textarchive.ru

Главная > Сборник статей

1

Смотреть полностью

Министерство образования и науки Российской Федерации

Государственное образовательное учреждение

высшего профессионального образования

«Челябинский государственный университет»

Общероссийская общественная организация

«Российская ассоциация лингвистов-когнитологов»

Слово, высказывание, текст
в когнитивном, прагматическом
и культурологическом аспектах

Сборник статей участников

IV международной научной конференции

25-26 апреля 2008 года

Челябинск

Том 2

Челябинск

2008

УДК 800(063)

ББК 81

С 48

Редакционная коллегия:

доктор филологических наук, профессор Л.А. Нефедова (отв. ред.)

кандидат филологических наук Е.Е. Аникин

кандидат филологических наук, доцент Г.Р. Власян

кандидат филологических наук, доцент О.Л. Заболотнева

кандидат филологических наук, доцент Е.В. Ньюнэйбер

кандидат филологических наук, доцент Н.С. Олизько

кандидат филологических наук, доцент И.В. Степанова

кандидат педагогических наук, доцент О.Н. Ярошенко

С48 Слово, высказывание, текст в когнитивном, прагматическом и культурологическом аспектах: сб. ст. участников IV междунар. науч. конф., 25-26 апр. 2008 г., Челябинск. Т. 2 / [редкол.: д.филол.н., проф. Л. А. Нефедова (отв. ред.) и др.] – Челябинск: ООО «Издательство РЕКПОЛ», 2008. – 608 с.

ISBN 978-5-87039-207-3

В сборнике представлены статьи российских и зарубежных ученых, принявших участие в IV международной научной конференции, посвященной актуальным проблемам, связанным с взаимоотношением языка, культуры и общества. В трех томах сборника освещаются общетеоретические вопросы фундаментальных и прикладных проблем языкознания, перевода и методики преподавания иностранных языков, рассматриваются способы отражения языковой картины мира в когнитивном, прагматическом и культурологическом аспектах.

Издание адресовано специалистам в области лингвистики, аспирантам и студентам лингвистических и филологических факультетов высших учебных заведений.

Печатается по решению редакционно-издательского совета

Челябинского государственного университета.

Сборник издается в авторской редакции

УДК 800(063)

ББК 81

ISBN 978-5-87039-207-3

© ГОУ ВПО «Чел ГУ», 2008

© ООО «Издательство Рекпол», 2008

Языковая картина мира
и взаимодействие культур

Е.В. Алтабаева

Мичуринск, Россия

КОНЦЕПТ ЖЕЛАНИЕ: КОГНИТИВНЫЕ ОСНОВАНИЯ

И КОНЦЕПТУАЛЬНЫЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

Концепт ЖЕЛАНИЕ представляет собой один из важнейших концептов русского языкового сознания и в основе своей содержит элементарный смысл, формирующий, в числе прочих, фундамент нашей языковой лично­сти. Решение вопроса о месте и роли концепта ЖЕЛАНИЕ в национальной языковой картине мира оказывается непосредственно связанным с ментальной и языковой природой этого феномена, а также с необходимостью определения лингвисти­ческой сущности той категории, основу которой он составляет, – категории желательности-оптативности Алтабаева 2002. Специфика понятийного содержания этой категории и способов ее языковой репрезентации определяется, безусловно, когнитивными основаниями концепта желание и его концептуальными характеристиками.

Антропоцентрический подход к языку выдвинул на первый план роль субъекта речевой деятельности. Антропоцентричностьявляется одной из важнейших характеристик концепта желание: если индивидуум испытывает какие-либо желания, то это происходит в строгом соответствии с той системой ценностей, которой он руководствуется. Поэтому в зависимости от того, как человек выстраивает собственную, личностно ориентированную систему ценностей и целеустановок, он формирует и формулирует свои желания. Безусловно, здесь важно различать содержательный и формальный планы данного явления, а именно: что желает индивидуум и как, какими средствами он выражает свое желание. Вследствие этого одной из главных задач современной теории оптативности является установление закономерностей соотношения содержания желания и его языкового выражения или, иными словами, взаимосвязи и взаимозависимости обобщенного представления языковых и неязыковых знаний в структуре концепта желание, с одной стороны, и различных языковых интерпретаций содержания этого концепта, с другой. Тем самым возникает необходимость выявления и описания когнитивных оснований концепта желание и его концептуальных характеристик.

При анализе концептуальной стороны желания следует разграничивать несколько понятий: 1) вербализованное (или невербализованное) желание как потребность для мотивации какой-либо деятельности (психолингвистический аспект); 2) желание как осознанная потребность осуществить какой–либо акт коммуникации (коммуникативный аспект); 3) желание как элементарное, базовое понятие категориальной ситуации оптативности (функционально-семантический аспект); 4) желание как основное содержание желательной модальности (структурно-семантический аспект). При когнитивно-дискурсивном подходе важно учитывать все эти стороны концепта, причем не изолированно, а в их тесном взаимодействии, в частности, при анализе семантических интерпретаций оптативной ситуации Алтабаева 2002, производимых говорящим в процессе его мыслительной деятельности. Эти интерпретации вкупе с коммуникативной задачей говорящего определяют функциональный статус реализованного высказывания и особенности языкового представления желательности как особого мыслительного содержания.

Проекция желаний в языковую действительность осуществляется говорящим субъектом, который чаще всего сам и выступает в качестве субъекта желания. Он использует различные способы экспликации концепта в своей речевой деятельности, выражая отношение к тем или иным явлениям и предметам в плане их желательности для себя. Безусловно, в содержании концепта синтезируется информация разных типов, поэтому оказываются возможными и самые разнообразные семантические интерпретации ситуации желания с соответствующим спектром их репрезентации – от развернутых эксплицитных предложений до имплицитных форм высказывания и неартикулируемых знаков Балли 1955: 48-53.

При рассмотрении особенностей концепта желание обращает на себя внимание приоритет таких его сущностных свойств, которые имеют характер концептуальных признаков.

Это такие признаки, как: отвлеченность содержания концепта; наличие гедонистической оценки; субъективность концепта в той его части, которая связана с выбором желаемого предмета; потенциальность желаемой ситуации; адресованность желания при отсутствии реального или потенциального исполнителя. Присутствие выделенных признаков во всех, без исключения, репрезентациях концепта, свидетельствует об их приоритетной значимости в иерархии концептуальных оснований желания и о четких системных основаниях для выделения данного концепта.

Так, специфическими чертами концепта желание являются, во-первых, его сугубо обобщенный, абстрактный характер и, во-вторых, то, что конкретизацию он получает через предмет желания, занимающий определенное место в системе отношений объективного мира.

