textarchive.ru

Главная > Документ


Памяти

Михаила Михайловича БАХТИНА

А. С. Пушкин

П. Я. Чаадаев

И. В. Киреевский

А. С. Хомяков

Н. В. Гоголь

Ф. И. Тютчев

A. А. Григорьев

Ф. М. Достоевский

М. П. Мусоргский

Н. Я. Данилевский

И. С. Аксаков

К. Н. Леонтьев

Н. Ф. Федоров

Л. Н. Толстой

B. С. Соловьев

B. В. Розанов

Е. Н. Трубецкой

А. А. Блок

C. А. Есенин

С. Н. Булгаков

П. А. Флоренский

Л. П. Карсавин

М. М. Пришвин

А. Ф. Лосев

М. М. Бахтин

Портреты

отечественных мыслителей

с письмами, статьями

и просто раздумьями,

сложенные Юрием Селиверстовым

в книгу

...из русской думы

Издание в двух томах

Том первый

Москва

Роман-газета

1995

ББК 87.3(2) И32

Составитель, автор портретов и текста «От сложителя» художник

Ю. И. Селиверстов

Сложитель выражает

признательность всем, кто принял участие

в создании этой книги:

Л. Баранова-Гонченко

Я. Белодед

С. Бочаров

С. Волков

В. Воропаев

В. Ганичев

Г. Гачев

П. Горелов

В. Гуминский

Л. Ильюнина

В. Карпец

B. Кожинов

C. Кравец

Е. Кузнецова

В.Мамонов

B. Никитин

Ю.Паркаев

C. Половинкин

Г. Пономарева

Л. Рязанова

С. Семенова

A. Стрижев

B. Сукач

А. Тахо-Годи

Н. Толстой

A. Трубачев

B. Турбин

П. Флоренский

C Хоружий

Л. Шульман

Текст «От сложшпеля», составление,

портреты (литографии)

Ю. Селиверстов

От издателя В. Ганичев

Вступительное слоро В. Распутин

Послесловие В. Курбатов

Художественное оформление А. Белослудцев

Примечания А. Фоменко

© Текстологическая подготовка

издательства «Роман-газета», 1995 г.

© Селиверстов Ю.И., составление, предисловие, иллюстрации, 1995 г.

Содержание первого тома

В.Н. Ганичев От издателя 6

В.Т. Распутин Эта книга названа точно

— «Из русской думы» (Предисловие) 7

Ю.М. Селиверстов От сложителя 9

А.С. Пушкин 47

П.Я. Чаадаев 53

И.В. Киреевский 65

А.С. Хомяков 81

Н.В. Гоголь 101

Ф.И. Тютчев 119

А.А. Григорьев 137

Ф.М. Достоевский 153

М.П. Мусоргский 171

Н.Я. Данилевский 189

И.С.Аксаков 205

К.Н. Леонтьев 221

Н.Ф. Федоров 243

От издателя

Это ныне читающее общество имеет более или менее четкое представление о Флоренском, о. Сергии (Булгакове), Федорове, о Карсавине, Бердяеве, Франке, Леонтьеве и других русских мыслителях. А всего-навсего десять-пятнадцать лет назад даже упоминание о них вне критического контекста влекло наказание: цензурное запрещение, вызов в агитпроп для внушения, отстранение от должности, негласное блокирование в прессе, невыезд и смертельный ярлык — «русский шовинист». Бывало и похлеще. Мало кто решался тогда в открытую вводить русскую мудрость в обиход, обозначать ее в печатной публикации или в публичной лекции. Помню, как беспощадно обошлись с составителями книги философа Федорова, даже авторитет дважды Героя Советского Союза летчика-космонавта В. И. Севастьянова не помог, как безжалостно вычеркивали всякие упоминания о славянофилах: Киреевском, Аксакове, Хомякове, как улюлюкали вослед В. Солоухину, размышлявшему о Розанове. И все-таки в обществе были очаги, в которых горел огонь познания, были истинные подвижники, которые постоянно возжигали и поддерживали этот огонь. Один из них — «сложитель» этой книги, Художник, Мыслитель, Писатель, Душеспаситель, Объединитель, Общественный Деятель Юрий Иванович Селиверстов.

