствую сердечно.

Ваш Н. Мясковский

Черкните строчку.

147. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

12 февраля 1916 г., Петроград

Петроград. 12 фев. 1916

Превосходный Колечка, я задержался с ответом, желая сообщить об исполнении Вашей сонаты, но этот старый птичий помет — Захария опять скапутился и, взамен Вашей фиски, мне пришлось слушать всякую нудь из Акименки, Юлии, Саминского и пр. Впрочем, дирекция сих концертов созревает и в будущем сезоне намечает целый концерт из Вас 1 или что-то вроде этого.

Спасибо Вам за дождь эпитетов, ниспосланный на мой прародительский опус. И как Вы набрали столько хвалящих слов да расклассифицировали по оттенкам! Желал бы я, чтобы кто-нибудь перевел Вашу открытку на французский язык: ничего ведь не выйдет. Но кинув шутки в сторону, я крайне польщен Вашей похвалой.

В прессе было три обстоятельных статьи: Каратыгина, Андрея Корсакова и Коломийцова2; последний хвалил, но в промежутках злоехидничал. Теперь все улеглось, а Зизи Лотти собирается устраивать мне камерный вечер3. Пока ничего еще не сдвинулось, ибо предположенные исполнители (Попова, Алчевский и Пресс) болтаются вне Петрограда; кроме того, Малый зал расхватан чуть ли не до мая. Я же смирно сижу над «Игроком» и строчу III акт. Дягилевич прислал мне депешу на тему о получении им рукописи балета и с вопросом, в какой стадии партитура. А она ни в какой не в стадии. Кроме того, высылает из Чикаго деньги за балет, — это по крайней мере умно. Зизи снял на будущий сезон 10 мариинских суббот, из них 8 будут абонементными, а что с остальными двумя — не знаю, спрошу. Если какие-нибудь юбилейные или поминальные концерты, то хуже; если же общедоступные, то лучше, ибо на них предположены Ваша труазьем * и моя «Ала»4.

Колюня, я Вас нежно обнимаю. Черкните — обрадуете.

Ваш Серж

148. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

9 марта 1916 г., Петроград

Петроград. 9 марта 1916

Колюся, что это никто про Вас ничего не слышит? Асланчиков хотел на лето иметь Вашу III симфонию1, писал Вам, но не получил ответа. Я тоже, после Вашей милой открытки об «Але», послал Вам толстое письмо2, но не с лучшим, чем Асланий, результатом. У меня сегодня скрючило поясницу (причина: гимнастика или сквозняк) — сижу и пишу письма. Вообще же, кончаю III акт «Игрока» и параллельно устраиваю судьбу этого джентльмена, и то и другое успешно. Зизи перенес мой камерный вечер на осень3. Слушал я в авторском исполнении новую сонату Метнера 4: хорошо, но очень не ново и крайне метнероподобно.

Что Вы, ангелок, поделываете? Задушены ли службой или удосужились что-нибудь писнуть?

Обнимаю Вас. Serge

Ответьте Асланчикову, непосредственно или через меня.

* troisième (франц.) — третья. 149. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

17 марта 1916 г., Ревель

17/III 1916

Милейший Сергуша, Ваше письмо меня крайне удивило. Дело и том, что я уже более 2-3 недель, если не целый месяц, тому назад писал и Вам и Асланиди. Вам — с просьбой справиться у Зизи по телефону, будет он играть Амашку или нет, а Асланиди с уведомлением, что если Зилоти и т. д. и т. п., то, конечно, я со всем удовольствием, и что уже отдаю расписывать партии. В случае если же Зилоти согласен, то я ему предлагал «Касторку» и симфоньетту1. Из предприятий моих ничего не вышло, так как здесь переписчиков совершенно нет, в Питер я попасть не могу и, кроме того, ни от кого я не имел ответа. Теперь выяснилось, что ни Вы, ни Асл[анов] писем моих не получили, но положение не облегчилось, так как переписчиков здесь все-таки нет. Амалию я очень желал бы слышать, но теперь не знаю, как сделать. Быть может, Асл[анов] попросит из Моск[овского] Р[усского] Муз[ыкального] Общ[ества] партии, а я внесу поправки?

Скучаю здесь адски. Работы мало, забот — уйма. Всего лучшего. Писните как-нибудь. У меня тоже сюжет хорош2, но надо много думать, а времени нет.

Ваш Н. Мясковский

150. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

29 марта 1916 г., Петроград

29 мар. 1916

Колюся, Зизи до сих пор не знает, сколько он получит залов и будут ли у него общедоступности. Если да, то он уже имеет согласит Купера дирижировать Вашу III. Против исполнений в Павловске ни чего не имеет. Асланов хочет играть Вашу III 17 мая на открытии симфонических концертов и, по-видимому, не отказался бы сыграть в тот же день Вашу симфоньетту (а посередине мой концерт). На получение партий из Москвы не надеется, а мое мнение: Вы помрете, внося в них поправки. Лучше всего пришлите немедленно партитуры III и Ньетты. Асланов обещает переписать дешево и сердито, за Ваш, конечно, кошт. Затем: тот же Асланчиков будет дирижировать концертом в Сокольниках, просит навести справку о материале Вашей II1 . Я получил на осень два приглашения в Москву: «Алу» к Кусевицкому и камерный вечер из меня — от «Муз[ыкального] современника»1\'.

Обнимаю Вас.

Ваш С. Прокофьев

Мама приветствует Вас. 151. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

1 апреля 1916 г., Ревель

4/IV1916 г.

Спасибо, ангел, за извещение. Завтра высылаю партитуры на Ваше имя, так как адрес Асланиди забыл. Пусть отдаст переписывать. Жаль, что симфоньетту, а не «Касторку»! 1 Хочу попытаться на несколько пасхальных дней побывать в Питере и с Вами видеться. 2-я симфония лежит дома или в придвошке. Но хорошая партитура у Соломона 2. Поклон Марье Григорьевне. Всего лучшего. Пишу на открытке .своего логова.

Ваш Н. Мясковский

152. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

7 апреля 1916 г., Петроград

7 апр. 1916

Колюся, клеенка с драгоценными рукописями получена, и рукописи вручены Лашке1 для переписки. Исполнение III [симфонии] переложено на 3 июня (не по художественным соображениям, а по железнодорожным); Ньетта будет сыграна позднее. Еще позднее будет исполнена в Павловске и Москве II2. Буду рад Вас видеть на пасхе, а если не приедете, то где фирхендиш* III симфонии? (Для демонстрации Лашке). Зизи получил вместо 13 суббот только 10, но это еще не исключает двух общедоступностей. Обнимаю Вас.

Серж.

153. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

8 сентября 1916 г., Петроград

Н. Я. Мясковскому, 8 сен. 1916

в Ревель.

Размиленький Нямочка, по поводу неурядиц внутри куперовского живота, Ваша амолюся отложена на канун моего камерного вечера, то есть на 26 ноября1. Посему не разлетитесь случайно 24 сентября. Вообще же царапните мне, как живете, а про II симфонию я, за ее длинноты, буду иметь с Вами суровый разговор.

Пока обнимаю Вас. Я лично утопаю в партитуре III акта2 и играю ногами на взятой напрокат ножной клавиатуре.

Ваш С. Прокофьев

* четырехручное (от vierhändig — нем.) переложение для фортепиано. 154. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

25 сентября 1916 г., Петроград

Дорогой Сергунчик,

я безумно опечален, что не мог Вас лично отприветствовать по случаю дня Вашего ангела. Лелеял сию мысль, но судьба-злодейка оказалась против меня — мне сегодня так занездоровилось, что приходится безвыходно сидеть дома и в жалком состоянии полной прострации ожидать момента отправки на вокзал. Не сердитесь, ангел, на мою кажущуюся гнусность, а примите мои искреннейшие и жарчайшие поздравления и пожелания самых ошеломляющих успехов как в ближайшем, так и отдаленном будущем. Мой почтительнейший привет — Марии Григорьевне. Я не получил одного из Ваших писем — верен ли был адрес? — Крепостной Саперный батальон морской крепости имп. Петра Вел[икого], штабс-капитану Н. Мясковскому.

Жду от Вас небольшой реляции о моем любимом «Осеннем»1. 27 ноября должен быть!

25/IX 1916 Ваш Н. Мясковский

155. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

23 октября 1916 г., Петроград

23 октября 1916

Нямуля, если я Вам столь долго не строчу, то это еще не значит, что я все время не стремлюсь этого сделать. Но вчера у Зилоти четыре русские «надежды» навели на меня такую серую тоску, что я спешу упасть Вам на плечо. Имена четырех злодеев: Щербачевич, Базилевич, Гнесевич и Вейсбергевич. И, собственно, никто из них по-настоящему не плох. И звучит у крайних двух если не нарядно, то занятно. Урчание c-moll’ного аккорда, начинающего щербатую симфонию, обещало прелестное продолжение. Но, кроме нескольких искажений, скраденных у Вашей милости тем, ничего хорошего не воспоследовало. Все радостно отдыхали на Воскресной увертюре Корсаньки1. Вот и играйте после этого молодых авторов!

Я винюсь, что не сделал Вам доклада про «Осеннее». Сыграно оно было почти недурно и звучало мило, грустненько так и задумчиво. Публика приняла со сдержанным одобрением, никто не шикал. Отдельные индивидуумы были в восторге (Коутс, Кусевицкий; оба также и от дирижирования, а Вы говорите!). Другие разочарованы, что все так просто. Критики писали2 о мелком дожде, опадающих листьях, цитировали стихи, но ни один не догадался, что тут мир внутренний, а не внешний, и что такое «Осеннее» может быть и весной, и летом.

Обнимаю Вас страстно. Напишите, как дела с 26-м и 27-м. Я Вас жду. 18-го концертирую Des-dur’ом в Киевке3.

Ваш С. Пркфв 156. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

3 ноября 1916 г., Ревель

Божественный Сережа, Ваше сообщение о грустненьком и задумчивом «Осеннем» подействовало на меня весьма тоскливо — всплыли сожаления о невозвратно минувшем, мимоскользящем и т. д. Ничего-то я не слыхал из интересующего меня — ни Симфоньетты, ни «Осеннего»! Скучно и нудно. Ваш плач о «надеждах» меня чуть изумил. Ведь как раз о Щербачеве и особенно о Базилевском ходили слухи как о свежих дарованиях. В Щербачева я не очень-то верю, что-то он мне подозрителен. Но неужели и Базилевский нуден? Может быть, им надо бросить писать «модерн»? — Не в коня корм? Не может же быть, что так усердно выдвигаемые молодые люди настолько лишены дарования, что уже кажутся стариками с остывшей кровью и старыми мыслями. Жаль!

Не помню, где попалось мне сообщение о первой «читке» «Игрока»1. Идет уже разучивание, выходит что-нибудь из этого, скоро ли воплотится сей продукт Вашей музы? Не черкнете ли пару строк по сему животрепещущему поводу — я ведь волнуюсь!

Мои дела сейчас до отвращения скучны. Через два дня в третий хожу на тоскливые ночные работы; мерзну, дрогну, не сплю и потом на восстановление бодрости теряю целый день. Не помышляю ни о чем, как только о конце концов. В промежутках верчу столы и вопрошаю «духов», каковые плетут мне невероятную чушь.

26 и 27 ноября я все-таки попаду в Питер, правдой или неправдой. Вы не знаете, когда будут репетиции и можно ли мне заехать на одну из них, кроме генеральной, которая меня меньше интересует? О выздоровлении Купера уже точно известно? Юргенсон сообщил, что мои «Зинки»2, новые, уже награвированы, но не знает, куда выслать мне корректуры. Пока что не видел их. Вашей фамилии нет в перечне «Музыкального современника» — личные счеты? Смешные люди.

Всех удовольствий и блаженствий, сердце мое!

Ваш Н. Мясковский.

3/XI 1916

157. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

1 февраля 1917 г.

1 февраля 1917 г.

Миленький Нямуленька, приветствую Вас по пути в Саратов, где произойдет мой клавирабенд 1, для какового я выучил все, что мог, начиная с 1-го опуса до последнего (но не собачки). «Игрок» уже репетировался с оркестром2. Инструментовочка ничего себе, все удалось, особенно пассажи. Пойдет на пасхе. Обнимаю Вас.

Ваш С. 158. С. С. ПРОКОФЬЕВ — H. Я. МЯСКОВСКОМУ

4 мая 1917 г., Петроград

4 мая 1917

Очень миленький Нямурочка, я более чем сверхъестественно виноват пред Вами за долгое молчание. Простите же великодушно и примите мои наинежнейшие чисто ангельские поздравления. Кончив 20 «Мимолетностей»1 и набросав «концертный скрипич»2, я ныне скис и, купив телескоп, смотрю на звезды. Очень этим занятием увлекаюсь. «Игрок» отложился до осени. Клавиров у меня осталось два3: и то один взял клавираусцугер*, другой очень жалко посылать Вам: неровен час пропадет. Целую в губки.

159. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

29 мая 1917 г., Чердынь

29 мая 1917

Миленький Нямочка, приветствую Вас из Чердыни1, но так как Ваши географические познания слишком зачаточны, чтобы знать где это, то делаю Вам справку: это на притоке Камы, в 1300 верстах от устья. Здесь Кама дика, девственна и чрезвычайно красива синими красными гористыми берегами с темной сибирской хвоей. Я инструментую мой «концертный скрипич» и собираюсь кончить симфошку2, прозванную Вами уличной. По Волге ехал в обществе Асланова, до противности в Вас влюбленного и все продолжающего торжествовать победу над Купером в III симфонии3. Черкните мне в Петроград, если не очень сердитесь, что редко пишу.

С.

160. С. С. ПРОКОФЬЕВ-Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

24 июля 1917 г., Харьков

24 июля 1917

Миленький Нямочка, меня довольно прилично освободили от всяких скучных обязанностей1, и я отправился в Ессентуки2. Примите мой сердечный дорожный привет и передайте еще раз мое восхищение той, которая первая во второй тетради. А за название, подобное «Суете»3, я Вас не уважаю.

С.

* выписывающий партии из клавиров — производное от der Klavierauszug (нем.). 161. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

27 октября 1917 г., Кисловодск

Кисловодск. 27 окт. 1917

Прелестный калафатик, Ваш наглющий восклицашка против Классической симфонии свидетельствует, как Вы далеки от истинных образно» родного классицизма. Но, к сожалению, Зизи отложился, и разубеждать Вас мне придется лишь 9 декабря, если, конечно, Вы с неизменной Вашей благосклонностью украсите концертный зал Вашей изящной фигуркой. Я думаю прожить в Кисловодске до 4 ноября. Зачем у меня клавишки: 9-го в Москве и 15-го и 19-го в Петрограде1. Черкните по петроградскому адресу. Целую Вас.

СП.

162. С. С. ПРОКОФЬЕВ —Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

20 мая 1918 г., Архара

20 мая 1918 н. с. Милый Нямочка,

пишу Вам из Архары, замечательной тем, что она родит всех архаровцев (и куда только не занесет судьба по пути в эту Америку!). Завтра приезжаем в Хабаровск, а через 30 часов после того во Владивосток1. Нежно обнимаю Вас и поздравляю с ангелом, желаю успеха в инструментовках и в сочинении оркестровых морсо *2.

Ваш С. П.

163. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

4 января 1923 г., Этталь

Этталь, 4 января 1923

Дорогой Колечка Мясковский!

Нежно бью Вам в пояс за присылку шести «Причуд», которые мне пришлись и по душе и по вкусу. Кстати, ведь Вы когда-то хотели присвоить это название серии оркестровых морсо? Были ли эти оркестровые морсо, в конце концов, написаны? Или именно потому, что не бы-

les morceaux (франц.)—пьес. ли, название перекочевало к фортепьяшкам? Еще вопрос: как разрешите перевести «Причуды»! на какой-нибудь иноземный язык? «Les Pritschoûdhy»?

Из этой шестерки мне больше всего нравятся первая и четвертая (беготливая). Именно их я, вероятно, наиграю на машинку и буду играть в концертах, словом, сейчас зубрю, — а с беготливой зубрежки порядочно. Меньше нравятся (или, по совести, вовсе не нравятся): вторая, со слишком гвоздящей, чересчур прямолинейной темой под Василенку (Козел), и последняя, c-moll, слишком киндербальзамистая. Если бы эти две выбросить и на их место подсыпать пару других, то что бы Вы сказали о напечатании их в Берлине у Гутхейля? Гутхейльцы теперь открыли отделения в Париже, Брюсселе и Лондоне и имеют ходы в Испанию и Нью-Йорк, так что хорошо распространяют вещи. Условия у них со мною такие: при печатании ничего не платят, по покрытии же продажею гравировочных расходов дают 50% с последующей продажи. На экземпляре пишут: «propriété de l’auteur et de l’editeur»*.

Если хотите, то я поговорю об этом с Кусевицким, конечно, не от Вашего имени, а от своего. За успех не ручаюсь, но думаю, что он охотно напечатает2.

Мой ор. 233 приехал в Этталь. Прошу Вас передать кому следует мою благодарность за щедрую присылку авторских экземпляров. Издано превосходно. Ошибок не видно. Но в «Семерых»4 кое-какие выудил. «Аластор»5 уже у Вуда. Если в ближайшие месяцы он его не исполнит, то я сам увижусь с ним 10 марта в Лондоне за моим третьим концертом. Тогда поговорю и сообщу Вам о его намерениях.

Вообще же я ужасно рад вновь нащупать Вас, ибо очень Вас люблю. Я уже давно, но безрезультатно, искал Ваших следов.

В Монреале у Вас есть поклонник: профессор музыки Лалиберте, который заставляет своих учениц играть Ваши сонаты. В нью-йоркской «Musical America» от 25 февраля 1922 был отлично воспроизведен Ваш портрет в связи со статьею Игоря Глебова. В Токио в 1918 году я диктовал о Вас статью; диктовал по-французски, напечатана была по-японски. Кошиц пела Ваши романсы в Нью-Йорке. Пианист Серетти очень хочет играть Ваши сочинения в Буэнос-Айресе. Вот разные международные мелочи о Вас, которые пришли сейчас на память.

Напишите мне, миленький. Пока же крепко обнимаю Вас.

Любящий Вас С. Прокофьев

Ваш «Полный месяц»6 частенько поигрываю и таю над ним. Жаль, что романс без конца, ибо последнюю страницу я отрезал и сжег. Не сердитесь: от избытка чувства!

* собственность автора и издателя (франц.). 164. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

15 января 1923 г., Москва

15/I 1923 Москва

Дорогой Сергей Сергеевич, я был чрезвычайно рад получить Ваше письмо. Сам писать собирался Вам уже давно, еще когда узнал от Держановских Ваш адрес и он показал мне кое-какие Ваши письма — н том числе и Вашу проборку моим романсовым бредням 1. Но как-то так выходило, что за возней с учениками и над инструментовкой очень для меня трудной 7-й симфонии2 все не выкраивалось свободное время для спокойного письма. Сейчас я прервал работу, так как надо мной нависла гора в виде оркестровки 6-й симфонии3 — бесконечно длинной и ужасно напряженной. Все оттягиваю — ибо если начну — зароюсь месяца на четыре. Я радуюсь, хоть и удивлен, что Вам понравились мои фортепианные щеночки (не смею назвать собачками, думая о Ваших). Там я только две и ценю — a-moll’ную languend’ную* и es-moll’ную, такую же. Беготливая же — это так себе. В василенковской— я просто ошибся, я думал, что Вы в то время отметили и ее, мне же она вовсе не нравится, кроме средины; c-moll’ная тоже ерунда. Попробую Вам послать две другие — просто для замены и чтобы не выходить m счета. Насчет издания я бы, конечно, ничего не имел [против], но должен предварительно поговорить с Павлом Александровичем Ламмом, заведующим нашим Муз[ыкальным] издательством, который слишком много делает для всех здешних композиторов, особенно передовых, чтобы я мог не предложить «мелочь» сперва ему. Впрочем, Ваше мнение по этому поводу будет для меня иметь очень большое значение, так как, кроме Вашего несомненного практического опыта, я Вам доверяю вообще очень, в особенности после Ваших отзывов о моих детёнышах, которые доказали мне, что Вы по-прежнему здорово разбираетесь даже в мало Вам близкой музыке и очень цепко хватаете самую суть. Ваш отзыв о недостатках 3-й сонаты4 бьет в самую цель — это то же, что и я в ней не люблю, но от чего не мог избавиться, так как сочинял ее с трудом, урывками, между службой, колкой дров, тасканием пайков и тому подобной дребеденью. Романсы блоковские5 сочинялись тоже очень нудно — с специальной целью написать удобно для баритона с маленьким диапазоном, не очень гибким голосом и воспитанном на классиках (Шумане, Шуберте, Р[имском]-Корсакове и т. п.). Конец первого у меня просто не вышел, но возвращаться к нему я не собираюсь. Там более близки мне только позднейшие— № 2 («Холод вечеров») и № 6, который я ценю больше других, ибо выразил в нем то, что хотел. Не знаю, послал Вам Держановский по-

* как бы изнемогающе-томную — от languendo (итал.). следние мои изделия: 3 горошины на слова Тютчева6 (№ 2 и 3 — м моих любимых) и стряпню из моего старья «На грани» — 9 Зинок7. Если не послал — пошлю. Я очень удовлетворен, что в ор. 23 нет ошибок, и издание Вас удовлетворило, — я передал Ваше благодарстиие Павлу Алекс[андровичу] Ламм[у], — и он очень рад, так как чрезвычайно ценит внимание к его стараниям — действительно невероятным. А я доволен, так как ввиду Вашего отсутствия корректура Ваших сочинений, естественно, легла на меня, а при моей теперешней утомляемости быть вполне уверенным в качестве своей работы я не всегда могу. Оказывается, я кое-чего там не знал — и бальмонтовского и веринского — очаровательные штуки. Очень жаль, что есть недоразумения в «Семерых», но я их корректировал в санатории и притом без Вашей рукописи8. Уже когда все корректуры были сделаны, мне удалось от Арт[ура] Сергеевича] Лурье получить на очень короткий срок Вашу рукопись для того, чтобы самому себе выяснить некоторый недоумения — но, к сожалению, это оказалось тоже бесполезным, так как в этих роковых местах у Вас оказались описки, которые мне при шлось на свой страх в печати исправить — я думаю, что, взглянув свою рукопись, она у Лурье, который теперь за границей, Вы легко найдете мои карандашные пометки и не обвините меня в современно музыкальном безграмотстве. Недоразумение вышло только с заглавием Вашей пьесы, так как в рукописи у Вас не было никаких указаний, а наша редакционная часть требовала конкретных и определенных номенклатур.

Теперь, к счастью, наступили такие условия, что можно получать ноты из-за границы — я очень обрадовался, получив Ваш скрипичный концерт9, который мне в целом очень понравился, несмотря на невероятную уснащенность техническими трудностями. Ваши 4 пьесы (Danza и гавот — волнуют очень многих), «Сказки старой бабушки»10 (там есть очаровательные штуки), Песни без слов11 — все это действует на меня по-прежнему неотразимо. Не могу добиться, чтобы доехали до меня Ваши: «Шут», «Любовь» и Евр[ейская] увертюра12. Отрывки из «Любви» я как-то даже приспособился играть и иногда производил впечатление, что у меня что-то выходит. Между прочим, куда девался Ваш 2-й концерт13,— где он, почему до сих пор не напечатан?

Здесь есть отличный пианист, который превосходно может играть Ваши сочинения — С. Фейнберг. Конечно, Вам бы кое-что в его исполнении не понравилось, он вносит элементы Вам несколько чуждые— подчеркнутую изысканность и нервичность, но его энтузиазм, темперамент, и превосходная техника делают свое, и исполнение выходит своеобразным, но убедительным. Мне нравится одно из его замечаний по поводу четвертой сонаты14 и еще кое-чего — он находит, что после Листа только Вы делаете новые открытия и завоевания в фортепианной технике и колорите, даже Скрябин, с его точки зрения, не внес новизны в отношение к фортепиано. Когда получите мои последние две пьески, выбросьте, что Вам не понравилось, из прежних и черкните пару строк.

«Причуды»? — только потому, что пьески глупые — никакого другого названия не приспособишь. По-немецки это «Grillen» — как иначе,. не знаю. А оркестровые причуды еще не оставлены, хотя частично вошли в 7-ю симфонию.

Жму лапу. Ваш Н. Мясковский

165. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

6 февраля 1923 г., Этталь

Этталь, 6 февраля 1923

Дорогой Николай Яковлевич.

Ужасно был рад Вашему письму, даже несмотря на его чуточку искусственный гжечно*-комплиментный тон, напомнивший мне письма Чайковского к Направнику. Но Ваше известие о том, что Вы готовы зарыться месяца на четыре» в инструментовку Вашей шестой симфонии, свидетельствует, что Вы остались прежним Мясковским, и это вселяет в меня радость. Я завтра уезжаю в турне в самые разнообразные страны1, — это, конечно, очень развлекательно, но все же мне завидно Вашему зарыванию, ибо такое зарывание в конце концов, вероятно, самая увлекательная вещь на свете.

Только что мне подали пакет с Вашими романсами и парой дополнительных щеночков. Пока успел просмотреть Тютчева (превосходно!), остальные же забираю с собою в дорогу. Что касается печатания собачек у Гутхейля, то Госиздат не может на Вас обижаться: Вы достаточно передавали ему мелких портативных вещей в лице романсов. Напечататься же за границей Вам потому важно, что госиздатские печатания пока сюда совсем не просачиваются, Гутхейль же имеет отделения и в Испании, и во Франции, и в Англии, и в Бельгии, и в Берлине. Весь вопрос, сможет ли он немедленно напечатать. Теперь у них тягучка, мои романсы2, принятые в октябре, еще и резать. не начинали, а потому, если они скажут, что раньше полгода или года нельзя, то я не смею настаивать; если же они сделают это скоро, та я Вам советовал бы согласиться на Гутхейля. Через три недели я увижу Кусевицкого и директора издательства Эберга и тогда напишу Нам все в точности.

Генри Вуд оценил «Аластора» и решил его играть3, возможно даже в весеннем сезоне, о чем и уведомил меня.

Партитура моего второго концерта погибла вместе с разграбленной обстановкой моей петербургской квартиры, ибо та сволочь, кото-

* grzecznie (польск.) — любезно. рую Вы так куртуазно называете Артуром Сергеевичем, в свое время не выдала Асафьеву соответствующих грамот для изъятия из квартиры на хранение моих рукописей. В результате вселенные в квартир) люди истопили концертом печь. Будущим летом думаю приступить к восстановлению концерта.

Передайте Держановскому, что брюссельский магазин, заказавший ему 5 экземпляров моей виолончельной баллады, заказывает еще по 5 экземпляров моих второй и третьей сонат и токкаты4. Сопрановые зинки, которые заказал я, должны быть те, в которых «Петухи»5.

Ну, целую Вас, дорогой, и прошу писать. Если я не вернусь еще из турне, то мне Ваше письмо перешлют.

Успеха в зарывании.

Любящий Вас С. Прокофьев

166. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

12 февраля 1923 г., Генуя

Генуя, 12 февраля 1923

Дорогой Колечка Мясковский, по дороге в Испанию обнимаю Вас, желаю успеха в инструментации Шестой. Привет семейству Держановскому1. На днях писал Вам заказным. Целую.

С. П.

167. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

24 февраля 1923 г., Париж

Париж, 24 февраля 1923

Дорогой Коленька,

Российское] муз[ыкальное] издательство официально поручило мне передать Вам их предложение напечатать 6 «Причуд». Оно желает их в собственность за 500 французских франков (то есть à la Jurgenson, без процентов в будущем). Напечатать можно немедленно.

Если Вы согласны, то сообщите: 1) которые шесть; 2) как все-таки название («Причуды»—«Grillen»?); 3) куда Вам и как перевести деньги? Если хотите, то пришлите мне доверенность на подписание контракта: так дело будет скорее.

Гонорар не очень велик, но, если позволите, я буду Вам советовать согласиться, — дабы толкнуть Ваши сочинения по загранице.

Пишу Вам из Парижа, но для верности пересылаю через Этталь. Туда мне и ответьте.

Пока же крепко обнимаю Вас.

Любящий Вас С. Прокофьев 168. H. Я. МЯСКОВСКИЙ—С. С. ПРОКОФЬЕВУ

22 марта 1923 г., Москва

Москва 22/1II 1923

Дорогой Сергей Сергеевич, я на днях только получил Ваше деловитое письмо. Искренно благодарю за содействие по напечатанию моих пьес в Европе. Издание «Причуд»1 на сообщаемых Вами условиях меня вполне устраивает, так как хотя предлагаемый издательством гонорар и скромен (здесь Государственное издательство, по существующему тарифу композиторов, давало мне больше процентов на 30, по теперешнему курсу французского франка), но так как за границей мое имя пустой звук, то я и не упрямлюсь. Относительно названия я ничего придумать не могу: по-русски — «Причуды» — 6 штрихов (или набросков, — если Вам первое покажется слишком фокусным, не соответствующим скромному облику пьес) для фортепиано соч. 25, по-немецки «Grillen» — 6 Skizzen für Klavier; по-французски!? Есть у других Ч такие предположения: «Des Bizarreries» — 6 esquisses pour piano, но мне это мало нравится, хорошо было бы сохранить мое давнее прозвище всем такого рода моим изделиям «Flofion», — но, к сожалению, я забыл, что это значит, и нигде больше не могу найти, ни в одном итальянском словаре, быть может, Вам посчастливится? — если да и название окажется в той же мере саркастичным, как оно мне представлялось тогда, когда я им впервые воспользовался — сохраните, и тогда долой всякие «Grillen», но по-русски «Причуды» оставьте. Порядок такой: I — a-moll (Andantino), 2 — h-moll (Allegro fantastico e tenebroso), 3 — Larghetto (унисонная), только лучше было бы несколько упростить письмо (там слишком много дублей ) кое-где, 4 — a-moll (Quieto), 5 — «беготливая», 6 — многоголосная на 5/4. Василенкина и c-moll’ная выбрасываются навсегда. Вот все, что касается технической стороны дела. Теперь принципиальная. Гонорар, если можно, пусть останется за границей в каком-нибудь банке по Вашему решению (не лучше ли в Лондоне?), так как пересылать эти гроши сюда бессмыслица — на наши деньги это выходит около 1½ миллиардов, а я получаю жалованье на службе в издательстве и в консерватории, где я, к моему отчаянию, состою профессором, до 3-х миллиардов рублей. Что касается доверенности на заключение Вами контракта за меня, то если издательство сочтет возможным отнестись к настоящему письму моему как к такому документу (в известной, конечно, мере), то это было бы лучше всего, так как нотариальное оформление доверенности по нашим условиям стоит столько, что поглотит почти весь предлагаемый мне гонорар, согласитесь, что игра не стоит свеч! Во всяком случае, издательство имеет известные основания относиться к моим слонам и действиям с доверием, так как, несмотря на полные возможности, я до сих пор по отношению к изданным ими моим сочинениям не нарушил здесь их прав. Впрочем, если Вы не захотите дать издательству это письмо, прилагаю маленький листок доверительного характера, но, правда, m-оформленный по указанным причинам. В этом письме ограничиваюсь только одним делом.

Послание с упреками по поводу недоверия к моим восторгам н с новыми восторгами отлагаю, ибо бегу сейчас в консерваторию.

Передайте мой привет, если увидите, С. А. Кусевицкому.

Ваш всегда Н. Мясковский

169. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

25 мая 1923 г., Москва

25/V 1923 Москва, Арбат, Денежный пер., д. 7, кв. 11

Дорогой Сергей Сергеевич, я все не мог Вам писать, очень уж гадко жилось, даже работу свою забросил и почти полтора месяца ничего не делал, потом эти мучительные предэкзаменные и экзаменные времена в консерватории, где я с величайшим отвращением внедряю в разные неподатливые души контрапункты и фуги, и иную скучную материю. Сейчас, с установившейся весной, я, кажется, начинаю чувствовать себя лучше. В симфонии добрался до финала — сегодня поеду дальше. Я, по правде говоря, немного раскаялся, что сдал в печать мои фортепианные пьески, очень уж это все бедно. Во всяком случае, обязательно, я думаю, надо упразднить опусцаль*, и потом мне очень бы хотелось чуть запачкать № 3 (Largo pesante). Быть может, Вы найдете возможность переслать по надлежащему адресу такое исправление двух строк (предпоследних), если они еще не награвированы 1:

Так все-таки несколько сгладится ее монотонность, вообще-то, она мной приписана только, чтобы связать 2-й (h-moll) с 4-м (a-moll), иначе я бы ее выбросил.

* Die Opuszhal (нем.) — обозначение опуса. В Вашем письме Вы почему-то усумнились в искренности моих удовольствий по адресу Ваших сочинений. Почему это? Правда, Вы всегда утверждали, что я туго доходил до их настоящей оценки, но ведь Вы должны сознаться, что от первого момента смутного понимания, граничившего с непониманием, до вполне достаточного понимания и тогда уже восторгов и пр. я всегда пробегал очень быстро. Но теперь, уверяю Вас, я значительно повзрослел, и даже, несмотря на надвигающуюся старость, еще не одеревенел, так что воспринимаю быстро и вполне удовлетворительно. Правда, я стал капризнее и к дряни всякого рода отношусь менее терпимо, но с тем большими восторгами к действительно аппетитному. Тогда, когда я Вам писал, Я не знал еще ни Увертюры на еврейские темы, ни «Трех апельсинов», а «Шута» только одним глазом видел. Теперь я имею большинство, а «Любовь» лежит у Держановских. В Увертюре меня определенно пленила свежесть подхода к темам и очень их выпуклое и без всякой доморощенной экзотики изложение, особенно меня поразившее во 2-й теме; Ваш обычный лаконизм и в то же время полная законченность формы, отличная и четкая инструментальность изложения. Между «Шутом» и «Апельсинами» я колеблюсь — в «Шуте» есть ритмическое и тематическое однообразие (главная тема для частых повторов имеет слишком ущемленный облик), в «Апельсинах» не такие яркие, в чисто музыкальном смысле, тематические элементы; зато первый адски изыскан, как-то магически тонко и интересно сделан и творчески насыщен, «Любовь» — очень контрастна, широка, размашиста и ярко действенна и образно выпукла; в ней есть что-то соприкасающее Вас с действенной силой мусоргщины — великолепная интонационность. Как жаль, что ее нельзя поставить у нас — можно думать, что она специально для нас написана, так она ярко современно скомпонована, но, к сожалению, не в стиле наших оперных театров, каковые все в прошлом, а в драматических (Камерный театр, Мейерхольд, Студии). Да, кстати, что тех денег, что мне обещает издательство, хватит, чтобы оплатить Ваш 3-й концерт и партитуру Скифской сюиты2 или мало? Если бы хватило, мне бы очень было бы приятно получить эти ноты. Боюсь только одного, цензурных и таможенных затруднений. Между прочим, очень скоро в Берлин приедет один мой здешний немецко-русский приятель Макс[им] Григорьевич Губе, быть может, можно будет через него прислать? Я ему дам Ваш адрес. Кстати, о цензуре — у нас сеть течение запретить ввоз русской музыки, напечатанной со старой орфографией, — быть может, можно будет мои пьесы выпустить без твердого знака и «ять»?

Не имеете ли Вы сведений — где Фительберг? Он у меня увез партитуру 3-й симфонии3 с некоторыми полномочиями — я надеялся, что ему удастся ее дать Кусевицкому для печати, но оказывается, там печатать чуть [ли] не труднее, чем здесь; а здесь она была бы уже напечатана. Если Вы знаете, где он, не черкнете ли ему пару строк с запросом от моего имени. Если симфония ему там не нужна и прист роить ее в печать определенно нельзя, пусть вернет ее мне, хотя бы через Польское консульство. Как жаль, что о Вас все-таки до нас мало доходит вестей.

Ну, всего лучшего.

Ваш Н. Мясковский

Пишите!!!

170. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

4 июня 1923 г., Этталь

Этталь, 4 июня 1923

Дорогой Николай Яковлевич.