Очевидно, что желается преимущественно то, чего не имеет данный конкретный субъект, но то, что существует вокруг нас. Даже желая то, что есть только в нашем воображении, мы соотносим желаемое с какими-то объективными реалиями. В концепте сочетаются источник наших желаний – внешний материальный мир во всех его проявлениях, мир «не – Я», с одной стороны, и мыслительная сфера – сфера желаний как принадлежность внутреннего мира индивидуума, мира «Я», часть его личностной системы ценностей и целеустановок, с другой стороны. Вербализация желания, снабженная системой регуляторов прагматического плана, возникает как бы на стыке этих двух миров, связывает их воедино, одновременно символизирует мир «Я» и обозначает мир «не – Я», осуществляет перевод содержания концепта в область речевой коммуникации и языкового знака.

При этом следует учитывать, что «неоднородность организации и содержания разных типов концептов, а также многообразие способов их репрезентации в сознании человека отражает неоднородный характер предметов и явлений окружающего мира» Болдырев 2001: 42. Какими средствами языка будет представлен концепт в каждом конкретном случае, зависит от тех микроконцептов, которые отвечают за способ презентации соответствующих понятийных областей желательности (например, лексический или грамматический способы).

Желания, как известно, традиционно признаются одним из видов оценки, причем желаемое оценивается не иначе, как позитивное для субъекта с его точки зрения (мы не касаемся здесь вопроса об истинности/ложности этой позитивной оценки и отмечаем лишь ее субъективность). Это дает возможность говорить о концептуальном признаке гедонистической оценочности Арутюнова 1999: 192.

Признак субъективности весьма актуален для исследуемого концепта. Действительно, человек хочет, как правило, того, на что сориентирована его система ценностей, а это явление сугубо индивидуальное, хотя в значительной степени определяется законами общественного устройства. Степень субъективности желаний, как и ценностных ориентаций в целом, может быть неограниченной. Из множества объектов реальной (или в ряде случаев ирреальной) действительности субъект выбирает некий объект, который представляет в виде предмета желания.

В силу того, что субъект желает того, что не имеет места в настоящий момент, и к тому же не всегда известно, возможно или невозможно осуществление желаемого, именно потенциальность, а не ирреальность желания выделяется нами как его ведущий концептуальный признак.

Признак адресованности подразумевает, что осознанное и осмысленное желание обычно либо сообщается адресату (но не как исполнителю, а, прежде всего как собеседнику), либо фиксируется в памяти субъекта, тогда речь идет о самоадресации желания. Несомненно, что формирующееся желание определенным образом воздействует на субъекта, который, во исполнение желаемого, может воздействовать на других лиц вербальными и невербальными средствами. Поэтому желание всегда мыслится адресованным участнику/ неучастнику ситуации, в том числе и самому себе – в аутореферентных высказываниях: В государстве ромашек, у края, Где ручей задыхаясь поет, Пролежал бы всю ночь до утра я, Запрокинув лицо в небосвод (А. Жигулин).

При адресованности 2-му лицу желание приобретает признак «каузированность»: - Ах, если бы ты уехал отсюда! (А.П. Чехов). В случае адресованности неличному субъекту желание не зависит от воли говорящего, поскольку направлено на событие, неконтролируемое автором высказывания, и адресуется собеседнику как выражение собственного эмоционально-психологического состояния: «О, хотя бы еще одно заседание относительно искоренения всех заседаний!» (В. Маяковский).

Все эти параметры в отдельности или вместе взятые детерминируют способы материального воплощения концепта желание в языке. Вот почему крайне важно установить участие значимых единиц различных уровней языковой системы в передаче желательности, а также их соотношение и взаимодействие в конкретном высказывании, в тексте, выяснить механизм взаимодействия элементов оптативной ситуации со средствами ее представления.

Итак, определение места, роли и структуры концепта ЖЕЛАНИЕ объективно базируется на выявлении и изучении специфических концептуальных признаков желания, характерных для языкового сознания.

Список литературы

  1. Алтабаева, Е.В. Категория оптативности в современном русском языке

Текст / Е.В. Алтабаева. – М.: МГОУ, 2002. –230 с.

  1. Арутюнова, Н.Д. Язык и мир человека Текст / Н.Д. Арутюнова. – М.: Языки славянской культуры, 1999. - 895 с.

  2. Балли, Ш. Общая лингвистика и вопросы французского языка Текст / Ш. Балли. – М.: Изд-во иностр. лит., 1955. 416 с.

  3. Болдырев, Н.Н. Когнитивная семантика Текст: курс лекций по английской филологии / Н.Н. Болдырев. – Тамбов: Изд-во ТГУ им. Державина, 2001. - 123 с.

Алюшева Ю.Р.

Владивосток, Россия

ЯЗЫКОВАЯ КАРТИНА МИРА И ХУДОЖЕСТВЕННЫЙ МИР ЛИТЕРАТУРНОГО ПРОИЗВЕДЕНИЯ

(диалог культур в ранней прозе Н.В. Гоголя)

Исследовательское пространство, очерченное когнитивным подходом к языку в филологии ХХ века, открывает все новые возможности постановки и решения научных проблем – не только в лингвистике, но и в литературоведении. Так, например, представления о языковой картине мира могут существенно дополнить инструментарий анализа художественного текста. Конечно же, в рамках анализа отдельного произведения следует говорить не столько обо всей картине мира, сформированной языком, сколько о ее репрезентации в данном тексте. Это уточнение необходимо, так как авторский художественный текст будет проявлять и общие черты языковой картины мира нации и эпохи, которой автор принадлежит и особые черты – в преломлении именно авторской языковой картины мира (к тому же, проявленной в данном произведении не полностью, а лишь частично по сравнению со всем текстовым наследием автора). Таким образом, с точки зрения нашей практической литературоведческой задачи, мы должны сузить понятие языковой картины мира до картины мира смоделированной языком конкретного произведения. Цель данной работы – обоснование целесообразности использования знаний о языковой картине мира в литературоведческом анализе и применение этих знаний в исследовании культурных оппозиций в ранней прозе Н.В. Гоголя.

Попробуем сначала определить место предложенной нами категории «языковая картина мира» в структуре анализа художественного текста.

В филологии принято отношение к литературному произведению как к формально-содержательному явлению. Поэтому научный анализ художественного произведения предполагает подробное исследование его формы, поэтики текста, с точки зрения реализации заложенного в ней содержания (суждений или оценок автора). Классическая схема литературоведческого анализа текста тогда выглядит следующим образом: Содержание литературного произведения: тема (действительность, в которой воплотится проблема и идея), проблема (вопрос, поставленный автором), идея (авторская точка зрения на разрешение этого вопроса, вариант ответа).

«Пространство формы» литературного произведения можнонесколько структурировать. Можно сказать, что содержание произведения (комплекс абстрактных идей автора) закодировано в художественных образах, которые материализованы с помощью средств языка. То есть, нужно говорить о двух уровня поэтики (формы) текста – словесном и образном (для поэтического произведения также очень важен и звуковой уровень).