Он мог утвердиться в каждой из этих ипостасей полноправным и признанным представителем. Но он еще и объединил в себе воедино творческие, духовные и организаторские качества этих предназначений. Он уловил духовное движение общества, и когда в обществе созрела готовность воспринимать прошлое любомудрие России, он предоставил эту возможность составлением своей «Русской думы».

Его портретная галерея мудрецов как бы насыщена мыслью, сосредоточенной в остром взгляде, целеустремленном повороте головы, напряжении излучающих энергию рук. Ему самому эти мудрецы, выстроившиеся уже в семидесятые годы в панорамный ряд, сказали все. Он теперь хотел, чтобы они заговорили с обществом, побеседовали с русскими людьми, стали для них не памятниками, а живыми соратниками и сотоварищами. Грандиозный замысел (а его поистине универсальная мысль уже предложила свои проекты восстановления Храма Христа Спасителя, создания ряда монументальных сооружений, памятников, знаков от Китай-Города до Лубянки, вариант памятника Победы) — этот соединявший Образ и Мысль замысел обрел единство творческого бытия в «Русской Думе».

В истории нашего Отечества Мысль, Мечта, представление о Будущем провозглашались, как правило, не с профессорских кафедр. Они вызревали в душах русских писателей, религиозных мыслителей, ученых, деятелей культуры. «Поэтому ряд свой я начитаю с Пушкина»,— говорил Селиверстов, поэтому представлены в этой книге Гоголь, Тютчев, Чаадаев, Достоевский, Блок, Есенин, Пришвин, поэтому ведут тут своей диалог с историей П. Флоренский, о. Сергий (Булгаков), Вс. Соловьев. И уж, кажется, не очень сродни этому ряду композитор Мусоргский. Однако Юрий Селиверстов закономерно вводит его в галерею мыслителей «Русской думы», ибо тот слышал «музыку рушащихся царств».

Замысел создать свод «Русской Думы» созрел у Юрия Ивановича в разговорах с двумя старейшими гигантами отечественной мысли Бахтиным и Лосевым. Думал он и продолжить его: уйти в глубь веков, в наши дни представить Леоновым, Шолоховым, Солженицыным, Распутиным, Свиридовым, Астафьевым. Но не суждено было...

«Русская Дума» у Селиверстова — это мысль-раздумье, это образ-представление, это слово-проникновение. Это глубина, это ощущение, это предупреждение. И, прикоснувшись к ней, постигнув ее, можно в полной мере постичь Великое наследие, которое не дает нам права на оцепенение и гибель, а утверждает Мудрость и Любовь к жизни, к людям, к России.

Валерий ГАНИЧЕВ

Эта книга названа точно — «...Из русской думы»

«Поскребите русского, и вы увидите татарина»,— не оспаривая этой любимой на Западе поговорки, ее можно повернуть по-другому: поскребите русского, и вы найдете философа. Да еще какого философа! Непременно берущегося за главные, верховные вопросы бытия, непременно начинающего с неба. Знаменитая фраза Белинского: «Мы еще не решили, господа, вопрос о существовании Бога, а вы зовете к обеду»,— без особой натяжки приложима ко всякому любомудрствующему собранию уже в два-три человека из любого сословия.

Вся наша философия начиналась и продолжалась как думание, собеседование, исповедь защищающейся души, отстаивающей свое право на самостоятельное слово и дело. Она никогда не строила ни схем, ни учений, не создавала школ, не наращивала, как этажи, конструктивные концепции, не подыскивала для разговора какого-то особого языка, а естественно произрастала из потребностей общества и народа. За малыми исключениями, в ней мягкий, домашний тон, доступность, искренность и в то же время энергичность и настойчивость. Она произошла из веры и никогда не уходила далеко от веры, но не она поднималась к Богу, а Бог спускался к ней для беседы. Ее архитектура создавалась самой природой русского человека, из родной почвы она поднялась, ею питалась и для нее предназначалась.