Очень был рад получить Ваше письмо. Фительбергу немедленно написал все, как Вы хотели, про 3-ю симфонию. Его адрес: Варшава, Zlota, 16. Таков, по крайней мере, был адрес в феврале. Третью симфонию Кусевицкий в настоящее время действительно едва ли способен напечатать: издательство стонет, напрягается и печатает те лишь вещи, которые имеют немедленный сбыт за границей, особенно в валютных странах заграницы. По этим причинам, например, Метнера они совсем прекратили печатать. Однако Вашей музыкой как объектом для исполнения, Кусевицкий заинтересован и узнав, что Ваша пятая симфония1 гравируется, очень просил доставить ему экземпляр. Хорошо бы это сделать еще в течение лета, чтобы он мог с нею ознакомиться во время каникул, а потому, буде симфония еще не напечатана, не пошлете ли Вы ему корректурный экземпляр? Кусевицкий теперь необычайно моден в Европе, и если он сыграет, то это даже лучше, чем Вуд или антверпенский оркестр. Адрес его:

или:

M. Serge Koussewitzky (personnellement).

Musique Russe

3, rue de Moscou

Paris, VIII

или:

Mr. S. Koussewitzky (personal)

с/о Russian Music Agency

34 Percy Street

London, W. I.

Выберите тот адрес из двух, по которому лучше ходит почта из России. «Аластора» Кусевицкий не хочет играть, находя его слишком медлительным для своего темперамента.

Заплатку в «Причуду» № 3 наклею, так как «Причуды» еще не награвированы. Ваша доверенность оказалась all right* — хотя они выйдут не у Гутхейля, а в Российском музыкальном издательстве, но

* тем, что надо (англ.). это не важно, так как оба издательства принадлежат тому же лицу. Однако с печатанием оказалась маленькая задержка, потому что некоторые пункты присланного мне контракта я не одобрил и отослал его обратно. На этой неделе я получу его исправленным и тогда отошлю рукопись в Берлин.

Твердые знаки и яти уберу, но на опусе настаиваю, ибо Вы Вашего шаловливого ребенка просто недооцениваете. В связи с предстоящим исполнением за границей Вашей симфонии, их появление будет как раз кстати. Жаль, что наигрывание их на фонолу отложилось до будущего сезона, однако, этот вопрос зафиксирован с американской дирекцией, и наигрывание — только вопрос времени.

Кстати, чтобы Вы не очень хвастались получением в России гонораров, превосходящих причудные на 30%, Ваш гонорар за «Причуды» с 500 франков будет повышен до 650. С деньгами будет поступлено согласно Вашему указанию.

Мой третий концерт стоит 10 франков; а Скифская сюита (партитура карманного формата), кажется, около пяти. Так что, как видите, Вашего гонорара, пожалуй, на них и хватило бы. Но Вы, по-видимому, окончательно потеряли всякую совесть, предлагая мне торговые сделки на те ноты, которые я до сих пор не презентовал Вам только по причине трудности пересылки. Ведь у меня же есть авторские экземпляры, и как только я получу письмо от М. Г. Губе, я немедленно перешлю ему обе вещи с респектуозными омажами*, написанными на обложке. Если же чрез М. Г. Губе Вы найдете почему-либо неудобным, то сообщите, нельзя ли выслать просто заказною бандеролью. Я хочу сказать, не будет ли это Вам слишком обременительно, с точки зрения пошлины и русских формальностей? С германскими мы справимся.

Благодарю за критику «Апельсинов», «Шута» и Увертюры. Она очень образна и попадает в самую точку. Мне особенно приятна похвала за и-н-т-о-н-а-ц-и-о-н-н-о-с-т-ь (господи, прости Вас за это слово!). Без нее многое, особенно в первом акте, теряет свое raison d\'être. Для тощей главной темы «Шута» есть смягчающее обстоятельство в лице инструментовки: движение первых четырех тактов un poco andante — сохранено все время, и звучит оно в оркестре довольно забавно (см. эшантион **).

Увертюре на еврейские темы я не придаю значения: сочинил я ее в 1½ дня (инструментовал неделю) и даже не хотел ставить опуса. Звучит она действительно бойко, как будто играют не б человек, а больше: с музыкальной же точки зрения — стоящая в ней только, пожалуй, заключительная партия, и то, я так думаю, вероятно, вследствие моей слабости к диатонизму.

* выражениями признательности — от l\'hommage (франц.).

** l\'échantillon (франц.) — образец, здесь — прилагаемый нотный пример. Крепко Вас целую, дорогой. Жду писем и желаю успеха в окончании финала. Я все лето остаюсь в Эттале. Сейчас пишу пятую сонату.

Любящий Вас С. Прокофьев

Вы в Вашем письме упоминаете про Мейерхольда. Видел ли он клавир «Трех апельсинов»?3 Мне чрезвычайно интересно его мнение, так как это он порекомендовал мне этот сюжет перед моим отъездом из России.

Как поживает Яворский?

«Шут».

171. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

18 июня 1923 г., Москва

18/VI 1923. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

пишу Вам наспех между двумя поездами — только что прочел Ваше письмо и о делах думаю так: на пьесах пусть ор. 25 стоит; что денег они дали больше, это доказывает, что у издательства есть коммерческий гонор, деньги эти пусть положат пока в какой-нибудь банк Лондона или Парижа, как Вы найдете более благопристойным; ежели Губе не напишет Вам письма, что на него, впрочем, не похоже, то шлите бандеролью прямо ко мне домой Ваши ноты. Мне очень жаль, что приходится давать Кусевицкому 5-ю симфонию — уж очень она примитивна и немного вульгарна (кроме моего любимого Andante), жаль, что нельзя ничего устроить с рукописями,— я бы, пожалуй, понатужился и переписал 7-ю, так как она у меня теперь совсем гото ва, и симфония эта очень миниатюрна — идет всего не больше 20 минут (2 части!)—очень стремительна и до отвращения фальшива, так что Вашему «диатоническому» вкусу будет явно не по душе, но зато я ее решительно предпочитаю если не всем — 6-я, кажется, лучше, хотя безумно длинна и несколько проще по материалу, но безмерно сложнее по концепции, — то во всяком случае 5-й.

Не Вам ли я обязан включением моей 3-й сонаты на Зальцбургские концерты интернациональных музыкантов?1 Очень уж она паршиво напечатана! Если Вы вообще будете рекомендовать каких-нибудь авторов, то из нашей братии называйте немногих, а именно: Анат[олия] Александрова (4 сонаты, романсы, «Алекс[андрийские] песни» — 2 серии, из которых замечательна 2-я, фортепианные пьесы) 2, Сам[уила] Фейнберга — 2 фантазии, прелюдии, сюита, 5 сонат (напечатаны: 1-я, 2-я, 4-я) 3, затем можете называть, если уж очень нужно, Григ[ория] Крейна (струнный квартет, скрипичная соната)4 и Hик[олая] Рославца — этот Вам ближе уже известен, мня, по-моему, его музыка весьма рассудочна; быть может, скоро еще выпишется Серг[ей] Евсеев (фортепианное трио)5. Вот и довольно Петербургского Влад[имира] Щербачева Вы сами, кажется, знаете.

Буду с диким нетерпением ждать Вашего 3-го концерта.

Пишите. Я сейчас в деревне и больше гуляю, чем пишу, но оркестровка финала все же тихонько движется. Ну, всего лучшего.

Спасибо за хлопоты по моим делам.

Ваш всегда Н. Мясковский

172. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

23 июня 1923 г., Этталь

Н. Я. Мясковск[ому] Эт[таль]. 23 июня 1923

Дорогой Ник[олай] Яковлевич],

Генри Вуд очень просит прислать ему (поскорее) партитуру Вашей 5-й симфонии, пока без голосов. Пошлите ему прямо в Лондон или даровой экземпляр или, если это Вам в малейшей мере стеснительно, приложите счет, указав, как произвести расплату. Платить они могут, ибо это делает не Вуд, а концертное общество.

Адресовать надо так: Sir Henry Wood, с/о Goodwin & Tabl, 34 Percy Sir., London, W. I.

«Аластора» Вуд играет в начале осени.

Обнимаю Вас. Писал Вам 4 июня.

Ваш С. П. 173. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

23 июля 1923 г., Этталь

Этталь, 23 июля 1923

Дорогой Николай Яковлевич.

Фительберг пишет, что Вашу третью симфонию он играл в Варшаве. Рукопись перешлет Вам, как только приедет в Париж, в конце августа. Почему пошлет Вам из Парижа, а не из Латвии, где он сей час, — не объясняет. Адрес его: Maiorenhof bei Riga, Victoria Str., 4.

Держановский Вам, вероятно, уже передал все, что касается пятой симфонии: я ему писал подробно дней 10 тому назад1. Что касается седьмой, то, несмотря на мой диатонизм, я ею чрезвычайно заинтересован, однако советовать Вам собственноручно переписать ее прямо не поднимается язык: это какое-то безумие! Поэтому я рекомендовал бы Вам послать Кусевицкому пятую, тем более, что он ее помнит и хвалит. Кроме того, всякие напечатанные произведения гораздо больше вразумляют дирижерское отродье, чем рукописные. Если же у Вас стечением тех или иных обстоятельств окажется в руках копия седьмой (но, ради бога, не собственными руками!), то пришли те ее мне: я приму меры, чтобы эта присылка не оказалась втуне. [...]

К Зальцбургским фестам* я никакого касания не имею и в исполнении Вашей сонаты не повинен; может быть, лишь случайно: я дал присланный Вами экземпляр Прюньеру, издателю «Revue Musicale»2, а он. как оказывается, принимал в организации фестов какое-то участие. Возможно, что соната таким образом попала в жюри. Само жюри состояло из четырех человек: дягилевского дирижера Ансерме (швейцарца), франкфуртского дирижера Шерхена, какого-то француза и еще австрийца. Как попала в программу моя увертюра, я тоже не знаю. Однако на днях вышел странный казус: я получил из Лондона телеграмму, приглашающую меня играть в Зальцбурге Вашу третью сонату, а также фортепианную партию в моей увертюре. Конечно, выучить Вашу сонату в две недели и подумать нельзя, поэтому я, с болью в сердце, послал им отказ, одновременно рекомендуя им Орлова и добавляя, что если он не умеет третью, то, во всяком случае, умеет вторую. Чем все это кончится, не знаю, но боюсь, что при такой организационной нескладёхе нас обоих спишут с программы.

За сведения о молодых, стоящих русских композиторах большое спасибо. Самое лучшее, если они пришлют мне свои напечатанные сочинения: в октябре я буду в Париже и там постараюсь дать им ход В Германии я с музыкальным миром касания не имею. То, что я знал из сочинений Щербачева и Григ[ория] Крейна,— было весьма средственно. Александровым и Фейнбергом очень интересуюсь.

* праздникам — от das Fest (нем.). От Губе получил письмо, отправленное им перед отъездом из Берлина. Передайте ему мою благодарность за него. Прочел с волнением. Напишите мне про мой третий концерт и про Скифскую3. Месяца через два выйдет партитура большой сюиты из «Шута»4; тогда пришлю Вам.

Крепко целую Вас, дорогой.

Ваш С. Прокофьев

174. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

25 июля 1923 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

с величайшим наслаждением сегодня, по возвращении из глухой деревни, получил Ваши штучки. 3-й концерт я, конечно, уже успел профильтровать раньше, во время своих молниеносных наездов из деревни, так как благодаря отменной работе mr. Держановского интересные ноты начали к нам приходить весьма торопливо1. Надо сознаться, что он меня весьма воодушевил, и я жалею, что бросил музлитературщину*, а то бы, наверно, разразился целым трактатом по его адресу. Меня всегда поражала и продолжает удивлять до сих пор Ваша изумительная способность при такой массе тематических элементов суметь влить их в такую цепкую и сжатую форму; благодаря этому получается постоянный интерес и невероятная сила воздействия совершенно независимо от качества воспринимающего. Стиль Ваш всегда был законченный, а теперь становится отменным (да не становится, а стал). Два только места вызвали у меня вопрос: в первой части пассаж 21 из хода 3-й сонаты (случайно?) и длина Cis-dur’ного эпизода в финале — не производит ли впечатление человека с толстым брюшком и коротенькими ручками и ножками? Вы, конечно, уже меня выругали за обычную тупость. Музыка этого эпизода мне весьма нравится, хотя сделан он анафемски трудно. В конце пассажи Вы ловко выдумали, но ведь для них нужно иметь железные пальцы! Кроме Вас никто не сыграет. В «Алу и Лоллия» успел только сунуть нос. Здорово Вы вырисовываете всякие оркестроли — шикарно выглядит и, главное,— все замыслы точно на ладони — необыкновенно рельефно. Между прочим, мне показали какой-то проспект, где Вы будто бы играете мою 3-ю сонату — я, по правде говоря, изумился и не поверил, так как полагаю, что Вы едва ли бы от меня это стали скрывать. Оказалось, конечно, что это чепуха и весьма российского, видимо, оттенка. Мои приятели здесь очень огорчены, но я никогда не обольщался мечтой прельстить Вас этой сонатой, которую и сам не очень люблю, потому огорченным не могу и быть. Сегодня посылаю через издательство корректуру 5-й симфонии С. А. Кусевицкому, но без всякой надписи, так как стесняюсь делать ее на корректуре, а на покупку для него экземпляра партитуры пока нет денег. Если будете писать ему, напишите, что это я посылаю ноты, а не издательство.

Между прочим, знаете ли Вы кое-что о судьбе Ваших рукописей? Партитура «Снов» находится у Фительберга, партии он оставил у меня. Чемодан с письмами и рукописями в полной исправности хранится в издательстве3, и его оттуда, пожалуй, можно было бы взять, так как теперь в издательстве сидят другие люди, которые, быть может, не всегда захотят очень церемониться с Вашим добром. Знаете ли Вы точно его содержимое? Мне и Серг[ею] Серг[еевичу] Попову в свое время было поручено составить опись этого содержимого, что и было нами сделано с полным сохранением Ваших интимных интересов, то есть письма Ваши и дневники были описаны и сосчитаны только извне, ноты же, конечно, со счетом страниц и т. д. Не будет ли предусмотрительно, чтобы Вы прислали мне доверительное письмо на этот чемодан дли всякого случая? Хотя, откровенно говоря, я не думаю, чтобы ему что-нибудь угрожало, особенно, если принять во внимание, что сейчас у нас современную музыку печатать перестали вовсе, а там у вас ходкого товара нет. Я мечтал все ж увидеть Ваши два хора в печати.

На этих днях мы (у нас есть небольшая группа) пробовали при честь в 8 рук мою 6-ю симфонию (1-ю часть) 4. Ничего — в смысле концепции — получилось, хотя и очень длинно, но я определенно чувствую, что с этим стилем музыки —эмоционально-нагнетательной с академическим уклоном — надо раз навсегда покончить. Первый робкий опыт этого я делаю в 7-й симфонии, где мне определенно несколько моментов удались — в разработке 1-й части и вся 2-я часть; я полагаю, что мне придется музыку начать сызнова и счет симфоний с 7-й

(=1-й), несмотря на определенно нарождающуюся у нас популярность 5-й. Впрочем, там будет видно. [...]

Однако, до свидания. Спасибо за все Ваши хлопоты и за бесценные ноты.

Всегда Ваш Н. Мясковский

25/VII 1923. Москва

175. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

1 августа 1923 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

сперва о делишках. Пусть издательство шлет мне деньги сюда [...]. Кусевицкому корректуру 5-й симфонии послал через наше издательство, но это не от них, а от меня, иначе было бы вовсе неприлично, черкните ему об этом одну строку. В Лондон ноты посланы, Антверпен о нотах извещен. Но самая главная беда не в этом, а в том, что наше издательство не желает печатать голосов, и у меня они в единственном экземпляре, и нельзя сказать, чтобы безукоризненного качества. Боюсь, что дело кончится так себе. Зальцбург, — как я Вам уже писал, не волнует меня.

Откуда это Вы взяли газетную вырезку? Я об этом, конечно, представления никакого не имею и посылать рукописные симфонии Шнеефогту едва ли стану. За Фителя большое спасибо. Относительно исполнения моей симфонии в Варшаве он, деликатно выражаясь, врет, так как в Варшаве живут мои очень близкие друзья, которые мне об этом неизбежно бы сообщили, кроме того, у него нет голосов. Я с отвращением думаю об этом деле, так как если партитура не будет мне прислана, мне придется ее восстанавливать по партиям, так как я ее обязан представить в издательство. Я сейчас уже целую неделю живу безвыгодно в Москве, но здесь такая сутолока, что до сих пор не могу влезть и Вашу «Скифию», но, как я Вам уже намёкивал, вид у нее обольстительный, не мог только ясно восстановить в своей памяти звучности конца последней части, когда трубы беспокойно возятся вверху, точно не могут найти себе удобного места, а тромбоны напролом прут куда-то внизу — здорово сделано, но трудно слышимо глазами. О концерте я Вам в прошлом письме написал какую-то чепуху. На днях мы пробовали его поковырять на двух роялях и в такой впали все раж, что только охали и ахали. Несмотря на огромные трудности, все звучит изумительно выпукло и блестяще и, главное, пианисты говорят, очень удобно. Что особенно в нем ценно — это, что очень трудно отдать предпочтение какой бы то ни было части, каждая имеет кучу ей свойственных красот: в первой какая-то причудливая неустойчивость элементов, друг друга сменяющих и друг из друга неожиданно вытекающих, — это какой-то павлиний хвост по яркости, причудливости и, в то же время, цельности сверкания. Вторая часть с темой чуть ли не генделевской совершенно изумительна. Меня особенно волнует медленная вариация, и тех, конечно, ошеломляет, как заключительная тема вдруг вырывается из-под движения последней вариации. Финал мне показался несоразмеренным, но это оказалось ерундой — он другой не мог быть, если попомнить, что до появления Cis-dur’ной музыки в чистом виде совершенно не было andant’ности. Хотя это не то, но момент лирический в нем достаточно силен, и после упорной стремительности основных элементов финала это дает неизбежно необходимый момент лирического восторга. Завораживающая сердинка на 4/4 неподражаемо уместна и совершенно необъяснимо звучит. Вообще этот концерт, пожалуй, одно из наиболее удачных по яркости вдохновения, блеску изобретения и сжатости мысли Ваших сочинений. Между прочим, он ближе к первому концерту, чем ко второму. Ваш первый концерт и другие Ваши сочинения (4-ю сонату, последние Danz’ы и многое иное) отлично играет С. Фейнберг и считает, что после Листа настоящие открытия в фортепианном стиле, звучности, вообще в фортепианной магии делаете Вы. Он это шикарно иллюстрировал кусками то из 4-й сонаты, то Вальсом из Danz’ов, который до того был никому совершенно непонятен, то из 1-го концерта. К сожалению, у нас тут такая концертная болотность, что даже такого пустяка не могли сделать, как сыграть Ваш 1-й концерт. Все из-за того, что «оркестру без дирижера»1 за это взяться лень, а с дирижером вроде Сараджева (!) они играть не хотят — недостаточно знаменит! Мы (когда я говорю «мы»—это значит: я, П. А. Ламм, Ан. Александров, Сам. Фейнберг, С. С. Попов, А. Шеншин, К. Сараджев, Жиляев, А. Ф. Гедике — этого последнего мы тоже приучили к Вам, несмотря на его метнерьянство, В. М. Беляев и еще кое-кто) заставим выучить Вам 3-й концерт если не Фейнберга (у него не очень сильные физические данные, и потому многое выходит не так, как должно), то, быть может, Нейгауза. А можно будет достать нотный материал?

Если я Вам что-то раньше писал о наших композиторах, то это, отчасти, было не вполне искренно: я считаю настоящими дарованиями из молодых — Анат[олия] Александрова и С. Фейнберга и позволяю себе многого ждать от Серг[ея] Евсеева. Остальное для меня, откровенно говоря, совсем не существует — в большом, конечно, масштабе, потому что я не могу отрицать дарования в Г. Крейне, Д. Мелких, Шеншине, Евг[ении] Павлове, но это еще в большинстве будут, а то — есть и уже теперь крупно, хотя Вам вряд ли многое понравится.

Александрова надо брать — романсы на слова Баратынского, В. Александрова и «Александрийские песни» (особенно 2-я тетрадь) и сонаты №№ 2, 3 и 4. Лучшая 5-я еще не напечатана2. Характер письма его несколько сдержанный, рассудительный, но точный и часто пленительно-изящный при отличном стиле. Мало, пожалуй, четкости и полета. Фейнберг — в другом роде — он своеобразнее по языку, но очень запутан и нервичен в выражении при недостаточно ярких темах и преувеличенно замысловатом изложении. Но всегда непосредственность и подлинность эмоций. Очень ярко все его вокальное, из фортепианных — 1-я, 2-я, 4-я сонаты, 2-я фантазия, сюита (ор. 11 — с прекрасными вещами)3. Я заставлю обоих послать Вам ноты. Ну, вот.

Я никак не могу снюхаться с Мейерхольдом — нет никаких соприкосновений, а он, говорят, стал ужасно подозрителен. Подожду, когда больше народу съедется — сейчас у нас затишье полное.

Не имеете сведений, когда выйдут мои фортепианные пустышки?

Относительно переписки 7-й симфонии — подумаю. Сам, конечно, не стану возиться — так как опять делаюсь занятым без передышки.

Всех прелестей жизни!

Всего хорошего, дорогой мой!

Ваш Н. Мясковский

Если прочтете что про Зальцбург, черкните.

I/VIII 1923. Москва 176. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

3 августа 1923 г., Этталь

Этталь, 3 августа 1923

Дорогой Николай Яковлевич.

Вы так захвалили третий концерт, что даже переконфузили автора. Пассаж цифры 21 действительно похож на третью сонату, даже более — это два варианта одной и той же идеи, причем один попал в одну вещь, а другой в другую, ибо я переделывал третью сонату (в первой, детской, редакции этого пассажа нет) и делал наброски третьего концерта одновременно, весною 1917 года. Замечание о толстом брюшке при коротеньких рожках и ножках, кажется, правильно, но я не столько огорчился репримандом* общему телосложению, сколько обрадовался похвале брюшка, так как в Париже меня довольно настойчиво глодали за дешевый лиризм, а по выражению иных, за пошлятину, одним словом, рахманиновщину, этого самого брюшка. Я же, как концертант, который во время брюшка и его пальцевой техники рад отдохнуть от скачки остального концерта, всячески старался его защитить и теперь рад, что нашел в Вас союзника. В Скифской сюите мне по-детски нравится ее карманное издание (большой формат — хуже), сама же фактура — за исключением нескольких любимых мною эпизодов, как Восход солнца, бурности в Ночи, флажолетные синкопы в Пляске — крайне груба, что я особенно мучительно чувствовал во время медлительной корректуры, когда такты все одного и того же аккомпанемента тянулись через десятки страниц. В этом отношении сюита из «Шута» выглядит много лучше.

Кусевицкому про высылку Вами корректуры пятой симфонии напишу. Что за поворот у Вашего творчества в седьмой? Вы сообщаете лишь то, от чего Вы отреклись, но что вплели нового, не говорите. Печатают ли ее? Исполняли ли или когда будут исполнять?1 Я вызубрил несколько «Причуд» и поставил их в программу моего осеннего концерта в Париже2. Вероятно, Вам скоро пришлют корректуру, так умоляю Вас — подчистите вторую «Причуду» (кажется, это вторая: начинается аккомпанементом в басу, fantastico), она ужасно мусоргская, а между тем несколькими штрихами ее можно в значительной мере от этой мусоргщины очистить.

Спасибо за сведения про мой чемодан, а то Держановский написал гак, что ничего нельзя понять. Я, например, не знал, что замок таки изломали. Во всяком случае, очень рад, что опись составляли именно Вы, а то было бы очень обидно, если письма и дневники попали бы в нескромные руки. Ноты, содержащиеся в этом чемодане, я не хотел бы печатать: хоры, особенно второй, надо основательно переделать, партитуру симфоньетты весьма полезно перед печатанием проглядеть и подчистить, а переложение в 4 руки3 я вообще еще не проигрывал. Слоном, я прилагаю письмо к Музиздату с просьбой передать все это Вам,

* выговором — от la réprimande (франц.). а Вас прошу поступить по Вашему усмотрению, то есть взять или сейчас или тогда, когда Вы найдете это нужным. Подпись засвидетельствована бургомистром. Если форма письма не правильна — сообщите, я пришлю другое.

Затем многократно обнимаю Вас и жду Вашего ответа на мое письмо от 23 июля со многими деловыми вопросами. Кстати, я Вас как-то спрашивал про Яворского, а также про Мейерхольда, видел ли последи ни мои «Апельсины», а если нет, то нельзя ли ему их как-нибудь показать?

Целую Вас.

Ваш С. Пркфв

177. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

12 августа 1923 г., Москва

Москва. 12/VIII 1923

Дорогой Сергей Сергеевич,

спешу Вам написать на письмо 3 августа, так как там есть пункты, которые лучше предупредить. Дело в том, что Вы пишете о скором получении мной корректур. Как это ни странно, но лучше их мне не посылать, а обойтись немецкими корректорами, которые, по-моему (сколько я помню по Российскому] муз[ыкальному] издательству), очень благопристойны. Пьесы мои настолько просты, что недоразумений особых я никаких не жду, а [...] слишком изысканная корректура этих пьес не необходима настоятельно.

Что касается изменений в № 2, то мне очень трудно делать их с той точки зрения, с какой Вы предлагаете — увильнуть от мусоргщины. Дело в том, что я этого не чувствую и потому могу к этому подойти только формально, то есть несколько исказить фигуру аккомпанемента, оказавшуюся одинаковой с буйной песней Варлаама из «Бориса». Прилагаю Вам поэтому попытку внести в этот басовый фон некоторое разнообразие, что значительно утруднит пьесу, лишив аккомпанирующую возню механической монотонности. Впрочем, если Вы этого не апробируете, то пускай остается, как было, а если Вы эту пьесу будете играть, то можете делать любые штрихи, какие захотите. В этой пьесе я очень боюсь за 3-й голос, ёрзающий взад и вперед между выбиваемыми октавами в среднем эпизоде, — кажется, это очень трудно.

Вы задаете мне вопрос о 7-й симфонии в разных формах. Мне трудно ответить. Что в ней нового? Известная свобода формы, сжатость изложения, наконец, местами оторванность от прочных басов и вообще фонов — она местами очень приятно повисает в воздухе. Но это исключительно мои завоевания для себя, а не вообще, нового в этой симфонии, пожалуй, только ее характер — так как никому не удалось в ней отметить влияний, заимствований и тому подобной ерунды. Печатать, исполнять!! Нет, дорогой мой, Вы неясно представляете себе наши условия. Теперь, когда все увлечены идеей о доходности предприятий, а оркестры предпочитают играть без дирижера, о такой роскоши, как печатание или исполнение, хотя бы даже такой крошечной симфонии, как моя 7-я, и речи быть не может. У меня до сих пор не играна даже 4-я симфония1. Благодаря счастливому случаю и настойчивости Н. А. Малько, пошла в ход — и самый неудержимый — моя 5-я дама, остальное же добро, наверное, будет без конца валяться у меня под роялем. Хорошо еще, что нам удается играть их на 2-х роялях в 8 рук в переложении П. А. Ламма2. Недавно мы в этом ансамбле поразили московскую публику таким исполнением 6-й моей махины, что у меня в партитуре даже осталась чья-то слеза! Ну, да все это ерунда, к счастью, я больше думаю о приобщении к уделу Цинцинната3, чем о том, чтобы завоевывать положение в музыкальном мире своими симфониями.

Вы меня спрашиваете об Яворском и Мейерхольде. С последним у меня, к сожалению, нет совершенно никаких точек соприкосновения, и, как я ни ищу, не могу найти, а непосредственно обращаться но хочу по разным московским соображениям. Яворский у нас главный руководитель музыкального образования по всей Республике, заведует Музыкальным отделом в Главном управлении профессионального образования. Встречаюсь я с ним очень редко, и за что-то он на меня сердит, за какие-то мои действия (или бездействия!) в консерватории,— не знаю. Во всяком случае, если его увижу, буду ему от Вас кланяться, хоть и не имею полномочий. Он все время окружен молодыми прозелитами, вещает и... неудержимо много стал говорить в самом обывательском роде.

Я говорил Ан. Александрову и Фейнбергу, чтобы они послали Вам свои opus’ы — Ан. Александров это уже сделал, а Фейнберг что-то стесняется. Александров будет с одним новообразовавшимся у нас русским квартетом играть Вашу еврейскую увертюру, от которой все в восторге. Фейнберг в своих концертах будет играть Вашу 4-ю сонату и ряд мелких вещей, из которых он совершенно волшебно в звуковом отношении играет Вальс из последних. Г. Нейгауз (знаете Вы его или нет?) играет Вашу 2-ю сонату, и очень многие пианисты играют 3-ю, но хорошо играл только Г. Бик (теперь где-то за границей). Когда заведующим Муз[ыкальным] издательством был П. А. Ламм, у нас было обыкновение для всех приобретавшихся оркестровых произведений немедленно заказывать оркестровые голоса, поэтому такие имеются и для Ваших «Семерых», и уже почти налаживался концерт, где они были бы сыграны, к сожалению, подоспели известные Вам недоразумения, и теперь мы вовсе даже не печатаем современную музыку4.

Чемодан Ваш я еще не взял, так как только вчера получил Ваше письмо; только мне казалось, что он не был взломан, так как Федор Иванович Гришин, под чьим бдительным оком он до сих пор хранился, дал нам ключ, которым и открыл чемодан. [...] Ну, всего хорошего. Жду «Шута».

Ваш всегда Н. Мясковский

178. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

15 сентября 1923 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

мне не хотелось писать Вам по столь малозначительному поводу, но настойчиво пристает Н. А. Малько с голосами 5-й симфонии1, и мне до известной степени нужно выяснить положение, — понадобятся они за границей вообще или нет и, если понадобятся, могу ли я ими располагать до 1-го—15-го хотя бы ноября, или же предпочтительнее, чтобы я их отправил в Европу раньше? Быть может, у Вас есть на этот счет какие-нибудь сведения? Малько перебрался сейчас на постоянное жительство в столицу Украины — Харьков и желает играть всякого рода современную музыку, и, хотя из своих симфоний я ему более настойчиво предлагал 4-ю, он, как естественно всякому дирижеру, больше склоняется к 5-й,— в которой есть выигрышные номера. Между прочим он очень интересуется, нет ли у нас полностью какого-нибудь из Ваших сочинений, но кроме 1-го концерта ничего не обнаружил, ибо: «Сны» только в партиях, «Осеннее» и Симфоньетта — только в партитуре — все это находится у меня, и без Вашего разрешения я никому не дам. Кажется, где-то есть голоса Симфоньетты, но я не могу выяснить где —не помните ли Вы? Жаль, нет 3-го концерта — он скоро будет выучен Фейнбергом2. «Семеро их» по плечу только Большому театру, кончит хотя дает концерты, но очень робко и с теми дирижерами, которые и его распоряжении имеются — Сук, Голованов, Пазовский — конечно, за такую задачу взяться не смог бы3. А когда выйдет сюита из «Шута», она будет с оркестровыми голосами? Можно будет ее у нас играть? Сейчас «Шут» не сходит у меня с рояля — беспрерывно лакомлюсь им — превосходная вещь, пестрая, затейливая, цепкая, с невероятно яркими и западающими основными элементами, — но ее можно брать только небольшими дозами — слишком изысканно. Я должен сознаться, что пользуюсь Вашей музыкой даже с гигиенической целью: когда наглотаешься всех этих Бартоков, Веллешей, Кшенеков, Пуленков, Грошей, Хиндемитов и др.,— просто потребность является выйти подышать чистым и здоровым воздухом Ваших угодий. Что-то мне из всей заграницы кроме маститого Шёнберга и отчасти Honegger’a никто особенно не нравится. Даже Равелевская Violino-cello соната4 как-то не очень пришлась по душе — назойливый финал.

На выставке Русско-германского общества «Книга»5, на его нотном отделе Держановским затеваются небольшие концерты для ознакомления с современной музыкой — кроме перечисленных имен плюс Шимановскйй, будут изображены все 4 Ваши сонаты, вероятно, 3-й концерт и, если понравится Ан. Александров, еврейская увертюра.

Всего лучшего.

Кланяется Вам Яворский, наконец увидел его. Жиляев, который над Вами безумствует, — тоже приветствует.

15/IX 1923. Москва Ваш Н. Мясковский 179. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

21 сентября 1923 г., Этталь

Этталь, 21 сентября 1923

Дорогой Николай Яковлевич.

Обо многом хочется Вам написать, но пока — два слова, чтобы немедленно ответить на Вашу луфт*-почту. Пятая объявлена в Лондоне, что явствует из прилагаемой вырезки1. Одновременно с этим я пишу туда, спрашивая: 1) дату, 2) по какому материалу состоится исполнение — перепишут ли они сами или хотят Ваш (за прокат которого Вы можете требовать 2—3 фунта). По получении ответа немедленно извещу Вас, думаю — через неделю.

От Кусевицкого про Вашу симфонию вестей не имею, но едва ли материал сможет ему понадобиться ранее 1 декабря. Антверпен был необычно очарователен в прошлом году, а теперь я оттуда ничего не добьюсь, ни для Вас, ни для себя. Кажется, в Бельгии вышли большие затруднения с оркестрами, которые накинули плату. «Аластор» объявлен в Променадных концертах в Лондоне2, осенью. Материал они переписали сами.

Материал Симфоньетты и «Осеннего» был в нотной библиотеке Зилоти. Что сталось с его библиотекой? Материал сюиты из «Шута» будет отлитографирован к ноябрю в 6 комплектах и будет сдаваться напрокат. Насколько я мог понять, в делах с Россией они намерены брать, кроме арендной платы, еще денежный залог. То же со «скифским» материалом, который — не помню, писал ли я Вам — уже давно готов.

Крепко обнимаю Вас. По получении ответа из Англии, напишу тотчас же.

Ваш С. Пркфв

180. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

5 октября 1923 г., Этталь

Этталь, 5 октября 1923

Дорогой Николай Яковлевич.

В дополнение к моему заказному от 21 сентября, сообщаю Вам, что сегодня я получил из Лондона письмо, гласящее, что Ваша Пятая назначена на 8 марта и что материал они желали бы иметь от Вас к 10 февралю, так как уже тогда может произойти первая читка. Советую Вам, не откладывая особенно, написать в Лондон заведующему потной частью этих концертов, F. Laurence, с/о Coodwin & Tabl, 34

* воздушную — от die Luft (нем.). Percy Str., London, W. I, по-английски или по-немецки, от Вашего имени или от имени соответствующего учреждения, и сговориться о цене за наем материала. 2 фунта они заплатят наверное, но, может быть, и 3. Что касается Кусевицкого, то через неделю я еду в Париж, где увижу его, и тогда сообщу Вам о его вожделениях.

«Аластор» был исполнен в Лондоне 2 октября. Я абонировался на прессу и перешлю ее Вам, как только получу сам. «Аластор» шел во второстепенных концертах, типа Павловских или Сестрорецких, впрочем очень серьезно посещаемых, как и последние, критикой, музыкантами и приличной публикой. Как он был принят — пока известий не имею. Пятая же пойдет в очень солидных зимних концертах. В той же серии я играю третий концерт, но 24 ноября1.

Получил корректуру «Причуд». Награвированные они выглядят очень приятно. К сожалению, мне прислали корректуру без рукописи, а выписывать рукопись некогда, не поспеть получить, так как через неделю я уезжаю. Поэтому мое корректирование будет не так основательно: ищу ошибок без рукописи (кое-что все-таки нашел), остальное же на совести немецкого корректора. Flofion ни в одном словаре не нашел, ни во французском, ни в итальянском. Зато во Французском энциклопедическом Ларусса отыскал не Flofion, a Flonflon: «refrain de chanson de vaudeville, et musique que s’y rapporte»*. В связи со всем этим я не решился поставить Flofion, хотя мне это и очень хотелось по воспоминаниям о нашей молодости, и написал Bizarreries, что все же лучше, чем Caprices, как талантливо перевело издательство. В общем хорошо, что «Причуды» вовремя проскочили, теперь в Германии так взлетели цены, что Кусевицкий временно прекратил печатание: сюиту «Шута» оттиснут всего лишь в нескольких экземплярах для сдачи партитуры и голосов в наем, маленькие партитуры пока делать не будут, а гравировку Классической симфонии2 и вовсе отложили.