Образный уровень формы организован как текстовая модель мира, отражение мира реального в преломлении авторской задачи. Основные элементы этого мира для прозаического произведения: люди (система образов), предметы (вещный мир), события (сюжет и композиция как его авторская репрезентация), пространственно-временные законы (хронотоп произведения). То есть, художественные образы произведения систематизированы в его художественном мире.

Словесный уровень формы (особенности лексики, синтаксиса, морфологии) реализуется в системе изобразительно-выразительных средств языка, использованных в данном тексте. В прозаическом тексте особенно важен лексический фон, как в авторской речи, так и в стилизованной речи персонажей. Это тропы (особенно эпитеты, определяющие пафос текста), словарный состав (заимствованные слова, устаревшие слова как способ стилизации, диалектизмы как средство создания национального колорита), игра функциональных стилей (просторечие и официально-деловая лексика в речи персонажей как средство их характеристики).

Если исследовать эти элементы формы не только дробно, с точки зрения их прямых художественных функций, но и системно – как элементы языковой картины мира, представленной в данном произведении, открываются их дополнительные функциональные значения. Например, в речи персонажей «Вечеров на хуторе близ Диканьки» Н.В. Гоголя очень много фразеологизмов «членовредительного» значения («Чтоб ты подавился, негодный бурлак!»; «Заседатель…отвел для ярмарки проклятое место, на котором, хоть тресни, ни зерна не спустишь»; «Я скорее тресну, чем допущу до этого!»; «Чтоб твоего отца горшком в голову стукнуло!» [1;17]. Есть и еще одна смежная группа фразеологизмов – связанные с заклятьем, призыванием нечистой силы: «Чтоб ему на том свете черт бороду обжег!»; «Черт меня возьми вместе с тобою, если я видел на веку своем, чтобы парубок духом вытянул полкварты…»; «Враг меня возьми, если мне, голубко, не представилась твоя рожа барабаном…» [1;22]. Фразеологизмы, употребленные автором для передачи эмоционального состояния героев, выражают более древнее, славянское народное мировоззрение с его верой в магическую силу слова, в постоянное присутствие в мире людей нечистой силы, в проклятие, причем не только врага, но и его родственников (остаток культа предков, культа рода). Это наследие архаической языческой картины мира.

Понятие о языковой картине мира позволяет ближе подойти к решению одного из вечных вопросов литературоведения – о соотношении личного (авторского) и надличностного знания в тексте литературного произведения. Анализ изобразительно-выразительных средств художественного текста с точки зрения их системной связанности (в аспекте языковой картины мира, представленной в тексте) открывает более глубокий уровень проникновения в содержание текста. В то содержание, которое кодируется не автором (как идея закодирована в художественных образах), а закреплено в языке в качестве «единой системы взглядов» нации, некой «коллективной философии» носителей языка [2;65]. Таким образом, мы предлагаем вводить репрезентацию языковой картины мира в тексте как дополнительную категорию литературоведческого анализа, более внутренний и более материальный уровень формальной организации художественного текста по сравнению с категорией художественного мира. В некоторых литературных произведениях выход на этот уровень анализа не просто желателен, а даже необходим для постижения содержания. Особенно это касается авторских произведений, основанных на фольклорных текстах (легендах, быличках, бродячих сюжетах) или построенных по законам народного мифологического сознания. В процессе литературной обработки, переосмысления фольклорного материала, содержание такого текста приобретает авторские, личностные аспекты. Но основное содержание его текста зашифровано еще до автора, это не столько как авторский комплекс идей, сколько как некое знание, являющееся частью народного опыта.

Продуктивный метод исследования такого текста, на наш взгляд, - реконструкция через язык, поэтику произведения модели народного (языческого, мифологического) мировоззрения (комплекса устойчивых представлений о мире и человеке, нравственно-этических норм, иерархии ценностей и т.д.). Нам кажется, в частности, что поиск и выделение элементов нравственно-философского славянского опыта через анализ языковой картины мира – ключ к ранним текстам Н.В. Гоголя.

Интересная особенность первых сборников Н.В. Гоголя («Вечера на хуторе близ Диканьки» и некоторых повестей сборника «Миргород») – поликультурность, проявляющаяся именно на уровне языковых единиц. Анализ выбора языковых средств этих текстов позволяет выделить три культурные оппозиции. Социально-культурная опозицияпроявляется в противопоставлении мира простого народа миру дворянскому (панскому), формулируется как противопоставление крестьянского аристократическому: «нашему брату, хуторянину, высунуть нос из своего захолустья в большой светбатюшки мои! Это все равно как, случается, иногда зайдешь в покои великого пана: все обступят тебя и пойдут дурачить»; «Мне легче два раза в год съездить в Миргород... чем показаться в этот великий свет»; «это у нас вечерницы! Они, изволите видеть, они похожи на ваши балы….» и неграмотного образованному (гротескно – образованный панич из рассказчиков пасечника и школьник, «учившийся у какого-то дьяка грамоте», который «стал таким латыньщиком, что позабыл даже наш язык православный... Все слова сворачивает на ус. Лопата у него лопатус, баба – бабус»). Вторая оппозиция – национально-культурная, реализуется сложном единстве: тематика текста украинская, в нем много украинизмов (ятка, перекупка, сулея), в предисловии рассказчик даже приводит словарь непонятных читателю слов, но сам язык произведения – русский. Открыто оппозиция «русское-украинское» видна в словоупотреблении («москаль»), в гротескном переходе персонажей с одного языка на другой, когда этого требует коммуникативная ситуация (кузнец и казаки во дворце императрицы): «Як же, мамо! ведь человеку, сама знаешь, без жинки нельзя жить» [1;138]; «…сказал, приосанясь, запорожец, желая показать, что он может говорить и по-русски, што балшой город?» [1;134]. Третья оппозиция – религиозно культурная реализуется в сложном синтезе в тексте народного, внешне христианского, но в глубине еще языческого, суеверного мировоззрения (засилье нечисти в художественном мире, посещение церкви, но постоянное «чертыхание» персонажей) и авторской, христианской системы представлений о мире. Интересно, что все три основные оппозиции смежны: пространственно-социальное противопоставление:

Наше Ваше

Хутор, захолустье Большой свет/ великий свет/Петербург

Маленькое пространство, замкнутое большое пространство

Мужики, девки, вечерницы Знать, императрица, читатели, балы

украинское национально-культурное: → русское

Простой люд, ← собственно культурное: → образованные персонажи

неграмотный, но смекалистый просвещенное сознание

(кузнец Вакула, Фома Григорьевич) (Потемкин, Екатерина, Фонвизин)

Суеверное, языческое ←религиозно-культурное → авторское, христианское сознание.