Это очень важно для нашей думы, которая как философия насчитывает ныне полуторавековую историю: она имеет не центробежный, а центростремительный характер. Русский философ обращается не к вселенной, а к отечеству, он ищет не эха, а восприятия, воспитания, восполнения, своего рода поглощения во имя самосознательного роста. В этой обращенности внутрь нет замкнутости и ограниченности, в которых прежде всего появляется опасение — как в духовной ограде. Сам предмет разговора — Россия, ее особое положение на перегибе Европы и Азии, давнее стремление Европы распространить на нее свое влияние; притяжение и одновременно отталкивание от Европы, а отсюда двойственность русской души, интуитивное ее стремление остаться самостоятельной, принявшей в себя два разных мира и ни одному не подчинившейся, — огромность, важность и какая-то даже трагическая неразрешимость всего этого должны снять подозрение в ограниченности. Какая здесь ограниченность, когда легче, кажется, познать вселенную, чем Россию. И чем больше ее ломает в социальных передрягах, тем больше в этом убеждаешься. Быть русским, да еще русским думающим,— тяжелая судьба, и едва ли когда-нибудь она станет легче. «Думников» у нас объявляли сумасшедшими, гноили в тюрьмах и лагерях, выдворяли за границу, сами они уходили в монастыри и становились затворниками в миру — это об известных, а сколько безвестных, сломленных на полдороге, на полуслове, повторили их судьбу. Россия словно бы постоянно боялась предназначенной ей мысли (как и своего предназначения) и по своей природе не могла ее не производить.

«Мы России не знаем»,— сказал А. Хомяков. Сказал давно, но сегодня наше незнание России больше и дальше, чем в середине и особенно в конце прошлого века, когда отечественная философия находилась в не виданном дотоле расцвете, когда блистали в ней яркие имена и вот-вот, казалось, должно состояться «думное решение», что такое Россия есть и что ей

8

предстоит в веках. Верилось, что одной искры только и не хватало, чтобы превратить мысль в истину и озарить ее откровением, чтобы поняло и признало человечество наше домостроительство. Но она не успела явиться. Потом вся эта долгая и многотрудная работа будет оклеветана или забыта, наступит царство иной мысли. Сейчас русская дума начинает вторую свою жизнь, и отрадно сознавать, что в темноте и безверии она не прервалась, не заглохла, а продолжала свое дело, что не прельстилась она новоречью и осталась в границах отечественной природы.

Не познав России, не рассмотрев особенностей ее духовного тела, не вняв тому, что сказала она о себе лучшими своими умами, нельзя рассчитывать на ее благополучие. Возможно, пусть и болезненно для человека и страны, перестроить все здание от начала до конца, заселить его новой надеждой, но все это будет опять непрочно и скоро начнет давать трещины, если не укрепить фундамент. А он — в самосознании и духовном, а не дыхательном, настроении народа.

В. Распутин

От сложителя

«...Автору хочется сказать то самое, что поет в песне душа русского народа. Не систему соподчиненных философских понятий, записанных в summa, но свободное «сочинение» тем определяет сложение всей мысленной ткани» — эти слова из неоконченного труда отца Павла Флоренского «У водоразделов мысли» как нельзя точно определяют строй и характер предлежащей книги. Книга «...Из русской думы» сложилась из серии портретов отечественных мыслителей (правильнее — историософов), вначале прочитанных, затем рисованных и после проиллюстрированных текстами, основной блок которых составляют письма. Письма — это сокровенный человеческий документ, это — открытая в своей незащищенности мысль, но главное — ее живой ход и движение, ее рост, ее духовное становление. В этом же русле движутся фрагменты прозаических произведений и статей, стихи, воспоминания, дневниковые записи и просто раздумья. (Следует заметить в скобках, что, если мы уже выработали общий взгляд на публикацию писем и отношение к ним, в этом преуспел великий девятнадцатый век — достаточно вспомнить мучительный опыт писателя Гоголя и читателей Гоголя; а вот отношение к дневникам — этому исповедальному материалу — пытается выработать наш век, и многое нас еще справедливо настораживает). И весь этот, внешне разрозненный, поток сливается в одном, в судьбе России, которую можно сразу определить как главную тему, но рассматривать ее не только как судьбу России, а как, и даже более, как россию Судьбы. А эти . предваряющие слова, как в собирательной линзе, отражают состав всей книги: письмами друга, уточненными, а порой перебиваемыми чаще несогласным голосом. (Audiatur et altera pars — должна быть выслушана и противоположная сторона.) Это даже не столько письма, сколько «вопросник», собрание вопросов-размышлений, а книга — это хор ответов, и даже не один хор, а два хора одного собора с антифонным пением правого и левого клиросов. И потому изначально вспоминаются «славянофилы» и «западники», которые, по верному замечанию Герцена, «как двуглавый орел, смотрели в разные стороны, в то время как сердце билось одно». И теперь, когда уже «улетел орел домой», осталась догорающая энергия одного жаркого сердца — живого образа, который мы порой пускаем в раскрой холодным разумом или сильным символом.