Должен я Вам написать про мои впечатления от сочинений Александрова. Несмотря на то, что я подошел к ним с априорной симпатией, я был ими огорчен. Боюсь я, что народился новый Штейиберг, но из колена Метнерова, вместо колена Р[имского]-Корсакова—Глазуновского. Если угодно математическую формулу, то:

Вы, современные москвичи, по возрасту лежащие между Метнером и Александровым, также склонны «потрафлять» ему, как петербуржцы, родившиеся между Р[имским]-Корсаковым и Штейнбергом (Зилоти, Каратыгин и пр.), были в свое время склонны одобрять Штейнберга. Тут влияние кружка и годов. Не спорю, Александрова очень приятно играть, он, как говорят, «симпатичное» дарование, и даже иногда ре-

* припев водевильного куплета и музыка к нему (франц.). шается на крошечные открытия. Но, боже мой! и Штейнберг был совсем приятен и тоже делал открытия (прошу вспомнить рожок в низких регистрах одной из плясок «Метаморфоз», или партия второй тубы во 2-й симфонии), однако этого мало и это все-таки второразрядно. И Вы ни разу не воскликните: ах, черт возьми! А кроме того, есть у Александрова и злейшие промахи против хорошего вкуса: я ничего не имею против нонаккорда в цепи гармонической последовательности. Но нельзя же впиваться ему в губы, замирая от блаженства, как это часто делает он; я люблю трезвучие, но невозможно закатывать ликующие концы на бесконечном трезвучии (4-я соната, стр. 22; «Александрийские песни», стр. 11)! Таким концом уже блеснул Рихард Штраус в «Иосифе Прекрасном», от чего я в свое время убежал из театра.

Очень хочу надеяться, что я не прав или, во всяком случае, не совсем прав, и что за пнями я не вижу зеленого леса. Я ведь в сущности, за исключением последнего замечания, не ругаюсь, а только злюсь, что не могу достаточно похвалить. Очень желал бы видеть его пятую сонату, а также сочинения Фейнберга, эти же заберу с собою в Париж и покажу кому следует.

Крепко Вас целую. Прошу писать на Этталь, — мне перешлют.

Любящий Вас С. Пркфв

181. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

14 октября 1923 г., Этталь

Этталь, 14 октября 1923

Дорогой Николай Яковлевич.

Посылаю Вам три рецензии1 на «Аластора». В конечном счете Вас пробрали, хотя, не скрою, меня после «Шута»2 пробрали вдвое больше и жестче. Странный народ лондонцы! И нельзя сказать, что Лондон — деревня или что там не интересуются новой музыкой, а между тем их черепа иногда неимоверно утолщаются. Есть там один критик, который меня особенно ругал; но я ему мстил тем, что целовался с его женой.

На днях получил от кого-то из Москвы толстый пакет: сочинения Фейнберга, № 3 «Новых берегов»3 и шикарную ботаническую книгу. Кто бы мог прислать такой букет? Держановский? Издательство? Й что это: в подарок, на просмотр, или как? К сожалению, по случаю сборов и заканчивания всяких делишек (сегодня уезжаю во Францию), успел только поверхностно поглядеть сонаты Фейнберга. Кажется, Вы правы: тематическая изобретательность не ярка, но инструментовано-(для фортепиано) здорово. Интересны топтания то правой, то левой руками на стр. 16—17 в четвертой сонате. Скучно только, что все время приходится делать математические выкладки, чтобы понять счет. Фейнберга, Александрова и, конечно, Вас забираю в Париж и буду показывать.

От души обнимаю Вас. Пишите на Этталь.

Ваш С. Пркфв 182. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

22 октября 1923 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

искреннейше благодарю Вас за сообщение мне многих необходимейших сведений. Голоса 5-й симфонии, я надеюсь, будут издательством подготовлены вовремя и в Лондон своевременно отправлены. Сегодня получил от Вас «аласторические» вырезки — ничего не понял, но раз Вы пишете, что мне попало, то и стараться понять не буду — мне теперь так везет на всяческую ругань, что я в высокой степени обтерпелся и перестал интересоваться какими бы то ни было о себе писаниями. Мне очень досадно, что Вы тратили время на корректуру моих щенков, но, конечно, я Вам только безгранично признателен. Между прочим, не сможете ли Вы мне сообщить те опечатки, которые Вы нашли в «Семерых», это мне нужно, чтобы выправить оркестровые голоса, комплект которых нами все же изготовляется. У нас сейчас происходит выставка акционерного общества «Книга»; воспользовавшись этим, Держановский в своем нотном отделе устроил целый ряд концертов-выставок, при чем из Ваших вещей были сыграны: 4-я соната (Фейнбергом — очень недурно), 1-я соната (не им — слабо), баллада виолончельная (тоже неважно), «Бабушкины сказки» (Игумновым — отменно, дважды), скрипичный концерт (почти хорошо — очень даровитым скрипачом Мильштейном)1; несмотря на несовершенное исполнение этого концерта, исполненный после него с большим блеском тем же скрипачом очень занимательный и вычурный концерт Шимановского, несмотря на весь его обычный виртуозный шик, по музыке явно потускнел, что было отмечено не только музыкантами — поклонниками Вашей музыки, но и просто публикой (публика, правда, исключительно музыканты), у которой Ваш концерт имел определенно больший успех. Скрипачи и некоторые тупицы злились, что там играть нечего, что все трудности идут как-то мимо существа скрипки (!), все это, мол, только экстравагантности и т. д., а главное, что это не концерт, а соната, и потому, мол, это нонсенс, и черт знает еще чего не наболтали. А мне это всего больше и понравилось, что в концерте совершенно нет той эстрадной пустотности, а если так можно выразиться,— одно сплошное содержание. Единственно, что мне меньше понравилось, это 2-я тема финала, но когда она в конце идет на скрипичных гаммах, это очень здорово. ЕСТЬ он в партитурном виде? В ближайшую среду (24-го) последняя «выставка»2 — где идут Ваши: евр[ейская] увертюра (с Розановым и Игумновым), 2-я, 3-я сонаты и «Мимолетности» (В. Шор — очень виртуозный пианист — молодой), несколько песен из последних «изумительных» бальмонтовских романсов (Копосова и Ламм) и, наконец, 3-й концерт (Миронов— solo и Игумнов — оркестр). Видите, мы Вас не забываем. Жаль, что безвременно кончился наш журнал3. Из-за этого мы никак не сможем «прессировать» бывшие концерты. Но, по правде говоря, Вам пресса у нас мало нужна, ибо Ваших нот в лавках прямо не напасешься.

Теперь несколько слов о Фейнберге, Александрове и т. д. Дело в том, что Вам издалека, конечно, не все видно, и потому Вы убедились бы, что особых преувеличений по отношению к творчеству Александрова у нас нет. Мы отчетливо видим его приверженность к московскому кумиру, но не в этом ощущаем его ценность, а в той значительной доле искренности, хорошего вкуса и все же несомненном стремлении к новизне, которое мы за ним знаем. Это талант склада — повествовательного, рассуждающий, но рассуждающий умно и весьма часто горячо, а для меня, кроме того, и явно, порой, по-своему. Мы не падаем перед ним ниц, как это казалось в Петербурге перед Штейнбергом, а просто любим его и ждем от него больше того, что он дал, и, думаю, мы не ошибемся, хотя особых откровений и «ах, черт возьми» и не будет; но интимно нужное, для души и ума от него всегда останется; из того, что Вам послано, я больше всего люблю 2-ю сонату, 3-ю (за исключением некоторых местечек), совершенно метнерическое Анданте из 4-й (где определенно хороша разработка 1-й части) и 3 последние «Александрийские песни», в особенности же 4-я4.

Фейнберг — по нашему общему мнению, значительно даровитее и своеобразнее, он уже теперь дал много такого, чего до него вовсе не было, он, так сказать, уже сделал какой-то исторический вклад, главным образом, конечно, гармонико-психологического характера. У него один крупный недостаток — истеричность, этот недостаток в нем настолько органичен, что проникает и [в] исполнение его в такой мере, что, пожалуй, очень многое из Ваших сочинений в его интерпретации Вы бы вовсе не узнали, как я с трудом различаю порой контуры своих сонат под его руками, и, тем не менее, должен признать, что он играет в «конечном итоге» верно и, главное, очень «одержимо». 4-я соната его, это, быть может, одно из самых загадочных сочинений и, кроме того, еще кошмарное по замыслу. 2-я фантазия и сюита в этюдном роде ярче и проще, но не знаю еще, что лучше. Ноты его посланы, конечно, через «Книгу» мной, а все приложения Держановским.

Ну, вот. Желаю Вам оглушительных успехов. Между прочим, я сделал себе копию 7-й симфонии, быть может, удосужусь на переложение— послать Вам просто для знакомства, или Вы и так заняты, чтобы просматривать всякие партитуры? Можете быть вполне откровенны.

Не знаете ли, между прочим, получу ли я хоть пару авторских экземпляров «собачек», и послали они мне за них деньги через Рос[сийский] коммерческий банк или все еще раскачиваются? Я знаю несколько своих знакомых, которые очень исправно получают заграничную валюту за свои литературные работы в заграничных музыкальных журналах. Если увидите в Париже Фительберга, напомните ему его намерение прислать мне партитуру Амалии № 3.

Всего лучшего.

Ваш всегда Н. Мясковский

22/Х 1923. Москва

183. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я- МЯСКОВСКОМУ

13 ноября 1923 г., Париж

Париж, 13 нояб. 1923

Дорогой Николай Яковлевич.

На днях играл в Париже 3 «Причуды»1, которые были приняты очень хорошо. Эберг полагает, что они будут отлично расходиться в продаже. № 6 не успел выучить, так как в печати долго держали ноты, — но буду играть ее при следующем случае. №№ 2 и 3 я не очень люблю и играть, вероятно, не буду.

Приехав в Париж, с гневом узнал, что Ваш гонорар почему-то до сих пор не был Вам переведен. На днях он будет выслан Вам в фунтах из Лондона.

С 5-й симфонией тоже тут наглупили: почему-то продержали в издательстве и не передали Кусевицкому. Теперь он уехал в Шотландию, но я перед отъездом успел сыграть ему «Причуды», чрезвычайно понравившиеся ему, и очень основательно поговорить о Ваших симфониях: 5-й и 7-й.

Пятую он недурно помнит (Вы играли ее ему в России), и она нравится: седьмой он был крайне заинтересован. Результат: он обещает сыграть одну в Париже в мае, другую в Америке будущей осенью (он подписал контракт в Бостон). Вследствие этого, очень хорошо бы, чтобы я получил фирхендиш 5-й к концу декабря. Нет ли у Вас хотя бы корректурного экземпляра? В конце декабря и Кус[евицкий], и я будем в Париже, тогда бы я ему поиграл — для пущего вразумления.

Вообще, если бы у меня было четырехручное переложение, я поиграл бы и другим дирижерам: им ведь надо вдалбливать — самим некогда.

Что касается 7-й, то постарайтесь создать копию партитуры и пришлите ее тоже в Париж. Но, ради бога, не переписывайте сами. С другой стороны, посылать, не имея дубликата, — безумие.

Адресовать все ноты следует:

Мне, Musique Russe, 3, rue de Moscou, Paris, 8e. Пока унимаюсь. Писал Вам в начале октября из Ettal’я. С тех пор от Вас ни духу. Напишите мне к 1 декабря в Ettal.

Крепко целую Вас.

Ваш С. Пркфв 184. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

22 ноября 1923 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

был и обрадован и огорчен, получив Ваше письмо aus Paris,—значит, Вы не получили моего довольно основательного письма, пущенного к Вам около конца октября.

Там я писал Вам о разных вещах, между прочим, об исполнении полого ряда Ваших опусов на выставках общества «Книга», устраивавшихся Держановским. Для сведения повторю, что игралось: «Бабушкины сказки» — дважды (Игумнов), 1-я соната, 2-я и 3-я сонаты, 4-я соната, виолончельная баллада, скрипичный концерт (очень недурно, неким Мильштейном; после этого значительно потускнел тут же сыгранный эффектный концерт Шимановского). «Мимолетности», новые бальмонтовские — совершенно гениальные — романсы (Колосова и Ламм) и, наконец, 3-й концерт (Миронов — молодой и Игумнов), ах, еще — 4 танцевальные пьески (Нейгауз), — но это было сыграно уже несколько позже, еще забыл — еврейская увертюра (Игумнов, С. В. Розанов и молодой русский квартет) —дважды. Вот, кажется, и все. Популярность Ваша прямо непристойна,— Вы забили даже московских кумиров — Рахман[инова], Метнера. Игумнов бредит Вашими изделиями, даже Гольденвейзер начал воспринимать, ну, а про молодежь я, конечно, и не говорю. Но зато в другом месте Вам не повезло — сидящая в издательстве цензура, неизвестно точно из каких побуждений, вероятно, из страха религиозной пропаганды, наложила запрет на продажу «Семеро их» — не совратились бы мы в идолопоклонство! Немножко смехотворно, но все же очень неприятно, так как мы готовили голоса и думали протолкнуть где-нибудь их исполнение. Держановский все же надеется устроить небольшое суррогатное исполнение на закрытых выставках— с солистом и хором, но под 2 фортепиано. Мне это мало улыбается, но лучше как-нибудь, чем никак. Между прочим, не могли бы Вы сообщить мне найденные Вами в них опечатки (я попрошу внести поправки в доски и выверю партии).

Недавно пробовали играть в 8 рук «Алу и Лоллия» — здорово выходит, но, к сожалению, В. М. Беляев сделал пока только 1 ½ части 1. Сообщение Ваше об исполнении щеночков очень меня порадовало — в особенности, если это Вам, действительно, нравится, с чем я никак не могу примириться. Из них я люблю только 1-ю, Quiet’y и последнюю Fis-dur’ную, но ценю только последнюю. Пришлют мне хоть сколько-нибудь авторских? — Если соблаговолят — то прямо бандеролью на дом.

О четверорукой 5-й симфонии я уже сказал Держановскому — он возьмет из магазина и пошлет, но только я проглядел, что Вы дали парижский адрес, и боюсь, что ноты уже укатили в Этталь. Если нет— исправлю. Партитуру 7-й мне уже скопировали. Я сейчас сижу над корректурой. Могу послать ее Вам — тоже в Париж? Я в ней что-то разо чаровался — немного нудно изложена побочная партия в 1-й части, очень вязко гармонически и густо и неподвижно инструментально. Попытаюсь сделать четырехручку, хотя у меня очень как-то мало остается времени после учеников, обязательных концертов и издательской канители, которой я все еще принужден заниматься.

Между прочим, если Кусевицкому понадобится вполне внешне приличный экземпляр партитуры моей 5-й, он ведь может его получить из берлинского магазина «Книги» — там это должно быть. Мои здешние благоприятели больше всего увлекаются моей 6-й канителью и, пожалуй, в смысле возможности внешнего успеха, они могут оказаться правы — в ней есть некоторая внутренняя убедительность и даже эффектность, но мне как-то она уже чужда стала и совершенно нет желания ее пропагандировать, хотя для того же Кусевицкого она, быть может, куда выигрышнее, чем 7-я, которая, в конце концов, все же производит экстравагантное впечатление, несмотря даже на скром ность и робость моих приемов. Впрочем, если действительно Кус[евиц кий] серьезно может сыграть 7-ю, то, конечно, я с восхищением приму это, так как здесь мне ничего не удается добиться — до сих пор не сыграна даже 4-я2, которую я ценю, во всяком случае, больше, чем общедоступную 5-ю!

Пока всего лучшего. Да, восстановили Вы партитуру Вашею 2-го концерта? Есть ли партитура и голоса скрипичного концерта дли исполнения? А 3-й концерт имеется в прокатном виде? Я полагаю, что наша молодежь — Мильштейн и Миронов смогут быть двинуты на симфоническую эстраду.

Ну, всех благ и успехов.

Ваш всегда Н. Мясковский

22/XI 1923. Москва

185. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

4 декабря 1923 г., Обераммергау

Н. Я. Мясковск[ому], Oberammergau

Москва 4 дек. 1923

Дорогой Ник[олай] Як[овлевич]

и

дорогой Влад[имир] Владимир[ович].

Получил: клавир 5-й симфонии и Балладу, 2 письма от В[ладимира] В[ладимировича] и два от Н[иколая] Я[ковлевича]. За все очень благодарю. Вернулся в Баварию для того, чтобы съезжать из дома в Эттале, в котором мы прожили почти два года и который ныне продан, — в связи с этим масса глупейших хлопот; кроме того, серьезно больна мама, и, наконец, завтра надо ехать в Женеву играть с Ансерме 3-й концерт1. Поэтому прошу извинить меня, что отвечаю обоим совместно, и буду в моем ответе схематичен.

Очень прошу Н[иколая] Я[ковлевича] выслать партитуру 7-й мне и Париж. Лучше, если и клавир, но буде последнее трудно, то не надо. 24 ноября я играл 3-й концерт в Лондоне2, там ждут материал 5-й симфонии и согласны платить 3 ф[унта стерлингов] за прокат. Желают иметь его как можно раньше. Если этот материал после 8 марта, то есть после исполнения в Лондоне, не имеет иного высшего предначертания, то сопроводите его приказом переслать его затем в Париж для того, чтобы Кусев[ицкий] тоже имел его заранее. Если такого сопроводительного приказа не будет, то из Лондона его вернут в Росс[ию] и получится ерунда. Кусев[ицкий], конечно, тоже заплатит за прокат, хотя и меньше. Кстати, обидно, что клавир 5-й напечатан на двух страницах3; куда яснее печатать партитурно, как, например, «Петрушка».

Партитура «Семеро их» расписывается на голоса в Лейпциге, поэтому я, к сожалению, не могу указать опечатки, найденные в ней. Между прочим, одна из неприятнейших не в орк[естре], а в хоре: при начальных восклицаниях «Тэлал!» тенора должны хватать фа первой октавы, а не малой. Я сделал клавир для двух рук, который отвратителен и пригоден только для занятий с хором и солистом. Партитура и материал моего 3-го концерта будут размножены, кажется, фотографическим путем и поступят в продажу (не в наем) к весне. Затем то же сделают со скрипичным концертом. К сведению джентльменов, считающих последний мало концертным, сообщаю, что в Париже имел успех не столько самый концерт, сколько его исполнитель4, который до тex пор был в абсолютной безвестности, а сыграв мой концерт у Кусевицкого, получил приглашения исполнить его в Париже еще 3 раза в речение сезона, не считая приглашений в провинцию. К сведению же мудрого Соломона: при исполнении с оркестром лучше всего звучали заключительные 6/8 первой части и понтичелло второй. Пусть он пойдет и поцелуется с Ауэром, испепелившим в свое время концерт Чайкина!5 Второй концерт для фортепиано я весь пересочинил наново, вышло что-то вроде четвертого. Очень польщен новыми концертными планами В[ладимира] Владимировича], но предков моих не ведаю и куда иду не интересуюсь, поэтому ни на один его вопрос ответить не могу. Е[катерине] В[асильевне] сердечная благодарность за лишение невинности «Столбов»6 (кажется); жаль, что никто мне не написал подробнее о том, что думают в Москве об ор. 36, он мне очень близок. Физиономию пришлю с крайним удовольствием. Перед погружением «Берегов» в пучину, вышел ли № 4?7 Если да, — пришлите.

Мой адрес для писем: Serge Prokofieff, с/о Am[erican] Ex[press].

Для нот и тяжелых пакетов: Musique Russe.

Н[иколай] Я[ковлевич] должен иметь 5 экземпляров «Причуд». Я не знаю, вышли ли они среди вихря немецкой дороговизны, но незави симо от этого напомню издательству о высылке Н[иколаю] Я[ковлевичу] пяти штук. Получен ли гонорар? За ботанику большое «русское мерси»,— читаю с удовольствием.

Лучшие пожелания и крепкие пожатия всех четырех рук и сорока пальцев (и на ногах включительно).

Ваш С. П.

186. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я- МЯСКОВСКОМУ

5 декабря 1923 г., Мюнхен

5 декабря 1923

Дорогой Николай Яковлевич.

В дополнение к моему вчерашнему заказному,— пожалуйста, если можно, пришлите мне в Париж Вашу чельную сонату: кажется, мне удастся сыграть ее там1.

Обнимаю Вас.

Ваш С. Прокофьев

187. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

23 декабря 1923 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

пишу Вам, не зная точно, где Вы сие послание будете читать. Оно, конечно, подойдет около праздников, или сзади вернее.

В ответ на Ваше последнее карточное извещение, соната была мной немедленно послана через «Книгу», также с ней вместе и 7-я симфония в партитурном, копийно-проверенном, виде. Над переложением еще сижу — оно хоть и не очень замысловатое, но все-таки неудобописуемое. Во всяком случае, месяца через полтора я к Вам его направлю, чтобы раньше — не думаю, так как придется дать переписать, а каши переписчики сейчас завалены работой по изготовлению партий моей 5-й и солитерообразной 6-й, которая, быть может, пойдет здесь в концертах Большого театра, и партий и партитуры танеевского «Псалма» Сам же я на каникулах думаю сесть за сочинение музыки, а не за переписку переложений. Хотя должен откровенно сказать, у меня таков сейчас ощущение, что я совсем обездарел — потерял почву под ногами, Писать с той идеологией, то есть, строго говоря, вовсе ни о чем не думая, больше не могу, так как, очевидно, вся эта ранняя канитель никому не нужна. Писать так, чтобы было нужно у нас,— трудно, так как придется опроститься до райского состояния, а я все-таки слишком от этой безоблачности и бескостюмности далеко уехал. Одним словом — сижу между двух стульев, и, конечно, в состоянии полного бесплодия. Но поводу некоторых ламентаций* Вашего письма, скажу следующее: Вы, видно, промахнули одно место моего длинного письма, где я определил одним словом мое отношение к Вашим последним романсам2— гениально, обмолвился я там, и не думаю ни секунды отступаться от первоначального определения. Какой лучше? — С трудом могу судить, так как каждый бывает лучше, когда его слушаешь, но все-таки «Столбы», пожалуй, все покрывают, еще есть один невероятный — с остинатной темой. Но беда в том, что их во всей Москве — 2 экземпляра, потому не могу дойти как следует до всех. Колосова пела про «Птиц»—чудесный — и «Столбы». Во всех романсах замечается явная склонность к belcanto, что особенно занимательно при изысканности вокальных и гармонических нюансов. Очень хорошо в них — отсутствие лишних нот, невероятная прозрачность письма. Что касается концерта скрипичного, то, конечно, при исполнении, на мой взгляд, всякие Соломоновы экивоки были опровергнуты, хотя и не совсем, так как скрипач, хотя и хорошо играл, но явно недоученно.

Изредка развлекаемся Вашей «Алой» — к сожалению, еще не всей, так как Беляев переложил только пока 2 части3. Но то,— что мы играем — мы воспроизводим с упоением.

Теперь поздравлю Вас с праздником и пожелаю величайших успехов в наступающем году. Пишут, что Вы разрешились «Огненным ангелом»4. Это что-то уж слишком «божественно». А 5-я соната?5

Что касается Российского] муз[ыкального] изд[ательства], то они, конечно, денег мне еще не прислали, а было бы совсем не безвредно сделать мне через Коммерческий банк такой «перевод» (это лучше, чем «чек», так как выдают валютой).

Между прочим, Беляев все долбит меня, что я ничего не хочу сделать для Интернационального общества6 и пристает, чтобы я заставил Фительберга послать в Цюрих, где у них концертное бюро, партитуру моей Амалии (3-й дочери); но я безнадежно затерял его (Фителя) адрес, да и не знаю, где он обретается. Мне он партитуру, конечно, не прислал. Мне очень не хочется Вас обременять этим делом, но если бы случилось, что Вы этого немолодого человека где-нибудь увидите или услышите, скажите ему, что я настоятельнейшим образом прошу его послать от моего имени (или нашей Московской секции Интернационального] общества) партитуру 3-й симфонии по следующему адресу: Suisse, Zürich, 8, Florastrasse, 52. Herr H. W. Draber; сему лицу.

Кажется, что-то пишет Беляев.

Всех благ. Пишите.

Ваш всегда Н. Мясковский

23/ХII 1923. Москва

* сетований — от lamentatio (лат.). 188. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

3 января 1924 г., Сэвр

Сэвр, 3 января 1924

Дорогой Николай Яковлевич.

На днях Боровский и я, предварительно срепетировавший, играли в четыре руки Вашу пятую симфонию Кусевицкому, который следил по партитуре. Насколько горячо Кусевицкий отнесся к «Причудам», настолько холодно он принял симфонию, находя, что ее совсем не следует играть в Париже. Ни для кого не секрет, что на вкус Кусевицкого полагаться нельзя, однако в нюхе ему отказывать не приходится: еще в России он выявлял недурной нюх и теперь, в Париже, отлично осведомлен о том, что делается с музыкой. Он не пытается вести музыку, как это во что бы то ни стало хочет Стравинский, он не пытается суммировать и подхлестывать всех ведущих ее, как Дягилев, и превосходно знает, кто куда зашел и как к чему относятся те или иные круги слушателей и ценителей, а потому его отношение к пятой симфонии не приходится принимать лишь как случайный отказ одного из дирижеров, но как отражение мнения довольно значительного круга.

Конечно, с его впечатлением от пятой я горячо спорил, но теперь, оставаясь с Вами с глазу на глаз, я должен на Вас обрушиться, ибо я, говоря прямо, не только не в восторге от нее, но от многого просто в ужасе. Да! в этой симфонии нескладное, мертвящее влияние Глазунова! Как объяснить влияние этого кадавра? Отчужденностью России? Ореолом, который ему удалось сохранить в пределах четырех стен Петрограда? Ведь известно, что Глазунов не классик — ибо классик есть смельчак, открывший новые законы, принятые затем его последователями. Глазунов же собрал хорошие рецепты и сделал из них добрую поваренную книгу. Он в своих приемах и инструментовке — безлич ное собирательное место, и потому от тех страниц, где Вы подпадаете под его влияние, веет бессилием и тленью. [...] Глазунов мог суммировать в себе несколько старых рецептов и даже привлечь к себе некоторые сердца «новизною от смеси двух старин», — но его влияние бесплодно и рождает только тлен1.

Нападая так на Вас, я ни слова не говорю про музыку пятой симфонии, я говорю только про приемы письма и оркестровку. Возьмем 5 или 6 (я не касаюсь ни ритма, ни музыки, а только оркестровки и манеры воплощать мысль): это бледно, неуклюже, старо, и без малейшего вожделения к звуку, без малейшей любви к оркестру, без всякой попытки вызвать его к краске, жизни и звучанию. А начало второй части, — как можно терпеть 12 медленных, бесконечных тактом тремоло в таком голом, схематичном виде?! — Даже в клавире лучше, так как в нем трель освежает бесцветность тремола. Я уверен, если подумать, то эту страницу можно наполнить целой туманностью шорохов, шелестов, недосказанностей, намеков и сделать из нее какой-то таинственный мир, целый оазис в симфонии! Я не сомневаюсь, если Вам задать задачу: дать эту страницу в качестве голой схемы и предложить разработать ее, создав из нее интереснейший цветущий уголок (хотя и целомудренный),— то Вы сами увлечетесь такою работой — и какую бездну открытий сделаете во время нее!

А начало финала — боже, какой беспросветный Глазунов! Какое пренебрежение к инструментовке! Точно никогда не было ни Стравинского, ни Равеля (ведь он юлою вился, инструментуя «Картинки» Мусоргского, и стараясь создавать что-то в оркестровке, — иногда срывался, но иногда достигал изумительных звучностеи), ни даже Р[имского]-Корсакова. Даже Чайковский, наверное, придумал бы какое-нибудь противопоставление групп и тембров. А заключительные страницы — неужели хоть на прощание нельзя поднести какое-нибудь яркое тутти, вместо схематических столбов из белых нот? Что это, презрение к оркестру? Но ведь Вы же носились с мыслью написать «Причуды для оркестра»! Тогда что же? — признание глазуновских приемов надежнейшими, за которые и переступать не стоит? [...]

Я счастлив прочесть в Вашем последнем письме, что Вы чувствуете себя без почвы под ногами: это значит, что Вы в глубине переживаете что-то близкое к тому, что и я почувствовал, глядя на пятую симфонию. Куда идти? А вот куда: сочинять, пока не думая о музыке (музыку Вы всегда пишете хорошую, и не здесь опасность), а заботясь о создании новых приемов, новой техники, новой оркестровки; ломать себе голову в этом направлении, изощрять свою изобретательность, добиваться во что бы то ни стало хорошей и свежей звучности, открещиваться от петербургских и московских школ, как от угрюмого дьявола, — и Вы сразу почувствуете не только почву под ногами, но и крылья за спиною, и главное — цель впереди. Я не сомневаюсь, что Александров и Фейнберг и остальные — дивные ребята, но эти метнеровские осколки висят на Вас как камни и невидимо тянут Вас в теплое, уютное болото. Болотному жителю в болоте — рай; у Вас же, человека свежего, невольно вырывается крик ужаса при погружении: «спасите, подо мной нет твердой почвы!» Еще бы, где ж в болоте да твердая почва! Разве что на дне.

Должен ли я у Вас извиняться за это письмо? Мне кажется — нет. Ибо мною руководит не только горячая любовь к Вам, но и такая же нора в Вас,— и я не хочу думать, чтобы Вы могли понять меня как-нибудь иначе.

Я знаю, Вы мне скажете, что после пятой есть и шестая, и седьмая и что эта, на народные темы, сделана в популярном, «народном» стиле. Верно. Я не знаю ни шестой, ни седьмой, но знаю последнюю сонату и не раз восхищался, с какою ловкостью Вы, например, уходите в ней от квадратности (4 + 4), весьма частой в пятой симфонии. И все-таки даже в народной вещи нельзя обращаться к Глазунову [...]

Несколько слов о текущих делах. «Причуды» напечатаны, но Эберг вдруг спохватился, что обложки — по новой орфографии, и взвыл. По этому вопросу были разные переговоры, но теперь он улаживается. От тяжка с посылкой гонорара не имеет имени. Оказывается, Эберг не решился его переводить, так как банк взимал порядочный процент. На прошлой неделе я имел с ним бурный разговор, и он клялся, что им шлет незамедлительно. Во всяком случае, пока я около Парижа, я буду висеть у него над душой и извещу Вас о высылке дополнительно. Адрес Фительберга: Варшава, Zlota, 16. О посылке третьей симфонии в Цюрих я уже написал ему. В «Огненном ангеле» божественного мало, но оргиастического тьма. Когда я все это соркеструю — аллах ведает. Пятую сонату, наконец, пристукнул и учу ее наизусть. Также подучиваю шестую «Причуду», так как думаю повторить их в следующем парижском клавирабенде.

Я окончательно перебрался из Германии во Францию и отныне прошу писать в Париж, на «Американский Экспресс». Впрочем, если что-нибудь послали на Баварию, то оно не пропадет; там еще моя мать, которая мне переправит.

Крепко Вас обнимаю и целую.

Любящий Вас С. Прокофьев

Кусевицкий продолжает интересоваться Вашей седьмой симфонией и очень просил познакомить его с нею, как только прибудут ноты.

189. H. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

12—16 января 1924 г., Москва

12/1 1924 Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

сейчас получил Ваше письмо, очень рад. Вся Ваша ругань по адресу 5-й нисколько меня не обидела и не взволновала. Вы совершенно правы, и Кусевицкий тоже прав — ее, конечно, нельзя играть в Париже с точки зрения музыканта, то есть с настоящей художественной. В ней бездна Глазунова, в ней бездна плоских звучностей и, вообще, она для меня не представляет собой ничего объективно ценного, а 1-я тема финала даже просто отвратительна. Но, субъективно, я в ней люблю кое-что— редкую для меня текучесть музыки, в особенности в двух средних частях. Инструментовка ее, я повторяю, ординарна, а местами (1-я часть — 2-я тема, финал) очень плоска. Тем не менее симфония здесь, при исполнении, всегда производит отличное впечатление, а заключительные белые ноты финала именно так и должны быть — это просто хорал — гимн, и звучит заражающе оглушительно, хотя и провинциально. Впрочем, о ней довольно. Я удивляюсь, что Вы не получили еще партитуры 7-й симфонии — она послана уже давно. Но думаю, что с инструментальной стороны она Вам тоже не понравится. Там масса трафарета, а кое-что (2-я тема 1-й части) не выходило иначе как грузно и очень назойливо (басы и средние голоса) насыщенно. Вообще я в пси разочаровался. Хотя, конечно, это лучше 5-й симфонии, написанной после голода войны (хотя 4-я, написанная тогда же, все же острее и лучше), но также имеет на себе отпечаток другого голода. Хуже всего, что и 7-я, и б-я (инструментованная позже)—все носят на себе отпечаток: во-первых, моего невладения оркестром вообще, а во-вторых, невероятного интеллектуального голода, в котором мы эти годы жили, да и сейчас живем 1. Ведь ноты из-за границы начали получаться только недавно, и этот импульс только сейчас начал действовать, но и этого мало — ведь здесь теперь совершенно нельзя услыхать оркестрового исполнения — очень редки концерты в Большом театре по совершенно избитой программе — вот и все. Хуже всего, конечно, что не слышишь себя в оркестре и ничего современного. Вероятно, я буду еще работать, и работать иначе, чем до сих пор,— но рекомендуемая мне Вами почва находится почти что на другой планете. Хотя, во всяком случае, те эскизы для 8-й2, которые я сейчас делаю, дают мне кое-какие надежды, но удастся ли это осуществить, не знаю. Я очень боюсь опуститься новее. Спасибо за Ваше письмо. Хорошо, что 5-я не пойдет в Париже, но для него у меня все-таки ничего нет. Я не писал ничего о божественном в «Огненном ангеле», но приписал лишь Вам некие божественные функции, раз Вы разрешились «ангелом» да еще «Огненным».

Всего лучшего.

Пишите — только от Вас бодрюсь!

Ваш всегда Н. Мясковский

Переложение 7-й в 4 руки сделал. Но перепишу только, когда получу деньги из Парижа. [...]

Думал по поводу пары фраз из Вашего письма: что я не люблю оркестра и о том, чтобы делать какой-то оазис в начале второй части 5-й девки. Оазис, конечно, был бы ни к селу, ни к городу при общей ординарности других звучаний, но это начало, какое есть, не так уж медленно, как Вы думаете (Lento в клавире, в партитуре изменено на Quasi Andante). А о «не любви» — Вы не то, что правы, а близки к сущности: нельзя любить того,— что не знаешь, исполнить свое сочинение раз в 2 года, да и то кое-как, ведь это ничего не дает, кроме мимолетных ощущений; знания и любовь при этом приобрести очень трудно. Кроме того, как это сейчас ни странно, меня звучность, как таковая, очень мало увлекает, я настолько бываю поглощен выражением мысли. Но, конечно, эта небрежность в конце концов приводит к искажению мысли и ее оплощению. Потому, естественно, я этот метод (то есть отсутствие метода) брошу и буду пытаться ближе следовать Вашему совету.

Ваша 5-я соната большая? Еще раз всех благ.

14/I Ваш Н. Мясковский 16/1. Никак не умудрюсь отправить это письмо. Хочу просить Вас вернуть мне партитуру 7-й, так как я внес в нее массу изменений, которые очень трудно указать в письме: прибавил ударных, кое-где медные блики, сильно облегчил басы и массу мелочей!

Держановские — приветствуют.

Н. M.

190. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

22 января 1924 г., Париж

Париж, 22 января 1924

Дорогой Николай Яковлевич.

Седьмую симфонию и чельную сонату получил — симфония приятно глянула фа мажором на си мажоре...

Пишу Вам на бумаге одного нового концертного общества, начавшего свое существование в Париже с сего января, и в котором, между прочим, я буду играть мой третий концерт. Дирижирует у них Вольф, бывший дирижер нью-йоркского Метрополитена и парижской Опера-Комик. Так вот, я ему играл Вашу пятую, содержанием каковой он остался премного доволен и каковую решил исполнить в Париже 28 марта1. Пожалуйста, дайте немедленно распоряжение в Лондон, чтобы после 8 марта материал симфонии был выслан в Париж по адресу, что наверху листа (так как наверху листа много лишнего, то лучше адресовать так: Direction des Grands Concerts Modernes, Théâtre и Cora Laparcerie, 25, rue Magador, Paris, IX-e), a мне сообщите, что делать с этим материалом после 28 марта. За прокат материала здесь заплатят 100 франков, то есть нормальную парижскую цену за прокат симфонии.