Итак, частичный анализ языковой картины мира, реализованной в текстах Гоголя приводит нас к выявлению трех смежных культурных оппозиций, скрытых, но проявляющихся в лексике. Сложно сделать вывод о причине такого диалога культур в тексте. Было ли это неизбежным «смешением языков» украинца, пишущего для русской публики в поликультурной ситуации первой трети XIX века (открытие европейской литературы, науки, засилье галлицизмов, «дворянский жаргон», разрушение традиционного мифологического мировоззрения даже в народной среде ит.д.). Или это не вынужденное двуязычие, а непринужденное жонглирование культурами в свободной стихии юмора? А может быть, и часть авторской задачи, бессознательное стремление найти ответы на вечные вопросы о этических законах, системах ценностей, духовной опоре и нормах поведения) в багажах самых разных культур: в родственных славянских национальных (русской и украинской) системах нравственных взглядов, в простонародных, интуитивных и аристократических, ученых кодах поведения, на стыке языческой и христианской концепций мира и человека.

Список литературы

  1. Гоголь, Н.В. Вечера на хуторе близ Диканьки. Миргород [Текст]/ Н.В. Гоголь. – М.:АСТ, 2005.

  2. Маслова, В.А. Лингвокультурология [Текст]/ В.А. Маслова. – М.: Академия, 2001.

  3. Рыбаков, Б.А. Язычество древних славян [Текст]/ Б.А. Рыбаков. – М.: Наука, 1994.

Е.А.Анисимова, К.В.Вербова

Гродно, Беларусь

СОДЕРЖАНИЕ ПРЕДСТАВЛЕНИЙ СТУДЕНТОВ

О СВОЕМ И ЧУЖОМ ЭТНОСЕ

Стереотипные представления о своем/чужом этносе находят свое эксплицитное или имплицитное воплощение в языке. Изучение лексических значений в характеристиках, отражающих образ себя и другого, представляется важным как для выявления механизмов языка, так и для уточнения представлений о фрагменте языковой картины мира, особенно при совместном проживании нескольких наций.

Материалом исследования выступили вербализованные ассоциации, полученные в ходе направленного ассоциативного эксперимента. В эксперименте участвовало 162 студента ГрГУ (Гродно) и БГУ(Минск) – белорусы, русские и поляки. Всего получено 2410 релевантных реакций-прилагательных на слова-стимулы «белорус», «русский», «поляк». На первом этапе исследования вербальные ассоциаты были объединены в ряды синонимов и квазисинонимов, а затем (по общекатегориальному признаку) – в лексико-семантические группы (ЛСГ). Состав каждой ЛСГ был подвергнут количественно-качественному анализу, в результате которого определены ядерные и периферийные зоны, выявлены семантические связи между лексемами внутри групп и отдельными ЛСГ, обнаружены скрытые коннотации слов-характеристик. Для синтезирования ведущих признаков стереотипа каждой этнической группы использовалась контентно-аналитическая процедура, предложенная И.М.Кобозевой [Кобозева. 1995:102.], заключающаяся в выделении единого дескриптора из рядов синонимов и квазисинонимов. В результате установления семантических связей между полученными дескрипторами различных ЛСГ определялась обобщенная характеристика – ядерная часть исследуемых этностереотипов.

Полученные данные позволили составить достаточно согласованные стереотипные портреты типичных представителей исследуемых национальных групп. Особенно отчетливо тенденция согласованности стереотипных представлений обнаруживается в содержании автостереотипов, создающих благополучный образ собственной национальной группы.

При подборе дескрипторов к автостереотипу белоруса определяющими и интегрирующими стали многочисленные синонимы и квазисинонимы доминанты добрый; далее по убывающей дескрипторы: трудолюбивый,толерантный, веселый, самоуглубленно-спокойный. Определяя смысловую доминанту дескрипторов добрый и толерантный, отражающих отношение к другим людям, выделили стержневое характерологическое свойство – хороший, нравственный, которое объединяет большую часть полученных реакций и выступает как мотивирующие для других характеристик.

В автостереотипе русских студентов доминирующее положительное отношение к другому человеку представлено дескриптором душевно-гостеприимный. Положительные характеристики русских по отношению к труду незначительны. Отличительной особенностью автостереотипных представлений русских студентов является наличие целого ряда лексем с семантикой исключительности (великий, сильный, непобедимый). Обобщение частотных сем в слова-дескрипторы позволило составить следующий портрет русского: душевно-гостеприимный, сильный духом, неунывающий, способный трудиться, хотя часто ленивый.

Для автостереотипа поляка также характерно преобладание дескриптора добрый. Большинство прилагательных имеет сему со значением эмоционального отношения к другим людям: сочувствие, сопереживание. Особо выделяется ЛСГ, характеризующая образовательно-культурный облик поляка. Следующей по количеству компонентов является ЛСГ слов, характеризующих отношение к себе с дескриптором гордый. В ЛСГ, определяющей отношение к труду, доминирует характеристика предприимчивость. Только студенты-поляки выделили у представителей своей национальности ряд характеристик, мотивирующих деятельность: стремится к лучшей жизни, думающийо будущем, целеустремленный. Объединив дескрипторы основных ЛСГ, можно предложить следующий обобщенный образ поляка в автостереотипных представлениях: добрый, гордый, образованный, предприимчивый.

Создавая в целом положительный образ собственной национальной группы, студенты в отдельных случаях проявляли критичность к определенным качествам своей национальной группы. Среди негативных коммуникативных качеств своей нации студенты-белорусы отмечают: невежливый, равнодушный, агрессивный; поляки выделяют такие характеристики как нудный, злой, суетливый, скрытный, скупой, жадный. Русские студенты наиболее негативно оценивают отношение представителей своей национальности к труду, отмечая лень как самую распространенную черту.

Критичностью и пристрастностью, которая проявляется в выявлении отрицательных черт у представителей других национальностей и в увеличении полярных характеристик по одному и тому же признаку, характеризуется содержание гетеростереотипов.

В гетерохарактеристиках русских студентов последовательность выделенных дескрипторов, определяющих белоруса, выглядит следующим образом: добрыйтерпеливый, спокойный, трудолюбивый, простодушный. Обращает на себя внимание дополнительная коннотация в оценке содержания выделенных дескрипторов: терпеливый ((все терпящий, зависимый, затюканный, угнетенный), спокойный (тихий, незаметный, скромный, пассивный, нерешительный, боязливый), трудолюбивый (усердный, работящий, исполнительный, экономный, бережливый), простодушный, (простой, доверчивый). Особенно отчетливо дополнительные смыслы проявляются в результате лексической декомпозиции выделенных слов-дескрипторов, обнаруживая общие для них семы, связанные со смысловой доминантой: принимающий все, примирившийся с существующим. Так, терпеливый свидетельствует о безропотном перенесении чего-то нежелательного. Свойство, стоящее за дескриптором простодушный, выводится из свойства бесхитростно-простодушный, наивно-доверчивый, характеристика спокойный (ведущий себятихо, не беспокоящий) – из свойства принимающий все, примирившийся с существующим. Выделенный интегральный компонент имеет явное количественное преимущество и может рассматриваться как основной признак исследуемого стереотипного представления о белорусе, имеющий мотивирующее значение для других характеристик.

