textarchive.ru

Главная > Документ


Интуитивное приближение к основам симфонического мышления сопровождалось у других авторов попытками намеренного воспроизведения принципов музыкальных форм и жанров в незвуковом контексте. Поэты и живописцы первых десятилетий XX века нередко выносили названия музыкальных жанров в заглавия своих сочинений (И. Северянин, А. Ахматова, В, Брюсов, В. Кандинский, М. Чюрленис, Ф. Купка). Такой прием интриговал воображение, рождая дополнительные образные ассоциации, но был ориентирован на использование музыкального жанра лишь в функции символа, художественного обобщения, не задействуй при этом специфические принципы его жанровой формы.

Другой полюс исканий представляют эксперименты «буквального» моделирования музыкальной структуры, например, в поэтических «Симфониях» А. Белого. И если новаторство поэта в области «ритмической прозы», акцентирующей экспрессивность слова через его мелодизацию, интонационную сопряженность анафор и аллитераций, импульсивность метроритма, вызывали значительный интерес и нашли продолжение, то опыт создания «симфонии в слове» продемонстрировал несостоятельность метода схематичных аналогий с музыкой. Музыкальный жанр, избираемый как предмет моделирования только с конструктивной стороны, без внутренней адаптации его художественной специфики, остается тенденциозной аналогией, а создаваемое таким образом произведение — оригинальным уподоблением уже существующего.

Изобразительное искусство ХХ века также значительно углубило свои традиционные связи с музыкой, начало которым было полон-сено еще в творчестве «великих фламандцев» — Г. Гольбейна-младшего (цикл гравюр «Пляски смерти»), Ф. Хальса («Мальчик с лютней»), П. П. Рубенса («Концерт на природе»), мастеров итальянской живописи — М. Караваджо («Лютнист»). Тициана («Венера и органист»), А. Ватто («Савояр»). Наряду с музыкальными портретами и натюрмортами, сцепами танцев и музицирования, в современной живописи отражаются не только импульсы эмоционально-образного вдохновения, но и формы выражения музыки.

Идея «слышимого изображения» захватила многих крупнейших художников-модернистов — П. Мондриана («Победа буги-вуги»), Т, ван Дусбурга («Русский танец»), Р. Делоне («Ритм 579»). Многие из них, в том числе и П. Пикассо, использовали принципы музыкального формообразования как основу художественной композиции. Пикассо осуществил опыт перенесения вариационной формы в сферу изобразительного искусства («Менины» Веласкеса — «тема вариаций» для Пикассо — композиция так и названа: «Вариации на тему Веласкеса»). Живописные «фуги» создавали А. Озафан и Ф. Купка, небезизвестны пейзажные «сонаты» М. Чюрлениса.

В. Кандинский в композициях до 1910 года, завершая вместе с М. Чюрленисом направление литературно-психологического символизма в живописи (правда, несколько в ином русле, чем его литовский современник), также стремился к музыкальной драматургии. Для эстетики творчества обоих художников огромное значение имели музыка и поэзия. Однако Кандинский ушел далеко вперед от раннего увлечения символизмом и открыл новые горизонты в эстетике и технике изобразительного искусства7.

Музыкальность, идущая дальше сюжетно-программных связей и проявляющаяся на композиционном,, коммуникативном уровнях, не чужда скульптуре и графике. Орнамент издавна считался музыкой для глаз. Изображение, проходящее «обработку» на знак-символ, продолжает жить в ином качестве, с новыми прикладными функциями. Лист отражает игру светотеней, «производный контраст» белого, черного, серого цветов, пространственную архитектонику плоскостей и объемов, рождающих свой «изобразительный звук». На метафорах, метаморфозах, ритмической текучести построены офорты и линогравюры Ф. Мазереля, М. Эшера, О. Брель.