Написали ли Вы Фителю (Варшава, Zlota, 16), чтобы он послал Вашу третью в Цюрих? Я ему уже писал об этом, но хорошо бы, чтобы Вы повторили. Я только что играл в Лондоне мой первый концерт с Гуссенсом2 и говорил ему про эту симфонию: он один из членом жюри и едет в Цюрих на заседание жюристов в конце февраля.

Крепко обнимаю Вас и поздравляю с предстоящим исполнением 5-й в Париже, о каковом напишу Вам подробно, так как рассчитываю конец марта провести здесь. Я, конечно, предпочел бы, чтобы шла 7 я, но это труднее, ибо для нее надо не только желание дирижера, по и деньги на создание материала.

Лапочку жму и прошу писать мне в Париж.

Ваш С. Пркфв 191. H. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

До 11 марта 1924 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич.

[...] На этих днях был концерт, где играли мою 5-ю симфонию и Ваш 1-й концерт1. Отлично играл С. Фейнберг, хотя для каденцы ему не хватило свободы и уверенности. Как изменилось мое звукосозерцание! — Я наслаждался оркестровой звучностью концерта, а как я, в свое время, морщил нос. Дирижировал Купер, — правда, не отменно. Я надеюсь, что этот концерт можно будет поставить без дирижера, — тогда может получиться «что-нибудь совсем особенное», так как наш «Ансамбль» аккомпанирует изумительно гибко, а звучность самого оркестра (так сказать, материальная) совершенно необыкновенная2. Получили Вы мое письмо с ответом на ругань 5-й? Неужели пропало! Я, кроме того, просил мне вернуть партитуру 7-й, так как я сделал в ней массу изменений — в сторону большей подвижности и более ярких акцентов.

Между прочим, об опечатках в «Причудах» — там несколько мелких, которые нельзя сыграть неправильно, а одна очень существенная: и № 2, стр. 5, последний такт 1-й строки аккорд

такой , а надо

остальные все совершенные пустяки, незамеченные и пропущенные -ы и -и.

Сейчас я дорвался до Ваших бальмонтов3 (между прочим, не пришлете ли мне один экземпляр бандеролью, так как я боюсь, что через «Книгу» мы не получим, — в тексте их есть мистика, бог и т. п.) и прихожу в совершенный восторг от всех. Пока меньшее впечатление производит «Бабочка», но я думаю, что и это исправится. Против Вас совершено небольшое преступление, которое Вы можете немедленно пресечь, — хотим устроить «Маддалену», переложение на фортепиано 1-й сцены уже сделано, теперь делаются партии, и уже заручились содействием Сараджева, который ректорствует в Институте театрального искусства (бывшее Филармонич[еское]), ведет там оперный класс. Хотим поставить в концертах Ассоциации современной музыки4. Когда будут готовы оркестровые голоса каких-нибудь из Ваших новых сочинений— сообщите, а то здесь жаждут играть и не могут. Всех благ. [...]

Ваш Н. Мясковский 192. С. С. ПРОКОФЬЕВ — H. Я. МЯСКОВСКОМУ

21 марта 1924 г., Марсель

21 мар. 1924

Дорогой Николай Яковлевич, обнимаю Вас из Марселя, сегодня даю здесь концерт, играю, между прочим, «Причуды». [...]

Ваш С. П.

Голоса 5-й симфонии у меня.

193. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

25 марта 1924 г., Париж

Париж, 25 марта 1924

Дорогой Николай Яковлевич.

[...] Посылаю Вам две программы моих концертов, в которых и играл «Причуды»1. Встречены они были со сдержанным одобрением, так же как и моя пятая соната. Ваша пятая симфония почему то и Лондоне сыграна не была, кажется, они перекромсали все последние программы. Я написал Буду, спрашивая его о причинах и прося сообщить, когда теперь он намерен играть эту симфонию. Ответ его, m» получении, немедленно сообщу Вам. Не знаю, дошло ли до Вас мое письмо о том, что ее же хотели играть в Париже в марте или апреле, под управлением французского дирижера Вольфа. На этом основании я вытребовал голоса симфонии сюда в Париж из Лондона и получил их. На днях я увижу Вольфа и тогда напишу Вам, каков будет «и. «окончательный ответ. Впрочем, он «окончательно» обещал играть симфонию еще месяца два назад, так что теперь, по-видимому, вопрос за датой2. Вашу виолончельную сонату хочет играть в Женеве русский швейцарский виолончелист Морель. Я ему не дал экземпляра, который Вы мне прислали, так как сам думаю играть эту сонату, но советовал обратиться в московскую «Книгу». Однако, если Вы найдете для него более удобный способ получить сонату, или же у Вас есть под рукой свободный экземпляр, то вот его адрес: Alfred Morel, 33 bis, Chemin Miremont, Genèva.

Партитуру 7-й симфонии вышлю Вам завтра. Извиняюсь, что не сделал этого раньше, но Кусевицкий возил ее с собой в Испанию, чтобы просмотреть на свободе, и, конечно, свободного времени не нашел. Поэтому настаиваю, чтобы Вы как можно скорее прислали мне четырехручное переложение. Если к дирижеру (Кусевицкому или другому) не явишься с клавиром и, посадив его в кресло, не сыграешь ему, то ноты будут валяться без конца и без всякого толку. «Причуды» взяли на выучку Боровский и Орлов. Перед Вашими возражениями на ругань мою пятой симфонии — опускаются руки и охватывает отчаяние, что Вам приходится работать при таких условиях. Но все же умоляю Вас изобретать не только в области инструментовки, но и в области способа изложения («фактуры»). Глухой Бетховен еще меньше слышал свои последние вещи, чем Вы, и все же — среди массы промахов — находил открытия в области звучности! Между прочим, за последнее время здесь мода на ансамбли духовых инструментов, например, 6 деревянных, 2 медных, иногда плюс контрабас и ударные. Стравинский, молодые французы — все пишут; мне тоже хочется, но никак не удосужусь3.

Очень польщен вниманием к старушке «Маддалене», только совсем не помню, в приличном ли она виде. Боюсь, что голосовые партии весьма шершавы. Под одно или два фортепиано будете пытаться ее ставить? Если это состоится, то напишите, как все обойдется. Когда-нибудь в будущем я вычищу ее и соркеструю, чтобы она даром не занимала опус.

Из моих новых партитур напечатана только сюита из «Шута», в которую вошло три четверти балета, и сделаны 4 материала, сдаваемых В паем (для России — под залог). Маленькие партитурки из-за немецкой дороговизны еще не сделаны. Месяца через два выйдут печатаемые и Париже партитура и материал третьего концерта, тогда я Вам пришлю партитуру. Для сведения желающих исполнять: и партитура, и голоса его поступят в продажу, не в наем. Партитура и материал Классической симфонии и скрипичного концерта будут напечатаны в течение лета. Пятая соната — до-мажорная, приличная, в трех частях, идет минут 15. Романсы на Бальмонта пришлю с удовольствием. [...]

Крепко Вас целую. Как восьмая? И все-таки, черт возьми, умоляю, стройте ее оркестрально и «новофактурально»!

Ваш С.Прокофьев

Мой адрес: до 10—15 июня: 5, rue Charles Dichens, Paris XVI.

Привет Держановским.

194. H. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

7 апреля 1924 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич, получил с величайшим наслаждением Ваш голос из Европы. [...]

Чтобы кончить с «Причудами» — немного об опечатках. Re или Re # ? — конечно — Re, это моя описка; а существенно еще только: стр. 5, такт 5, последняя четверть si: а не la

все остальное — очевидные пропуски бекаров (во 2-й пьесе) и бемолей (в 5-й), которые нельзя сыграть неверно. Здесь эти пьесы до сих пор не получены. [...]

Вы меня ужасно конфузите частым разыгрыванием моих безделок — я до сих пор не могу примириться с мыслью, что их можно играть публично, и проблеск такой мысли у меня появляется только изредка, когда мне попадаются на глаза изделия Пуленков, Тайфер, Алекс[андров] Черепниных и даже Мийо, но все это все же меня не оправдывает в моих глазах. А Боровский, Орлов — неужели они тоже попали на Вашу удочку! Я все это объясняю только тем, что Вы теперь просто чертовски играете. А Орлову больше бы пристало выучить 3-ю сонату, которая, правда, вполне платонически, но была ему посвящена.

Меня удивили темпы Вашей новой сонаты —сплошная сдержанность! Скоро она будет напечатана? Ведь это прямой расчет для издательства поскорей печатать ее — у нас Ваши сочинения имеют непрерывный сбыт, по крайней мере, по свидетельству Держановского. Вишу 4-ю сонату учит даже Игумнов1, который, впрочем, вообще Вами увлекся и еще недавно отлично играл Еврейскую увертюру2 с Розановым и молодым русским (действительно!) квартетом. Насчет «Маддалены» я еще не знаю, как это будет. Пока Беляев переложил для фортепиано 1-ю сцену, которая у Вас была в партитуре только, и даны в расписку роли. Но концерты нашей Ассоциации современной музыки возобновятся не ранее средины мая, так как до тех пор Держановский занят опять Музыкальными выставками в «Книге». Что у Вас под ор. 37? Опера? А в каком виде 2-й концерт?

Немножко опять к моим делам. Виолончельную сонату Морелю постараюсь найти в «Книге» и послать. Что касается 5-й симфонии, то я уже знал, что она в Лондоне не пошла, но также, если не ошибаюсь, в издательство сообщили, что и в Париже в ней надобность миновала. Все это мне непонятно, но нисколько не волнует, так как я продолжаю быть одного с Вами мнения о ее неподходящести для заграницы главное, конечно, для Парижа; в Лондоне-то проглотили бы, но дело в том, что я убедился, что ее можно извратить так, что от нее не остается никакого смысла (Купер), — в чем, конечно, моя вина, так как я не проставил метронома, — из-за этого получается скачка с препятствием в 1-й части, нудная канитель в Andante и какой-то танец верблюдов вместо скерцо, которое тем лучше выходит, чем скорее идет, а финал просто разваливается. Теперь на эту симфонию все же целится Зилоти из Америки, не сам, впрочем, а для какого-то дирижера Филадельфийского оркестра Стоковского3. Ему будет послана парти тура с errat’ой * и метрономами отсюда, а Вас я попрошу уступить ему оркестровые голоса, конечно, на время. Эти голоса, что у Вас, я взял и свою собственность, а свои здешние отдал издательству. Зилоти Вам, наверно, напишет, — так что я беспокоиться об этом больше не буду. Что же касается до разных других исполнений, то лучше всего будет поставить их уже в зависимости от американского, а не наоборот, так как после двукратной уклончивости нет, собственно, оснований рассчитывать больше на Европу. В Интернац[иональном] обществе ничего не вышло, так как Фитель 3-ю не прислал, а 4-я опоздала. Ну, да 4-я, верно, пойдет здесь без дирижера (что далеко не плохо) 4. В воскресенье 13-го, вероятно, пойдет 6-я5 — вот будет, верно, фиаско! Уж спилком много надежд на нее возлагают мои приятели.

Как-нибудь, на досуге, объясните мне Стравинского — почти ничего не понимаю, хотя кое-что иной раз ощущаю, но очень смутно. Смотрел «Солдата», «Renard’a», «Свадебку»6 и массу мелочей. Что-то колкое и аскетическое,.

Всего лучшего. Восьмая — спит.

Ваш Н. Мясковский

7/1V 1924. Москва

195. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

4 мая 1924 г., Париж

Париж, 4 мая 1924

Дорогой Николай Яковлевич.

Будет очень хорошо, если Стоковский сыграет Вашу Пятку. Стоковский — талантливый австрийский1, американизировавшийся дирижер, занимающий теперь в Америке одно из самых первых мест, а потому, если он сыграет, на симфонию сразу обратят внимание. Я написал Зилоти, сообщая ему о том, что материал у меня — и к его услугам, и прося уведомить о дате, как только таковая будет известна, дабы все же не ставить креста на Европе, как Вы это поторопились сделать. Старуха, конечно, виновата, пообещавшись и провравшись дважды, но вот объяснения: парижское концертное общество по молодости лет и недостатку средств не свело концов с концами и не дотащило сезона до конца. Мой скрипичный концерт тоже не пошел. А Генри Вуд на мой запрос ответил, что он должен был отложить симфонию, так как у него были урезаны репетиции, но что ему эта пещь нравится и он намерен сыграть ее в начале будущего сезона. Я хочу еще заинтересовать Вашей симфонией брюссельское симфоническое общество, где дирижер Рюльман год тому назад очень хорошо и с огромным увлечением исполнил Скифскую сюиту2. Посылаю Вам

* errata (лат.) — перечень ошибок и опечаток. программу моего концерта в Лионе3, которому предшествовало несколько слов директора-устроителя о тех вещах, которые исполнялись. Про Вас было сказано по моей заметке. «Причуды» были приняты хорошо, и в Парижском отделении нашего издательства говорят. что порядочное количество экземпляров затребовано в провинцию. Напишите мне подробно, как прошло исполнение 6-й симфонии и какое Вы от нее вынесли впечатление. Состоялось исполнение 4-й без дирижера? Я помню, как Вы играли ее наброски, которые мне очень понравились, за исключением одной длинной последовательности из увеличенных трезвучий.

Мой ор. 37 — «Огненный ангел». Второй концерт4, сильно переделанный и почти превращенный в № 4, я буду играть здесь с Kyceвицким через три дня. Это такой бесовской трудности вещь, что я уже два месяца ничего не сочиняю, только учу его на фортепиано. Пятую сонату еще не печатают, потому что я вперед проталкиваю Классическую симфонию. Мне кажется, Держановский преувеличивает успешность продажи моих сочинений в Москве: по сведениям нашего Берлинского отделения, туда совсем не так много экземпляров уходит. Романсы Бальмонта вышлю Вам на днях, извиняюсь, что до сих пор не сделал этого. Было бы хорошо, кабы Орлов выучил Вашу третью сонату, хотя мало надеюсь на то, он больше шмыгает по гостиным да прохаживается насчет Шопена. [...]

Стравинского чрезвычайно трудно разбирать по нотам — надо слушать. Из названных Вами вещей я слышал только «Солдата»: в первый раз он мне понравился и многим поразил, во второй — меньше. Во всяком случае, Вы очень метко определили, что это аскетично и в то же время колко. Тайфер — ерунда, «Променады» Пуленка тоже плоховаты, но все хвалят его балет, написанный для Дягилева5. В конце месяца он будет дан здесь, тогда напишу Вам о моих впечатлениях

Крепко обнимаю Вас. Разбудите 8-ю. Недавно видел Захарова, на пути из Америки, где Ганзен имела хороший успех и куда возвращаемся осенью.

Пишите.

Ваш С. Прокофьев

196. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

11 мая 1924 г., Москва

Москва, 11 мая 1924

Дорогой Сергей Сергеевич,

наконец, получил Ваше письмо — я отчаянно начал за Вас беспокоиться, так как со времени получения мной партитуры 7-й прошло не меньше месяца, а обещанного от Вас письма все не было; до меня доходили слухи о болезни Вашей матушки, и, естественно, я за Вас очень волно вался. Бодрый тон письма Вашего и сведения о мучительстве 2-го концерта несколько меня успокоили. Большое спасибо за все сведения и за пропаганду моей жалкой Музы. В последнем я окончательно убедился после исполнения 6-й монструозы. В концерте она произвела «потрясающее» впечатление как на музыкантов, так и на «просто» публику, индивидуумы с расшатанной нервной системой проливали слезы.

Все это я приписываю парочке ловко состряпанных код, в особенности в финале, где мне помощью действительно великолепного по музыке русского духовного стиха (о расставании души с телом), с удивившей меня самого прямо-таки вердиевской ловкостью, удалось ребяческими средствами — введением хора—-достичь необходимого впечатления. Но я сам был вконец разочарован. Не говоря о том, что симфония написана все в той же манере 5-й симфонии, то есть трафаретно и ординарно как по фактуре, так и, в особенности, по инструментовке (последняя оказалась местами из рук вон плоха), она еще оказалась сверхсильно трудна для оркестра, — я не умею писать легких и удобных фигурации, а в этой симфонии у меня совсем мало «тремол», — главное, она в ужасно трудных тональностях: es-moll, Fis-dur, gis-moll, H-dur, f-moll, b-moll и т. п. Теперь работы над ее переработкой (инструментовка, главным образом) столько, что у меня волосы встают дыбом. После такого фиаско (для меня) придется совершенно заново пересмотреть и 7-ю. К счастью, я еще не работаю над 8-й, — теперь всегда буду думать о Ваших сакраментальных словах: «оркестр надо вызывать к жизни», ибо убедился, что, если этого не делать, он жестоко наказывает.

Я, правда, знаю, что симфония была сыграна технически отвратительно — безумно грязно (с 3-х неполных репетиций, на пасхальной неделе, при длительности симфонии 1 час 5 минут), но я все-таки отдаю себе отчет, что от них и что от меня. Вы в Лондоне должны были видеться с скрипачом Сигети, который должен играть Ваш концерт1, он был на концерте и, будучи отличным музыкантом, мог Вам дать некоторое представление об этом моем блестяще-позорном случае. Сейчас, после всех этих обстоятельств, я совершенно истрепан нервами и с ужасом думаю не только о своей музыке, которой не занимаюсь уже больше 2-х месяцев, но и о музыке вообще, тем более, что на днях начинаются экзамены в консерватории, что меня повергает в совершеннейший транс.

Между прочим, на экзамене одного из наших скрипачей (В. Ширинский) будет играться Ваш скрипичный концерт2. Вы пишете, что по сведениям Берлинского отделения издательства не видно, будто Ваши вещи очень у нас идут. Вы забываете, что до 4-й сонаты включительно все напечатано в России. Но последние романсы Ваши, как бессловесные3, так и бальмонтовские, действительно, мало идут — первые потому, что их трудно петь, и они еще публично не исполнялись, а вторые — так как их у нас нет, не знаю по каким причинам, быть может, в тексте слишком часто встречаются боги или мистика какая-нибудь.

Что Вы у нас пользуетесь популярностью, ясно хотя бы из тою, что наше издательство просило меня, настоятельно, к Вам обратиться, чтобы Вы уступили ему какое-нибудь новое Ваше произведение, напри мер, 2-й концерт (о нем шла речь), 5-ю сонату. По правде говоря, я не очень охотно взялся за это поручение, так как мне казалось, что Вы на наше издательство обижены за какую-то некорректность с «Семеро их» — я точно не помню. Во всяком случае, я Вам об этом сообщаю и лично от себя прибавлю, что мне, конечно, было бы в высочайшей степени приятно приложить руку к печатанию здесь какого-нибудь из Ваших детищ, тем более, что вскоре мы будем иметь возможность отлично печатать. [...]

Что касается меня лично, то я нахожусь в таком положении, что печататься здесь, будучи консультантом по современной русской художественной музыке и регулируя вопросы очереди печатания (так как мы очень стеснены пока), я, конечно, поставлен в такое положение, что свои сочинения мне очень трудно здесь продвигать в издание; это было возможно, когда я не был активным сотрудником издательства и все подобные вопросы решались почти единолично П. А. Ламмом, бывшим тогда во главе издательства, но теперь я ищу другие выходы. На этих днях директор Universal Edition через Держановского изъявил готовность печатать все мои новые сочинения4 на условиях уплаты 15% с проданного экземпляра (прибавляет, что может давать аванс), причем обязуется, в течение предстоящего лета, все принятое напечатать. Не знаю, как Вы на это посмотрите — Вам известна репутация за границей Universal’a. Меня это устраивает в том смысле, как я писал — я никому здесь не перебиваю дороги, — но, правда, не обольщаюсь насчет того, что, давая туда только крупные сочинения, которые только сейчас у меня есть, я не получаю от их издания никаких выгод; правда, он еще пишет что-то о тантьемах за исполнения, но ведь здесь мне тоже обольщаться нечем. Хорошо еще будет, что если возьмутся печатать, то и оркестровый материал, и постараюсь добиться также переложения и т. п., кроме того, это очень юркая и энергичная фирма — она сделает все, что можно для рекламы.

Ну, одним словом, мне все же интересно знать Ваше мнение. Сейчас мне очень много удается видеть новой заграничной музыки — ох, до чего все это однообразно и, в итоге, скучно. В конце концов, кроме тузов — все остальные пока только бирюльки какие-то.

Понравился было Казелла, — но... довольно одного сочинения, остальное все то же и ужасно манерно, хоть и бойко. Мне больше нравится Онеггер и из германцев Барток. А все эти Мийо, Пуленки, Тайфер, Хиндемиты, Гуссенсы, Баксы и др. — ужасающая чепуха и. главное, банально.

Пока что буду ждать Ваших «бальмонтов». Всего лучшего. Большое спасибо за все хлопоты — и деловые и, особенно, артистические. «Причуды» здесь, к счастью, еще не играли5. Я их все-таки не люблю.

Всегда Ваш Н. Мясковский

11/V-1924. Москва

197. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

1 июня 1924 г., Париж

Париж, 1 июня 1924

Дорогой Николай Яковлевич.

Почти одновременно пришло Ваше описание исполнения шестой симфонии и, посланный безымянным благодетелем, тематический анализ ее1. В последнем я нашел много интересного, особенно мне нравится ход первой части, он же — средний эпизод второй. Прочтя, что Вы разрабатываете эту тему канонически, я, гуляючи, изобретал каноны и остался очень доволен следующим:

Применили ли Вы его? От Dies Irae я в некотором утомлении и к пользованию этой темой не отношусь особенно сочувственно, но, по-видимому, с песенкой «Ah, ça ira, ça ira, ça ira!» она составит весьма пикантный контраст, а в уменьшении в третьей части — совсем увлекательно гармонизована. Видел Сигети. Он инкриминирует Вам, во-первых, чрезмерную длительность (1 час 15 минут — Вы, действительно, что-то уж больно ахнули!), затем — отсутствие единства (об этом я не могу судить, да и не вполне уверен, имеет ли он право судить об этом), , наконец, вялую инструментовку, в чем признаетесь Вы сами. Хотя винящегося не корят, мне все-таки еще раз хочется укусить Вас за ногу: Вы говорите, виной тому музыкальный голод. Ну, а «Весна священная», написанная за 5 лет до наступления этого голода? Ну, а, наконец (простите за неуместную цитату), моя не особенно складная «Скифская сюита? Пускай она — две первые части, во всяком случае,— сделана так топорно, что противно смотреть в партитуру, но все-таки она как-то звучит и выдерживает самые международные натиски! Между прочим, о трудных фигурациях: я как раз занят теперь этим вопросом и даже хочу на лето купить разные школы фаготов, гобоев и пр., чтобы выучиться писать для каждого инструмента легко. Ибо трудные фигурации в 9 исполнениях из 10 остаются платоникой, грязью и бессилием. Недавно исполнявшийся «Пасифик» Онеггера2, вещь незначительная по содержанию, но очень волевая и блистательно инструментованная, оттого производит такое ошеломляющее впечатление, что всякий инструмент играет самые естественные и «приятные» для него вещи. По свидетельству Кусевицкого, дирижировавшего этой вещью, ему понадобилась минимальная затрата времени на репетиции («Пасифик» — одна из наиболее обративших на себя внимание новинок; изображает бег канадийского транс-пасифического паровоза, но не столько механическую сторону бега, сколько аллегорию его устремленности; меня лично интересовало, конечно, не то, что он хотел изобразить, а техника звуковая, весьма меня поразившая.)

Ваше вступление в Универсальное издательство очень приветствую, особенно, если оно в ближайший год возьмется выпустить в свет две Ваши симфонии (что лучше поставить в контракт). Издательство большое и энергичное; недавно оно завязало отношения с издательством Кусевицкого — будет представлять нас в Вене, а мы его в Париже. […] Главное, сейчас же всучите им, например, 4-ю симфонию. Напечатав, они немедленно рассуют всяким европейским и американским дирижерам и будут заботиться о ее распространении.

Передайте мою благодарность Государственному издательству за предложение напечатать 2-й концерт. Если я отказываюсь, то, конечно, не из-за истории с «Семеро их», а оттого, что мне неудобно уходить от Кусевицкого. Во-вторых, в настоящее время мои сочинения продаются главным образом за границей, а не в России, Государственное же издательство пока очень мало налажено на заграницу. Наконец, в-третьих, нелепо мне есть хлеб ждущих очередь московских композиторов, когда есть возможность печататься в ином месте.

Из новинок, кроме «Пасифика», слышал балет «Les Biches» Пyленка, данный Дягилевым3 и очень меня огорчивший: мне все кал лось, что Пуленк недурной композитор, а «Биши» оказались ерундой. Понять не могу, почему Стравинский все-таки их хвалит и даже на меня обиделся, когда я заподозрил его в неискренности. Фортепианный концерт Стравинского4 сделан под Баха и Генделя, и это мне не слишком нравится. Однако сшит он крепко, сделан бодро и звучит cypoвo, главным образом, из-за медного аккомпанемента, — струнных нет, кроме контрабасов, деревянные играют меньшую роль, чем медные. Кое-где появляются современные танцевально-синкопированные ритмы, что очень освежает обцарапанного Баха. (Оговариваюсь: я люблю старика Себастьяна, но не люблю подделки под него.) Сыграл Стравинский сам, и весьма недурно; волновался смертельно и клал партитуру рядом с собой на табуретке. Однако инцидентов не было. Из моих вещей шли 2-й концерт и «Семеро их»5. 2-й концерт был принят сдержанно. По-видимому, мне, несмотря на переделку, не удалось достаточно развить оркестровое сопровождение. Зато «Семеро их» имели бурный успех, и действительно, эта вещь, кажется, мне удалась. Пожалуйста, пришлите мне экземпляр «Сарказмов» и сообщите, сколько они стоят в долларах или франках: я Вам вложу эти деньги в следующее письмо. Получил письмо от Зилоти. Стоковский подтвердил ему свое намерение исполнить Вашу 5-ю в будущем сезоне. Вольф тоже будет играть ее в Париже в будущем сезоне и исполнит ее в лучших условиях, чем мог бы сделать в этом. Мои романсы на Бальмонта послал Вам уже давно. Сейчас занят корректурой 3-го концерта (партитуры). Из-за зубрежки 2-го и исполнения «Семеро их», я задержал эту корректуру на два месяца. Получил от Оссовского приглашение играть в будущем году в Ленинградской филармонии6, но еще не дал согласия, так как может быть, уеду в Америку. [...]

Крепко обнимаю Вас.

Ваш С.Пркфв

Мой адрес от 10 июня до половины октября: Villa Béthanie, St. Gilles-sur-Vie, Vendée, France.

198. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

10 июня 1924 г., Москва

Ангел, получил Ваше письмо с полным удовольствием. Чрезвычайно рад успеху «Семерых», — когда я делал их корректуру, я все время ими воодушевлялся (может быть, оттого и наврал!); сдержанное одобрите 2-му концерту мне отчасти понятно — он всегда мне казался трудно сразу постижимым, но полагаю, что его содержательность и пленительность многих моментов не могла ослабнуть, и потому, думаю, что его полный успех только вопрос времени. Я до сих пор помню свое волнение от первой части, восхищение скерцом и роскошную тему финала. Меня очень обрадовал один пункт Вашего письма — это о приглашении Оссовского — я понял, что Вы непрочь приехать! Ах, как я буду рад Вас видеть и слышать!

Ваше одобрение «Универсальным» комбинациям мне приятно. Я решил им дать следующее: «Молчание», сюиту для голоса и фортепиано на Бальмонта (старая сентиментальщина) и 6-ю симфонию. Конечно, последнее рискованно из-за ее колоссальных размеров, но все-таки она из моих последних сочинений, и, быть может, имеющих шансы на успех, тем более, что я ее основательно переоркестровал — совершенно заново почти всю первую часть, которая действительно звучала вяло и вязко, — но теперь, полагаю, будет ярко и хорошо. Сигети в своем отзыве и прав, и не прав — инструментовка действительно была вяла, — но только в 1-й части и местами в финале, — это все устранено. Что же касается отсутствия единства, то впечатление его обманчиво и проистекло не от существа музыки, которую именно и отмечают как очень цельную и органичную (да она и построена у меня так: к примеру, все части имеют такого рода графическую — тематически — общность

причем объединяющие элементы есть и общие для всех частей), но от звучности 2-й части, которая по своей тенеброзности (к тому же очень неуверенно и не чисто разыгранной) несколько в этом концерте выскочила из ряда — получился провал, дыра, которая, естественно, создала впечатление отсутствия единства во всей симфонии. У меня такое впечатление тоже создалось, но при первом же фортепианном исполнении это впечатление опять погасло, а инструментовка у меня везде одного характера; кроме того, там была несколько скомканная кода, которая теперь мной тоже развита. Во всяком случае, я считаю, что начать печатание в Универсале с нового сочинения лучше, нежели со старого. Я хотел дать 3-ю, — но так и не знаю, что с ней сделалось, и даст ли ее Фитель, да и не пропала ли она, а то, конечно, было бы самое простое, если бы он взял эту партитуру и отправил бы в Универсаль, тем более, что сам он, кажется, там издавался, но я все не удосужусь ему написать.

4-я симфония, как и 7-я, еще не игрались, и потому я их еще не могу печатать.

Теперь, после исполнения 6-й симфонии, когда я очень отчетливо восстановил, для себя, индивидуально, звучность оркестра (чужие партитуры, слушание чужой музыки мне очень мало всегда давало не знаю почему, потому Ваш укус для меня не очень болезнен, тем более еще, что я писал меньше о голоде музыкальном, чем о физическом, когда мозги обескровливаются, да и партитуры и «Весны», и «Скифской» я ведь увидел только этой зимой, когда у меня все уже было готово), и когда я почувствовал, что действительно нужно моей музыке (6-я симфония, между прочим, очень по музыке простая, без всяких экстравагантностей), мне удалось установить и окончательный (до исполнения, конечно) вид и 7-й. Сейчас последняя расписывается на голоса, и думаю, что осенью будет сыграна.

Ваших бальмонтов не получил и подозреваю таможенную цензуру,— что-нибудь не понравилось, у нас ведь в ходу строгий стиль. Насчет «Сарказмов» скажу Держанелли или сам распоряжусь.

Посылаю Вам листочек Общества муз[ыкальных] и драмат[ических] писателей; оно очень просит Вас и Стравинского заполнить такой листок и прислать сюда (для Стравинского листка не посылаю, так как думаю, что, по Вашему образцу, он сможет себе сам изготовить), Это общество теперь решило собирать тантьему не только за сценические сочинения, но и за концертные, а так как и Вы, и Стравинский часто исполняетесь, они хотят взять на себя заботы. Вступительный взнос = 10 червонных (золотых) рублей, которые, впрочем, могут быть погашены из сборов, — если Вы захотите так.

Теперь, связавшись с Универсалем, я думаю, мне бы не мешало также сделаться членом какого-нибудь заграничного охранительного Общества, — не знаете ли Вы, как это делается? Я попытаюсь это выясним, Держановским через тот же Универсаль, но не уверен, что они пожелают мне в этом помочь, потому, если Вы что-нибудь конкретно об лом знаете, черкните мне.

Ну вот, пока все. Сведения об успехе «Семерых» сейчас же мной были сообщены в редакцию журнала (нового) «Муз[ыкальная] культура»1 и Н. С. Жиляеву; сей Ваш бурный поклонник потребовал немедленного сообщения Вам своего поздравления, поклона etc. Он же, как и я, конечно, интересуется, в чем существенные отличия 2-го концерта старого от нового. Почему 5-я соната в таких сдержанных темпах? — Это уже мой вопрос.

Сердечно приветствую.

10/VI 1924. Москва Ваш Н. Мясковский

Кланяется Яворский.

Между прочим, «Семеро их» попало к нам в порядке национализации, но если Кусев[ицкий] Вам за них гонорар не платил, Гос[ударственное] издательство] непременно Вам заплатит, но..., вероятно, по нашему тарифу2.

199. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

15 июля 1924 г., С.-Жиль

Villa Béthaine St. Gilles-sur-Vie,

Vendee, France.

15.VII.1924

Дорогой Николай Яковлевич.

Очень затянул я мой ответ, а, между тем, мне хотелось поговорить с Вами о некоторой неосторожности, которую Вы сотворяете с Универсальным издательством. Именно: зачем Вы хотите дать им в первую голову «Молчание»? Во-первых, это старая вещь, во-вторых, она написана, если не ошибаюсь, для увеличенного оркестра. Приняв во внимание, что другая вещь, идущая в издательство, есть 6-я симфония, тяжелая в смысле длины, получается впечатление, будто Вы нарочно делаете все возможное для затруднения распространения Ваших вещей но Европе, сваливая наименее «практичные» (извините за рыночное слово) из Ваших сочинений на плечи того учреждения, которое берет на себя пуссирование* их в белый свет. Однако 6-я, как Ваше млад-

* проталкивание — от pousser (франц.). шее дитя, конечно, даже несмотря на свою длину, имеет право идти первым номером, хотя бы потому, что с технической стороны она должна быть наиболее совершенной. Но в пару к ней я предложил бы не «Молчание», а 3-ю, 4-ю, или 7-ю симфонию. Если последние еще не готовы к печати, дали бы для начала 6-ю, а пока они ее напечатают, у Вас, может быть, сыграется 7-я или 4-я, и Вы сможете послать одну из них. А 3-я? Я имею сообщить Вам, что Фительберг лично передал ее Драберу. Кто этот Драбер, я не знаю (может, Вы знаете лучше меня), но, судя по тому, что письмо Фителя датировано 31 маем и Прагой, то есть временем и местом интернациональных фестивалей, то» полагаю, что это кто-нибудь из комитета и что Владимир Владимирович сможет установить до точности его личность. Вот и послали бы 3-ю в Универсальное издательство. Кстати, и романсы: отчего такие старые? Нельзя ли было бы как-нибудь понатужиться и написать несколько новых, на вступление в новое издательство, а затем уж послать стариков Бальмонтов!

Затем вот идея Стравинского, к которой я горячо присоединяюсь: клавиры непременно надо делать самому. Он считает, что делания клавира тоже вид творчества или, во всяком случае, «оркестровки для фортепиано» (помните, Лист позволял себе даже большие вольности для достижения лучшей звучности), и только сам автор, работая над ними любовно и в то же время имея право на полную свободу манипуляций, может создать настоящий клавир. Мои клавиры скрипичного концерта и «Шута» довольно дрянные, но в «Апельсинах» и особенно в «Огненном ангеле» наклевываются некоторые достижения.

Во Франции имеется следующее общество, собирающее для авторов тантьему за исполнение их вещей в концертах: Société des Auteurs, Compositeurs et Editeurs de Musique, 10, Rue Chaptal, Paris, IX — в каковом я и состою членом. Оно довольно недурно собирает за исполнение во Франции, но лишь какие-то гроши вне ее. Я не знаю, можно ли вступать в него заочно, не находясь в Париже. С удовольствием разузнаю для Вас и, если можно, сделаю демарши для принятия Вас членом, но смогу это сделать не раньше ноября, то есть по моем возвращении в Париж. Справляться же у них письменно не хочу, ибо во Франции очень часто официально, по переписке, откажут, а лично, по знакомству, сделают с удовольствием. Относительно того, какие общества существуют в германских странах, я не знаю, так как до сих пор мои сочинения очень мало там исполнялись, и я этим вопросом не занимался. Большое спасибо за вступительный листок в Московское общество композиторов. Возвращаю его Вам подписанным. Десять вступительных целковых пусть, если можно, отсчитают из предстоящих поступлений. Со Стравинским я не в переписке и не знаю, где он, поэтому предъявление ему такого бланка откладываю до встречи в Париже.

Вопрос о моей поездке в Россию находится в очень неопределенной стадии1. Одна из главных причин та, что у меня предвидится мно го композиторских работ, от которых я не хотел бы отрываться, между том, такая поездка оторвет на долгое время, хотя бы по эмоциональным причинам. Из Ленинграда пишут, что в Мариинском театре собираются ставить «Шута»2.