Содержание и последовательность расположения дескрипторов в гетерохарактеристиках типичного белоруса, данных студентами-поляками, выглядит следующим образом: добрый, нерешительный, трудолюбивый, бедный, несчастный, веселый. Представляется возможным установить причинно-следственную смысловую доминанту для дескрипторов терпеливый и бедныйничего не делающий для того, чтобы жить лучше. И хотя эта оценочная тенденция не имеет ярко выраженной отрицательной коннотации и не доминирует количественно, она все же создает некоторое когнитивное несоответствие в восприятии белоруса поляками: добрый, трудолюбивый, но социально пассивный. В качестве обобщающей характеристики данных геторостереотипов можно предложить следующую: белорусы добры, но терпеливы и бездейственны, а потому – бедны и несчастны.

В представлениях студентов-белорусов о типичном русском доминируют характеристики, выражающие отношение к другому человеку. В силу преобладания положительной оценки для данного блока выбран дескриптор – гостеприимно-дружелюбный. Синонимический ряд с доминантой энергичный (активный, сильный, целеустремленный) имеет пересечения с отрицательно коннотированными прилагательными: безрассудный, буйный, задиристый. Дескрипторы этих ЛСГ могут быть представлены как жизнерадостный, рискованный, энергичный. Отношение к труду русских в гетеростереотипах белорусских студентов представлено оксюмороном трудолюбиво-ленивый; интеллектуальные качества – характеристиками умный, мудрый, философствующий. Группу пристрастий составляет традиционное определение пьющий. Обобщенный портрет русского глазами белорусских студентов выглядит следующим образом: гостеприимно-дружелюбный, жизнерадостный, рискованно-энергичный, трудолюбиво-ленивый, умный, но пьющий.

Студенты-поляки выделяют прежде всего эмоциональные и коммуникативные качества типичного русского. Дескрипторы этих ЛСГ гостеприимный, веселый, спонтанный. Указанные характеристики дополняются дескриптором настойчивый.

В представлениях белорусских студентов о поляках наибольшую наполняемость имеет ЛСГ личностных характеристик, в которых преобладают прилагательные с дифференциальной семой – «выгода для себя, расчет». Семантическая доминанта – расчетливый. Названная доминанта имеет семантические пересечения с ЛСГ характеристик интеллекта: хитрый, умный, рациональный, находчивый. Смысловой центр ЛСГ рефлексивных качеств представлен дескриптором гордо-надменный. В ЛСГ, характеризующей отношение поляка к другим людям, имеются слова не только с положительной, но и с отрицательной коннотацией, что позволяет выделить дескриптор вежливо-недоброжелательный. ЛСГ, содержащая прилагательные-характеристики культурного облика поляка, не имеет аналогов при характеристике других этносов: культурный, утонченный, элегантный, европейский, аристократичный. Дескриптор – культурный. Стереотипное представление белорусских студентов о поляке содержитинтегральные компоненты: расчетливый, гордо-надменный, вежливо-недоброжелательный, культурный.

В стереотипных представлениях русских студентов о поляках доминирует характеризующая отношение поляков к другим людям ЛСГ с преобладанием характеристик «вежливый, соблюдающий правила приличия». В отрицательных характеристиках доминирует значение «ненадежный». Характеристики ЛСГ представлены дескриптором высокомерный. ЛСГ слов с характеристиками по труду представлены дескриптором деловито-изворотливый. Дескрипторы стереотипных представлений русских студентов о поляках: вежливый, высокомерный, деловито-изворотливый.

Проведенный анализ показывает множественные пересечения и совпадения содержания авто- и гетерохарактеристик, составляющих содержание стереотипов белорусов, русских и поляков, что свидетельствует об истинности составленных представлений. Национальный стереотип отражает объективную реальность взаимодействия между белорусами, русскими и поляками, а главное, отношения между ними.

Список литературы

1. Кобозева, И.М. Немец, англичанин, француз и русский: выявление стереотипов национальных характеров через анализ коннотаций этнонимов [Текст] / И.М. Кобозева // Вестник Московского университета. Сер. Филология. – 1995. - № 3. - С. 102–116.

Л.В. Антонова

Стерлитамак, Россия

ИССЛЕДОВАТЕЛЬСКИЙ ПОТЕНЦИАЛ КОНЦЕПТА

Проблема изучения культурного пространства того или иного лингвокультурного сообщества (ЛКС) сквозь призму языка относится к сфере актуальной проблематики. Нами была предпринята попытка интерпретации содержания языковых категорий в рамках когнитивного и лингвокультурологического (ЛК) подходов, так как концептуальный статус того или иного явления позволяет понять, как происходит его осмысление в сознании носителя языка. Когнитивная наука, поставив вопрос о категоризации познавательной деятельности человека, выбрала в качестве основной единицы исследований понятие «концепт», не отказываясь при этом от понятия «категория».

Лингвокультурный концепт выступает той структурой сознания, в которой фиксируются ценности ЛКС. С этой целью был проведен ЛК анализ категории модальности возможности с применением когнитивного инструментария, позволяющего «дешифровать информацию культурологического плана, отражающую этнокультурную специфику языковых единиц» [Иванова 2004: 131]. В качестве методологической основы исследования был выбран антропологический принцип, который позволит теоретически связать разнообразные моменты бытия языка, которые при других подходах изучались изолированно или вообще исключались из области научного рассмотрения. Как известно, направление исследования от языка к культуре требует глубокого анализа языкового материала, относящегося к различным стратумам языковой системы, а также изучение экстралингвистических параметров с тем, чтобы составить выводы относительно языкового и речевого менталитета носителей данного языка [Иванова 2004: 63]. В основу предпринятого исследования положена гипотеза о том, что выражаемая разноуровневыми языковыми единицами категория ВОЗМОЖНОСТЬ является лингвокультурным концептом и, соответственно, имеет понятийные, ценностные и образные характеристики, что предполагает ее лингво-культурную специфику.

Категория понимается нами как рубрика опыта, обобщенного в ходе познавательной деятельности человека, образуемая путем группировки признаков, соотносимых с принадлежащими ей объектами. Представляется, что категория тесно связана с образованием концепта, который возникает в процессе построения информации в виде пучка признаков как реального, так и воображаемого мира и соответствует «идеальному объекту категории». Концепт способен «представлять в обобщенном виде познанные человеком явления и свойства окружающей действительности и обеспечивать потребность речемыслительного процесса» [Гафарова, Кильдибекова 1998: 29; Телия 1996; Шафиков 2004: 13]. В когнитивном плане концепт представляет собой индивидуально-личностные смысловые образования, замещающие соответствующие значения, объективно закрепленные в коллективном сознании и зафиксированные в авторитетных источниках [Фрумкина 1991]. Концепт, вербализуя свой содержательный потенциал, получает специальные языковые средства своей фиксации, которые вместе взятые образуют семантическую категорию. От того, какие единицы входят в данную категорию, зависит тип когнитивного моделирования языковой категории. С точки зрения когнитивной науки когнитивные модели являются основанием языковых категорий. Так, по результатам исследования, выражаемая лексико-грамматическими средствами современного английского языка, ВОЗМОЖНОСТЬ – это кластерная категория, т.е. сложное пересечение нескольких подкатегорий: POSSIBILITY,OPPORTUNITY,LIKELIHOOD, CHANCE,воспринимаемые как варианты центрального понятия и являющиеся конвенциональными для данного сообщества. Центральный случай, ядро исследуемой категории, объективируется лексемой possible.