Хрестоматийно известно, что духовно-философская нива взросла на поле русской литературы, стоит лишь заметить, что наши мыслители избрали письма как форму своей историософской думы. («Философические письма» Чаадаева, статьи-письма Хомякова, «Выбранные места из переписки с друзьями» Гоголя, роман в письмах Достоевского, «Переписка из двух углов» Гершензона и Иванова, письма к другу Флоренского стали «Столпом и Утверждением истины».) Попробуем.

10

День добрый, дорогой друг!

Спешу сразу заметить, что эти четыре слова начинаются с одной буквы. «День» — это формообразующее начало, рамка, ограничивающая холст нашего бытования. Был первый день Творения, был второй, был третий... есть день... будет и последний. А «добрый», «дорогой» и «друг» — это содержание: портрет, образ. Это «истина, жизнь и путь». «Добро» — с буквы прописной, главной ли, или со строчной, малой ли, — ближе всего предстоит Истине. «Дорогое» как особо ценное, как дар вышний и есть Жизнь. Ну, а «друг» — это Путь, стезя. Возможно, получилось несколько надуманно, прости мне эту вычурность, зело грешен. Но не могу пройти мимо еще одного наблюдения. Эти четыре буквы «Д» и есть древнеславянская цифра 4. Ведь — «аз буки веди глагол добро есть...» И в этой азбуке «Д» заглавное и «д» строчное — «добро» с титлом — это четыре. Это четыре угла и четыре стены, это четыре стороны света, это четыре евангелиста, это...

Прервем на время эту «пылкость» письма — пылкостью Ивана Карамазова, предоставив слово Достоевскому.

«— Отвечай: мы для чего здесь сошлись? Чтобы говорить о любви к Катерине Ивановне, о старике и Димитрии? О загранице? О роковом положении России? Об императоре Наполеоне? Так ли, для этого ли?

— Нет, не для этого.

— Сам понимаешь, значит, для чего. Другим одно, а нам, желторотым, другое, нам прежде всего надо предвечные вопросы разрешить, вот наша забота. Вся молодая Россия только лишь о вековечных вопросах теперь и толкует. Именно теперь, как старики все полезли вдруг практическими вопросами заниматься. Ты из-за чего все три месяца глядел на меня в ожидании? Чтобы допросить меня: «Како веруеши али вовсе не веруеши?» — вот ведь к чему сводились ваши трехмесячные взгляды, Алексей Федорович, ведь так?

— Пожалуй, что и так,— улыбнулся Алеша.— Ты ведь не смеешься теперь надо мною, брат?

— Я-то смеюсь? Не захочу я огорчить моего братишку, который три месяца глядел на меня в ожидании. Алеша, взгляни прямо: я ведь и сам точь-в-точь такой же маленький мальчик, как и ты, разве только вот не послушник. Ведь русские мальчики как до сих пор орудуют? Иные то есть? Вот, например, здешний вонючий трактир, вот они и сходятся, засели в угол. Всю жизнь прежде не знали друг друга, а выйдут из трактира, сорок лет опять не будут знать друг друга, ну и что ж, о чем они будут рассуждать, пока поймали минутку в трактире-то? О мировых вопросах, не иначе: есть ли Бог, есть ли бессмертие? А которые в Бога не веруют, ну те о социализме и об анархизме заговорят, о переделке всего человечества по новому штату, так ведь это один же черт выйдет, все те же вопросы, только с другого конца. И множество, множество самых оригинальных русских мальчиков только и делают, что о вековечных вопросах говорят у нас в наше время. Разве не так?