Композиторские же планы мои такие: сейчас пишу небольшой балет для Б. Романова, бывшего балетмейстера Мариинского театра, который будет ставить его в ноябре в Париже. Оркеструю его для пяти инструментов и вообще рассматриваю его как квинтет, ибо он состоит из 6 совершенно отдельных и оформленных частей3. Затем немедленно сяду за симфонию, для которой уже намечен материал и которую Кусевицкий будет исполнять весною в Америке и Париже. Для пущего к самому себе уважения решил назвать ее 2-й симфонией4, приняв, таким образом, Классическую за первую. А затем хочу соркестровать «Огненного ангела», во-первых, потому что пора его прикончить, а во-вторых, объявился некоторый спрос на его постановку, Кусевицкий же взялся немедленно перевести на языки и напечатать. Как видите, работы тьма, и, собственно, благоразумнее запереться и никуда не разъезжать!

Мне трудно определить сущность переделки второго концерта. Тематический материал оставлен целиком, контрапунктическая ткань слегка усложнена, форма сделана стройнее, менее квадратной, а затем я работал над улучшением как фортепианной партии, так и оркестровой. Надеюсь, что его напечатают до Нового года, тогда немедленно вышлю Вам. Замедленные темпы 5-й сонаты связаны с плохим самочувствием прошлым летом, когда я задумывал сонату: не в порядке было сердце, как последствие скарлатины, случившейся у меня 5 лет назад. Но теперь здоровье наладилось, и я в квинтете вернулся ко всяческого рода аллеграм.

Стоковский, кажется, сейчас в Париже. Я просил Эберга узнать у него точно, когда он будет играть Вашу 5-ю в Америке, дабы поступим, с материалом соответственно. Вольф будет играть ее в Париже. В предстоящем сезоне он станет во главе очень хороших концертов.

Обнимаю Вас. Привет Держановским и Жиляеву.

Ваш С. Прокофьев

200. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

18 августа 1924 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

конечно, Вы правы, что в «Универсал» надо было бы дать что-нибудь и поновее, и попрактичнее, но... я думаю, что дело дойдет и до этого, а пока я просто очень хотел напечатать «Молчание», — хотя совсем не обольщаюсь его совершенствами и т. п.; я питаю к нему нежность и не напечатал его здесь раньше «Аластора» только потому, что в первом все время были кое-какие для меня неясности, которые только недавно мне раскрылись окончательно и тогда устранились. Из романсов это единственный «опус» оставшийся не напечатанным1 (остальное, что осталось, а этого тоже довольно много, таково, что «опуса» не имеет и, верно, иметь не будет), а нового я писать совершенно не мог, так как, когда урывалось время для сочинения музыки, я немедленно упирался в симфонию, а к романсам у меня последнее время, вообще, как-то не лежит сердце. Во всяком случае, дело уже сделано, и я жду на днях корректуры романсов, а к ноябрю корректуры «Молчания». 6-я симфония тоже уже там.

Вы говорите дать 3-ю, 4-ю, 7-ю. 3-ю не могу, так как я ее уже запродал здесь и потому так и хлопочу получить партитуру, которая у меня неожиданно оказалась в одном экземпляре (Драбер мне известен — это член Комитета, сидящий в Цюрихе).

Дальше — 4-ю я тоже обещал здесь, ну, а 7-я хоть и не сосватана, но я ее как-то боюсь, думаю, что и после исполнения будет уйма возни с ней, а кроме того, и самое существенное — нет абсолютно никаких видов на исполнение. Вообще, я, кажется, решил перейти на Kammermusik*. Сегодня закончил предварительные эскизы 8-й симфонии — зиму доработаю ее, а затем с симфониями на время распрощусь, ибо здесь это совсем ненужный вид музыки. И в то же время, как-то жаль, ибо для 9-й у меня отличные идеи2. Ну да ничего не поделаешь. Я очень рад, что развязался с 8-й, она меня душила: терпеть не мог работать над чужими темами, а там их у меня на каждую часть чуть не по паре, а всего вышло 4 части — одна суше другой, и хуже всего, притом все изрядно фальшиво.

Большое спасибо за обещание насчет «Французского общества». Наше Общество очень обрадовалось получением Вашего заявления. На днях через наше же Общество я получил целую кучу бумажек (анкет и т. д.) от одного Французского же общества, которое предложило русским авторам в него вступить, но по ближайшем рассмотрении это оказалось не та Société**, о которой Вы писали, а только для театральных деятелей — «Auteurs et Compositeurs dramatiques» — потому я решил подождать зимы и потом поступить согласно Вашим указаниям, тем более, что едва ли где-нибудь до того будут меня разыгрывать.

Буду теперь с нетерпением ждать Вашей 5-й сонаты. Идея 2-й симфонии привела меня в упоение — люблю этот род музыки, ничего с собой поделать не могу. Какие планы — одночастные или многочастные? Неужели так-таки я ничего из Ваших новых сочинений не услышу!? Тут представлялась возможность мне съездить за границу, но в Австрию. Думая, что никого из прежних знакомых и друзей там не увижу, я как-то вяло к этому отнесся и не знаю, воспользуюсь ли.

* камерную музыку (нем.).

** Общество (франц.). возможность еще не потеряна, в связи с Музыкальным конгрессом в Вене3. Но думаю, что пусть лучше скачет В. М. Беляев, а я сбегаю в Крым и там передохну, ибо этим летом мне как-то не повезло, и я почти все время, за исключением пары недель, провел в городе.

Между прочим, хорошо, что вспомнилось, — Ваши «Семеро» у нас находятся под запретом из-за своего мистического текста, так что я полагаю, что Вам прямой смысл печатать их вновь за границей, — так как едва ли мы их будем даже экспортировать; кстати, устраните гнусную опечатку вначале и кантатную номенклатуру.

Насчет «Шута» мне Асафьев что-то ничего не писал, не утка ли это? — ведь он состоит в «Совете» театра.

Пока всего лучшего. Приветствую всем сердцем.

Ваш Н. Мясковский

18 августа 1924. Москва

201. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

24 октября 1924 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

потерял всякое почти представление о Вас, не слыша уже бог знает сколько времени Вашего письменного голоса. Имею подозрение, что Вы не получили одного из моих летних писем, где я писал Вам всякие штуки, попутно отбрыкиваясь от упреков за сдачу в Универсалку старого хлама и новой циклопичности. Все это, по-видимому, оказалось блефом, ибо фирма эта, не то испугавшись моей нагрузки, не то действительно заинтересовавшись, но, конечно, по-акульему, предложила мне заключить с ней договор на пять лет, причем без всяких обязательств сочинения мои принимать, но и без всякого же обязательства платить авансом за оркестровые изделия. Торговля наша еще не кончилась, но думаю, что 6-ю симфонию они мне, во всяком случае, назад пришлют. Получил, наконец, письмо от Фителя с сообщением о судьбе 3-й симфонии. Он действительно утверждает, что играл ее в Варшаве и даже, будто бы, с успехом. Ну, это на его совести. Что меня касается, то я пребываю в полной меланхолии, ибо решительно не могу найти времени для сочинения, так меня завалили всякой консерваторщиной, издательством и разными советами, что крою свободные минуты, только когда не приходят ученики, а что это за глупые минуты, Вы, вероятно, не ясно себе и представляете. Иногда начинаю жалеть, что не подучился дирижировать, — может быть, хоть тут открылись бы кое-какие перспективы.

8-ю симфонию в эскизе кончил давно, но за оркестровку не могу приняться1, особенно памятуя Ваш завет — «вызывать оркестр к жизни». Боюсь, что запутаюсь. Тем более, что и симфония получилась какая-то несуразная — с простыми темами и с какой-то почти сплошь шершавой гармонией, притом все 4 части разного характера. Особенно боюсь скерцо, которое все идет в стремительном темпе, но на 7/4 (2 + 3 + 2), с паузами и синкопами. Каша будет невообразимая, тем более, что и гармонии в среднем абзаце имеют, как теперь говорят, «политональный» уклон (я считаю, что это просто расширение тембрового начала). Написав заключительные аккорды финала, я впервые понял так меня порой смущавшие Ваши концы — с одновременными вспомогательными нотами, я думал, что это зачастую только каприз Ваш, оказывается нет — в этом есть еще какая-то, быть может, неосознанная, закономерность.

У нас пошел в ход Ваш скрипичный концерт. Я думаю, что но будет один из излюбленнейших концертов. Прошлым годом его играли дважды — раз плохо, некто Мильштейн (вообще, хороший скрипун) затем ученик консерватории В. Ширинский. Наконец, прошлое воскресенье (19 октября) — Сигети, уже, конечно, с оркестром2. Сигети играл почти отменно, если принять во внимание, что оркестр ему деятельно мешал, ибо играли они всего лишь с одной репетиции, притом дирижировал Хессин, который отличается крайней неповоротливостью. Но большинство музыкантов пришло в восторженный раж, хотя и ругаются, особенно, конечно, попадает скерцозному «ponticello», хотя никто не отрицает, что это предельно фантастично и демонично, особенно с той градацией, какую Вы провели: без сурдин, пассажи, с сурдиной, пассажи = сногсшибательно! Еще, конечно, обратило на себя внимание употребление тубы в финале, особенно, в последнем каноне (в обращении) с трубой. По правде говоря, и мне все это показалось несколько парижским — кислых щей как-будто захотелось Вам после всяких деликатесов. В общем, мне как и концерт, так и его оркестровка, очень понравились, кроме пары мест вызвавших во мне что-то вроде смущения, на пример: тема у альтов в начале (С) как-то одиноко исчезает, когда ее перенимает (Des) гобой, ибо дальнейший контрапункт альтов как-то совсем стушевывается за гобоем. Затем установка фона к побочной теме:

весь ход этот у виолончелей показался мне каким-то деревянным, и рисовалась необходимость какого-то деления (б); но это могло произойти от грубого исполнения. Не очень удовлетворила звучности накопления аккорда перед концом (где еще cis), деревянная ли это роль? Зато потом рулады флейт и кларнетов — восхитительны (почему их нет в переложении?!), скерцо — все отлично, кроме конца, который из-за трудности (по-видимому) для солиста, — слишком короткое глиссандо, да еще к флажолетам, — несколько комкается; Сигети скерцо повторил, но впечатление осталось то же. В финале мне не очень нравится 2-я тема, а упражнения с тубой в конце показались несколько вычурными (дуэт бегемота с козой). Но, в целом, опять же великолепно и возвращение к 1-й части восхительно, хотя играли и плохо. Совершенно необыкновенно звучит в 1-й части — после скрипичного двухголосия (у Сигети отлично выходит: голоса очень убедительно сливаются в si) —возвращение к началу, что у Вас там, кроме альтов? Очень хорошо также и все, что относится к 1-й теме финала. В общем же, замечательный концерт.

У пас его хотят играть «бездирижерники» с одним из своих присяжных солистов Д. Цыгановым3, отличным скрипачом, который, несмотря на свою молодость, может, я полагаю, сыграть не хуже Сигети, только вопрос в голосах, — можно их уже получить? Надо очень экстренно. [...]

Теперь жду Ваших новых нот — сонату! Как квинтет? Романсы так н не получил — слопала таможня, вероятно.

Пишите. Жму лапку.

Ваш Н. Мясковский

Москва, 24/Х 1924

Еще что у Вас в концерте хорошо — это арфа, где-то наверху, шестнадцатыми — просто и восхитительно, вообще использована мастерски.

202. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

9 ноября 1924 г., Бельвю

54, Route des Gardes, Bellevue, Seine et Oise, France.

9.XI.1924

Дорогой Николай Яковлевич.

Ваше письмо от 24 октября получил, равно как и предыдущее, от 18 августа. Винюсь за долгое молчание и признаюсь, что причиной его была самая низкая профессиональная зависть: в Вашем августовском письме Вы так сочно описали окончание эскизов Вашей восьмульки, что мне захотелось в свою очередь похвастаться окончанием эскизов моей второй1. Увы, это случилось лишь совсем недавно, после злейшей возни. Теперь отделываю эскизы, и в декабре надеюсь взяться за оркестровку. Столько возни, а вся симфошка всего в двух частях: первая — сердитое аллегро, allegro ben articolato, вторая — тема с вариациями. В последнюю из них введены темы первой части, для более крепкой спайки и заключения. Очень обидно, что ученики душат Вашу работу. Моя мечта вытащить Вас в Париж, но пока мне не удается найти возможность для этого.

Меня беспокоит участь партитуры и материала Вашей 5-й симфонии. И то и другое гниет у меня без дела, отчасти оттого, что Вы велели мне беречь их для исполнения Стоковским в Америке. Я в свое время написал об этом Зилоти, и тот ответил мне утвердительно, прибавляя, что о высылке материала он сообщит мне дополнительно, но до сих пор ничего не сообщил. Когда летом я был в деревне, Стоковский приезжал в Париж. Узнав об этом, я написал Эбергу, прося его справиться у Стоковского о Вашей симфонии. Эберг ответил, что Стоковский уже уехал в Москву2, «где, вероятно, лично увидит Мясковского». На этом я успокоился, однако из Вашего последнего письма совсем не явствует, что Вы виделись со Стоковским. Во всяком случае, одновременно с этим письмом я пишу Зилоти в Нью-Йорк с просьбой им месте разузнать, как обстоит дело. Через неделю я еду в Брюссель, где буду играть 3-й концерт и слушать в первый раз сюиту из «Шута» (до сих пор ее нигде не играли) 3. Захвачу с собой Вашу пятую. Брюссельский дирижер Рюльман — чуткий человек, я уверен, она ему понравится.

Правильно ли я понял из Вашего письма, что Универсаль предлагает Вам пятилетний контракт без всякого обязательства печатать все, что Вы пришлете, или, по крайней мере, известного количества в год? Если так, то ведь это же крысиная ловушка! Если Ваша первая партитура не будет иметь хорошего сбыта (а Ваши сочинения, наверное, не пойдут как «Веселая вдова»), то он за эти 5 лет может так-таки ничего и не напечатать! Насчет аванса я не знаю, надо ли Вам настаивать, но что очень важно, это выговорить хорошие проценты с проката материала: это самая доходная статья с симфонических вещей. Я думаю, Вам надо требовать процентов 20 и, в крайнем случае, cоглашаться на 15. Гутхейль мне платит 25, но едва ли Вы получите столько с Универсаля. За те сочинения, за которые я получил гонорар, Гутхейль платит мне 10 процентов.

Благодарю Вас за сообщение Ваших чрезвычайно для меня интересных впечатлений от оркестрового исполнения моего скрипичного концерта. В моей заносчивости я думаю, что многие из Ваших упреков надо отнести все-таки на счет недостаточной срепетованности оркестра и второсортности дирижера. Вылезающая туба, козлящая труба, исчезающие альты — все это симптомы одной болезни: недостаточной эквилибрированности оркестра. Этот концерт так инструментован, что, если не уравновесить звучность отдельных групп, то получается черт знает что. Кусевицкий этого достиг, — у него и альты доканчивали тему, и трубы звучали издали, и туба выглядела симпатичным увальнем. Когда же я услышал тот же концерт у французского дирижера, то чуть не убежал из зала. Взял партитуру, просмотрел ее всю — и не нашел никаких поправок, которые были бы необходимы. Впрочем, сделал одну, о которой Вы упоминаете в Вашем письме: в конце прибавил пассажи кларнета и флейты, а то без какого-нибудь дивертисмента уж больно звучало под увертюру из «Лоэнгрина»! Клавир к тому времени уже был напечатан, поэтому пассажи эти так и останутся сюрпризом для знакомящихся с концертом по клавиру. [...]

Ваши дирижерские замыслы необходимо привести в исполнение. Ведь в сущности страшен только первый шаг. И Рахманинов и Стравинский при своих дирижерских дебютах сели в глубочайшие калоши, что, однако, не помешало им сделаться отличными исполнителями своих пещей. Ваша скромная задача для первого раза — это постараться как можно уменьшить глубину этой калоши, ни на минуту при этом не упуская из памяти, что она вполне традиционна и никакого влияния па дальнейшее оказывать не может. Вот Стравинский, который вдруг взял и сделался пианистом, — это храбро! Черепнин всю жизнь мечтает сыграть свой концерт, да так до сих пор и не собрался, а Стравинский засел на полтора года за экзерсисы, а затем вдруг выступил. Зато и ангажементов у него теперь больше моих!

Недавно я купил в Париже Ваши «Круги»4, и, хотя неприлично хвалить автору его старые сочинения, должен признаться, что прямо упивался этой изумительной вещью. On revient toujours à ses premiers amours*.

Крепко обнимаю Вас. Не заражайтесь моим долгим молчанием, я, кажется, искупил его неудержимой болтливостью этого письма! Обратите внимание на мой новый адрес; Бельвю в 15 минутах от Парижа.

Любящий Вас С. Прокофьев

203. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

19 ноября 1924 г., Москва

19 ноября, Москва, 1924 к

Дорогой Сергей Сергеевич,

Ваше письмо последнее меня упоило. Но... что за глазуновский вымысел — вариации, — из которых последняя пожирает темы другой части! На это, конечно, Вы возразите — да, но я покажу, как это надо делать. Надеюсь, что Вы будете правы. Появление на свет новой Вашей симфонии меня совершенно взбудоражило — какой ужас, что ничего этого нельзя здесь услышать будет. Не говоря о том, что некому играть,— нет y нас дирижеров, — я даже боюсь, что и Сараджев разучится играть — здесь ему не дают никакого ходу, — но и оркестры наши до того опоганились, что трудно их слушать бывает. Единственный оркестр, играющий чисто (!) и с превосходным звуком (зато часто не имеете и неуравновешенно), это оркестр без дирижера, — но что он

* Всегда возвращаются к своим первым привязанностям (франц.). может играть? Только старье, или что-нибудь ему почти наизусть известное. Недавно они играли такой пустячок как Фант[астическое] скерцо Стравинского, — так сдохнуть можно было от скуки, a Ваш 1-й концерт аккомпанировал Фейнбергу,— буквально вися на нем.

Жаль, что Вы не знаете кого-нибудь из немецких дирижеров, которые к нам шмыгают, хотя из них бы кто-нибудь что-нибудь сыграл; сейчас у нас был Отто Клемперер — будет опять в феврале, потом, кажется, будет какой-то Абендрот или Фуртвенглер1 — вот бы подбить! А то — Малер, Бетховен и чуть-чуть Шёнберга. Стоковского у нас не было и что-то не слышно, что будет. Я думаю, что голоса моей 5-м симфонии лучше всего дать первому, кто подвернется в конце концов. Впрочем, Вам там виднее. Я же что-то к своим сочинениям и исполнениям совершенно остыл. С Universal что-то затихло. [...]

Вы можете себе представить степень моего маразмического состояния, если уже два месяца спустя после окончания эскизов 8-й девы, я до сих пор не принимаюсь за ее отделку — до того как-то — все равно.

С невероятным трудом и душевной пустотой пишу какую-то никчемную фортепианную сонату2 — какую-то смесь бескровной бесцветной мути с этюдностью. Написал 1-ю часть, пишу финал (3) в токкатном роде, а для середины (2) переработаю одну из тех же 18 пьесок (последнюю в es-moll, сарабандную, которую Вы едва ли, впрочем, помните), из которых выжал «причудки».

В своих перечислениях оркестрового материала разных сочинении Вы почему-то не упомянули вовсе о Класс[ической] симфонии — разве она не печатается. И вообще, когда, наконец, попадут сюда Ваши сочинения? Романсов бальмонтовских я никогда не могу получить, так как их всегда бывает в таком количестве, что я не успеваю их ухватить. А 5-я соната?

Ваш скрипичный концерт хотят играть бездирижерники с отличным молодым скрипачом Цыгановым — они, конечно, не надуют, но… у них нет и денег, чтобы заплатить за материал. [...]

Вспоминая исполнение скрипичного концерта Вашего, я допускаю вполне, что многое было виной именно плохой срепетовки (оркестр имел одну репетицию на 3 концерта!), ну и Хессина, конечно, тоже, ибо как он не изливал своих восторгов, все же музыка эта ему трудна. Ах, до чего он мало талантлив.

В январе или позже мы (Ассоц[иация] современной] музыки), хотя бы через силу, думаем устроить нечто симфоническое и сыгран. 3-й концерт. Фейнберг его уже почти выучил3. Но материал будет добывать Держановский. Я думаю так, — если Фейнберг сыграет в Ассоц[иации] совр[еменной] музыки, то, наверно, сможет повторим, с оркестром без дирижера, и очень возможно, что его пригласят в Питер, — вот 3 исполнения и гарантированы4. Мне очень, между прочим. жаль, что Вы поверхностно и невнимательно отнеслись к сочинениям Фейнберга — это ни в какой мере не Метнер, а нечто вполне самобытное, разве чуть-чуть Скрябин из последнего этапа. Это очень сильная индивидуальность и яркий стилист. Сонаты у него — чем дальше, тем лучше. В Universal’e печатается 6-я. Посмотрите еще раз.

Всего лучшего.

Ваш Н. Мясковский

204. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

21 января 1925 г., Варшава

Варшава, 21 янв. 1925

Дорогой Н[иколай] Я[ковлевич], Фительберг хочет играть Вашу 5-ю. Очень хорошо, если бы Вам удалось прислать ему материал, если не 5-й, то какой-нибудь другой. Имевшийся у меня материал 5-й я отослал в Америку — Зилоти для Стоковского, предварительно увеличив струнные голоса до 9—8—7—6—5, так как у Сток[овского] большой оркестр. Исполнение предвидится в феврале —марте, поэтому этот материал, вероятно, завязнет там до конца сезона (в случае успеха, может быть, сыграют еще раз в Америке). Ваша 5-я принципиально принята к исполнению в будущем сезоне в Брюсселе, но я должен буду еще проиграть ее дирижеру и директору. Пока не мог этого сделать, так как скотина Шлецер, которому я дал клавираусцуг на просмотр, мне его не возвращает. Я уже ему сделал по этому поводу скандал и, по возвращении из Варшавы, сделаю второй, публичный. Исполнение этой симфонии в Париже Вольфом, — лопнуло, ибо лопнуло все предприятие,— из-за какой-то глупой бабской истории. Косвенно пострадал и я, так как они хотели ставить «Огн[енного] ангела». Но больше всех пострадал сам Вольф: он ангажировал ряд артистов и, не будучи в состоянии выполнить контракты, должен был покинуть пределы Франции.

Крепко обнимаю Вас. Варшава приняла меня очень хорошо (3-й концерт и клавирабенд из моих сочинений), я думаю и Ваша симфония будет иметь большой успех, поэтому не премините немедленно иступить в переписку с Фит[ельбергом]1. Пишите мне в Bellevue.

Ваш С. Прокофьев

205. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

3 февраля 1925 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

невероятно обрадовался Вашему варшавскому письму — мне начало казаться, что Вы чего-то от меня ждете и вроде как бы сердитесь; у меня же еще сложилось впечатление, что Вы не получили одного из моих писем, адресованных в Бельвю. Не помню точно, когда писал, но, кажется, в средине декабря. Что писал, теперь, конечно, тоже не помню, да это и не важно. Во всяком случае, письмо Ваше пришло очень кстати, чтобы рассеять мое беспокойство. Фителю я все уже послал, даже метроном выставил в партитуре, чтобы не было глупостей á lа Купер 1, который так затянул Andante и скерцо, что вышла скука, а скерцо показалось куцым. Если Стоковский еще не играл симфонии, быть может, Вы напишете Зилоти открытку с такими (важнейшими) цифрами

Не помню писал ли я Вам, что окончательно продался в Universal. Мелочь — на 5 лет всю (без выбора с их стороны), а оркестровые еще не отдал. Пока печатается 6-я симфония (выйдет в маленькой партитуре в «Philarmonischer Verlag», и в большой фотографической — это дрянь) и «Молчание». Пишут, что уже организуют исполнение в сезон 1925—1926 в Вене и Берлине. Послал недавно новую фортепианную сонату — 3-х частную. В воскресенье 8 февраля сыграем здесь 4-ю и 7-ю симфонии 2; правда, с плохим оркестром, но зато с Сараджевым. Осенью думаем организовать парочку концертов уже отменных — для чего постараюсь кончить 8-ю симфонию, над инструментовкой которой сейчас мучаюсь (слишком как-то по камерному делаю), и добыть от Вас какое-нибудь неигранное здесь (быть может, сюита из «Шута»?), и заставить Фейнберга доучить Ваш 3-й концерт, который он хотя и играет, но не вполне до конца. Вас теперь без конца разыгрывают у нас в консерватории на экзаменах: скрипичный концерт играли дважды, 3-й концерт тоже, и все очень недурно.

Недавно смотрел фортепианный концерт Стравинского. Что-то не нравится мне. Это — не то ворона в павлиньих перьях, не то наоборот. Во всяком случае, какие-то комбинации, от которых как-то тошно делается, несмотря на выпирающую силу... чего только? Потом не понимаю я этой революции от сочинения к сочинению, прямо дамский портной какой-то, законодательствующий.

С гораздо большим нетерпением я ждал и теперь жду Вашу 5-ю сонату, — почему ее нет до сих пор? Наконец, напишите — прошла ли Ваша опера в Кельне, готова ли симфония, шел ли квартет (или квинтет?)?

Вообще, сведения Ваши о себе поражают скудостью необходимых данных; необходимых просто так — даже для души.

Пишите.

Ваш всегда Н. Мясковский

3/II 1925. Москва

206. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

5 марта 1925 г., Бельвю

Бельвю, 5 марта 1925

Очень дорогой Николай Яковлевич.

С нетерпением жду от Вас двух вещей: 1) описания, как прошло исполнение Ваших 4-й и 7-й и Вашего впечатления от них, и 2) Ваших впечатлений от моей 5-й сонаты, которую отправил Вам 9 февраля заказною бандеролью. Чем подробнее Вы осветите оба эти пункта, тем больше доставите мне удовольствия. Вчера я получил от Держановско-го тематический разбор Ваших симфоний1; благодаря этому, мне легче будет следить за Вашими описаниями. Кстати, вместе с благодарностями, передайте Вл[адимиру] Владимировичу, что теперь уже поздно посылать ему анализы моего 3-го концерта, чему я, между нами, конечно, рад, иначе мне опять пришлось бы егозить, объяснять, что анализов я делать не умею, статьи писать не люблю, — и, вообще, пришлось бы всячески отписываться. А вот узнать, как прошло исполнение 3-го концерта Фейнбергом2, мне очень хотелось бы, и я надеюсь, Вы не преминете мне написать об этом. Кстати, Вы очень хорошо сделали, что в одном из предыдущих писем продернули меня за недостаточное внимание к сочинениям Фейнберга. Вы правы, тогда, огорченный сонатами Александрова, я как-то поверхностно перелистал сонаты Фейнберга. Теперь постараюсь вернуться к ним, а также послежу за выходом его 1-й сонаты в Универсале. Если у него будет свободный авторский экземпляр, попросите его прислать мне.

Метрономические обозначения 5-й симфонии переслал Зилоти для передачи Стоковскому немедленно по получении Вашего письма от 3 февраля, а также внес их в имеющуюся у меня партитуру (не помню, писал ли Вам, что у Зилоти есть своя партитура, а потому в Америку я отослал только голоса).

Партитура и голоса Классической симфонии сейчас в работе, летом они выйдут, а потому лучше всего, если в программу осенних концертов Вы поставите именно ее. Наше издательство обладает только четырьмя материалами сюиты из «Шута», из которых один в Америке, а потому оно неохотно даст его в Россию; материалов же Классической будет множество. Кроме того «Шута» через месяц привозит в Москву Monteux. Ему издательство дает, потому что через две недели он обязуется привезти обратно. Кроме «Шута» Монте сыграет в Москве «Песню соловья» Стравинского3. Хотел сначала «Скифскую» и «Весну», но не понадеялся на четверной состав. Я ему много говорил про Вас, и он очень хотел бы познакомиться с Вашими симфониями. Непременно сделайте это. Monteux — хороший музыкант и не боится нового; я уверен, он захочет привезти одну из Ваших симфоний на Запад.

С немецкими дирижерами я, действительно, никак еще не заведу знакомства. Боровский играл мой 3-й концерт с Абендротом4, однако Абендрот весь в прошлом, был корректен, но враждебен. Премьера «Апельсинов» в Кельне 14 марта5, и через несколько дней я туда уезжаю. В симфонии, после отчаяннейшей возни, я закончил оркестровку первой части6. Вышло около ста страниц, заполненных сверху донизу. По возвращении из Кельна примусь за оркестровку вариаций. Надо торопиться: при такой вознище еле-еле кончу к маю. Квинтет еще не играли, он ведь должен пойти с балетом Романова, а это произойдет, вероятно, не раньше мая. В Париже такой фасон, что все новинки приурочиваются к этому месяцу.

Относительно концерта Стравинского у меня впечатление двойственное. Что касается стиля и модного портного, то тут Стравинский вдруг проявил некоторую устойчивость: бахоподобность этого стиля предчувствуется в октете, а теперь за концертом последовала соната опять-таки в том же стиле7. Сам Стравинский утверждает, что этим он создает новую эпоху, и что только так и следует писать. Мне лично «Весна» и «Свадебка» дороже.

Крепко обнимаю Вас, пишите мне в Бельвю.

Любящий Вас С.Прокофьев

Читал в английских газетах о камерном вечере из сочинений Ширинского, Александрова, Крейна и Ваших. Первых трех выругали, а Вашу сонату нашли эффектной, написанной с эрудицией и в классических линиях.

207. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

16 марта 1925 г., Москва

16/1II 1925. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

у меня уже больше недели лежало написанное Вам письмо, но из-за некоторых держановских соображений я его не отправил, хотя теперь и жалею. Но ничего. Зато теперь получил Ваше письмо, и моя эпистолия изменится соответственно. Оказывается Вы уже знаете о факте исполнения моих дев и, кроме того, пишете о стадии Вашей работы над симфонией, то есть вычеркиваете ¼ моего старого письма. 5-ю сонату Вашу я получил недели 2 тому назад и со стороны все же до сих пор не слыхал — немного очень чувствительно наигрывал Фейнберг из 2-й части, но целиком я ее еще не смаковал. В моем ковырянии ничего путного не получается, но как общее впечатление меня подкупает в ней интимность, теплота и какая-то особенно приятная полифоничность, хотя общее выражение ее — сдержанное. Какая часть лучше, — не умею сказать, — все по-своему лучше. Жаль, что Вы не ставите метроном хоть на основные моменты, от этого многое не сразу укладывается; я, например, до сих пор не могу, несмотря на все усилия, перенестись в Вашу манеру игры, ясно себе представить 2-ю тему первой части (Narrante) —не выходит да и только, и потому мне пока ближе 1-я тема, разработка и кода. 2-я часть, несмотря на скупость средств, производит очень цепкое впечатление своей изнеженной и, в то же время, почти саркастичной мелодичностью. Финал я тоже очень люблю и, в частности, коду его. По характеру в нем есть что-то общее с «Шутом» —больше всего, как это и не странно, во 2-й теме. Пианисты уже накинулись на сонату, но... что-то пока не проявляются с нею, словно притаились.

Меня ужаснуло Ваше сообщение об оркестровке 2-й симфонии. Это, должно быть, совершенно мучительно писать такую партитуру. Интересно было бы взглянуть, что Вы туда насовали, — почему у Вас такая гущина. Не пришлете ли мне хоть темки какие-нибудь? У меня в оркестровке теперь, напротив, какое-то совсем иное направление: 8-ю симфонию, которую я делаю очень лениво (не сделал даже 1-й части, а только до репризы), я излагаю как-то, словно, по-камерному. Что из этого получится, трудно сказать, но думаю, что опыт слушания двух симфоний, да еще с неважным оркестром, кое-что мне дал. 4-я симфония, вообще, звучала лучше, чем 7-я1, но кое-какие наивности приходится исправлять, например, начало с гобоем — звучало отвратительно (даю флейте), в Andante—аккорды (8) — очень слабо контрастировали струнные — придется изменить расположение аккордов, но, в общем, было хоть и грязно (трудные пассажи у струнных), но складно и напряженно. 7-ю я переоркестровал почти всю заново и ужасно радовался, что она не добралась до европейских эстрад, — она была полна наивностей и непрактичностей совершенно непростительных даже с глазуновского подхода. Масса лишних фигураций, дикий рев и возня меди, однообразие инструментального изложения, неубедительный конец, и так без конца. Я написал 50 новых страниц партитуры (1/3) и почти ни одной из остальных не оставил без ретуши. Надеюсь, что теперь в этой деве есть смысл. На концерте хороший успех имела 4-я, 7-я же прошла слабее из-за падучего припадка с сараджевским сыном; Сараджини как-то еле-еле домахал. Но музыканты настоящие большие одобряют 7-ю, что и понятно, ибо в ней гораздо больше натиска, да и материал несколько острее. Ну, вот Вам отчет.

Насчет Монте я сомневаюсь, — Вы говорите он хороший музыкант и новую музыку воспринимает, но я, ей-ей, начинаю сомневаться, что моя музыка достаточно нова — и уж, во всяком случае, не на западный образец. Смешно, что Монте не надеется на четверной состав у нас — да хоть шестерной и то найдется, ведь играли же «Альпийскую» дребедень Штрауса2. Отговаривать его, конечно, не стоит, так как и «Скифскую» и «Весну» слышал, а «Шута» и «Соловья» нет. Между прочим, мне очень не нравятся партитуры Ваших концертов — на редкость не наглядны, то широко, то тесно, а соло написано тем же шрифтом, что и остальные! Это нечто вроде литографии? Так же, верно, будет напечатана большая партитура моей 6-й — мало аппетитно. Зато маленькая партитурка 6-й будет, по-видимому, изящна, — я сделал корректуру нескольких десятков первых страниц — очень недурно: четко, чисто. Буду просить Универсалку, чтобы сейчас же, по выходе, экземпляр поскакал к Вам. Вчера получил первую корректуру 4-й сонаты своей. Награвировали молниеносно — не больше двух недоль, и не плохо. Думаю, что в апреле выйдет, если не дадут второй корректуры. Интересно, какими словами будете браниться? Очень уж там незатейливый финал и гниловатое Intermezzo.

Обнимаю Вас. Сообщите о Кельне. Кто там хозяин? — Абендрот? Он мне показался весьма вульгарным, мало подвижным и наивным в интерпретациях тевтоном.

Искренне любящий Вас Н. Мясковский

Будут делать карманные партитуры Ваших концертов? Почему бы не поручить тому же Wiener Philarmonischer Verlag? Они делают, кажется, и чужие издания? Моя 6-я у них же выйдет.

208. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

4 апреля 1925 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

пишу Вам только пару слов, чтобы выразить свое восхищение Вашим 3-м концертом1.

Сыграли его с опозданием на неделю, отчего исполнение немного выиграло, ибо была лишняя репетиция. Оркестр, в меру своих сил (надо сознаться, слабых довольно), старался. Сараджев тоже на кожи лез, чтобы вышло как следует, Фейнберг играл почти превосходно (в минус ему ставлю излишнюю торопливость в быстрых темпах, отчего оркестр за ним часто не поспевал, а он, в свою очередь, словно не хотел ни йотой поступиться, и второе — несколько сентиментальное исполнение 2-й части; тут я немного виню Вас, так как Вы не ставите метроном, и потому все мои и Сараджева споры с Фейнбергом не привели ни к чему, он уперся и, по-моему, испортил как тему, так и возвращение к ней, которое меня восхищало именно своей неожидан ностью, а он еще последний такт быстрой вариации, где вступает мелодия, делал rit[enuto], чем делал это вливание обычным переходом; когда я с ним с пеной у рта об этом спорил, он говорил, что если бы здесь не нужно было делать rall[entando], автор мог указать — senza rall[etando]. Ну, одним словом, мы с ним чуть не разругались; а в общем, он играл очень хорошо, горячо, ясно, технически законченно и очень тонко. Я восхищен решительно всем: и концепцией, и темами, и невероятным мастерством рисунка, тонкостью и продуманностью ансамбля (это настоящий симфонический концерт), и остроумием, меткостью и яркостью инструментовки. В этом отношении у Вас выработалось отменное мастерство — все наверняка и притом изумительно ново и свежо, даже кастаньеты. Успех был отличный, почти бурный.