Термин «концепт ВОЗМОЖНОСТЬ» представляется целесообразным ввести в связи с широкой языковой развернутостью одноименной категории ВОЗМОЖНОСТЬ, что предполагает ее дальнейшую концептуализацию для носителей языка. Закрепление за возможностью концептуального статуса позволяет увидеть и понять нечто большее, чем то, что принадлежит понятию возможность, так как концепт «предполагает культурный фон, «культурологическую подоплеку», которую бывает сложно вычленить из семантической структуры» [Иванова 2004: 92], а оперирование категорией понятия в классическом, «безобразном» представлении оказывается явно недостаточным [Бабушкин 1996: 12].

По результатам исследования в английском языке категория модальности возможности представлена развернуто, являясь «отразителем» таких доминант, как активность субъекта, стремление контролировать судьбу, относительная контролируемость чувств, некатегоричность моральных суждений. Исследование показало, что лингвокультурологический анализ детализирует и обогащает традиционное лингвистическое описание изучаемого объекта, позволяя найти корреляции между ценностями лингвокультурного сообщества и языковыми единицами, реализующими данный концепт.

Список литературы

  1. Бабушкин, А.П. Типы концептов в лексико-фразеологической семантике языка [Текст] / А.П. Бабушкин. - Воронеж: Изд-во Воронеж. гос. ун-та, 1996. – 104 с.

  2. Гафарова, Г.В., Кильдибекова, Т.А. Когнитивные аспекты лексической системы языка [Текст] / Г.В.Гафарова, Т.А. Кильдибекова. - Уфа, Изд-во Башкирск. ун-та, 1998. – 182 с.

  3. Иванова, С.В. Лингвокультурология и лингвокогнитология: сопряжение парадигм [Текст] / С.В.Иванова: Учебное пособие. – Уфа: РИО БашГУ, 2004. – 152 с.

  4. Телия, В.Н. Русская фразеология. Семантический и лингвокультурологический аспекты [Текст] / В.Н. Телия. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1996. – 288 с.

  5. Шафиков, С.Г. Типология лексических систем и лексико-семантических универсалий [Текст] / С.Г. Шафиков: Монография. – Уфа: РИО БашГУ, 2004. – 238 с.

Л.И. Антропова

Магнитогорск, Россия

СОЦИОКУЛЬТУРНЫЕ ЯЗЫКИ ОБЩЕНИЯ КАК ОТРАЖЕНИЕ

ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА

Во второй половине XX века возникает и развивается идея о том, что картина мира, которую можно назвать знанием о мире лежит в основе индивидуального и общественного сознания. Человек стремится адекватным способом отразить языковую картину мира. Для этой цели он может использовать разные социокультурные языки общения. И если носителем языка употребляется конкретно какая-то она форма существования языка, то все другие его формы потенциально присутствуют в подсознании и в любой момент могут быть реализованы.

Функциональная нагрузка и коммуникативный потенциал форм существования определяются социолингвистическими, социокоммуникативными и культурными факторами, ориентированными на сохранение национальных традиций и отражения современной языковой картины мира. В этом особенность специфики функционирования разных национальных языков, которые на протяжении столетий сохраняют диалектные элементы.

Разнообразие социокультурных языков общения, функционирующих в условиях унилингвальной языковой ситуации, способствует интенсивному взаимодействию языков и тенденции распространения культурного многообразия. Это обусловлено нестрогим соблюдением норм и правил, предписанных кодификацией, хотя функция литературного языка как общего государственного языка сохраняется. Все другие, функционирующие в языковой ситуации социокультурные языки, коммуникативно пригодны, социально престижны и развиваются дальше, о чем свидетельствует проведенный анализ форм существования современного немецкого языка.

Структурно-функциональные особенности выделенных форм существования немецкого языка дают основание рассматривать их как самодостаточные языковые формы со своими типовыми ситуациями общения и своим набором языковых средств на всех уровнях (фонетики, морфологии, синтаксиса, лексики), отличающихся от кодифицированного литературного языка. Устные разговорные внелитературные формы существования языка, сохранившие сильную привязанность к местности и языковую традицию, отличаются друг от друга фонетическими, морфологическими и лексическими особенностями и отличаются также синтаксисом высказываний, направленного на языковую и речевую экономию (нарушение рамочной глагольной конструкции, эллипсисы, различные повторы и пр.). Что касается фонетики, то выявленная в работе дифференциация по формам существования современного немецкого языка свидетельствует о том, что устный немецкий язык располагает большими возможностями в реализации гласных, что приводит к появлению нескольких произносительных вариантов, отражающих сложную языковую картину: [by:nq] / [bYnq] ← Birne ‘груша’, [ky:çq] / [kY:çq] ← Kirche ‘церковь’, [o:$qn] / [ã:xq] ← Augen ‘глаза’, KürscheKirsche ‘вишня’, и ведет к широкому варьированию слов: immer [Imз], [Imqx], [Imq], [mq], [Ymq] ‘всегда’; Wege / Weeje / Wääche ‘дороги’; genug / jenug / jenuch ‘достаточно’ и особенностей морфолого-синтаксического построения высказывания. В морфологии и синтаксисе это свобода действий морфологических и синтаксических структур с высокой вариативностью порядка слов – наличие характерных для немецкой разговорной речи глагольных недвусоставных предложений, состоящих из одного глагола, подлежащего или прилагательного. В структуре высказываний, особенно при повторах, происходит замена на более простую в морфологическом отношении форму (Ich muß arbeiten. – Arbeiten? ‘Я должен работать. – Работать?’).

Изучив основу выделения форм существования языка на примере современного немецкого – разные ситуации речевого общения, носителей кодифицированного литературного языка – , мы пришли к выводу, что в Германии даже вполне образованные лица сохраняют фонетические особенности общерегиональных обиходно-разговорных языков. В области вокализма обычной чертой, не нарушающей уровень культуры носителя, является краткость долгих гласных, а в области консонантизма – долгота согласных, сохранение фрикативного g ← [$], озвончение глухих согласных p, t, k ← ,, и оглушение b, d, g ← , , . Такие элементы проникают на современном этапе и в немецкий кодифицированный литературный язык. Дифференцированность языка отмечена и в области морфологии и синтаксиса, что активно использовано в работе при разграничении различных коммуникативных ситуаций. Можно сделать вывод о том, что устный немецкий язык в фонетике, морфологии и синтаксисе стимулирует тенденции к их вариативности. Что касается морфологии, то здесь отмечен целый ряд вариативных морфологических явлений. Хорошо образованный немец, житель города, носитель литературного языка, хорошо владеющий нормами литературного языка в области морфологии и синтаксиса, при переходе на обиходно-разговорный язык не соблюдает их, поэтому немецкие обиходно-разговорные языки являются удобным средством общения в разных коммуникативных ситуациях.