Более органичной и перспективной в сравнении с упомянутыми примерами выглядит концепция декларируемой конструктивной музыкальности, на которой построена теория «сценической биомеханики» В. Мейерхольда. Отклонившись от литературной ориентации проблемы, остановимся подробнее на его открытиях в сфере омузыкаливания сценического действа. «Музыкальный реализм» — так определил свой метод один из реформаторов театральной режиссуры XX века, подразумевая особую роль музыки в драматическом спектакле и ее возможности в «материализации» психологического подтекста, того «подводного течения», о котором мыслил Чехов. В докладе «Доктор Бубус и проблема спектакля на музыке» (1925 г.) Мейерхольд теоретически обосновал принцип динамизированного воплощения драмы посредством ее «омузыкаливания» или даже симфонизации. Для него музыка не была лишь иллюстративным фоническим дополнением, но — метроритмической основой фабульного развития и сценической пластики актеров: «Как Вагнер о душевных переживаниях дает говорить оркестру, так я даю о них говорить пластическим движением». В постановке Мейерхольда музыкальное начало всегда включалось в доминирующих функциях параллельно с пластикой. Не просто сама музыка, но также музыкальная рельефность речи, голосовых сочетаний, тембровых и темповых контрастов. В трактовке игры, пластики и звука как единой смысловой партитуры раскрывается конструктивная природа музыкальности мейерхольдовского мышления. И не только склонность к симфоническому развитию скрытых смыслов, аллюзий, внешне завуалированных абстрактной, нередко эпатирующей символикой. За «карнавальностыо» броских, нарочито экстравагантных приемов мизансцены, многократным обыгрыванием предметов-символов и музыкальных «цитат» проступает мастерское владение техникой контрапункта, варьирования, коллажа8.

Используя выразительный и конструктивный потенциал музыки для обнажения истинной мотивации поступков, нередко противоречащей визуальному ряду, выстраивая самостоятельную звуковую партитуру спектакля, Мейерхольд тем самым возрождал синкрезис театрального действа.

Третий, конструктивно-концепционный тип музыкальности начал формироваться в литературной среде позднее, в конце двадцатых — начале тридцатых годов, и был стимулирован эстетикой новой разновидности романа — интеллектуального. Структурный концептуализм появившихся романов-эссе, романов-дискуссий, помимо известных новаций, выразился в целенаправленном претворении важнейших принципов музыкального формообразования в их архитектонике. Предшествующее направление литературы «потока сознания» (М. Пруст, Дж. Джойс, Ж. П. Сартр, А. Камю) абсолютизировало приоритет спонтанно-ассоциативной логики внутреннего монолога, почти освободившись от повествовательно-действенного элемента. В противовес субъективным тенденциям экзистенциального романа и, отчасти, продолжая их, рационалистическая ориентация жанра в последующие десятилетия (конечно, в отдельных направлениях) создала объективные предпосылки для возникновения метода «музыкального конструктивизма» в современной прозе. И прежде всего этому способствовали усиливавшиеся политенденции художественного менталитета.

Интенсивное взаимодействие ранее изолированных культур, распространение новых философских и теософских учений, возрождение идеи синтеза искусств, сопровождавшееся стремительной эволюцией кинематографа и «режиссерского» театра, в совокупности укрепили значение музыки как, активного семантическое го и конструктивного компонента многопланового аудиовизуального и вербального целого, а музыкальность восприятия вошла в разряд архетипов современного художественного сознания, таких, например, как метафора и мифологичность.

Авторы интеллектуальных романов тридцатых, а затем второй половины пятидесятых годов развили найденные литературным экзистенциализмом приемы «вхождения в структуру образа» и психологизма на уровне психоанализа. Однако в содержательном, ком позиционном и коммуникативном аспектах они значительно расширили и усложнили монолог-медитацию вставными цитатами, краткими эссе-рассуждениями и как бы спонтанно возникающими интеллектуальными рефлексиями и ассоциациями героев. Включение инородных жанровых моделей и всевозможных цитат, аллюзий, гибкое взаимодействие повествования и медитации, пренебрежение событийной направленностью фабулы значительно изменили архитектоническую логику романа. Проза нового типа ассимилировала поэтические принципы, заимствованные у музыки, кинематографа, «театра представления», не избежав также влияния своеобразных методов познания реальности, предлагаемых современными направлениями философии, эстетики, искусствознания.

Полифонизация образного мышления в прозе «литературного модерна» и романного конструктивизма второй половины XX века выразилась в совмещении принципов действенно-конфликтной, медитативной и «монтажной» драматургии. В отличие от «полифонизма» романов Достоевского, контрапунктическое строение фабулы усложнилось моделированием нетрадиционных для художественной прозы принципов организации целого. Принципы полифонического развития, наличие в сюжете автономных в жанрово-смысловом плане «зон», приемы «монтажной» и «коллажной» драматургии со всевозможными модификациями хронотопа, медитация и варьирование, стилевые аллюзии и метафоры, импровизационность, присутствие игрового начала,— все это в совокупности обновило и сблизило поэтические системы литературы и аудиовизуальных искусств.