Нa днях получил из Берлина маленькую партитуру сюиты из «Шута», — верно, по Вашему приказу? Большое спасибо. Я еще не успел ее как следует рассмотреть, но, даже мельком взглянув, изумился Вашей оркестровой изобретательности — у Вас оркестр действительно живет — и для всех занимательно, и целое должно сверкать. Пока я сделал себе в клавире соответствующие отметки, чтобы можно было бы играть как сюиту, кое-какие концы тут же переложил, кроме одного перехода к «Фуге», здесь оставил как в «балете».

По балету убеждаюсь, что в искусстве оркестрового орнамента Вы достигли полного мастерства, теперь меня очень интересует, как у Вас мы идет не орнаментальная музыка (думаю, что симфония Ваша «симфонична», как понимает это Асафьев; а тут требуется несколько иной склад оркестровки), и с нетерпением буду ждать симфонию. А 2-й концерт печатается?

Крепко обнимаю Вас.

Как хотелось бы повидать и послушать. Всего лучшего.

Ваш Н. Мясковский

Простите, что письмо вышло глупое, — ничего толком не сказал.

4/IV 1925. Москва

209. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

29 мая 1925 г., Бельвю

Bellevue, 29 мая 1925

Дорогой Николай Яковлевич.

Не гневайтесь на меня, что сто лет не писал Вам. Неделю тому назад закончил симфонию, вышло 212 убористых страниц, 6-го она идет у Куси1, после чего напишу Вам о моих впечатлениях и вообще напишу подробно. Пока же гоняю по восьми переписчикам и урезониваю их, чтобы поспели вовремя. С 1 июня мой адрес: 32, rue Cassette, Paris VI.

Крепко обнимаю Вас.

Ваш С. Прокофьев 210. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

28 июня 1925 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

дождаться обещанного Вами письма с известиями об исполнении 2-й симфонии я не в силах. Пишу Вам напоминание. Ведь уже почти месяц прошел! Неужели Вы не хотите понять, что все, что Вас касается, особенно, раз вопрос идет о новом чаде — для меня — волнующее событие, чем бы это ни было для других! Я настоятельно требую сведений. Не писал это время Вам отчасти потому, что, как это всегда бывает, со дня на день ждал от Вас письма. Кроме того, последний месяц был очень занят в консерватории, где у меня 15 (!) учеников, и которые только к концу сезона начинают неудержимо ходить на уроки, и, наконец, последние две недели вплотную сел за симфонию и сегодня, наконец, кончил инструментовку шумного и крикливого финала ее1. В этой симфонии я с усердием пытался следовать Вашему совету смотреть на оркестр, как на нечто живое и индивидуальное и вызывать «к жизни скрытые стремления» (по Скрябину!); не знаю, насколько им мне удалось: мучился я ужасающе и, быть может, только в финале почувствовал некоторую свободу. Первые три части мы уже играли в 8 рук, и кроме очень трудного скерцо (на 7/4), остальное, пожалуй, выходит, и ни в смысле музыки, ни ее изложения особенно меня не огорчило2. Завтра я уеду на месяц в деревню, и, полагаю, ничего не буду делать по музыкальной части, тем более, что я до сих пор не удостоился в свой деревенский pied à terre* раздобыть инструмент. Надеюсь, что и корректур не будет. 4-ю сонату я сделал два раза, 6-ю симфонию хотя и раз, но думаю, что больше не пришлют. Посылаю в Universal также все мои «Зинки», так как они по разным обстоятельствам здесь вышли из оборота. В связи с этим я перетасовываю все свои opus’цали и очень прошу Вас, когда увидитесь с Эбергом, передать ему мою самую настоятельную просьбу снабдить opus’ами изданные в Росс[ийском] издательстве романсы (то есть доски и в случи нового выпуска), а именно: «Из Гиппиус» — 3 пьесы — ор. 4, 3 наброска на слова Вяч. Иванова — ор. 8 и, наконец, «Сонет» — Мик[ель] Андж[ело] — ор. 16. Хотя все это и не очень правдоподобно, но лучше, чем теперешнее расписание — совсем ерундовое. На всякий случай, прилагаю записочку.

Между прочим, Вы не думаете, что для Вас имело бы смысл напечатать за границей Ваши пять романсов ор. 23 — здесь они остались в каталоге только частично. Кроме того, раз из каталога выброшен и «Семеро», имело бы большой смысл напечатать партитуру у Вас же, запросив (купив) у нас доски или же при помощи фотографического способа. Не помню, писал ли я Вам, что артистам Оперной студни Ху-

* временный дом, жилище (франц.). дож[ественного] театра Ваша «Маддалена» очень пришлась по вкусу, и они хотели бы ее поставить (там отличный, хотя и небольшой оркестр и молодые певцы), но ведь оркестрована только одна сцена! Не сделаете ли Вы дальше? Ноты, наверно, можно будет послать через Держановского. Напишите, что Вы по этому поводу думаете. Через месяц я буду опять в городе и к тому времени буду ждать от Вас письма... если Вы будете отвечать сразу. Всего лучшего.

Любящий Вас Н. Мясковский

28/VI 1925

211. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

4 августа 1925 г., Марлотт

Bourron-Marlotte,

Seine et Marne, France

4.VIII.1925

Дорогой Николай Яковлевич.

Ужас как долго не писал Вам, беспардонный срам! Сначала кончал симфонию, хотелось кончить и тогда написать Вам; когда кончил, Куськин сразу взял ее играть, — решил написать Вам послушавши; а когда послушал, то сам не разобрал, что за штуковина вышла и, смущенный, замолчал, пока не улеглось. Да и у всех других ничего, кроме недоумения, симфония не вызвала: так намудрил, что и сам, слушая, не всюду до сути добрался, с других же нечего и требовать. В общем — Schluss* — теперь не скоро от меня дождутся сложной вещи. Печатание откладываю до будущей весны, пока снова не послушаю. Все же где-то в глубине души есть надежда, что через несколько лет вдруг выяснится, что симфония вовсе порядочная и даже стройная вещь,— неужели же я на старости лет и с высоты всей моей техники так-таки и плюхнулся в калошу, да еще после 9 месяцев бешеной работы?!

После исполнения симфонии, в июне и июле, ничего значительного не делал, — корректировал Классическую симфонию, партитуру и голоса, и клавир второго концерта (тоже цветистость такая вышла, что третий — прямо для детей; нет, довольно! перехожу на трехголосие!). Затем переложил ор. 35, Песни без слов для скрипки и фортепиано 1,— вышло лучше, чем для голоса. Мой арранжемент вальсов Шуберта переложил для двух фортепиано2 по заказу Романова, который будет давать их как балет с двумя роялями на сцене, как часть декорации. Перекладывая, не удержался и подсыпал всяких контрапунктиков и украшений. По заказу того же Романова приписал еще два номера к квинтету — для расширения балета3, хотя эти номера, разумеется, не войдут в концертный квинтет. Этот балет и шубертовский Романов

* конец (нем.). повезет осенью по Германии, Швейцарии и Франции, имея уже ангажементов на б месяцев. А на днях засяду за новый балет для Дягилева4; будет проще «Шута», менее сюжетный и более симфоничный. Декорации будет делать московский Якулов, автор проекта бакинской башни.

Видел в Париже Экскузовича и Б. Б. Красина, оба были стряпню любезны. Экскузович принял «Апельсины» в Мариинский театр и почти в Большой московский5. Первый контракт будет подписан в ближайшее время, второй решится в сентябре. Красин звал на 10 концертов, по симфоническому в Москве и Ленинграде и по два клавирабенда в Москве, Ленинграде, Харькове и Ростове. Я бы поехал, но предложение приходит очень уж поздно: мой сезон разобран другими контрактами, да еще этот дягилевский балет надо катать в спешном порядке. Словом, решили, — если я не смогу во второй половине этого сезона, то осенью 1926.

Вышли ли 6-я симфония и 4-я соната? Жду их. Писал ли Вам Зилоти что-либо про 5-ю симфонию? Мне он, выругав мою 5-ю сонату, которую я имел неосторожность ему послать, больше не кажет духа. Стоковский приезжал в Париж на несколько дней, инкогнито, чтобы не приставали. Я не мог его спросить про Вашу 5-ю, так как узнал не о его приезде, а об отъезде. Да и моих сочинений этот сукин сын не играет. Обидно только, что голоса Вашей симфонии завязли теперь в Америке. Напишите Зилоти, будет ли симфония играться в этом сезоне. Его новый адрес: Hotel Ansonia, Broadway and 72 St., New York. Был в Париже Саминский, который, кстати сказать, женился на высокой и тонкой, редко уродливой блондинке. Он дирижировал концертов, поставил в программу «Аластора» — и плакался, что не получил материала. Вашу записку с опусами для романсов передам Эбергу по его возвращении. Кстати, тетрадь Ваших романсов на Вяч. Иванова Эберг дал перевести на английский язык, вероятно, подготовляя новое издание. Я сейчас повторяю «Причуды» — буду поигрывать их зимою н концертах. Зубрю также мой 2-й концерт, который успел забыть с прошлого года: решил играть его во всех симфонических, в которые меня приглашают: в Швеции, Голландии и Америке, куда, кажется, отправлюсь на январь и февраль, — пусть к нему привыкают.

Из новинок, которые я слышал в весеннем парижском гран-ceзоне, самой интересной оказался балет «Зефир и Флора» Дукельского6, молодого русского композитора (21 год), бывшего ученика Глиэра. Затем он уехал в Америку, а оттуда год назад попал в Париж, где Дягилев немедленно заказал ему балет. Этот балет отлично сделан и имеет массу очень красивого материала. Середину его занимает тема с вариациями; начало этой темы посылаю Вам. Очень бойкий и развеселый балет «Матросы» сочинил Орик7. Успех был больше «Зефира», но, конечно, «Зефир» более настоящая музыка, чем эти «Матросы». Онеггер обмолвился фортепианным концертином8, презанятным, хотя для пианиста абсолютно не интересным. Стравинский дописался до ужасаю щей фортепианной сонаты, которую не без шика исполняет сам9. Но по музыке это какой-то Бах, изъеденный оспой. Довольно талантливый композитор появился в Италии: Риети. Если он не свихнется на итальянскую пошлость, то, кажется, из него выйдет человек. Среди всякой германо-французской мертвечины, которою не мало душили этой весной, Риети со своим концерто-гроссо мелькнул весело и занятно 10.

Я не помню, писал ли я Вам про постановку «Апельсинов» в Кёльне11 Дирижировал не Абендрот, который был в оппозиции, а молодой иенгерец Сенкар. Успех был не столько у кельнцев (хотя с марта по май «Апельсины» прошли 6 раз), сколько у берлинской прессы, и в результате «Апельсины» приняты в Штатсопер в Берлине. Заговорили также об «Огненном ангеле» (который никак не соркеструю) и о «Шуте». Спасибо за предложение поставить в Москве «Маддалену», но, увы, это предприятие придется отложить: все-таки надо сначала оркестровать «Ангела», а затем уже поковырять в старых тряпках. А за сколько продал бы Госиздат доски «Семеро их»? Надеюсь, за недорого, раз для них это старый хлам, да еще к тому же доставшийся им без гонорара. Романсы ор. 23 мы переводим на три языка и, вероятно, скоро издадим здесь.

Какие виды на исполнение 8-й симфонии?12 Что говорят видевшие партитуру и что чувствуете Вы сами, месяц спустя после окончания? В споре с Фейнбергом относительно моего 3-го концерта правы были Вы: во второй части при переходе от последней вариации к возвращающейся теме я делаю не замедление, а ускорение.

Ну, крепко обнимаю Вас. Оттого и редко пишу, что когда сяду, так не могу кончить. Поклон Держановскому. Все письма его, на которые я не ответил, лежат у меня отдельно стопочкой, и как я посмотрю, на сколько вопросов надо ответить, так каждый раз кладу перо обратно. [...]

Пишите мне сюда в Марлотт, до конца октября. Это тихое и живописное местечко в 2 часах от Парижа.

Любящий Вас С. Прокофьев

«Зефир и Флора» Дукельского.

212. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

16 августа 1925 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич, наконец, получилось Ваше письмо, а то мы с Держановским совсем растерялись, я даже начал думать, что Вы изменили самому себе. Я был уверен, что Ваше молчание как-то связано с исполнением симфонии, но недоумевал, ибо нигде не мог получить сведений даже об ее исполнении. Спрашивал приехавшего из Парижа Беляева (В. М.), — что он слышал о Вашей симфонии, но он даже не знал о ее исполнении. Только на днях в номере «Courrier Musicale» наткнулся на отзыв1. Тогда начал ломать голову и подумал, неужели Серж изменился и вместо того, чтобы всех обозвать идиотами, которые ничего не поняли в гениальном сочинении, впал в сомнение или во что худшее. К счастью, письмо вовремя поспело, а то уж я хотел было начать лить бальзам на Ваши раны — воображаю, что бы получилось! Из французского отзыва и Ваших недоумений я понял один, что симфония оказалась не по французским зубам (или желудкам?), и, видимо, дает Вас такого, какой Вы, наверно, в полной глубине и ширине Вашей сущности, то есть по концепционному захвату она, очевидно, гораздо больше, нежели привычные и излюбленные публикой стороны Вашего дарования, отсюда, вероятно, смехотворное обвинение в отсутствии в этой симфонии Вашей «персоналите»*! Но ничего, теперь я успокоен, Вы, видимо, в глубине души также уверены в достоинстве симфонии, как и я, — несмотря на свою отдаленность. Жаль, что Вы не могли приехать в этом сезоне, — поставили бы здесь, у нас оркестр иногда играет вполне хорошо. А Вы не рискнете дать эту симфонию Сараджеву пока что? Мы твердо надеемся иметь в этом году свои симфонические концерты. Когда я ждал исполнения Вашей симфонии, меня все время угнетала мысль, что это будет не ко двору там. Очень уж у меня сложилась дурная картина современного европейского творчества. Легковесность и банальность французов и итальянцев (Равель, Казелла, Малипьеро, Мийо, Орик, Ал. Черепнин и др., даже Онеггер мне кажется больше мастером на малые дела — см. «Давида»), невероятная сухость и грубость немцев (Хиндемит, Каминский, даже Кшенек, хотя у этого есть иногда темперамент) или аморфно-протоплазмическая бескровность лукавомудрствующего Шёнберга и его выводка — прямо не знаешь, куда сунуться, а тут еще Стравинский со своей белибердой (не впал ли он в детство?)! Я в полном отчаянии, ибо, если и в Европе ничего нет, то куда же податься, ибо, если у нас можно сочинять все, что хочется, то только потому, что все равно негде исполнять. Но все-таки я подозреваю, что где-нибудь в другом место Ваша симфония будет лучше понята (я, между прочим, далеко не уверен, что Куся был на высоте), я же, в конце концов, убежден, что это отменное произведение и буду его с большим нетерпением ждать, не-

* личности, лица — от la personnalité (франц.).

Страница письма Н. Я. Мясковского

от 16 августа 1925 г. жели грядущего Вашего трехголосия, хотя думаю, что Вы и с этим справитесь лучше, чем Стравинский.

Присланная Вами тема Дукельского мила, особенно 2-я часть, но напоминает Вас. Относительно Дукельского здесь уже спор — Яворский приписывает его себе; между прочим, Болеслав сейчас путешествует по Европе, быть может, заедет в Париж, если пустят. Во всяком случав, он всегда требует от меня, чтобы я Вам кланялся. Он также просит сообщить Дукельскому его адрес: Москва, Мал[ая] Полянка, д. 9.

Что касается меня, то, проведя месяц в деревне — очень как-то плохо, и совсем не восстановивши нервов, я сижу сейчас в Москве и перебеляю партитуру 8-й, которую до того писал эскизно. Пока полу чается ничего себе, довольно разнообразно и цветисто, но, к сожалению, очень много работают струнные. Шикарнее всего должен выйти финал с темой о Стеньке Разине:

Когда я все это кончу, не знаю. В 8 рук мы играли пока только три части, причем, сколько я понял, симфония никому не нравится. Говорят, что русские темы мне не к лицу, хотя на самом деле их там только две — в скерцо (трио) н в финале (который мы не играли), но, видимо, самый характер ее непривычно эмоциональный, мало «импонирует». 4-я соната должна была уже выйти, 6-я симфония ждет еще одной корректуры, которую почему-то до сих пор мне не присылают. Я посил заведующего русским отделом Univers[al] Edit[ion] послать Вам по экземпляру того и другого, как только выйдут, на парижский адрес Относительно opus’ов я кое-что переменил: «Сонет» — будет вовсе без опуса, а остальное, как я Вам писал. Быть может, не затруднитесь сообщить Эбергу: Гиппиус — ор. 4, В. Иванов — ор. 8, «Сонет» — как был — без. Исчезнувший ор. 222 придется мне чем-нибудь заполнить, не могу только придумать чем. Разве сочинить что на старые темы простенькое? В пандан* к симфоньетте3, которую я этим летом переде лал для парного состава — вышло гораздо лучше, чем со всеми контрафаготами, бас-кларнетами и т. д. Теперь хоть играть можно без труда. Всего лучшего.

Между прочим, если в Париже будет Мария Александровна Корчинская (арфа), по мужу Бенкендорф (очень милый человек, бывший граф (!), флейтист, энтузиаст и Ваш уже поклонник), которую Вы, кажется, немного знаете — сделайте для нее все Вам доступное, хотя это такая отменная арфистка, что сможет себе кое-что завоевать без особой помощи, но всегда лучше иметь друзей — для них, — а они могут быть такими и для Вас. Привет!

Ваш Н. Мясковский

16/VIII 1925

* pendant (франц.) — в пару. 213. С. С. ПРОКОФЬЕВ —H. Я. МЯСКОВСКОМУ

20 октября 1925 г., Марлотт

Марлотт, 20 октября 1925

Дорогой Николай Яковлевич.

Давно хочу написать Вам про Вашу четвертую сонату, но все не был уверен, правильно ли я рассуждаю. В этой сонате центр тяжести разумеется в I части. Но эта часть поразительно близка третьей сонате как тематически, так и приемами, хотя у 4-й есть некоторые преимуществ: большая строгость изложения, уменьшение метнеровского влияния, меньше патетики, секвенций. Из тем мне больше всего нравятся побочная партия и 3-я главная (я считаю, что у Вас 4 главных партии). Мерная главная мне не нравится — напоминает последнюю сонату Бетховена. Вторую главную (нисходящие аккорды) я тоже не особенно люблю, главным образом, из-за секвенций. За последние годы у меня острая ненависть к секвенциям — приему дешевому и в производимом эффекте необычайно наивному. Третья главная — (16-ми) очень хороша, хоть и родственна главной партии 3-й сонаты. Все, что связано с этой темой, тоже превосходно, особенно разработка. Четвертая главная (противусложение к третьей)—очень характерный для Вас прием, но не очень мною любимый: для темы это недостаточно ярко, а для противусложения— слишком выдвинуто. В ходе (rubato, recitando) я люблю фон, но не речитативы. Побочная партия чрезвычайно хороша, особенно при проведении в репризе. Она родственна побочной из 3-й сонаты. II и III части я назвал бы дополнительными. Они цельны и приятны, хотя, конечно, не решают тех задач, что первая. Финал местами напоминает скерцо из 8-й симфонии Глазунова.

Универсаль прислал мне также сонату Фейнберга1. В ней, по-моему, Фейнберг пошел дальше по всем своим трем основным направлениям: еще большая виртуозность изложения, еще большая бесцветность материала и еще большая головоломность для исполнителя. Сев ее разбирать, я ничего не мог понять, и только изучив ее глазами, без фортепиано, я понял в чем дело. Если бы не секвенции, то сделана соната мастерски, даже поражаешься, как мог он продержаться на таком незначительном материале. Но не люблю я в сонатах такую пышность изложения! Я вижу сонату не пятиэтажной, а камерной, строгой, почти четырехголосной. Поэтому сонаты Бетховена из I тома мне милее, чем некоторые ходульные размахи из второго. 5-ю сонату Александрова еще не рассмотрел как следует. Но зачем в ней столько дубль-диезов? — по десятку в маленьком такте. Ведь никакой педант не получит удовольствия от такого правописания. Не собирается ли он написать сонату в ре-дубль-бемоль мажоре?

Посылаю Вам темы моей симфонии. Хотел выписать отрывки из вариаций, но это оказалось невероятной возней. В вариациях я шел путем развития (а не варьирования) тем, а поэтому часто не знаешь, какой кусок привести как пример. Вы пишете, что наши русские лучше поняли бы ее, чем французы. Но в том-то и дело, что на исполнении их было тьма: Стравинский, Сувчинский, Н. Черепнин, Фительберг, Купер, Коутс, Боровский, Дукельский, Н. Обухов, Нувель, Александр Бенуа. Из них только четверо последних нашли, что симфония им «все-таки» понравилась, остальные ни черта не поняли. Передайте Держановскому, что материалы 2-й симфонии и 2-го концерта еще в рукописях, и потому их исполнение в Москве лучше отложить до будущего сезона. Зато в декабре выйдет Классическая, которая уже прошла через все корректуры, — пусть бы пока сыграли ее. Напишите, как примут москвичи «Скифскую»2.

Пишите мне: Serge Prokofieff, с/о Guaranty Trust, 3, Rue des Italiens, Paris IX.

Я скоро начну разъезжать, и оттуда мне будут пересылать письма. Поставил «Причуды» (1, 6 и 5) в предстоящие программы Стокгольма, Страсбурга и Амстердама, и из последнего даже получил специальную благодарность, так как они Вас мало слышали, но очень интересуются.

Крепко обнимаю Вас.

Ваш С. Прокофьев

2-я симфония, ор. 40. I часть.

Главная партия.

Ход:

2-я половина хода:

Нa фоне которой появляется побочная партия, сначала в басу:

А затем:

Заключительная:

II часть (тема и вариации).

Тема:

Хотел выписать вариации, но не хватает терпения, тем более, что это довольно трудно, так как они построены не столько на варьировании темы, сколько на развитии ее.

С. П.

214. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

3 ноября 1925 г., Москва

3 ноября 1925. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич, вернувшись сегодня из Питера, где слушал в исполнении Малько исправленную 7-ю свою симфонию1, нашел Ваше долгожданное письмо. Темами Вашей симфонии, я, как и следовало ожидать, совершенно восхищен. Вы говорите, — на исполнении симфонии было тьма русских (Вы еще забыли упомянуть Макса Штейнберга!), из которых только четырем «все-таки» что-то понравилось. Но ведь там русских-то только один Сувчинский, да и то я не знаю, что он теперь! А все остальные, да разве это люди с русской психологией? Нет, я совершенно убежден, что и здешних настоящих музыкальных кругах (московских, конечно, и только отчасти в петербургских) Ваша симфония была бы принята совсем иначе. Я представляю себе, что всех отпугнуло. Это, — мне кажется, — ее необычайно суровый общий тон, — если, конечно, можно судить по тем отрывкам, что Вы мне показали. Кроме того, я совершении сомневаюсь в исполнении: такую симфонию Кусевицкий не мог хорошо играть. Мне чрезвычайно нравятся: главная партия (несколько мне странен только ее 3-й такт — гармонически) — вся для Вас необыкновенно типичная — с Des’ным отклонением и возвращением в е—; 1-я половина хода хотя и ярка, но мне не очень по душе по некоторой прямолинейности ее гармоний, 2-я половина лучше, а 2-я тема, если она появляется в басу — великолепна; дальше она очень ядовита из-за выдержанных 5/6 аккорда в серединке, — заключительная, с ее канонизмом в уменьшении, превосходна. Темы для вариаций — совершенно обворожительны (си минор в серединке — невероятно свеж), но опять же имеет тот же отпечаток суровости, что и все в 1-й части. Я сомневаюсь, чтобы из таких тем у Вас получилась бы плохая стряпня, и потому я совершенно убежден, что симфония эта будет моим любимейшим Вашим сочинением. Какая досада, что мы живем так недосягаемо далеко.

Жиль, что надо будет играть Классическую раньше 2-й, я ту все-таки уже слышал. Скифскую будут сперва играть персимфанисты. Не думаю, чтобы это было очень хорошо. Завтра в Питере ее играет Дранишников2, к сожалению, я не мог остаться хоть на репетицию. Концерт скрипичный играют теперь все скрипачи, но, кроме Сигети, все отвратительно. Последний раз его играли вместе с моей 5-й симфонией в Персимфансе3. Я не был, так как был в Питере, но бывшие говорят, что было снотворно (!). Можете себе представить?!

Ваш отзыв о моей сонате справедлив, кроме одного пункта, того, что Вы называете 2-й главной темой, — природа этого куска не секвентная — это каноническая имитация в малую терцию и имеет характер вертикального накопления с раскачиванием на одном месте (конец = началу), чем и отличается от секвенции — механически переводящей в другие строи. Сходство 1-й темы с Бетховеном, конечно, тоже слишком внешнее, ибо эмоциональная природа совершенно иная (здесь нет терции) и гармония субдоминантовая. Но, конечно, лучшее — это тема в 16-тых (она скорей, собственно, главная, а остальное более в природе вступления) и побочная (сочинена ровно годом позже). Речитативы я не люблю — это слишком убого по мысли, но ничего другого не выходило. Я в первой части больше всего люблю коду. Но вообще, в сонате, собственно, только одна — 1-я часть, остальное я приписал, чтобы не терять es-moll’ную пьеску, а финал (кроме побочной темы) я считаю просто слабым — пустым местом.

Скоро выйдет 6-я симфония. Вам пришлют. Интересно, как Вы к ней отнесетесь. Ее считают моим лучшим сочинением, но я с этим согласен только в эмоциональном плане, технически же она полна трюизмов и наивностей.

Всего доброго. Спасибо за письмо и примеры.

Ваш всегда Н. Мясковский

215. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

9 ноября 1925 г., Стокгольм

Стокгольм, 9 ноября 1926

Дорогой Н[иколай] Яковлевич], играл здесь «Причуды»1. Публике они понравились. Критики написали что-то вроде того, что в них приятно отсутствие атональности. В общем, Стокгольм — порядочная деревня, хотя с витрин нотных магазинов приятно улыбается Ваша 4-я соната. Сегодня двигаюсь в Париж, надеюсь там нащупать словечко от Вас Обнимаю крепко.

С. II.

216. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

6 декабря 1925 г., Клямар

Клямар, 6 декабря 1925

Дорогой Николай Яковлевич.

Я очень обрадован Вашими похвалами темам второй симфонии, особенно похвалой побочной партии, которая была принята особенно сухо, Куськин же «по-дружески» рекомендовал вовсе выбросить ее из симфонии. В извинение чрезмерной прямолинейности гармоний первой связующей партии, должен сказать, что она очень хорошо выходит, когда весь квартет играет все время на всех четырех струнах.

Почему Вы ни словом не обмолвились относительно исполнения седьмой в Петербурге? Каково Ваше впечатление от новой редакции? Напишите непременно. Посылаю Вам программу страсбургского концерта1, которому предшествовала лекция о современной русской музыке, в значительной доле о Вас (материал для лекции поставлял я, поэтому можете быть спокойны). Страсбургцы вели себя молодцом и даже разбушевались, приняв всю программу с явным удовольствием за исключением разве 5-й сонаты, которая положительно сделана не для концертного исполнения.

Передайте, пожалуйста, Фейнбергу мое сожаление о том, что его пребывание в Париже не совпало с моим. Вернувшись из Швеции 12-го, я на другой день получил мою почту в Гаранти Тресте, куда она стекается со всех моих многочисленных прошлых адресов: и, найдя открытку Фейнберга, отправился к нему в отель. Там мне сообщили, что он уже уехал. Очень жаль.

Вашей 6-й еще не получил, но Вы, наверно, уже получили мой 2-й концерт, который, говорят, вышел, хотя до меня еще не добрался. Материал Классической, наконец, напечатали, партитура брошюруется. Теперь принялись за симфоническую сюиту из «Апельсинов», которая, однако, раньше лета готова не будет. Недавно ее сыграли в Париже, звучала довольно хлестко2, но, разумеется, материала для нее наскобли лось значительно меньше, чем для сюиты из «Шута».

Крепко обнимаю Вас. Пишите мне, как последнее письмо, на Гаранти.

Ваш С. Пркфв

217. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

14 декабря 1925 г., Москва

14/XII 1925. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

получил утром Ваше письмо, а вечером слушал целый концерт из Ваших сочинений в Персимфансе1. Наконец, играли Скифскую! Правда, играли не бог весть как, да, пожалуй, и того меньше, но какое удовольствие было ее слушать даже так. Пляску нечисти, конечно, повторили — медь играла великолепно. Хуже всего вышла, по-моему, Ночь — очень уж блуждали — трудно ведь играть без дирижера! Успех был, естественно, огромный. Вообще, Вы у нас делаете полные сборы, даже в симфонических концертах. Кроме Скифской играл Фейнберг 1-й концерт и играл неважно, как-то не клеилось с оркестром, так что даже, доехав до каденции, он немного заврался. Зачем-то еще устроили опыт с «Увертюрой» (еврейской) и сыграли ее увеличенным квартетом — получилась почти полная чепуха — ни рояль, ни кларнет, ни вторая тема, ни конец — ничего не звучало. У Цейтлина постоянно бывают дикие фантазии. Скифскую обещают повторить в конце сезона с 3-м концертом, но я надеюсь ее услышать в лучшем виде у Малько. Я поражаюсь, что в Париже не понравилась 2-я тема вашей симфонии. Вообще, я убедился, что там просто потеряли всякий смысл, даже не только здравый. Эта борьба с романтизмом, преклонение перед 18 веком и одновременно обожание Мусоргского, а в Германии Малера — мещанскую сентиментальность — это все такая нелепица, которая сама становится романтической. Противно думать. Иногда я мечтал съездить за границу, прав да, чтобы только почувствовать пульс музыкальной жизни и услыхать Вас в надлежащем виде, но берет жуть и какое-то почти отвращение, еще усугубляемое после рассказов наших путешественников.

Я очень радуюсь теперь, что в свое время не игралась у Вас 7-я симфония. Только после генеральных переделок она наконец начала выходить. Думаю, что с хорошим оркестром, с сильными струнными (особенно басами) совсем выйдет, а то как-то смутно еще звучит тема главного allegro, несмотря на очень густую линию. Не могу пока понять, в чем секрет, ибо фон вовсе не тяжелый. На этих концертах сделал еще парочку штрихов и теперь пустил симфонию за границу. 24 марта ее будет играть в Винтертуре Шерхен 2. Если Вы с Купером видаетесь и с ним не плохи, скажите ему, что, если ему нужен материал 7-й для исполнения, пусть обратится в Винтертур к Рейнхарту, у которого этот материал будет постоянно. Я последнему на днях напишу, чтобы он Куперу предоставил материал для игры, по возможности (материал ихний, они сами его делают), бесплатно. Насчет 6-й я просил Держановского написать издателям, чтобы они сами списались с Купером (он изъявлял желание играть и эту дылду, хотя полагаю, что остережется). Не могу понять в чем дело с ее выходом: до сих пор кормят завтраками, хотя с моей стороны все было готово в августе. Вашего концерта не получал пока. Как с голосами Классической? Вы, помнится, писали, что голоса будут продаваться. Это не изменилось? Я просил наше издательство немедленно послать заказ на Симфонию, так как Ассоциация надеется весной исполнить ее вместе с «Семеро», для чего будет испрошено специальное цензурное разрешение3. Для последнего (не для цензуры, а для исполнения) мне бы очень хотелось, чтобы Вы поручили кому-нибудь прислать мне важнейшие исправления в партитуре. Затем Сараджев хочет поставить два Ваших хорика «Лебедь» и «Волну», — не будете протестовать?

Вы пишете о постоянном неуспехе Вашей 5-й сонаты. Я наблюдаю, что здесь она тоже как-то не может привиться, но для нас объясняю это иначе. Что она не «концертная», это было мне ясно всегда, но что она тем не менее одна из лучших Ваших сонат, это мне тоже ясно. Она, правда, менее эффектна, чем 3-я, но зато тоньше и глубже, — я ее ставлю несколько выше 2-й сонаты, которую очень всегда любил, и почти на уровне анданте из 4-й. У нас она получит свое признание, как только ее сыграет Фейнберг, ибо то, как он ее наигрывал — превосходно страшно гибко и выпукло по фразировке, певуче и необыкновенно свежо по колориту.

Спасибо за моих детенышей. Даже «Круги» попали под Вашу опеку. А этот ор. 4 — это есть уже в печатных нотах? Я думал, что Эберг еще не удосужился. Вы что-то писали о новом издании «Вяч. Иванова» — при случае попросите, чтобы opus был такой: ор. 8-а, ибо я хочу, чтобы «Сонет» был ор. 8-б. Иначе у меня не выходит.

Всего лучшего. Сердечный привет.

Ваш Н. Мясковский

Страница письма С. С. Прокофьева

от 8 января 1926 года 218. С. С. ПРОКОФЬЕВ — H. Я. МЯСКОВСКОМУ

20 декабря 1925 г., Амстердам

Амстердам, 20 дек. 1925

Дорогой Н[иколай] Я[ковлевич], вчера Ваши штучки1 были здесь отлично приняты, пресса тоже хвалит и требует более крупных вешен В связи с этим, а также с интригами Шмуллера и моей, Concertgebouw хочет дать на будущий сезон одну из Ваших симфоний.

Monteux, который здесь дирижирует полсезона, будет в Москве в половине февраля (если его поездка опять не сорвется) 2; он просит Вас познакомить его с Вашими симфониями. Я через три дня уезжаю в Америку до 11 марта. Напишите мне так: с/о Mr. Haensel, 33 West 42 St. , New York. Если напишете на парижский адрес, то оттуда тоже перешлют. Обнимаю.

С. П.

219. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

8 января 1926 г., Сент-Пол

8 янв. 1926

Дорогой Николай Яковлевич.

В Нью-Йорк я попал очень удачно: как раз 5 января Стоковский исполнил Вашу 5-ю симфонию. Филадельфийский оркестр, которым он дирижирует, несомненно один из лучших в мире, и исполнение Вашей симфонии было превосходно1. Этот оркестр дает двойную серит концертов в Филадельфии (3 часа от Нью-Йорка) и сверх того приезжает в Нью-Йорк, поэтому исполнению Вашей симфонии в Ныо-ИорКе предшествовало два исполнения в Филадельфии. В Нью-Йорке Стоковский очень любим, зал набит и многие «именитые» музыканты (Сигети, Зилоти, Казелла, [Ваш] покорный слуга) слушали Вас стоя. Стоковский был на высоте, дирижировал наизусть, и, пожалуй, единственный грех (грешок), который он сделал, — затянул конец первом части, но и тут я не уверен, он ли виноват, или же Вы сочинили слишком долготное замирание. Зато некоторые места звучали замечательно: побочная партия I части, которая, по моим расчетам, должна была не выйти; вздохи засурдиненных струнных, сопровождающие последнее проведение главной темы во II части; начало III части — контрабасы играли как-то особенно напористо и трещаще; соединение двух тем в финале перед возвращением главной партии. У публики симфония имела успех аплодировал не весь зал (ползала), но очень долго. Критики — для первого исполнения новой вещи в Нью-Йорке — тоже очень недурны; про меня пишут хуже. Сигети, который присутствовал на исполнении в Филадельфии, говорит, что там был такой же успех. Что касается моих впечатлений, то я продолжаю ругать Вас за старые вещи: за глазуновские, местами возмутительно-ученические приемы и за длинноты II ча сти, которые усугубляются замираниями в конце I. Я бы головотяпнул всю первую половину II части и начал бы ее с фугато. Иначе скерцо непропорционально коротко. Вообще же исполнение Вашей симфонии было для меня праздником, и специально для него я остался в Нью-Йорке, пишу же Вам по дороге на запад.

В Нью-Йорке успел наиграть на Duo Art четыре «Причуды»: IV с V и I с VI. Duo Art — механическое фортепиано, которое при помощи электричества и сжатого воздуха фиксирует все оттенки исполнения и делает это довольно недурно. В феврале я буду снова в Нью-Йорке и тогда сделаю корректуры наигранных лент. Во время корректуры можно вычистить педаль, точнее установить динамические оттенки, выделение голосов, не говоря о фальшивых нотах; словом все, кроме ошибок во времени. Боюсь, что в коде 5-й причуды я где-то сыграл лишние полтакта — лишнее качание в левой руке!