Один и тот же носитель кодифицированного литературного языка в зависимости от официальной, полуофициальной, неофициальной, близкой и привычной ситуации общения (в регионе, городе) может употреблять ту или иную форму существования языка. Только носитель литературного языка может выбирать разные формы существования языка в силу своего образования, так как он владеет коммуникативной компетенцией и коммуникативными нормами, которые, однако, социолингвистикой недостаточно изучены и описаны, чтобы установить взаимосвязь между имеющимися языковыми средствами и коммуникативными ситуациями.

Носители кодифицированного литературного языка отличаются от лиц, пользующихся другими формами существования языка (общерегиональный обиходно-разговорный язык, городской обиходно-разговорный язык, территориальный диалект). Носитель языка без среднего образования в отличие от носителя языка с высшим и средним образованием владеет городским обиходно-разговорным языком и территориальным диалектом.

У носителя кодифицированного литературного языка и у носителя языка без среднего образования есть одна общая языковая разновидность – городской обиходно-разговорный язык и территориальный диалект.

Проведенное исследование обширного эмпирического материала немецкой разговорной речи показывает, что обиходно-разговорный язык в Германии неоднороден, в нем выделяются различные социолингвистические разновидности. Это обстоятельство привело нас к выводу о том, что обиходно-разговорный язык оказывает значительное влияние на развитие языка вообще и затрагивает все языковые средства – фонетические, морфологические, синтаксические и словообразовательные.

Черты общерегиональной социальной дифференциации языковых средств связаны прежде всего с внелитературными разговорными формами существования языка. Само собой разумеется, что граница между вариантом литературного языка и внелитературными вариантами не всегда детально изучена, так как она не поддается однозначному определению, так как процессы диффундирования (взаимопроникновения) языковых элементов, с одной стороны, и процессы дивергенции (разрыва, расхождения), с другой стороны, усиливают процессы взаимодействия и взаимообогащения языков и вызывают в языке активные процессы, ведущие к изменению языка и к наполнению его новыми языковыми элементами.

Носитель кодифицированного литературного языка говорит на диалекте. Территориальные диалекты в Германии в настоящее время свидетельствуют о социальном членении немецкого языка. Специфика территориальных диалектов на современном этапе как форма существования языка сохраняется в их территориальной локализованности. Диалекты продолжают отличаться друг от друга в культурном пространстве Германии, хотя целостность и замкнутость своих прежних систем и границ не такая устойчивая как раньше, и ученые – социолингвисты имеют дело не с системами диалектов, а с более или менее разрозненными промежуточными языковыми образованиями, совмещающие черты диалекта и общерегионального обиходно-разговорного языка. В Германии диалекты активно функционируют, поскольку территориальными диалектами владеют даже образованные носители кодифицированного литературного языка. И диалекты могут употребляться как в официальных ситуациях (выступления на собрании в городской мэрии), так и в семейно-бытовых ситуациях (ср. общение со “своими” – родителями и т.п.).

Список литературы

  1. Виноградов, В.А., Коваль, А.Н., Порхомовский, В.Я. Социолингвистическая типология: Западная Африка [Текст]/ В.А. Виноградов, А.Н. Коваль, В.Я. Порхомовский. – М.: Институт языкознания РАН, 1984.

  2. Hartig, M. Deutsch als Standardsprache / Zur Soziolinguistik des Deutschen. International Journal of the Sociology of Language. – Berlin· New York: de Gruyter, 1990. –№83. – S. 104-133.

  3. Braun, P. Tendenzen in der deutschen Gegenwartssprache. Sprachvarietaeten. –Stuttgart, Berlin, Koeln, Mainz, 2., veraend. und erw. Aufl., 1987.

Н.Э. Арутюнян

Ереван, Армения

ИМЯ СОБСТВЕННОЕ КАК КОНЦЕПТ

Целью данной статьи является анализ значения некоторых имен собственных в художественных произведений путем выявления их концепта.

Мы рассматриваем лингвистическую природу имен собственных в художественных произведениях в русле когнитивных исследований, при этом мы исходим из нашей классификации литературных имен, согласно которой мы выделяем говорящие и воплощенные имена [Арутюнян 2007:139].

Говорящие имена подчеркивают какую-то характерную их черту, они «работают» этимологическим значением основ. Говорящие имена являются распространенным явлением в художественной литературе, например, в «Посмертных записках Пиквикского клуба» Ч. Диккенса говорящие имена Огастеса Снодграса (Augustus Snodgrass) /Augustus от лат. augustus – величественный, великий, священный/ (Lexikon der Vornamen) + /англ.snood – повязка, лента (скрепляющая волосы ) + grass – трава/, а также имя главного героя романа Сэмьюэла Пиквика (Samuel Pickwick) /Samuel поздн.-лат<др.-греч. Samouēl<др.-евр. Shēmū΄ēl букв. имя ему Бог!/ (Lexikon der Vornamen) + /Pickwick предпол. от англ. pick собирать, снимать (плоды) + wick отгороженное место/ построены на противопоставлении великого (большого) и малого в имени и фамилии. В имени Сэмьюэла Пиквика, которое расшифровывается как «Бог, снимающий плоды со своего ограниченного (читай: садового) участка», указание на несоответствие великого предназначения Бога и узкой сферы его деятельности, наводит на мысль об ограниченности маленького человека, носителя этого имени. То обстоятельство, что имя Самуил не случайно отобрано автором из множества имен, подтверждается тем, что его носят два центральных героя романа - Пиквик и его слуга Уэллер.

Воплощенные имена, связанны с событиями, поступками, подвигами персонажей литературных произведений1. Например в следующем контексте:

  • Mr. Kimmel was an educated man who taught English in the high school. He was constantly disappointed in his fellows and walked the streets of his native town in frustration, longing for the company of Cyrano and Prince Andrey and Lord Jim. (H.Hudson)

Здесь речь идет о Сирано де Бержераке (Cyrano), главном действующем лице одноименной драмы французского поэта и драматурга Эдмунда Ростана (1868-1918), о князе Андрее (PrinceAndrey), персонаже романа Л.Толстого «Война и мир» и о лорде Джиме (LordJim), главном действующем лице одноименного романа английского писателя Джозефа Конрада (1857-1924). Все эти имена связаны с определенными знаменательными событиями, описанными авторами этих произведений.