Три романа [16, 19, 32], о которых пойдет речь далее, несмотря на разделенность временем и социокультурными условиями их создания, объединяют исходные для читателя установки на восприятие скрытых или явных ассоциаций с логикой музыкальной композиции, акцентирование игровой первоосновы всех искусств — принципа Ludus, «Игры в ...», более или менее последовательное применение собственно музыкальных — полифонических, вариантно-вариационных, рондальных принципов развития идеи.

Роман английского писателя О. Хаксли «Контрапункт» (1928), в сравнении с двумя другими, своим названием точно соответствует фабульно-композиционной логике строения, основанной на контрапунктическом развитии нескольких сюжетных линий. Замысел автора заключался в параллельно сопоставляемом обыгрывании сходных ситуаций, оцениваемых с разных точек зрения. Подтекстом роман содержит ироническое высмеивание обывательской психологии послевоенного буржуазного общества, утратившего былые нравственные идеалы. Вопреки доле конструктивизма, Хаксли избегает опасности схематизации формы, поскольку не просто заимствует композиционные принципы многотемного музыкального развития, а в избранном им самим ракурсе выстраивает монтажный контрапункт «противостоящих сознаний» с внезапными «модуляциями», «стыковкой» контрастных эпизодов, «подголосочным» и «имитационным» варьированием главной идеи. Наряду с заявленной автором ориентацией на музыкальные закономерности, в архитектонике романа нельзя не заметить влияния формировавшейся в то время кинодраматургии9.

Как не имеющий аналогов эксперимент всестороннего «омузыкаливания» прозы, пример собственно музыкальности как особого рода поэтического мироощущения, облеченной в форму высокой словесности, представляется роман Г. Гессе «Игра в бисер» (1930-1942). Сакраментальный смысл этого сочинения поясняется во Введении, стилизованном под средневековый трактат.

Одной из высших целей мистифицируемой Игры в нем объявлено умение воспринимать и толковать музыку и все духовное достояние цивилизации на том уровне, которого достигло музыковедение к началу нынешнего столетия. В определенной степени «Игра в бисер» и есть оригинальное художественное исследование природы музыкальности как уникального свойства, именуемого «игрой мышления», нанизывающего на нить поэтических ассоциаций сокровища культуры. Одним из источников такого понимания единства культуры Гессе считал музыкознание и музыкальную эстетику, принципы которых следует распространить на всю сферу духовной деятельности человека. Автор подчеркивал обязательность владения не только навыками Игры, заключающей в себе два смысла: таинство утонченной духовности и веселость как модель поведения, выдумку, отказывающуюся от реальности, но также и таинством медитационной созерцательности. Игровое начало есть и в фабуле, и в композиции, но главное — язык образно-поэтической импровизации, рождающий свободные от очерченности форм мобильные «образы-идеи». Условия Игры запрещают субъективные ассоциации без их пояснения. В этом Гессе отходит от традиционности повествования к сказыванию. Истолкование собственных метафор и медитаций для него не самоцель, а метод поэтического выражения неких общих закономерностей творчества, в большей степени, по его мнению, содержащихся в музыке. Итогом изощренного соотнесения структур и формул, извлеченных из разных наук и искусств, должно стать постижение общего знаменателя и общего языка культуры.

Поэтика «игры в...», изначально присущая, согласно Шиллеру, всем видам искусства, в художественном творчестве XX века прежде всего опирается на принцип моделирования «чужих», в различной степени условных, стилей и жанров. В зависимости от индивидуального замысла она может иметь своим результатом любые эффекты воздействия: иронию, сатиру, акцентирование ирреальности изображаемого, его абстрагирование или «отстранение». Но в каждом случае символика названия, содержащего в себе элемент «Ludus» («Симфония в трех движениях» И. Стравинского, «Ludus Tonalis» П. Хиндемита, в музыке, например), обязательно имеет указатель «четвертой стены», направляющий восприятие на определенный контекст.