— Да, настоящим русским вопросы о том: есть ли Бог и есть ли бессмертие, или, как вот ты говоришь, вопросы с другого конца,— конечно, первые вопросы и прежде всего, да так и надо,— проговорил Алеша, все с тою же тихою и испытующею улыбкой вглядываясь в брата.

11

— Вот что, Алеша, быть русским человеком иногда вовсе не умно, но все-таки глупее того, чем теперь занимаются русские мальчики, и представить нельзя себе. Но я одного русского мальчика, Алешку, ужасно люблю.

— Как ты это славно подвел,— засмеялся вдруг Алеша.

— Ну говори же, с чего начинать, приказывай сам,— с Бога? Существует ли Бог, что ли?»

Вот и прерывайся, чтобы сходить за советом к духовному авторитету; возвращаться-то порою приходится с еще большим возом вопросов. И все-таки на дерзновенные вопросы мы будем искать ответ (хотя бы отклик души) у наших признанных мыслителей, чья мучительная дума являет собой если и не прямые ответы, т. е. от-вести (по Далю, отвечать — дать ответ, подать весть), то хотя бы как отсвет со-вести — совет или утешение — души у-тишение (у тишины). ...это четвертая и последняя, пророческая часть Нового Завета, именуемая по-гречески Апокалипсис, а по-русски — Откровение Святого Иоанна Богослова. Заметь, как часто и не к месту мы употребляем слово откровение, хотя и это тоже по-нашенски, особенно, когда русское ухарство загоняет молодца в тупик, откуда лишь один исход по вертикали, лишь последнее откровение. Как не вспомнить слова Рильке, подметившего, что все государства имеют границы друг с другом, и лишь Россия граничит с Богом!

Обратим свой взор по вертикали, заглянем в Священное Писание

«имеющий уши, да слышит». Глава 4 из Апокалипсиса. «После сего я взглянул, и вот, дверь отверста на небе, и прежний голос, который я слышал как бы звук трубы, говоривший со мною, сказал: взойди сюда, и покажу тебе, чему надлежит быть после, сего. И тотчас я был в духе; и вот, престол стоял на небе, и на престоле был Сидящий; и сей Сидящий видом был подобен камню яспису и сардису; и радуга вокруг престола, видом подобная смарагду. И вокруг престола двадцать четыре престола; а на престолах видел я сидевших двадцать четыре старца, которые облечены были

в белые одежды и имели на головах своих золотые венцы». Не будем скрывать, что и в предлежащей книге по столь же высокому символу участвуют двадцать четыре мудреца (не всегда старцы): первым выступает «...из русской думы» ее альфа — Чаадаев (1794 г.рожд.), а закрывает омега — Бахтин (1895 г. рожд.), по датам которых «дума» уложилась в столетие, а недавней кончиной ее долгожителя Лосева (1893 г.рожд.) как бы подводит итог своему двухсотлетию в преддверии пушкинского юбилея. Пушкин (1799 г.рожд.) — «это русский человек в конечном его развитии, в каком он, может быть, явится через двести лет»,— по меткому слову Гоголя. Духовный портрет Пушкина стал эпиграфом этой книги, название которой позаимствовано из письма друга. Конечно, когда так поэтично говорит иностранец, пусть даже не претендующий на независимое суждение (жена у Рильке была русская «инфернальница»), нам не следует терять трезвого взгляда на свой духовный путь, на свое историческое предназначение. Эта «оригинальность» до сих пор является для нас вопросительной и загадочной, при взгляде на всю октябрьско-революционную переворотность всемирной истории после Рождества Христова, на все первопроходческие тропы...

12

Слово Достоевскому. «Может быть, главнейшее предызбранное назначение народа русского в судьбах всего человечества и состоит лишь в том, чтобы сохранить у себя этот божественный образ Христа во всей чистоте, а когда придет время,— явить этот образ миру, потерявшему пути свои!»