Ваше письмо от 14 декабря получил перед отъездом из Европы. Материал Классической не будет продаваться, но, как и другие, будет сдаваться в наем. Продажей материалов издательство не может окупить расходов по их изданию, и в таком случае должно было бы отказаться от печатания последующих материалов. Эберг умер, и в настоящий момент наше издательство без директора. Не знаю, кто его (вместит, но могу с уверенностью сказать, что курс в отношении найма материалов не изменится. Приятно слышать об успехе Скифской. Неужели ее так-таки ахнули без дирижера? Я уже в декабре писал Держановскому, прося прислать мне московскую прессу об этом исполнении. Интересно, выйдет ли разрешение поклониться халдейским идолам? Errat’y я смогу прислать только к концу марта, так как партитура осталась в сундуке в Париже. Литературная поправка: «Семеро их» — заклинание, а не кантата. Не знаю, стоит ли петь мои женские хоры. Боюсь, что предварительно их надо здорово вычистить, особенно «Волну». Ваши романсы на Вяч. Иванова еще не перепечатаны; вероятно, с директорским междуцарствием дело затянется.

Крепко Вас обнимаю и поздравляю с Новым годом. Пишите мне лучше всего на Guaranty Trust в Париж; оттуда меня разыщут. Вашими симфониями в Америке заинтересовались несколько дирижеров; я пишу в Вену Дзимитровскому, давая их адреса и рекомендуя послать им карманные партитуры 6-й.

Ваш С. Пркфв

220. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

8 февраля 1926 г., Москва

8/II 1926. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич, все откладывал письмо к Вам в предвкушении сегодняшнего концерта Персимфанса1, где опять играли целиком Вас, но в лучшей комбинации, чем в ноябре. Сегодня шли: скрипичный концерт, 3-й фортепианный и «Ала и Лоллий», а в виде бесплатного приложения марш из «Апельсинов». Несмотря на очень паскудное исполнение скрипичного концерта (вяло и у солиста и, и особенности, у оркестра) окончательный итог оказался великолепным. 3-й концерт играл опять Фейнберг и на этот раз как-то особенно хорошо — смело, гибко, блестяще, быстро и поэтично; аккомпанировали тоже очень недурно, так что местами ансамбль получался совершенно необыкновенный: середина 1-й части, adagio во 2-й и очень многое в финале, но и в общем было хорошо, особенно, когда они сбисировали 2-ю часть. По сжатости формы, яркости мыслей и поэтичности отдельных мест — это, пожалуй, одно из удачнейших Ваших сочинении, я даже боюсь, что он затмит для меня 2-й концерт, который я страшно люблю, в чем я опять убедился проигрывая его теперь. Ну, и труден же!

Скифская шла на этот раз почти вполне уверенно, и я буквально кис то там, то сям, так было хорошо. Даже Ночь вышла почти совсем гладко (кроме, быть может, начала, для которого здесь не очень хороший флейтист — picc[olo]). Сегодня я наслаждался в особенности финалом, который я как-то хуже знаю, даже заключительные узлы перепутанных труб доставляли мне сегодня самое настоящее и очень странное — почти мучительное удовольствие. Успех был опять огромным. В зале, конечно, ни одного места свободного, как и на всех концертах с Вашими сочинениями. Марш был сыгран 3 раза. За 2 недели до этого его играл Фрид2 — несколько величественнее и медленное, но здесь вышло как-то ярче и чуть скорее.

Я удивляюсь, почему Держановский не послал Вам критики, разве только по одному — у нас пишут последнюю вовсе не музыканты теперь, а форменные невежды.

Что такое Браудо вы, быть может, еще помните—это самый «крупный». Другой — Сабанеев, у него хватило такту не писать вовсе, а сейчас он уже где-то у Вас в Европе — удит, верно, рыбу в мутной воде.

Остальные все — полное ничтожество. Времена Каратыгиных, Энгелей, Кашкиных, Конюсов, Крыжановских давно уже прошли, теперь совсем другая «установка». Но все же, конечно, Ваша музыка у всех на языке и в самых восторженных тонах. Ведь теперь единственный здесь музыкальный писатель и критик — это Иг[орь] Глебов, но он ведь в Питере, так что нашей музыкальной жизни очень мало касается.

Я очень рад, что Вы попали на мою «девицу»; за пару дней перед Вашим письмом я получил письмо из Филадельфии от одного оркестрантов — Фавия Кусевицкого (племенника)3, который там подвизается на контрабасе, — он сообщал о филадельфийском исполнении успехе, и о том, что после концерта он от имени автора (то есть моего!) благодарил Стоковского за исполнение!! Кое в чем Вы, верно, правы насчет музыки, но в растяжке конца 1-й части я, ей-ей, не ви новат; Adagio, — правда, длинно, но что же делать, так уж я его задумал; у нас больше не жалуются — привыкли к нему и слушают спокойно. Мне все-таки продолжает казаться смешным, что заграница начинает знакомиться с моими крупными сочинениями именно по

5-й симфонии, — естественно, что один из н[ью]-йорк[ских] критиков, отпросив эту симфонию к временам Очаковским, туда же, верно, отнесет и меня всего. Слава богу, еще, что Сараджев рискнул пробить брешь в другой части Европы более «моими» сочинениями. Пишут, что и 6-ю и 7-ю симфонии он сыграл в Праге с очень крупным успехом 4. Я, конечно, не обольщаюсь, ибо далеко не в курсе всяких подоплек. [...]

Насчет «Семеро» я пока ничего не знаю точно, пока нет Сараджева (он только в конце февраля возвращается), но думаю, что исполнение сможет состояться при посредстве Луначарского. Если бы Вы заглянули в «каталоги» (старые), то увидели бы, что там оно везде именуется «Халд[ейским] заклинанием», а не кантатой. Что касается печатных нот, то это вопрос академический, ибо партитуру не продают.

Еще раз большое спасибо за письмо Ваше и за восторги, причиняемые Вашей музыкой!

Всего лучшего.

Ваш всегда Н. Мясковский

221. С. С. ПРОКОФЬЕВ— Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

18 февраля 1926 г., Нью-Йорк

18 фев. 1926

Дорогой Николай Яковлевич.

Писал Вам 8 января. С тех пор играл «Причуды» в St. Paul, Denver, Portland, San Francisco, Kansas-City и Нью-Йорке1; везде их принимали очень хорошо, лучше, чем в Европе. Кроме меня, их играет здесь Robert Schmitz, хороший французский пианист. Ленты для Duo Art я прокорректировал. Занятно, что хуже удалась простейшая: первая, 4-я, 5-я и 6-я — очень недурно, хотя возможно, что Вы будете меня бранить за рубаты в последней.

Здесь в Нью-Йорке сейчас сборище всех знаменитых дирижеров: Тосканини, Менгельберг, Клемперер, Фуртвенглер, Стоковский, Кусевицкий. Надо отдать справедливость последнему, он с честью выдерживает конкуренции и имеет залы всегда распроданными. Я с ним играл семь раз 3-й концерт, — в Н[ью]-Йорке, Бостоне и других городах2. Еще осталось сыграть один раз, и недели через две двинусь обратно во Францию.

Кусевицкий решил играть Вашу 7-ю симфонию в Париже, в одном из своих четырех концертов в Grand Opera, между 15 маем и 15 июнем. Напишите мне немедленно, как достать материал: из Швей царии ли или от Вас. Мне приходила в голову туманная мысль: не дать ли ему, вместо 7-й, Вашу симфоньетту, которую Вы переделали наново? Но я ведь ее не знаю, лишь когда-то давно Вы прислали ее темы — я помню, некоторые мне очень понравились. Что Вы думаете об этом?

Кстати, я хотел бы выудить от Вас мою собственную симфоньетту, которая уже давно уступлена издательству. Но доверить ее почте и все же боюсь. Не будете ли Вы таким милым, — узнать у переписчика, сколько стоит переписать партитуру? Тогда бы издательство выслало Вам эти деньги, Вы дали бы ее переписать и прислали мне оригинал, а копию сохранили бы на случай гибели оригинала во время пересылки.

Что вышло у Вас с Monteux? Играл ли он «Шута»?3 Повторяли ли Скифскую?4 Шли ли «Апельсины» в Ленинграде? Кто их слыхал? Что исполнялось из Ваших вещей?

Пишите на парижский адрес.

Крепко обнимаю вас.

Ваш С. Пркфв

222. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

8 марта 1926 г., Москва

8 марта 1926. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич, рад был невероятно, получив сейчас Ваше письмо. Так как Вы уже, верно, в Париже, пишу Вам без оттяжки. Как это ни странно, но столь усердно Вами играемые мои щеночки, — здесь у нас были сыграны — и то довольно плохо —всего один раз1. Никакая конкуренция у нас невозможна с популярностью Вашей музыки!! Концерты из Ваших сочинений бывают набиты битком. Но, правда, бегут больше всего на знакомое. И то хорошо. Монте здесь был и произвел на меня со стороны отличное впечатление, — конечно, это не чета Клемперерам и ему подобным, но зато у него отличный вкус и потому исполнение безукоризненное. Познакомиться мне с ним не пришлось — я был в очень жестокой хандре (пребываю и сейчас) и кроме того, очень неудачно простудил правую руку, — так что не мог ее поднять и, само собою разумеется, и играть ею. В сухую же знакомиться не стоило, кроме того, он здесь был окружен обществом, которое я плохо выношу, и мне очень не понравилось одно из его интервью. Все это, конечно, побочное, главное же, — я был определенно нездоров. Красин дал ему какие-то мои партитуры. Между прочим, нужно ли Вам послать только что напечатанную мою 4-ю симфонию? Если да, то куда? «Шут» в исполнении Монте2 произвел на меня впечатление разное. С одной стороны, искреннее удовольствие качеством музыки (даже ссора купца с шутом!), восхищение звучностью, — по-моему, это выпуклее Скифской — как-то гораздо четче и ярче звучат все Ваши намерения,. места же просто великолепны — и их так много, что трудно перечислять. Но есть «но». Мне показалось, что как сюита из 12 номеров — это несколько однообразно — ритмически, эмоционально и, наконец, по непрестанной ухищренности оркестрового наряда, потому в концерте хуже всего воспринялась 1-я половина, и только 2-я половина, где есть два адажных момента, смягчила общесгущенный колорит. Думаю, что тут исполнение не при чем — игралось все очень выпукло и гибко по темпам. Говорят, что в Ленинграде Монте выпустил какие-то части, не шлю, как вышло, пока не имел оттуда писем. Но тянет слушать еще. «Апельсины» шли. Как прошло — ничего не пойму. Я питаюсь только лично ко мне обращенными сведениями, то есть от Асафьева3. А он мне написал так: «Апельсины» прошли, по-моему был определенный успех, театральные же крысы шипят, что — провал». Что Вы поняли из этого? Я — ничего. Писал ему, спрашивал — ответа никакого. Я думаю, что но приезде в Париж Вы получите его собственные реляции. Относительно 2-го исполнения Скифской я Вам писал. 15 апреля ее здесь будет играть Малько в одном концерте с моей 7-й4, с чем я последнюю не поздравляю, конечно!

Мои дела очень поправились в Европе (не во Франции, конечно, ибо туда уже проник Сабанеев и брызжет своей ядовитой слюной — он меня так же ненавидит, как когда-то Вас; теперь, думается, будет к Вам подъезжать. Для характеристики этого типа Вам нужно прочесть его «Воспоминания о Скрябине»5 — постараюсь выслать). А дела мои вот какие: К. Сараджев ездил в Прагу и Вену и дал там 3 концерта с отличным оркестром Филармонии. В одном играл только мои: 7-ю и 6-ю, первую с хорошим успехом (вызвали раз 7), а вторую с громадным (не пускали с эстрады). 6-ю же он сыграл в Вене; как телеграфировал — с таким же успехом, как и в Праге6. Какая всему этому цена, и не знаю, но присланная им пресса (пражская), особенно немецкая, очень прилична, гораздо лучше и нью-йоркской, и филадельфийской. Правда, это все меня не выводит из равновесия, ибо я в ужасающей хандре.

Что касается Кусевицкого, то лучше всего получить материал из Швейцарии. Он у Werner Reinhart’a, Rychenberg, Winterthur. Там симфония идет 24 марта, и материал потом будет свободен, тем более, что там очень тщательно сделанная партитура (мной) и партии писанные и Швейцарии — надеюсь, тоже неплохо7. Симфоньетта хоть и переоркестрована (выброшены «дорогие» инструменты), но по музыке лучше не стала. Я ее не исполняю пока и здесь.

Что до Вашей симфоньетты, то я постараюсь устроить ее расписку в самом спешном порядке, боюсь только, что Вам покажутся дорогими пиши цены — у нас гораздо дороже стоит такая работа, чем в Европе Мне помнится, что у нас берут около 1½ рублей за партитуры! Не дешевле!

Во всяком случае, работа будет сделана.

Совершенно не кстати. Вы пишете, что 1-я пьеска моя плохо выходит на «механике». Когда здесь я ее слушал в большом (гулком) помещении, мне показалось нужным ее немного переинструментовать, а именно: там у меня в 3-х местах берется ля в басу, два раза в большой октаве, раз в контроктаве. Я думаю, что в больших помещениях надо играть иначе, а именно, оба раза, где большая октава — играть контроктаву, причем 1-й раз оставить ее звучать почти на весь следующий такт (½ такта), а там где контроктава, взять, наоборот, — в большой. Для малых помещений все остается как напечатано. Недавно получил Ваш 2-й концерт, — но он у меня, конечно, уже был.

Вообще, я думаю, что не стоит посылать мне Ваши ноты отдельно, ибо если только будет своевременно извещение о их напечатании, здесь сейчас же выписывают. Из Ваших нот я, единственно, что получил раньше, — это партитуру «Шута». [...]

Всего лучшего. Привет сердечный.

Ваш Н. Мясковский

223. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

10 марта 1926 г., Москва

10 марта 1926. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

хотя только на днях отправил Вам письмо, но пишу еще вот по какому поводу. Вчера я отдал Вашу симфоньетту в переписку, но для ним мне пришлось просить кредита у заведующего нашим издательством. [...]

Вам не показался мой отзыв об исполнении «Шута» ворчливым? Я только описывал, как воспринималось, но самым главным считаю все же жажду слышать еще и еще, ибо очень уж здорово сделано — и ярко, и образно по мыслям; а метрическое однообразие я отмечал и раньше.

Вчера издательство послало Вам и сабанеевскую книгу, и мою 4-ю симфонию. Воображаю, как Сабанеев будет перед Вами лебезить— или метнется к Стравинскому? Он здесь писал брошюры то о Стравинском, теперь о Вас. О Стравинском попалась мне на рецензию — это оказался такой наглый и невежественный вздор, что издательство отказалось печатать. Что будет о Вас, не знаю, — взял рецензировать Жиляев, думаю, что чепуху он тоже не пропустит. А может быть, Вам все равно? Иг[орь] Глебов все обещает написать о Вас книгу, да долго раскачивается 1.

Между прочим, «Апельсины» идут все хуже и хуже (по исполнению), публика же принимает отлично. Но разные личности шипят (Штейнберг утверждает, что там только 15% музыки) и, кажется, добьются снятия! Авось, переедет в Москву! Привет.

Ваш Н. Мясковский

224. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

11 марта 1926 г.

Bord s.s. «France»

le 11 mars 1926

Дорогой Николай Яковлевич.

Пишу Вам на пароходе по дороге из Америки во Францию. Накануне отъезда узнал от Зилоти, что деньги за прокат материала Вашей 5-й до сих пор Вам не посланы. Зилоти почему-то указал передать эти деньги мне, но их мне не передали, я же ничего не знал и узнал слишком поздно, чтобы успеть их стребовать. Поэтому я поручил Зилоти заняться этим. За последнее время он несколько выжил из ума, все советуется с Листом через спиритов, но поручение обещал исполнить в точности, и деньги, надо думать, переведет Вам на днях. Вам причитается 50 долларов за Филадельфию, плюс, вероятно, еще сколько-нибудь за Нью-Йорк.

В Америке я, в общем, мало наработал — наоркестровал страниц 60 нового балета1, зато дал 14 концертов, покрыл несчетное количество миль в поезде и на пароходе и наиграл и прокорректировал 8 лент для Duo Art.

В Париже рассчитываю найти от Вас толстый письменыш, пока же крепко обнимаю Вас.

Ваш С. Пркфв

225. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

27 марта 1926 г., Франкфурт

Франкфурт, 27 марта 1926

Дорогой Николай Яковлевич.

Возвратившись в Париж, нашел два Ваших письма, тут же подъехало третье, а накануне отъезда из Парижа (я пробыл там неделю) явилась 4-я симфония под ручку с книгой нашего друга о Скрябине. Отвечаю Вам из Франкфурта, где играл вчера и буду играть завтра мои 3-й концерт1. Здешний дирижер Krauss (говорят, он лучше своего предшественника Шерхена) собирается исполнить Вашу 7-ю в будущем сезоне, я ему дал адрес Reinhart’a для материала. Сам я, в связи с Кусевицким, написал Reinhart’y и жду ответа. Вполне согласен с Вашими замечаниями о сюите «Шут». Я постарался в нее вклеить все, что поддавалось округлению из балета, но исполнять ее лучше с выпусками, о чем даже есть заметка в большой партитуре. Я вдобавок указал Monteux те 4 части, которые следует им бросить. Так он и сделал в Ленинграде, хотя этим и навлек на себя гнев Асафьева. Удивляюсь, как марш из «Апельсинов» просочился в Москву. Он —составная часть шестичастной симфонической сюиты из «Апельсинов», которая выйдет из печати к осени. Играть его отдельно глупо.

Спасибо большое за переписку симфоньетты. [...]

Сабанеева, действительно, кто-то уже видел в Париже. У меня к нему нет никаких чувств ненависти за прошлое, но есть ясное сознание, что это человек, который всю жизнь громко и яростно ошибался и менял свое мнение на обратное каждые несколько лет. Следовательно, он явление вредное, и, в соответствии с этим, с ним надо обращаться. [.,.]

Посылаю Вам концерт Дукельского2. Он очень любопытен, хотя «Зефир и Флора», написанный позднее, лучше. Черепнины, папа и сын, написали каждый по опере3, по прескверной. Моя 2-я симфония пойдет в Париже 6 мая, с другим дирижером4, у которого много репетиции Надеюсь, она предстанет в более ясном виде. [...]

Крепко обнимаю Вас. Что же это Вы хандрите — даже несмотря на все Ваши успехи! Я считаю, что они в Праге и Вене совершенно выдающиеся. А Вы еще пишете о том, что это Вас ничуть не вывело из равновесия, то есть хандры... Хорошенькое понятие о равновесии! Пишите мне на парижский адрес о том, как пройдет 7-я в Москве и прошли в Винтертуре5.

Ваш С. Прокофьев

226. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

21 апреля 1926 г., Неаполь

Неаполь, 21 апр. 1926

Дорогой Николай Яковлевич.

Несколько слов из Италии, где вчера был мой последний итальянский концерт — шестой: один симфонический в Риме и 5 камерных в Риме, Сиене, Генуе, Флоренции и Неаполе. Хотя из приложенных программ Вы увидите, что я всячески старался быть простым и удобоваримым, но и такая программа оказалась тяжелой для итальянского желудка: и мои и Ваши вещи встречали весьма сдержанно, и только неаполитанцы да, пожалуй, флорентинцы разошлись и орали бис. (Во Флоренции после «Кругов», в Неаполе после ор. 25 № 6.) Вообще же я на это турне смотрел больше, как на повод для приятной поездки, чем как на серьезную музыкальную демонстрацию 1. Кроме солнца, Рафаэлей, Везувия и цветущих апельсинов видел Максима Горького, Вяч[еслава] Иванова и римского папу. Завтра двигаюсь на север, в Париж, где рассчитываю найти от Вас слово.

Крепко обнимаю Вас.

Ваш С. Пркфв

227. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

29 апреля 1926 г., Москва

29/IV 1926. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

я ужасная свинья — давно должен был Вам написать и только сейчас, после неаполитанской цидулы, спохватился. Не следует из этого, что я об Вас бы не думал, ибо волею переписчика сижу над корректурой симфоньетты Вашей. Думал, что можно обойтись без, но разочаровался— вранья довольно, кроме того, попутно кое-что находится и в Вашей рукописи, где Вы найдете в сомнительных местах карандашные отмотки, а бесспорные я прямо исправлял чернилами, ибо думаю, что голоса все равно будут корректироваться. [...]

Что до моих дел, то они в полном застое. 8-я симфония в этом секте не пошла, да я особенно и не жалею, так как почему-то боюсь ее. 7-я в Винтертуре игралась. Письмо от Рейнхарта получил только вчера1, причем он пишет, что симфония произвела глубокое впечатление, другими словами... не имела никакого успеха. Это возможно, так как трудно немцу играть сочинение чуждого ему уклада, да и без всякого представления о том, как это должно быть. Новой музыки не пишу.

Вышло что-нибудь из Ваших сочинений, что продается? Если вышло, то пришлите, ибо теперь нам выписывать самим долго не удастся ничего — все валюта! «Апельсины» Ваши, несмотря на недоброжелательное отношение администрации театра, идут постоянно с аншлагом2. Москвичи, которые слышали, говорят, что впечатление превосходное, независимо даже от качества исполнения: главное — страшно свежо, отлично звучит и предельно театрально.

Привет.

Ваш Н. Мясковский

228. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

14 мая 1926 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

надеюсь, что Вы уже получили симфоньетту. Не сердитесь за разные внутренние пометки — большинство из них вздорные вопросы, само собою разумеющиеся, но я их отметил только, чтобы обратить внимание, — не проскользнуло бы в печатную партитуру. Что мне теперь делать с копией? Тут оказывается нашлись голоса ее (симфоньетты), и есть желающие играть, но без Вашего разрешения я партитуры, конечно, не дам. Это не остановит диригента, ибо он сказал, что сделает партитуру по партиям, но пока я не имею от Вас распоряжения я партитуру все-таки не дам.

У меня же (если Вы это забыли) партитура (Ваша) «Осеннего». Быть может, ее тоже скопировать и Вам послать? Или у Вас есть копия? «Сны» увез Фительберг и у меня остались только голоса. Одним словом, жду дальнейших распоряжений и сообщения о получении симфоньетты.

В моих делах произошел неожиданный сдвиг — на протяжении полутора недель идут обе моих симфонии: 7-я (unter* Малько)1 и 8-я (наконец, — под Сараджевым)2, что из этого произойдет,—боюсь даже загадывать. Никогда у меня не было такого чувства неуверенности м даже страха, как перед 8-й. Больше всего меня смущает в ней этнографичность, — я туда втиснул 4 чужие темы и в соответствующем характере оказались, конечно, и свои; кроме того, и оркестровка тут несколько живописнее (насколько это мне доступно), чем во всех других симфониях моих.

Жду сведений новых об исполнении Вашей симфонии — как она себя показала теперь? Хуже всего, что совершенно не знаешь чьи отзывы можно читать без сомнений. Шлецер — дурак, всегда таким был, а больше к нам как-то как-будто ничего не достигает. Все-таки напишите Ваше собственное впечатление от исполнения. Почему Вы не хотите дать в Россию 2-й концерт? Фейнберг очень жаждет ого сыграть.

Концерт Дукельского получил. Он недурен — в нем есть бойкость, изобретательность и смысл; несколько бледноват материал и надоедает вальсообразность; но сочинение безусловно живое и даже приятное. Если «Зефир» лучше, то это уже много.

Виделись вы с Яворским? Что он Вам сплетничал?! Вот кумушка! хотя, правда, очень милая, но иногда и невыносимая.

Рейнхарт писал мне, что получил от Вас письмо по поводу 7-й симфонии моей и ответил. Но полагаю, Кусевицкий уже ушел на попятный?

От Зилоти я так-таки никаких долларов не получил; верно, он потерял мой адрес? Может быть, Вы ему напомните, если еще не поздно.

Пока всего лучшего. Сердечный привет.

Ваш всегда Н. Мясковский

14/V 1926. Москва

* под (нем.). 229. С. С. ПРОКОФЬЕВ — H. Я. МЯСКОВСКОМУ

15 мая 1926 г., Париж

Париж, 15 мая 1926

Дорогой Николай Яковлевич.

Симфоньетту получил и сообщил издательству цену переписки, каковую сумму оно немедленно переведет с благодарностью в Музсектор. Ваша любезность с корректурой граничит с безобразием: не стоило терять Ваше драгоценное время на корректуру экземпляра, созданного лишь для того, чтобы служить страховкою на случай пропажи оригинала на почте. Обнимаю Вас и благодарю. Рассматривая симфоньетту, я пережил странное ощущение — знакомства наново с собственным сочинением, целые страницы которого я совершенно забыл.

Кусевицкий приехал, но боюсь, что с Вашей 7-й он пошел на попятную: из его последних слов я не вынес уверенности, что он сыграет ее в Париже. С другой стороны, он уже объявил ее на будущий сезон в своих бостонских программах. Посылаю Вам программу исполнения Вашей 5-й в Чикаго1, хотя мне не удалось узнать, как оно протекло. А получили ли Вы деньги от Зилоти за Нью-Йорк? Филадельфию? Чикаго? Если нет, то писали ли ему? А если не писали, то сообщите мне, и я возьму это дело на себя. Не забудьте сообщить в следующем письме.

6 мая француз Страрам (не очень талантливый, но аккуратный) сыграл мою 2-ю симфонию. Сделал семь 2-х и 3-х часовых репетиций: первая —одни скрипки, вторая — альты, виолончели и контрабасы и т. д. Словом, вызубрил много лучше Куси, хотя общая линия была все-таки стройнее у последнего. Слушатели, кажется, разобрались немного яснее, чем в прошлый раз, и если еще не любят, то уже боятся ее. Я решил положить еще несколько заплат на партитуру и затем пустить ее в гравировку. На исполнении был Яворский2, который Вам про него, вероятно, доложит по возвращении. Хотя, вообще, он колючий, но со мною был мил, даже моментами прост, очень звал съездить в Россию, куда меня и без того тянет.

Получили ли Вы концерт Дукельского, который я послал Вам? Постараюсь прислать его «Зефира». Новых нот моих из печати не выходило. То есть вышли партитура и голоса Классической симфонии и выходят романсы ор. 23 на четырех языках, но первую наемницу посылать нельзя, а вторые Вам известны.

Так как я страшно занят и в ближайшие дни никак не смогу написать Держановским, то очень прошу Вас передать им: 1) что я очень благодарю их за присылку рецензий и симфоньетты, 2) что Бол[еслав] Леопольдович наотрез отказался брать флаконы, 3) что «Музыку и революцию»3 я не получаю, но очень хотел бы иметь, 4) что адрес мой остается на Guaranty Trust и 5) что я в июне пришлю ему длинное письмо.

Крепко обнимаю Вас. [...] Ваш С. Пркфв С Сабанеевым меня все-таки познакомили. Я никогда точно не помнил, как он выглядит, и в момент знакомства не знал, что он есть он. Вид у него жалкий, потный, сгнивший. Он лепетал что-то о том, что изменил взгляды, вероятно, желая быть мне приятным. Да избавит меня судьба от дальнейших встреч!

230. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

27 мая 1926 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

из Вашего последнего письма усмотрел, что Вы еще не читали моего, что и естественно, в котором кое-какие ответы на Ваши вопросы. В вашем есть то же самое. Симфоньетту получили; я спокоен, а что до корректуры, то — хотя это и заняло у меня около 3-х дней, но ведь и доставило удовольствия на тот же срок! Мне чрезвычайно захотелось услышать, и потому я все сделаю (вплоть до того, что нарушу Ваше запрещение, — если таковое почему-либо воспоследует), чтобы Малько ее сыграл. Сейчас из Вашей музыки слышу только скерцо и марш из «Апельсинов», которые играются буквально без удержа — при каждом удобном и неудобном случае — и всегда по нескольку раз. О 2-й симфонии пока сведений интересных не имею. Болеслав написал Держановскому1 так: слышал 2-ю симфонию. Дирижер Straram, что по-русски переводится — бездарность. Вот и все! Но что она «дойдет», я нисколько не сомневаюсь, только думаю, что у нас это случилось бы скорее, чем в Париже.

Что касается моих делишек, то они таковы. Малько недурно (хотя и в искаженных темпах, — почему это дирижеры не любят слушать авторских указаний? Никак не пойму!) сыграл 7-ю симфонию2, которая после того подверглась еще кое-каким изменениям, и потому я очень рад, что Кусевицкий ее сейчас не будет играть. Я постараюсь летом внести эти поправки в рейнхартовский экземпляр, и тогда пусть играет кто угодно и сколько хочет, ибо думаю, что больше ничего не потребуется.

8-я прошла хуже3. Внешний успех был очень порядочный, но я полагаю, что это было больше по моему личному адресу, ибо у меня в консерватории среди учеников есть очень много весьма активной публики. Сама же симфония, как мне показалось, не дошла. 1-ю часть проводили с недоумением (хотя она очень легкая и текучая; а, может быть, именно потому, ибо привыкли от меня получать разные «эмоции»), 2-ю также, но она и сыграна была скомканно — 7/4 не вышли у Сараджева и отчасти из-за грузных нюансов инструментовки, 3-я и 4-я части прошли благополучно, хотя за 3-й публика и поскучала. Оркестр был холоден, хотя и не ворчал, — ибо играть было не скучно. Я лично получил поль зу: во-первых, убедился, что так инструментовать лучше, чем раньше,— более индивидуально-инструментально и более полифонично, хотя и прозрачнее, во-вторых, некоторые очень трудные политональные моменты и чисто колористические — почти безукоризненно и даже неожиданно вышли, и в-третьих, определил слабые пункты как музыки, так и изложения. Надеюсь, за лето все дефекты устранить, и тогда это будет наиболее живописная и прилично звучащая из моих симфоний. [...]. Всего лучшего.

Ваш Н. Мясковский

Москва. 27 мая 1926

Да, вот еще что. 8-ю симфонию хочет играть зимой в Нью-Йорке Вальт[ер] Дамрош. Что это за птица? Стоит давать? Не лучше ли дать Стоковскому, если последний захочет, тем более, что он сюда приезжает?

231. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

31 мая 1926 г., Париж

31 мая 1926

Дорогой Николай Яковлевич.

Что это за такой дирижер, который самовольно сделает партитуру по голосам симфоньетты и «все равно» ее сыграет?! К началу революции голоса симфоньетты были в библиотеке Зилоти и, следовательно, в порядке национализации должны были поступить в государственные руки. Поэтому очень прошу Вас, если это возможно, передать кому следует мой энергичный протест против исполнения симфоньетты. Сие по чисто-художественным соображениям, ибо я теперь буду ее отделывать наново и не хотел бы, чтобы она игралась в старой редакции.

Кстати, если нашлись голоса симфоньетты, то должны были найтись и голоса «Осеннего», которые были в той же библиотеке Зилоти. Если это так, то очень прошу Вас прислать мне партитуру заказною бандеролью. Копии снимать не надо, если голоса в верных руках: они будут страховкой на случай пропажи при пересылке.

Куськин сын Вашей 7-й в Париже играть не будет. Сыграет ее зимою в Бостоне и, кроме того, может быть, в New York’e1. Вместо того он поднес фортепианный концерт поляка Тансмана2 и симфоническую пьесу американца Копленда3, во время исполнения которых я подох с тоски. Дягилев тоже обманул меня с постановкой нового моего балета4. Вместо него дал балеты Орика («Пастораль»), Риети («Барабао») и Ламберта («Ромео и Джульетта»)5. Последний — новый англичанин, весьма дрянной. Два первых тоже довольно слабы, хотя у Орика есть бойкая до-мажорная тема, слегка цирковая. Ею балет будет держаться некоторое время. Мейерхольд появился в Париже, сидел рядом со мной и фыркал от неудовольствия.

Зилоту написал заказным, держа язык энергичный. Это в самом деле свинство, что он до сих пор не прислал Вам денег.

Жду с нетерпением Ваших впечатлений от исполнения 8-й и крепко обнимаю Вас.

Ваш С. Пркфв

232. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

12 июня 1926 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

Вам больше тревожиться не нужно — таинственный дирижер отказался от намерения играть симфоньетту после моего к нему вполне вразумительного письма. Голоса и симфоньетты и «Осеннего» действительно сохранились в Институте истории искусств, так что завтра я передам «Осеннее» Влад[имиру] Влад[имировичу] Держ[ановскому] для отправки Вам.

Вам хочет писать Н. А. Малько, — мечтающий сыграть зимой Классическую симфонию и сюиту «Апельсины»1. Пока спрашивает меня. как ему получить партитуру того и другого? Естественно, я ему ничего не ответил, так как думаю, будет лучше, если он сам Вас спросит. Насчет Классической не знак>, но «Апельсины» он сыграет хорошо; возможно, что и Класс[ическая] ему удастся, так как он умеет обсосать вещь: он очень хорошо играет мою 5-ю девчонку — лучше всех.

Спасибо за Ваши хлопоты с Зилотом. Благодаря дальности рас стояния, меня очень легко оставить при пиковом интересе и даже поднадуть — что охотно, видимо, делает Universal’ная лавочка, которая при этом делает еще и покровительственную рожу, а если намекнёшь — пылает негодующим пафосом! Сейчас они у меня экстренно затребовали 7-ю и 8-ю симфонии, — чтобы немедленно сдать в печать, а... «об остальном сговоримся потом...» (то есть об условиях) — ловко? А «Молчание» валяется второй год, тоже — целых 19 романсов!! Правда, они очень юрки и 6-ю симфонию мою просунули уже чуть не в десяток мест, но, как ни странно, мне гораздо больше сейчас нужны деньги, чем слава, а на этом пункте, оказывается, мои интересы как раз и расходятся с ними.

Эту неделю я усердно посидел и основательно обработал (думаю, что окончательно) как 7-ю, так и 8-ю симфонии. II часть последней — нечто вроде тяжеловесного скерцо — пришлось почти всю заново написать, авось теперь оно окажется более шпильбар*, а то все мои, так

* играбелыюй — от das Spiel (нем.). называемые теперь, «политональные» фокусы в средине ее оказывались пи к чему, а звучали очень соблазнительно!

Недели через полторы я уеду на месяц в деревню, но если напишете, буду весьма обрадован, — так как наезжать изредка придется.

Жду Болеслава — вот будет интересничать! Наверно, ничего толком от него не выжмешь, а я так пылаю к Вашей 2-й симфонии, что и объяснить Вам не умею.

Сердечный привет! Пишите. Между прочим, когда будут бетховенские поминки? Вы не будете в то время где-нибудь поблизости? Меня, кажется, собираются послать2 — вот бы повидаться!

Ваш Н. Мясковский

12/VI 1926. Москва

233. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

28 июня 1926 г., Саморо

Samoreau,

Siene et Marne, France.

28.VI.1926

Дорогой Николай Яковлевич.

Ваши письма от 27 мая и 12 июня, а также партитуру «Осеннего» с благодарностью получил. С чрезвычайным интересом прочел Ваш отчет об исполнении 8-й. Все мне понравилось, кроме Вашего опасения, что публика поскучала во время анданте... А что Яворский, рассказывал ли он Вам про мою 2-ю, и если да, то что? От меня он отвертелся угрем. Хоть я ему ставил вопросы в упор, он неизменно отвечал от имени Москвы. «Ну, Б[олеслав] Л[еопольдович], скажите прямо, что Вы вынесли от моей симфонии?» — «Я нахожу, что ее непременно надо играть в Москве, там ее, конечно, оценят». Очень лестно и приятно, но твое-то, черт возьми, мнение? Так я ничего и не добился.

От Малько писем не получал. От Держановского знаю, что Вы геройски защищали мой марш от покушений на его честь со стороны Переселенцева1 — кюс-ди-ханд* за это. Дамрош дирижер плохой, старый, новую музыку не любящий и ищущий новинки лишь по обязанности, но влиятельный (он уже 40 лет дирижирует в Нью-Йорке) и поящий во главе отличного оркестра. Так что, право, уж не знаю, советовать Вам или нет. По-моему, дайте более ответственную симфонию Стоковскому, а полегче Дамрошу: оркестр его вывезет, да и пресса по (тарой памяти дружна с Дамрошем. От Зилоти ни слуху, ни духу, старик выжил из ума. Подожду еще немного и напишу опять, а то его любезности граничат с воровством.