В романе аргентинского писателя Кортасара «Игра в классики» (1963) принцип алеаторики используется как главное средство реализации парадоксального по смелости и новизне замысла. Сюжет произведения представлен автором как сумма случайных совпадений поступков и событий, на которые наслаиваются воспоминания и впечатления героя. Подобно джазовой импровизации, логика изысканных и быстротечных ассоциаций организует в высшей степени мобильную структуру этого романа-«коллажа». Имитируемую и буквальную алеаторику в драматургии и композиции Кортасар сравнивает с «прорывом в иной порядок вещей», возникающий у музыканта в момент вдохновения. В этом отношении «Игра в классики» имеет много общего с «Пеной дней» Б. Виана, с сочинениями А. Карпентьера. Перспективой литературы второй половины XX века Кортасару видится путь от ортодоксального повествования к созданию поэтического образасобытий, стиранию различия между романом и поэзией. В поэтике его прозы — и это показательно для постмодернизма в целом,— метафора, цитата, аллюзия из любого художественного источника трактуется как критерий внутренней оценки образа и мотивации его действий. Коллаж разноликих иновключений — символов подтекстом выражает идею произведения, создает эффект как бы произвольного развития, подобному музыкальному движению.

Как такового повествования в «Игре в классики» нет, есть пуантилистическая вязь событий, лиц, рассуждений. Писатель предлагает три способа чтения романа: в нормальной последовательности, выборочно (только две первые части) и по «микроструктурам» — небольшим главам, помечая их определенную нумерацию. Кортасар не считает нужным пояснять свои ассоциации, оставляя за читателем право чтения так называемых «необязательных глав», содержащих ключ к зашифрованному философскому и лирическому подтексту.

Литература такого плана ориентирована на изменение сложившихся на протяжении столетий стереотипов восприятия. Нестандартность идеи, необычные условия «игровой ситуации» заставляют читателей почувство-вать себя соавторами творческого процесса, активизируют мысль и воображение. В этом условии эмоционального воздействия художественного слова видится еще одно из музыкальных качеств романа.

Культуру завершающегося века характеризует обращение к различным пластам духовного наследия цивилизации: произведение в равной мере соотносится с современным философским и эстетическим опытом и с традициями ушедших эпох. Эффект намеренной вторичности, реконструкции инородных знаковых систем, жанрово-стилевая многослойность определяют новый тип художественной структуры. В сознании творящей личности образное мышление совмещается с конкретно понятийным, присущим философии, искусствознанию, публицистике. Этот феномен «полилога» знаковых систем, определенный М. Хайдеггером как «поэтическое мышление», получил широкое истолкование в западной культурологии. Концепция «постмодернистской чувствительности» Хайдеггера сформировалась под влиянием вероучений Востока, в частности, дзэн-буддизма и даосизма. Провозглашая невозможность рационального постижения бытия, Хайдеггер склоняется к философии восточного интуитивизма, которому свойственно стремление к «невыразимому» и «неизреченному» познанию через медиативную созерцательность и метафорическое выражение. Теория и практика «поэтического мышления» выдвинули на первый план не столько мировоззрение, сколько мироощущение художника, моделируемую им эмоциональную и образно-ассоциативную реакцию человека на окружающую реальность. Конечно, можно оспаривать некоторые положения данной концепции, но бесспорным представляется утверждение о том, что современный художественный процесс осуществляется посредством активного взаимовлияния ранее автономных сфер творчества. Направленность на мобилизацию творческой фантазии читателя, зрителя, слушателя, тяготение к пластичности и «открытости» формы побуждает художников, особенно в условиях диктата средств массовой информации, искать иные методы эстетического воздействия, в том числе и через «искусство интонируемого смысла» (Б. Асафьев).

* * *

Стремительная эволюция игрового кино проходила не бесследно для культуры XX века. Кинематограф сконцентрировал назревающие тенденции современного художественного менталитета. Обострив до предела динамику образных контрастов, темпоритм действия, он ускорил «передислокацию» жанров и видов творчества. Массовая предназначенность кинопродукции способствовала тиражированию «типовых» сюжетных ситуаций, также и тех, где музыка наделялась активными композиционно-смысловыми функциями. Многократно отработанные киноприемы включения музыкальных элементов в игровой ряд вскоре закрепились в качестве стереотипов художественного мышления, что на определенном этапе имело прогрессивное значение для обновления драматургических принципов как литературы, театра, так и музыки («приемы» киномонтажа в театральных и симфонических сочинениях Шостаковича и Прокофьева).

Сегодня на фоне глобального изменения основ художественного мышления принципы музыкальной поэтики ассимилировались вне музыкальной сферы в качестве концептуальных установок метода и стиля. Убедительное подтверждение тому — творчество крупнейших писателей, драматургов, режиссеров. Однако данный процесс не следует рассматривать во временной дискретности выделенных этапов. В зависимости от индивидуальности отклика писателя на воздействие эстетического менталитета в настоящее время сохраняют значимость все три описанных типа музыкальности в литературном контексте.