...на все первопроходческие тропы, которые до сих пор совлекают другие народы в пучину неизведанного, нам необходимо держаться вековечных вех. Ну хотя бы со ссылкой на соловец... прости, на соловьевскую «Русскую идею» — «Ибо идея нации не то, что она сама думает о себе во времени, но то, что Бог думает о ней в вечности». Очень русская мысль. А не очень ли все это «очень»? Вот написалось — «русская мысль» и возник вопрос: «Можно ли ее взять в кавычки?».. Или позволить раздольно и неограничительно раскинуться на просторах нашего необъятного Отечества. «Русская идея» сама в кавычках явилась и даже не потому, что вся вертикально вытягивается из этого загона — от земли до неба. Раз-дольная горизонталь русской «мысли» перекрещивается с вертикалью горних устремлений «идеи» — КРЕСТ наш. Но это в областях неотмирного пребывания, а тут на земле, на исторически обозримом пространстве в чем наше бытование? Даже в короткой цитате Вл. Соловьева это слово обозначилось в перекрестии — «дума», «русская дума» (тут были кавычки и справа, и слева, и сверху, и снизу), даже дерзнул бы именовать ее «тугодумой» ...

Дума (по Далю) — «...мысль, мечта, забота, что или о чем кто думает, мыслит, что у кого на уме. Одна дума, и та нейдет с ума! Одна думка, одно и сердце.// Лирическое стихотворение, в роде баллады.// Собрание чинов, для каких-либо дел. Орденская дума... Городская дума... царская дума, верховный совет из бояр, окольничих и думных... Думич, думец мыслитель, умный человек... думный человек, советник... одномышленик, замышляющий сообща... Думчивый — требующий обсужденья, размышленья, разгадки; заставляющий призадуматься, опасаться, остерегаться... Думчивость, свойство, принадлежность думчивого. В средине думы — ум, а в средостении ума — со-весть (со-евангелие).

Эта неуемная туга то лезет из уха, то язвит язык, то норовит рогами прорасти и... расцвести мучительным вопросом о мессианстве России ...

Хорошо бы его закрыть, посадить, расстрелять, наконец... и лишь саднящие рубцы да дымящиеся раны остаются на большом теле Отечества от этих первопробных идей. И всякий раз мы с натужной безысходностью застываем перед очередным историческим вывертом. То мы рубим «окно в Европу», то закрываем его «железным занавесом», то мы приращиваемся необъятными просторами восточного крыла лишь для того, чтобы покрепче приколотить его к земле вышками лагерей и заградительных сооружений, то вдруг бесконечные нарывы самозванства проедают изнуренное тело России (и вместо лечащего елея любви к другому заливаем свои раны новой братоубийственной кровью), то начинаем перетаскивать столицу к балтийскому болоту, чтобы снова вернуться в свой «третий и последний Рим», собравший колена всех ноевых детей, то ...

13

Не лучше ли открыть оригинал? Из послания старца Филофея великому князю Василию: «И вот теперь третьего, нового Рима, державного твоего царства святая соборная апостольская церковь во всех концах вселенной в православной христианской вере по всей поднебесной больше солнца светится». Далее: «И если хорошо урядишь свое царство — будешь сыном света и жителем горнего Иерусалима, и как выше тебе написал, так и теперь говорю: храни и внимай, благочестивый царь, тому, что все христианские царства сошлись в одно твое, что два Рима пали, а третий стоит, четвертому не бывать». Думается, важнее заметить не слова о «третьем Риме», а заключительные предостережения послания — «...тогда неблазнено познаем». И еще не о «последнем», а о готовности встречи такового. Вслушаемся в другое послание старца Филофея о «злых днехъ и часЬхъ», скромно именующего себя «сельской человЬк», который «риторских астроном не читах», а «с мудрыми философы в бесЬдЬ не бывал». Читаем по современному переводу. «Ибо говорит верховный апостол Петр в соборном Послании: «Один день перед Господом, как тысяча лет, а тысяча лет, как один день»,— не задержит Господь награды, которую обещал, и долго терпит, никого не желая погубить, желая всех привести к покаянию. Видишь ли, боголюбец, что в руках его дыхание всех сущих, ибо говорит: «Еще однажды потрясу не только землей, но и небом». И так как и апостолы еще не были готовы, то сверх силы не велел вникать; благословенный же наперсник в своем «Откровении» говорит: «В последние времена спасаясь, спаси свою душу, да не умрем второю смертью, в геенне огненной, но обратимся ко Всемогущему во спасении Господу с мольбами искренними и усердными слезами восплачемся перед ним, чтобы смилостивился, отвратил ярость свою от нас, и помиловал нас, и сподобил нас услышать сладкий, блаженный и вожделенный его глас: «Приидите, благословенные, наследуйте уготованное вам царство Отца моего прежде кончины мира». Живи же, спасаясь и здравствуя, во Христе. Аминь». ...то... длинный ряд и мест свободных тьма. Или вот еще, что «необгонимая тройка» — «свобода, равенство и братство» — несущаяся дорогами лукавыми, лугами да с лягавыми. Только знать хочется, «свобода» — это с обода какого? да в чьем поводу? «Равенство» — это всем? или кому-то рай-венство тутошное да личное, а для кого-то равнение по рай-военкомовски? И еще любимое нами «братство», когда брать хоть с того или хоть с этого просто нечего... вот и получается, что кому низом, а кому верхом, кому-то пить «в аду», а кому-то цвести «в раю». (Замечу в скобках, что эти соблазные слова, особенно «свобода», наиболее достойно связаны с деньгами западного достоинства.) ...