* целую руку — производное от einen Kuß auf die Hand drücken (нем.). Самое главное: что за бетховенские торжества, когда, где, и неужели Вы поедете? Я взволнован, так как очень хотел бы Вас повидать. Напишите.

Затем обнимаю Вас. Летом буду доделывать и оркестровать «Огненного ангела» для Берлина2, чистить симфоньетту и сочинять небольшой ансамбль — увертюру3 для 17 человек, заказ из Нью-Йорка, на открытие нового небоскреба. Сейчас я на даче под Парижем. Новый адрес пригоден до октября.

Ваш С. Пркфв

234. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

2 июля 1926 г., Саморо

Samoreau, 2 июля

Дорогой Николай Яковлевич.

Поздравляю Вас с успехом Вашей 4-й сонаты в Цюрихе1. Посылаю Вам рецензию, которая мне только что попалась. Это — американская газета, которая издается параллельно в Чикаго и Париже. На днях послал Вам более подробное письмо, заказное. Обнимаю Вас.

Ваш С. Пркфв

235. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ —С. С. ПРОКОФЬЕВУ

11 июля 1926 г., Тучково

Дорогой Сергей Сергеевич,

получил Ваше письмо в деревне (потому и карандаш, а не перо), где торчу уже недели три без всякого толку как для состояния духа, так и для музыки, ибо рояля здесь не имею, а работать без него вовсе не рискую. В один из наездов в Москву видел Яворского. Пристал к нему, конечно, так, что ему трудно было увильнуть, но — по правде скажу — почти ничего от него не добился. Все какие-то иносказания, вроде того же, что и Вам, но, конечно, в несколько ином плане. Пришлось выслушать целую лекцию о том, как и где какой оркестр играет, с нелестном характеристикой игры парижского — все, мол, играют без малейших нюансов: точно, отчетливо и громко, а дирижер — плохой. Что из этого понять?! Какая же симфония-то!? В конце концов получил только формальные увертки вроде следующих: 1-я часть была сыграна сплошь одинаково, так что никогда нельзя было сказать где главное, а где не главное, но после нее были сильные аплодисменты... 2-я часть— с какого-то места (которое он Вам точно указал!) начала становиться все эффектнее и эффектнее до самого конца, так что в надлежащем исполнении должна вызвать бурный успех. Вот и все. Что Вы из этого можете извлечь о музыке? Я — почти ничего. Но одно мне становится с течением времени все более понятным. У Болеслава есть личное чутье на крупные явления в музыке, но разбирается он в ней самой непосредственно, по-видимому, неважно, вследствие чего ему приходится интересничать и свое бессилие что-нибудь сказать по существу прятать за более или менее загадочными отговорками. Я за все мое знакомство с ним знаю только одно его мнение, да и то, думается, высказанное по неосторожности — он как-то назвал разработку моей 2-й симфонии плохой, вот и все. Про новый балет Ваш1 сказал, что он в 12 номерах. Много, не правда ли?! Ну вот. Подарок Ваш, который меня глубоко тронул даже сейчас, когда я его не имею в руках, он мне еще не вручил.

Спасибо за сообщение о Дамроше. Я с ним тяну, ибо со мной тянет Univers[al] Edit[ion]. Оно предложило мне издать 7-ю и 8-ю симфонии немедленно, а когда я, тем не менее, поставил свои условия, начало юлить и на меня же обижаться. Пока еще ничего не выяснилось, и, быть может, Дамрош сам собой отпадет. Стоковский должен был приехать сюда, но до сих пор его нет.

Относительно Andante 8-й симфонии — я Вас понимаю: нет ничего ненужнее на свете, как скучная музыка; я этого всегда боюсь и избегаю, сколько умею, но все-таки, мне кажется, что это Andante не из той породы, а скорей — «не всегда удающееся в исполнении», ибо интерес я старался в нем поддерживать до конца.

Бетховенские торжества будут, верно, в Вене весной 1927 года (100 лет со дня смерти) и от нас (СССР) должна быть целая делегация2. Но, надеюсь, мы увидимся еще до того!

Желаю всего лучшего. Душевный привет.

Ваш Н. Мясковский

11/VII 1926 г.

Ст. Тучково, Моск[овско]-Брест[ской] ж. д.

236. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

1 сентября 1926 г., Саморо

Саморо, 1 сентября 1925

Дорогой Николай Яковлевич.

Все это время гряз в работе, и потому не писал Вам. Сочинил увертюру для 17 человек. Это был заказ из Америки, и потому гнал ее к сроку. Оркестр состоит из флейты, гобоя, двух кларнетов, фагота, двух труб, тромбона, ударных, челесты, двух арф, двух фортепиано, внолон чели и двух контрабасов. Сначала было несколько непривычно орудовать с таким составом, но потом освоился, и дело пошло быстрое более, что музыка, в противоположность второй симфонии, не очень разработочная. Кроме увертюры, за это время отделал и оркестровал полтора акта «Огненного ангела»1 — страниц 200 партитуры. Покрыть такое количество страниц мне удалось благодаря изобретенному мною способу диктовки партитуры. Кроме того, когда сидит нанятый человек и ждет диктовки, волей-неволей не теряешь времени. Но не следует думать, что я нанял его из роскошества, скорей наоборот — из коммерческих соображений, ибо если я не замешкаюсь с окончанием «Ангела», его обещают в предстоящем сезоне поставить в Берлине.

И вот теперь, с высоты всей этой кипы измаранной бумаги, paзрешите ругнуть Вас за то, что, как Вы сообщаете в июльском письме, Вы предаетесь ничегонеделанию и даже не пытаетесь сочинять без рояля, забывая заветы великого Роберта и великого Гектора! Каюсь, что и я работаю на три четверти за фортепиано, но в свое время сочинил Класс[ическую] симфонию и «Семеро их» совершенно без него.

Получил письмо от Зилоти, каковое пересылаю Вам. Старик стал вял, но не потерял еще совести. Завтра напишу ему, запрашивая про чикагское исполнение. Деньги, видимо, надо выдирать когтями, что я и обещаю Вам продолжать.

Моя поездка в СССР становится, по-видимому, все более и более осязаемой: идет переписка с Персимфансом и Ленинградской филармонией2, пересыпаемая игривыми письмами Болеслава. Кстати, очень пикантно: что за подарок Вам передал от меня последний? Ведь сам он поднял бешеный крик, едва я заикнулся, чтобы он захватил с собой какую-то вещь, а тут вдруг привез подарок! Я уверен, что он инсценировал какой-то фокус, а потом наслаждался. [...]

Не берите с меня примера в письмовной молчаливости и черкните поскорее. Вы ведь должны оправдаться и по крайней мере сообщить мне, что написали полсимфонии! Обнимаю Вас.

Ваш С. Пркфв

237. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

9 сентября 1926 г., Москва

9/IX 1926. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

очень был обрадован Вашим письмом, ибо начал даже думать, что Вы не получили моего какого-то письма и, быть может, немножко на меня дуетесь. Оказывается, Вы занимались делом, — и я еще более рад. Диктовка партитуры!—Мне это кажется чем-то сказочным; интересно, что и как Вы тут изобрели. На Зилоти со Стоковским, в конце концов, придется плюнуть, — стоит тоже тянуть ерундовую канитель!

Насчет Чикаго я сомневаюсь вот в чем: там дирижировала только передняя половина Стоковского — какой-то Сток, так что могут быть и ноты не те — не зилотиевские. В Нью-Йорке материал 5-й симфонии получила от Госиздата лавочка Univers[al] Edit[ion] и весьма возможно, что Сток играл не по моим нотам1. Сейчас 5-я симфония вообще вышла вторым — весьма исправленным (1926 г.) изданием, и материал налитографирован. Что до Стоковского, то вся моя переписка с ним свелась к моей благодарности за сообщение об исполнении симфонии2 и за самый этот факт, освещенный мной ссылкой на Вас, и его ответом на это письмо, что он будет в России и меня увидит. В России он не был и меня не видел, больше же мы не переписывались. Сейчас с моими симфониями назрело новое происшествие. Univ[ersal] Edit[ion] купило у меня 7-ю, причем я их поставил в известность, что надо сделать материал к 1 января 1927 года для Кусевицкого в Бостоне — из этого вытекивает, что винтертуровский материал уже пользовать нельзя, так что, если Вам не трудно продолжать Вашу любезность к этому моему ребенку, скажите при случае Сержу Кусе, чтобы он повелел своим секретарям списаться с Univ[ersal] Edit[ion] о своевременной подаче материала и партитуры. Что касается игры в Нью-Йорке, то Кусе это, верно, придется оставить, так как для первого исполнения 7-й девицы в этом городе ее просил Клемперер3, которого я (между нами, конечно!) ставлю куда выше кого бы то ни было. Что мне привез Яворский? — вот что — чудесную фотографию Вашей супруги с невероятно очаровательным детенышем на руках: чертовски на Вас похожее дитя, и вообще, вся группа приводит меня в дикое восхищение. Насчет 3-й сонаты скажу, но только для ускорения не Юровскому, а Держановскому, ибо я Юровского еще дней 5 не увижу, так как сегодня я в городе последний день из трех, завтра же опять в деревне.

Вы написали увертюру для состава, которым я бы никогда не соблазнился, но мне приятен факт, что Вы написали лишнюю увертюру, то есть хорошую музыку в любимой мной форме.

Я в конце концов вернулся к музыке, хотя, правда, с очень плачевными результатами: давно лелеемое хорошее сочинение все еще не выводит, а пока родилась какая-то «неведомая зверушка», — не то симфония4, не то сюита, — сам не понимаю. По манере разработки — симфония (но соната только в скерцо), а по характеру тем и последованию частей что-то более легковесное, но все же не симфоньетта. Делал на 2/3 без рояля, а для последнего наезжал в город на пару дней каждые 2 недели. Но, конечно, все пока очень эскизно. Желаю Вам всего лучшего. Кончайте «Ангела» скорей. Спасибо за хлопоты.

Душевно Ваш всегда Н. Мясковский 238. С. С. ПРОКОФЬЕВ — H. Я. МЯСКОВСКОМУ

9 сентября 1926 г., Саморо

Samoreau, 9 сент. 1926

Дорогой Н[иколай] Я[ковлевич].

Видел Кусю перед его отъездом в Амер[ику]. Он обязательно будет играть Вашу 7-ю. Когда я спросил его, договорился ли он с Рейн мартом о материале, Куся сказал, что материал ему взялся доставить Универсаль. Нет ли тут путаницы и не подсовывает ли ему Универсаль другую симфонию? Напишите мне. Я все же считаю, что Кусе лучше дать 7-ю.

Обнимаю С. П.

239. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

1 декабря 1926 г., Париж

18, rue Troyon, Paris XVII.

1.XII. 1926

Дорогой Николай Яковлевич.

Читал в газетах, что Вы кончили 9-ю симфонию. Значит ли это, что Вы кончили оркестровать Вашу летнюю сюито-симфонию и подвели ее под номер, или же, оставив ее в звании сюиты, сделали новые эскизы новой симфонии? Ваши «Причуды», оказывается, очень бойко распродаются в берлинском отделении нашего издательства; Париж наоборот покупает их довольно туго, но, тем не менее, Г. Г. Пайчадзе, наш новый директор, очень окрылен результатом берлинской торговли и уполномочил меня передать Вам, что он хотел бы иметь другие Ваши фортепианные вещи и прежде всего Вашу 5-ю сонату1. Я с своей стороны, конечно, всячески присоединяюсь к его предложению, так как мне очень хотелось бы, чтобы Вы были возможно шире представлены в нашем издательстве. Не все же выторговываться в Вену! Напишите, благосклонны ли Вы, проектируете ли 5-ю сонату, когда приблизительно она имеет родиться, и какова продажная цена Вашей будущей дочки.

У меня новостей немного. Печатаю квинтет, партитуру и материал. Последний будет продаваться, а не сдаваться в наем. Ковыряю «Огненного ангела» и хотя сижу на четвертой сотне страниц, но конца нет как нет.

К 20 январю собираюсь в Москву, но всякие филы и фансы переплелись в какой-то ребус, и мне, «иностранцу» (как меня обозвала Главнаука), отсюда очень трудно разобраться, как и с кем, в конце концов, состоятся мои концерты. Обратился я было за разъяснениями к дорогому Болеславу2, но осторожный лях в нужный момент смолчал. Между прочим, наш друг Сабанеев по трудным временам перешел на переписку нот и время от времени приходит в наше издательство брать работу. Я умолял Пайчадзе никоим образом не давать ему переписывать мою музыку, а то еще чего доброго припишет какую-нибудь грязь и затем пошлет о ней корреспонденцию. Так что он теперь мнит божественными песнями Гречанинова.

Крепко обнимаю Вас. Обратите внимание на мой новый адрес, хотя и через Гаранти письма будут доходить.

Ваш С. Пркфв

240. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

10 декабря 1926 г., Москва

10/XII 1926. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

наконец Вы вспомнили обо мне. Я рад даже крохотной писульке от Вас. Всего с неделю как я вернулся из-за границы, куда ездил сперва официально — в Варшаву, а потом по своим делам в Вену — в общей сложности покатавшись совместно с паном Болеславом две с половиной недели 1. Вы спрашиваете про детище зовомое 9-й симфонией? Конечно, ничего еще не оркестровано — времени у меня нет совершенно» по пока это та же штука, в которой я так сомневался. В конце концов, почему ей не быть и симфонией раз в ней куча «симфоничных» частей, хотя кое-что и несколько поверхностно. Во всяком случае, даже если я не напишу другую симфонию, — эта сойдет за 9-ю, так как она уже имеете с 8-й приобретена Univ[ersal] Edit[ion].

Что касается любезных предложений г-на Пайчадзе, то, к сожалению, они очень запоздали, я законтрактован в Univ[ersal] Edit[ion]: па «мелкие» (то есть — до оркестровых) сочинения до 1 декабря 1930 года и, если могу что-либо отдать на сторону, то только с их согласия, которого они, конечно, не дадут ни на мелкие фортепианные сочинения, ни даже на сонату, а скорей только на романсы, которые не нужны, верно, и г-ну Пайчадзе.

Во всяком случае, я очень благодарен за издательское внимание.. Может быть, правда, 5-я соната и появится не раньше 1930 года, тогда поговорим.

У меня есть другой сочинительский план, который, быть может, подошел бы к Росс[ийскому] муз[ыкальному] изд[ательству], но пока я не начинал даже его осуществлять (кроме тем, которые все есть): это серия сюит для небольшого оркестра (преимущественно струнного) 2 с разнообразными «солами», даже групповыми. Так как они выйдут за пределы понятия «камерной» музыки, то, верно, не подойдут под действие общего договора с Univ[ersal] Ed[ition], a на оркестровые сочинения я заключаю только отдельные договоры. Но, вообще, я сейчас в «не рабочем» виде и не делаю клавира 8-й симфонии, который тоже мной запродан.

Я очень жду Вас в Москву. Как ни странно, но во всяких «письмах» к Вам чувствуется намек на руку пана Болеслава, так как он сел между двух стульев (по своей постоянной уклончивости от ясных и быстрых решений), с одной стороны войдя в гнилое болото зовомое Росфилом, а с другой — желая иметь хорошую музыку, чего Росфил никак не может устроить, а другие могут, но их он не любит. Ужасная получается ерунда.

У нас теперь опять затруднения с выпиской нот, — придется Вам, бедняжке, понатужиться и распорядиться высылкой мне всех Ваших новостей: партитуры «Апельсинов» и... что еще?

Пока всего лучшего.

Ваш всегда и полностью Н. Мясковский

У меня вышла серия новых романсов на слова Дельвига (ор. 22!)3, но эта такая дрянь, что я не хочу Вам их посылать. Не сердитесь! Клавир 4-й симфонии нужен?

Н. М.

Пишите мне адрес так: Москва 34, Денеж[ный] переулок, 7, кв. 11, а то у меня в Москве завелся однофамилец, близко живущий!

241. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

17 декабря 1926 г., Париж

18, rue Troyon, Paris XVII.

17. XII. 1926

Дорогой Николай Яковлевич.

Дошли ли до Вас уже слухи про триумфальное шествие Ваш« и 6-й симфонии по Америке? Она была сыграна два раза в Филадельфии, а затем в Нью-Йорке1. В Филадельфии ею дирижировал Стоковский, перед нью-йоркским концертом он заболел, и его заменил его помощник — Родзинский, который перед тем продирижировал симфонией только на одной репетиции, когда Стоковскому захотелось noслушать ее из зала. Тем не менее Родзинский, судя по отзывам, cnpaвился с задачей, даже прямо-таки сделал себе на Вашей симфонии карьеру, так как это было его первое выступление в Нью-Йорке. Посылаю Вам пару критик: они не бог знает как умны, но зато доброжелательны, а это уже много для Нью-Йорка. Если достану другие, то вышлю Вам. Вообще, Вам пора бы начать подучиваться или дирижировать или вообще что-нибудь делать на эстраде, дабы иметь возможность, в качестве нового любимца Нью-Йорка, претворить Вашу славу в че ковую книжку. Тогда не надо будет и продаваться австриякам на энное число лет, чем Вы, кстати, очень огорчили нашего уважаемого Пайчадзе.

Ваши сюиты для малого оркестра интересуют Российское музыкальное издательство. Так как эти сюиты еще не готовы, то мы с Вами возобновим этот разговор при личном свидании, Вы же пока никому их не запродавайте. Романсами Пайчадзе интересуется меньше: их печатание связано с расходами, так как их приходится переводить на целый ряд языков. Уступая сюиты, сможете ли Вы также дать их клавираусцуги? Нельзя ли в две руки?

Партитуру сюиты из «Трех апельсинов» выслать Вам никак не могу, так как к деланыо карманных партитур еще не приступили, а большие партитуры сдаются только в наем. Должен сказать, что эту сюиту я ценю не слишком: ее удельный вес несравненно меньше других моих сюит, хотя она и пользуется успехом у дирижеров и публики. Клавир 4-й симфонии отложите для меня в сторону, я заберу его, когда буду в Москве.

Что касается московских концертных дел, то я решил, что самое лучшее держаться за Персимфанс и равнять остальные концерты по нем 2: это, по крайней мере, люди, которые меня много играли и много собираются играть при моем приезде. Явор так-таки ничего до сих пор не ответил, а я-то думал, что на этого потомка Ковенских королей можно было положиться! Напишите, пожалуйста, что, в конце концов, сделалось с Росфилом. Какие вынесли Вы впечатления от поездки в Вену? Про Варшаву не спрашиваю: это мертвый город.

Обнимаю Вас крепко.

Ваш С. Пркфв

242. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

24 декабря 1926 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

спасибо за американские известия, я о них знал только, что симфонию играл помощник Стоковского, и его похвалили. Вывести больше я не сумел, но и присланное Вами я принимаю больше на веру Вашим слоил м, ибо ничего в аглицком диалекте не смыслю и оттуда вычитать что-либо о «триумфальном шествии», конечно, не сумел бы. Из программы усматриваю, что исполнение было без хора, что очень жаль, ибо эффект увеличивается в несколько раз — хор создает отличную и очень чувствительную атмосферу.

Вы говорите — огорчил Пайчадзе! А что же он раньше думал, ведь я пишу почти без передышки? Универсалка же, видимо, скоро что-то учла и не желает выпускать из своих рук даже вовсе им неизвестных (ибо далеко еще не оконченных) сочинений. Я им уступил разные симфонии и прочее вовсе даже не по нужде, а скорей по слабости характера, очень уж они убедительно толковали мне, что им нужны, во-первых, «ассортимент» моих симфоний, так штуки 4, чтобы легче заполнить рынки разных потребностей, и, во-вторых, — мелкие вещи для укрепления финансовой базы. Я, конечно, поверил и сдался, а условия уж вовсе не такие роскошные, если я за две симфонии (8-ю и 9-ю) получаю аванс около двух тысяч рублей, да еще в рассрочку. Но они же и стараются! Ведь за один сезон они приткнули 6-ю и 7-ю симфонии (вкупе) не меньше, чем в 18 мест, а ведь 7-я даже еще не вышла!

Что касается сюит, — то это, разумеется, пока одна лишь проблема, ибо кроме тем (голых!) да плана кое-каких частей еще вовсе ни чего нет, и времени для работы тоже нет. Я сейчас думаю совсем над другим, и таким каким-то увертистым, что никак не могу сдвинуться с мертвой точки уже месяца два 1.

Будучи в Вене, мне показалось, что там можно работать; вообще же мне там мало понравилось — очень уж все заняты делами, и как-то мелкотравчато, даже музыку делают больше истово, чем увлекательно, но зато житейские условия, видимо, приноровлены к обывательским удобствам, и можно получить недорого вполне удовлетворительный комфорт, тишину и даже в известной мере изолированность. По крайней мере, мне все это гарантируют, если я соглашусь приехать в Вену надолго.

Варшаву я в будни не видел, [...]. Венские же музыканты меня удивили своим весьма ограниченным представлением о делах своего искусства (скорей об явлениях) дальше собственного болота. Впрочем, может быть, за границей это так принято, — очень мало знать чужое (главным образом, понаслышке), — слишком заняты все?

Теперь жду Вашего приезда. [...] обязательно приезжайте. Боюсь, что не понравится Вам у нас, хотя во внешнем смысле, я за Москву вполне ручаюсь — здесь Вашу музыку безумно любят и много и прескверно играют, за исключением единиц, конечно.

Зачем Вы меня дразните? Ведь это моя самая затаенная мечта —самому научиться махать, но боюсь даже в Москве, хотя меня уверяют, что здесь я себе это не только могу, но и должен позволить. К тому же не знаю с кем позаняться, ибо Соломон до нелепости занят.

Пока всего лучшего. Обнимаю Вас.

Ваш всегда Н. Мясковский

24/ХП 1926. Москва.

Да, есть у Вас праздники? Если да, то сердечно Вас поздравляю и особенно благодарю, что получил письмо как раз сегодня. 243. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

10 апреля 1927 г., Монте-Карло

10 апр. 1927

Дорогой Николай Яковлевич.

Доехали мы отлично, а теперь я уже в Монте-Карло, репетирую с Дягилевым новый балет1. Видел Стравинского, он пишет «Эдипа», оперу в 2 картинах2. Завтра возвращаюсь в Париж: 5, Avenue Frémiet, Paris XVI. Крепко обнимаю Вас, с удовольствием вспоминаю Москву.

Ваш С. Пркфв

Привет Вашим сестрицам3 и Держановским.

244. Н. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

12 мая 1927 г., Москва

12/V 1927. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

рад был получить от Вас открытку. Боюсь, что своим поздним откликом на нее не застану Вас уже в Париже. Но как-то был все время не в себе. Насел на 10-ю симфонию и только на пасхальной неделе довел ее в эскизе до финиша; стопудовую тяжесть спихнул с себя; боюсь, что опять написал ненужную музыку — эмоционально, романтично, одночастно, то есть длинно и на огромный оркестр — одним словом — никому! Сейчас думаю приняться за оркестровку 9-й, причем начинаю с конца. Провел около недели в деревне, несколько отряхнулся от 10-й и могу заняться тихим делом. Я до сих пор еще рад, что Вы здесь были, так мне во весь охват стало ясно значение Вашей музыки — по-моему —первой в мире (хоть я и очень люблю Стравинского!). Квинтет Ваш произвел на меня самое неизгладимое впечатление1, я редко получал такое полное и совершенное художественное переживание. После Вашего отъезда Персимфанс сыграл еще раз Классическую2, сыграл смехотворно скверно, но я не мог отделаться от впечатления и некоторых тем дня три! Так и зудело в голове. Они играли перед тем 5-ю симфонию Глазунова, 2-й концерт Рахманинова, и я до того был изнеможен, что думал даже уйти не дождавшись Вашей симфонии, но, к счастью, не успел, зато усталость всю как рукой сняло, так сразу стало хорошо, весело и свежо. Немедленно по выходе нот из печати Вы мне их высылаете! Но сколько Вы, оказывается, отравили здесь крови! И все через Метнера!3 Он совершенно провалился, бесится. Не чувствует, что никакая тут виновата ни мода, ни Прокофьев, а просто его скверное и банальное новописанье. Я тут раз пошел еще — проверять впечатление! — ах, как все это плоско. Ну, бог с ним. Напишите, как прошел балет новый. Всего лучшего. Душевный привет Лине Ивановне, — надеюсь, что мы ей не показались слишком дикарями!

Всегда Ваш Н. Мясковский

P. S. Если не будет очень трудно, — пошлите мне такие песни Дебюсси: см. приложение *.

245. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

13 мая 1927 г., Париж

5, av. Frémiet, Paris XVI.

13.V.1927

Дорогой Николай Яковлевич.

Все время поджидал от Вас толстого пакета с сочинениями композиторов из Госиздата, но, увы, Вы обо мне забыли и думать. Дзимитровский тоже не обласкал меня Вашими 6-й и 7-й симфониями, потому одновременно с этим письмом пишу ему открытку.

По возвращении из Москвы, я, за исключением поездки в Монте-Карло на репетиции балета и в Германию, где преглупо поставили Дантевский балет на Скифскую сюиту1 (о, милые немцы!), — нахожусь в Париже и по утрам аккуратно работаю над «Огненным ангелом». По это окаянное существо окончательно заело меня, пришлось перебраться на бумагу в 36 строк и со скрежетом зубовным ползти по два такта в день. В промежутках поигрываю Вашу 4-ю сонату, в которой мне теперь чрезвычайно понравилась средняя часть, кроме самых послед них тактов. Кстати, из пыли прежних присылок вытащил 3-ю сонату Александрова, в которой оказалось много милого, симпатичного, пока он не начинает замирать на нонаккордах. Стравинский разрешился «Царем Эдипом», сценически неподвижной оперой-ораторией в 2-х картинах, которая пойдет у Дягилева концертно 30 мая в Париже. Либреттист француз, текст по-латыни, сюжет греческий, музыка англо-немецкая (под Генделя), представлена будет учреждением Монегаскским и на американские деньги — верх интернациональности! [...]

Крепко обнимаю Вас. Сердечный привет от Лины Ивановны. Ваши портреты обрамлены и украшают нашу гостиную.

Ваш С. Пркфв

* Приложение не сохранилось. 246. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

27 мая 1927 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

не сердитесь, миленький! Я не то, что забыл о нотах, но по расейской привычке все откладывал, думаю, что Вы теперь с балетом возитесь» до всяких ли Вам «нот». Я уже пересмотрел кое-какие каталоги, но не кончил еще вокального, а там много вышло дельного за последние два года — каталог же наш старый (1925 год). Дзимитровский мне уже пишет1, что распорядился Вам послать обе симфошки — получили? Ежели узнаете что об участи моей бедной 7-й дурочки в Америке,— напишите парочку строк; имею косвенные сведения, что Фуртвенглер ее провалил2 (он ли бедный виноват!); ну, а как Куся — друг Ваш?

Не помню, писал ли я Вам о здешней постановке «Апельсинов»? 3 Если нет, то вот как было. Я попал два раза. В смысле постановки художественной и режиссерской — отдаю предпочтение Москве. Декоративно сделано очень шикарно, пожалуй, несколько даже перегружено (что отражается на антрактах, длящихся дольше всей оперы! Опера кончается в 12 часов с минутами!); режиссерская часть тоже лучше почти во всем; яснее, понятнее (хуже: игра в карты — не видно, Смеральдина — за креслом; арест Фаты-Морганы — тоже не понятно, Крыса-человек и темнота — после марша), отлично сделаны празднества (обжоры — даже слишком — заслоняют музыку), чудаки etc. (хотя и на сцене), да вообще все; хуже всего — музыка: почти беспрерывный грохот, с заглушением слов, безвкусная акцентизация, часто преувеличенные темпы, так что хор не выговаривает слов, ужасающий нажим на ударные. Певцы почти все плохие — хуже всех Нежданова4. Недурный Король — В. Р. Петров, Труффальдино — Барышев, Смеральдина — Штанге, пожалуй, даже Принц — кто, не помню. Успех все время отличный, хотя всех изводят антракты по 50—40 минут! Убедился, что Дранишников молодец, — куда лучше и тоньше ведет, чем Голованов. Немножко здесь больше шаржу, что иногда неприятно резнет, но все-таки не слишком.

Я все же искренно наслаждался и, уехав в деревню, дня три носил в голове всякую апельсиновую музыку. [...]

Будьте веселы и здоровы, кончайте Вашего «Ангела» скорей.

Привет Лине Ивановне.

Ваш неизменно Н. Мясковский

27/V 1927. Москва 247. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

18 июня 1927 г., Париж

Париж. 18 июня 1927 года

Дорогой Николай Яковлевич.

Об исполнении Вашей 7-й симфонии в Нью-Йорке я никаких подробностей не знаю. Когда Стоковский играл 6-ю1, я был лучше осведомлен, так как одновременно шла Скифская сюита и добрые друзья прислали мне прессу. Относительно 8-й я имел очень серьезный разговор с Кусей2. Он заявил, что будет играть ее зимой в Бостоне и Нью-Йорке, и кроме того, в мае 1928 года в Париже. Хотя ему не всегда свойственно сдерживать свои обещания, но на этот раз, я полагаю, его желание вполне серьезно: во-первых, потому что Вашими симфониями в Америке интересуются; во-вторых, потому что я ему говорил, что слышал Вашу 8-ю и что, по-моему, это самая удачная из Ваших симфоний; и, в-третьих, потому, что если он не возьмет эту симфонию, ее немедленно сыграют другие. Во всяком случае, для закрепления этого разговора, я на днях напишу Дзимитровскому, дабы он вошел в официальные переговоры с Кусевицким относительно материалов. Я помню, Вы мне говорили, что ее будут гравировать еще не сразу, потому, быть может, Вы напишете с Вашей стороны Дзимитровскому, инструктируя его относительно возможности доставить Кусевицкому материалы. Кусевицкий теперь особенно укрепился в Америке, так как его главный соперник, Стоковский, разболелся и не будет дирижировать в будущем сезоне. Остальные же дирижеры или слабее Кусевицкого, или же хотя и хороши, но приезжают в Америку на месяц или два и в качестве гастролеров не чувствуют себя дома.

Спасибо Вам большое за подробности об «Апельсинах». Мне было особенно интересно услышать это от Вас, так как другие источники менее надежны: Держановский — человек молодой и горячий и потому односторонний, а Асафьев, который тоже писал мне о московской постановке понаслышке, слишком уж предан своему Мариинскому театру.

Мой балет «Стальной скок» прошел в Париже сравнительно благополучно и небезуспешно3, теперь его увезли в Лондон. Слышал я три раза «Эдипа» Стравинского4; много интересного, но в целом длинно и скучно. Клавир вышел; если хотите, я Вам его пришлю. Пока же, во след этому письму, высылаю Вам Дебюсси и партитуру моего квинтета. От Вас же все еще жду Госиздатские ноты.

Крепко Вас обнимаю. Желаю Вам успеха в оркестровке 9-й.

Любящий Вас С. Пркфв

Через неделю мы собираемся в деревню, по адресу: Villa «Les Phares», St. Palais-sur-Мег, Charente Inférieure, France. Можно также писать в Париж на Guaranty. 248. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

29 июня 1927 г., Москва

29/VI 1927. Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

конечно, пришлите мне «Эдипа», я ведь интересуюсь современной музыкой, хотя и экскурсивной. Что же касается Госиздатских нот, то вышло cмешиое недоразумение: они Вам посланы 1 июня... но в Америку! Оказывается, Вы оставили какой-то американский адрес, и наша экспедиция, не спросив никого из осведомленных, бухнула все в Нью-Йорк. Выть может, впрочем, Вы получили ноты уже оттуда? Ваших сведений о «Стальном скоке» мне немного мало — подробностей никаких не будет? Видел ли его Луначарский?

Если бы Вы знали, какую Вы тут подняли муть и злобу своими успехами, в особенности, в части консерваторских кругов [...].

Жду с нетерпением квинтета, потащу его с собой в деревню — буду упиваться им под тенью елей, пожираемый комарями. Работа моя шла очень туго 1, но вчера вдруг всю 3-ю часть (короткое, правда, Анданте) сделал сразу в один день, и, кажется, не плохо. Осталась — трудная 1-я и интересная 2-я. Месяца через полтора сяду за 10-е чудовище, которое, вопреки его немодности, я думаю, все-таки будет моей лучшей пьеской.

Вы пишете, что Держановский — односторонен, а Асафьев — патриотичен. Но в основе они все-таки правы: постановка «Апельсинов» здесь досадная! Масса сил затрачено и рессурсов, и сделано великолепно, а слушать хочется все-таки в Ленинграде, там все как-то музыкальнее и легче выходит, так что не заслоняется суть никакими аксессуарами, а здесь они-то и выпирают на первый план, и когда идешь лишний раз, то со специальной целью — не смотреть, а слушать, и это не удается, так как слушать мешают (не спектакль, а именно внешние обстоятельства, — например, фраза Принца, — «ой, отнесите меня в теплую постель», — пропадает за хохотом публики над невероятными «обжорными» фигурами), а антракты таковы, что убивают всякую бодрость физическую. Самый главный недостаток московской постановки — это ее немузыкальность.

Желаю Вам всего лучшего. Привет Лине Ивановне.

Ваш всегда Н. Мясковский

Классическая скоро появится в 4 руки? Сюита из «Апельсинов»? Адски жду!

Н. М. Да, не поблагодарил Вас за Кусю с 8-й симфонией! Не знаю только, дадут ли ему ноты сейчас? Ее хотели показать Фуртвснглгру. который будто обещал поставить ее в Берлине. К 1 октября она должна быть напечатана! Забыл о деньгах. Разрешение на отправку Вам 2000 рублей долларами получено, и на днях деньги Вам едут.

249. С. С. ПРОКОФЬЕВ — Н. Я. МЯСКОВСКОМУ

1 августа 1927 г., Сен-Пале

«Les Phares», St. Palais s/Mer

Charente Inférieure, France

1 августа 1927 года

Дорогой Николай Яковлевич.

За последние дни тихой С.-Палеской жизни произошло два события: пришли три пакета нот из Америки от Госиздата, и я кончил сочинять «Огненный ангел». Теперь бешено дооркестровываю последний акт, покрывая по 13 страниц в сутки, так что скоро надеюсь окончательно развязаться с этим анималем* и прислать Вам литографированный немецкий клавир. Немецкий, ибо постановка предвидится в Германии. Что касается же нот, то я чрезвычайно доволен, что, наконец, получил их, и, как только пройдет оркестровочный пыл, засяду за просмотр и тогда напишу Вам особо. Пока заметно отсутствие Вашей 1-й сонаты, зато приехал второй экземпляр переложения 4-й симфонии, чему, впрочем, я очень рад, так как при случае постараюсь подсунуть его нужному человеку. Пожалуйста, передайте Госиздату мои лучшие благодарности за широкий жест. Печатаются ли у Вас Мосолов, Щербачев, Дешевов, Попов? Последний играл мне в Ленинграде свой ансамбль (септет, октет или нонет — не помню), показавшийся мне довольно цветистым 1.

Получили ли Вы Дебюсси, «Эдипа» и квинтет? Все это постепенно посылалось Вам в течение июля нашим издательством. Дзимитровский известил меня, что по поводу материала 8-й симфонии они вступили в сношения с Кусевицким. А в каком состоянии Ваши 9-я и 10-я? Асафьев что-то оттуда слышал и в своих письмах просто захлебывается.

Из Нью-Йорка мне сообщили, что туда на мое имя поступил перевод из Москвы на 770 долларов. Должно быть от Музсектора? Но эта сумма равняется 1500 рублям и, по-видимому, Музсектор решил при соединить 500 рублей к следующей посылке.

Крепко обнимаю Вас. Напишите Ваши впечатления об «Эдипе».

Ваш С. Пркфв

* животным — от l’animal (франц.).

250. H. Я. МЯСКОВСКИЙ — С. С. ПРОКОФЬЕВУ

3 августа 1927 г., Москва

Дорогой Сергей Сергеевич,

Вы, верно, безумно заняты, и потому у меня к Вам нет никаких претензий. Пишу, чтобы поблагодарить за присылку Дебюсси, которого я наконец (!) получил. Но радость моя была отравлена, — в посылке не оказал