Так же как, например, способность метафорического высказывания, музыкальность мышления не может быть связана с каким-либо одним уровнем художественной структуры. Музыкальность и метафоричность в литературе и искусстве XX века — явления одного порядка. Это не столько языковые, формальные, сколько универсальные образно-конструктивные категории. Сила воздействия метафоры и музыкальных символов заключена в преодолении противоречий рациональной логики мышления. Музыкальные включения, подобно поэтической метафоре, создают дополнительные, подтекстовые содержательные и композиционные связи, расширяют семантический и коммуникативный потенциал сложившихся знаковых систем. «Метафорический реализм» — удачно найденное Я. Платеком определение,— раскрывает сущность феномена музыкальности в творчестве многих поэтов и писателей, дает ключ к пониманию таких родственных явлений в культуре XX века, как, например, кинематограф Феллини, Пазолини, Тарковского, Иоселиани, проза Маркеса и Айтматова, музыка Шостаковича и Шнитке.

Универсальную значимость семантических и конструктивных возможностей музыки для литературы и искусства нынешнего столетия можно сравнить и с активностью обращения к мифологии. Интерес к семантике мифа в культуре XX века был вызван поисками «праэлементов», архетипов, унифицирующих взаимоотношения человека с окружающим миром и обществом. Отметим, что принципы мифопоэтического мышления и музыкального восприятия часто совмещаются в современных произведениях. Сплетение изображаемой художественной реальности с мифологией, активные функции образных метафор, в том числе и музыкальных, формируют особый тип психологического подтекста. Многопланово-ассоциативный «комментарий» дает возможность широкого поэтического соизмерения образов в параллельном сопоставлении поступков и ситуаций с аналогичными смысловыми моделями из мифологии, классической литературы, музыки. На этой основе в прозе Маркеса, Апдайка, Айтматова складывается метод метафорически-мифологического реализма, где мифологические и музыкальные символы используются в качестве универсальных семантических конструкций обновленного эпического повествования.

Основатель теории типологического структурализма К. Леви-Строс высказался об адекватном отражении бессознательных структур в мифологии и музыке. Он указывает, что миф «стоит между языком и музыкой, а, возможно, даже ближе к музыке, чем к языку» [21, 168]. Леви-Строс интерпретирует мифологию как своеобразную форму «логики», которой присущи конкретная чувственность и метафоричность. Этими нее качествами обладает музыка10. Аналогия между мифом и музыкой, по его мнению, заключается в том, что каяедый из них есть «машина для уничтожения времени», преодолевающая «необратимость непрерывного времени, дискретность структуры» и организующая психологическое время слушателя. «Миф — это язык, но язык, который работает на очень высоком уровне, если можно так выразиться, смысл отрывается от лингвистической основы, вокруг которой он начал создаваться» [21, 154]. Эта мысль, на наш взгляд, тоже в полной мере объясняет причины выдвижения закономерностей музыкального мышления на положение моделирующих принципов искусства XX века.

Из изложенных позиций усиление значимости музыкального начала в литературной поэтике следуем расценивать как одно из проявлений глобального процесса внедрения в языковые системы конкретно-понятийных искусств элементов беспредметно-чувственного выражения. В противовес рационально-логическому восприятию посредством слова, изображения, жеста, первостепенно ориентирующим сознание на интеллектуальную обработку художественной информации, семиотика музыкальной выразительности апеллирует к иррациональному, свободно ассоциативному постижению этического и эстетического смысла11.

Как видно из приведенных выше высказываний М. Бахтина и А. Швейцера, учеными определены причины и дан ответ на вопрос: почему литературные идеи и образы, выраженные «музыкально», оказываются в эмоциональном отношении более действенными? Включение приемов музыкального выражения, т. е. ассоциативно-эмоционального постижения содержания в аудиовизуальных художественных системах производит двойной эффект: усиливается внутренняя психологическая наполненность образов как «вещи в себе» и непосредственность эстетического сопереживания этих образов как «вещи для нас». Именно поэтому «музыкальность» мышления в литературе и искусстве XX века согласуется с универсалиями художественного менталитета и индивидуальностью стиля, поисками новых форм в разных видах творчества. Интонационно-процессуальная рельефность и напряженность образного движения, «обратимость» времени, в котором существует художественный мир произведения, отказ от психологической «замкнутости», качественной очерченности характеров — вот те критерии музыкальной поэтики, оказавшиеся необходимыми для современной прозы.