Заметим и мы, что самым большим поклонником метафизики свободы среди наших мыслителей был «русский Гегель XX века» Николай Александрович Бердяев («Философия свободы» — 1911 г., «Философия свободного духа» — 1927 г., «О рабстве и свободе человека» — 1939 г.), написавший свою «Русскую идею» и стремящийся доказать, что идея Третьего Рима и революционный мессианизм марксизма имеют однокоренную традицию. Так по какой же дороге катится Россия? (Или птицей-тройкой летит, а другие государства уступают ей дорогу, почтительно сторонясь? Сильно сомневаюсь, ибо, если и летит, то не парит, а низвергается).

14

Мне кажется, что по судьбе России (россии Судьбы), как по лакмусовой бумажке, можно без особой дерзости судить о будущности рода человеческого. Все государства и их народы уже прочитали (прожили) свою историю (теперь благоденствуют), а Россия как «последний культурно-исторический тип» (по определению Данилевского) рассматривает (с начала) свою историю с конца. <...>

Слово Хомякову. «В последнем суде явится в полноте своей оправдание наше.., ибо никто не освятился и не освящается вполне, но еще нужно и оправдание». И далее. «Когда возводится клевета на целую страну, частные лица, граждане этой страны, имеют несомненное право за нее заступиться; но столь же имеют они и право встретить клевету молчанием, предоставив времени оправдание их Отечества». Если история других народов — история отцов, история Отцовства, то наша история в этом распознавании себя в конечном отрезке — история Сыновства, история крестножертвенная. В этом ярче всего просвечивает русский эсхатологизм и беспросветность утопических исканий коммунистического преуспеяния. На том и откланяюсь, ибо тон разговора от вычурности скатывается даже до ерничания. Прости.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Русская литература ХХ века

    Литература
    ... . «Поэма воздуха» (1928) М. Цветаевой, первой изрусских авторов давшей художественную модель прорыва ... Отечественной войны А. Платонов много думает о духовной сущности русского человека и исторических истоках его ...
  2. Русская литература ХХ века

    Учебное пособие
    ... . «Поэма воздуха» (1928) М. Цветаевой, первой изрусских авторов давшей художественную модель прорыва ... Отечественной войны А. Платонов много думает о духовной сущности русского человека и исторических истоках его ...
  3. Русская философия Словарь / Под общ

    Документ
    ... стал русский язык, и моя душа сделана изрусского языка, русской культуры и русского Православия". ... тому малому полку русских людей, которые позволяют себе думать своим умом" ( ... Париж, 1990. № 159; Анциферов Н. П. Издум о былом. М., 1992. С. 323—337; ...
  4. Русская философия Словарь / Под общ

    Документ
    ... стал русский язык, и моя душа сделана изрусского языка, русской культуры и русского Православия". ... тому малому полку русских людей, которые позволяют себе думать своим умом" ( ... Париж, 1990. № 159; Анциферов Н. П. Издум о былом. М., 1992. С. 323—337; ...
  5. Русский берлин

    Документ
    ... задирались, все же жили из милости, в людях, и думалось — быть может вернемся домой ... пьесе «Единый куст. Драматические картины изрусской жизни», отдельным изданием вышедшей в Книгоиздательстве ...

Другие похожие документы..