Постмодернизм как художественное явление еще не получил законченного убедительного истолкования ни в отечественном, ни в зарубежном искусствознании. По-видимому, не следует его рассматривать только как замкнутое направление в литературе или живописи, или каком-либо другом виде творчества. Возможно, это даже характеристика определенного исторического времени или же уровня художественного сознания, отражаемого в столь непохожих друг на друга концепциях, но родственных стремлением охватить в быстротечных субъективных ассоциациях все многоголосие мира. Скорее, постмодернизм — это особое состояние, переживаемое современной культурой в момент перехода от одной эпохи к другой.

В ракурсе интересующей нас темы эстетическая концепция постмодернизма обретает особую значимость, поскольку привела к новой координации во взаимодействиях основных видов, родов и жанров искусства и литературы. Именно литература постмодернизма (параллельные явления можно также наблюдать в живописи, театре, кинематографе второй трети XX века) придала интуитивным поискам и экспериментам предшественников общий методологический статус, укрепила принципы музыкального мышления в значении художественных универсалий менталитета.

За достаточно пространным определением «постмодернизм» следует ряд других, которые не исключают, а взаимодополняют, уточняют друг друга — «новое поэтическое мышление», «поэтический реализм», «ассоциативно-метафорическое оказывание», «мифологический реализм» и т. д. Любое из этих определений условно, но все-таки в их сопоставлении улавливается некий стабильный инвариант, принципы, характеризующие единый метод отношения современной личности (художника) к миру12. И тем интереснее отражение этого метода в прозе, в романе.

Историзация художественного сознания, «параллели» и «контрапункты», устанавливающие взаимосвязь художественного произведения со всем контекстом мировой культуры; «полифоничностъ» мышления, присутствующая как на фабульном, так и на композиционном и стилистическом уровнях художественной структуры; «принцип множественности», выражающийся в различных политенденциях (полижанровость, полистилистика, полиморфность образа и т. д.); знаковая природа образности, апеллирующая к семантике мифа, выразительности метафор и логике ассоциативной иносказательности, психологического подтекста; медитация как основа драматургии, совмещающая или заменяющая динамику действенности, конфликтного сопряжения образов,— эти универсалии художественной ментальности, названные в самом сжатом виде, содействовали выдвижению и закреплению принципов музыкального искусства в качестве общезначимых ориентиров в культуре XX века.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Музыка в лифте

    Документ
    ... хочу вернуться к музыке в лифте. Хотя сейчас вспоминаю другую музыку. Музыкуслов. Не наших. ... вы­могательстве денег в связи с гибелью Кузнецова, а уже на следую­щем собрании ... достоинством и скромностью ве­ла себя Ирина Владимировна в трудные часы до ...
  2. Музыка в лифте

    Документ
    ... хочу вернуться к музыке в лифте. Хотя сейчас вспоминаю другую музыку. Музыкуслов. Не наших. ... вы­могательстве денег в связи с гибелью Кузнецова, а уже на следую­щем собрании ... достоинством и скромностью ве­ла себя Ирина Владимировна в трудные часы до ...
  3. Тема: "Классическая музыка" форума "Культура и наука" (Страница: 6 из 6) Сообщен

    Документ
    ... Авторская программа Алексея Парина "И музыка, и слово" 18:00 Николай Николаевич Черепнин ... слушателей" Программа "Волшебство музыки". Автор и ведущая - Ирины Тушинцева Запись из зала ... Александр Рудин" Андрей и Дмитрий Кузнецовы 17:23 Иоганн Себастьян Бах ...
  4. Тема: "Классическая музыка" форума "Культура и наука" (Страница: 6 из 6) Сообщен

    Документ
    ... Авторская программа Алексея Парина "И музыка, и слово" 18:00 Николай Николаевич Черепнин ... слушателей" Программа "Волшебство музыки". Автор и ведущая - Ирины Тушинцева Запись из зала ... Александр Рудин" Андрей и Дмитрий Кузнецовы 17:23 Иоганн Себастьян Бах ...
  5. Ирина Ильинична Семашко 100 великих женщин 100 великих – 0 Аннотация

    Документ
    ... по довоенному быту, запечатлённая в музыке, соединилась с суровыми словами лейтенанта Максимова, и подхваченная Клавдией ... оказалось четверо — Валентина Пономарёва, Ирина Соловьёва, Татьяна Кузнецова и Жанна Еркина. Все красивые ...

Другие похожие документы..