Однако, на наш взгляд, воплощенными именами являются не только имена литературных персонажей, связанные с событиями и их поступками, но и используемые в литературных произведениях имена реальных людей, внесших какой-то вклад в историю или культуру человечества. Имя человека в этом случае имеет не чисто идентифицирующее значение, но это и символ, дорожный указатель эпохи, в которой он жил, в которой он участвовал. Если произнести воплощенное имя, перед нашим опытным взором промелькнет не лицо человека, который его носит, а время, в которое он жил, его дела. Если он политический деятель, то память подскажет нам события, связанные с его деятельностью, если он человек искусства, то в памяти возникнут наиболее значительные или известные нам произведения, настроения, краски, звуки, связанные с его творчеством. Все эти ассоциации входят в концепт имени данного персонажа и обогащают само восприятие его имени. С этой точки зрения, имя собственное выполняет не только идентифицирующую функцию, это свернутый концепт. Передавая тот или иной концепт, имя собственное активирует и соответствующий когнитивный контекст, или фрейм, при этом «фрейм, или когнитивный контекст являются моделями культурно-обусловленного, канонизированного знания, которое является общим, по крайней мере, для части говорящего сообщества» [Болдырев 2001:33].

Значение слова обусловлено социальным, объективным и субъективным опытом, который актуализируется при употреблении или восприятии слова. Анализ словарных дефиниций показывает, что лексическое значение слова есть некоторое знание о предмете. Эти знания закреплены формативом слова. Но есть существенная разница между закрепленным формативом знанием о мире (словом) и знанием, существующем в сознании в неязыковой форме (концептом), поскольку в слове все его составляющие представлены в виде сем, а в концепте не все его составляющие «схвачены знаком» [Болдырев 2001:27]. Например, в следующих контекстах из рассказа американской писательницы Э.Хадсон «Квартиросъемщик»:

  • Often he played the phonograph, opera now, Mozart and Verdi and Donizetti, singing all the parts, pacing up and down with his head back and the long, pale neck rising like a beam of light from his open shirt. (H.Hudson)

  • She had ridden the buses and brought back the checks and urged him to stay home, listening to Bach and Schütz and Frescobaldi with the blinds up and the sun pouring in. (H.Hudson)

Для определения семантических компонентов содержащихся в именах Mozart, Verdi, Donizetti, Bach,Schütz, Frescobaldiможно рассмотреть вначале общие определения имен собственных в энциклопедиях. Например, имя Mozart связано с Австрией, классической музыкой (оперной, камерной, симфонической музыкой, фортепианными концертами), он - музыкальный гений. Энциклопедическое определение и определение в толковом словаре различаются лишь объемом и степенью детализации. Значение слова энциклопедично по своей сути [Болдырев 2001:28]. Поэтому можно использовать для рассмотрения значения имени Моцарт и всю энциклопедическую статью. Например, то, что это имя закреплено в общественном сознании как стереотип ребенка-вундеркинда; в зависимости от интеллектуального уровня развития человека концепт этого имени собственного может включать в себя много другой энциклопедической информации, которую также можно представить в виде сем, может включать сюда также названия опер и других произведений композитора. Однако одновременно при произнесении/прочтении этого имени в сознании может звучать и музыка этого композитора (возможно, какие-то фрагменты), и если эта музыка уже переработана сознанием, то впечатление от его музыки может уже быть «схвачено знаком», но чаще всего музыка так и остается неактуализированной составной частью концепта. Эти неязыковые знания существуют в сознании человека в конкретной чувственно-наглядной форме и не входят в значение имени собственного.

Значение имен писателей также может быть раскрыто в пределах определенного фрейма. Например, в следующем контексте:

  • While she ironed or washed the kitchen floor or tightened loose buttons, he would read aloud to her: Schiller in German or Baudelaire in French and even Dante in Italian, crowded with gestures. And though she did not understand the words, she knew the meaning. (H.Hudson)

Без знания когнитивного контекста, в котором употреблены имена собственные Schiller, Baudelaire, Dante, Goya, невозможно понять причины того, что толкнуло героя рассказа Хэлен Хадсон на такой крайний шаг как самоубийство, а именно неприспособленность, невыносимо жестокие условия жизни, в которых оказался знаток и тонкий ценитель искусства и литературы, эстет, не созданный для борьбы за «место под солнцем».

Что касается имен людей из других сфер общественной жизни, например, политических деятелей, то их значение также может быть раскрыто через концепт, но это уже не фрейм. Например, в следующем контексте:

  • Eve’s face flashed up from studing a shell. ‘Whose problem?’ she asked. She was a graduate of one of those female colleges where only a member of a racial minority or a cripple can be elected class president. News from South Africa made her voice thrash, and she was for anyone – Castro, Ben-Gurion, Martin Luther King – who in her mind represented an oppressed race. (J.Updike)

Имена таких харизматических личностей как Castro, Ben-Gurion2, MartinLutherKingактуализируют образы борцов за независимость и права человека. В базовый слой этих концептов, т.е. в чувственный образ, кодирующий концепт как мыслительную единицу, входят образы этих борцов, например, произносящих с трибуны речь, в концепт этих имен собственных входят, несомненно, и мыслительные картинки [Бабушкин 2001:54], например, народных масс, охваченных волнением. Если в концептах имен собственных композиторов и писателей «работает» в основном концепт типа фрейм, то в концептах политических деятелей и художников преобладают концепты с образными семами, которые регистрируют мыслительную картинку. То же относится и к именам художников. Например, в следующем контексте:

    • And she would stop to watch him, thinking how handsome he was, and how talented, wondering again at the miracle of finding him all alone and uncommitted that day at the Frick, staring at Goya’s tough little blacksmiths when his head back and his profile. (H.Hudson)

Имя испанского художника Франсиско Гойи вызывает в памяти образы его произведений, возможно и упоминаемое в контексте полотно «Кузница», и актуализируют соответствующие мыслительные картинки.

При восприятии имени собственного имеет значение и ассоциативное восприятие имени в художественном произведении. Например, в следующем контексте из рассказа Хэлен Хадсон, в котором звуки классической музыки, неожиданно для нее самой, затрагивали в грубой и прагматичной женщине тонкие струны ее души:

  • …she was no longer Mrs. Michael Dundee, grotesquely big with child at forty-nine, whose large red hands reached, periodically, for other people’s money. She was, instead, Maryanne, bearing nothing but her own name, a soft, girlish, graceful name, and her own spirit, and smelling faintly of a mild scent behind the ears. (H.Hudson)

Имя Maryanne ассоциируется как у героини, так и у читателя с привлекательной девушкой, молодой, изящной, но в то же время темпераментной, особенно, потому что оно дано в контексте в противопоставлении с именем Mrs. MichaelDundee.

Таким образом, функция некоторых имен собственных в художественных произведениях не является, как это принято считать, сугубо референциальной, поскольку такое имя собственное можно активировать некоторый когнитивный контекст. Наряду с говорящими именами и ассоциативным восприятием имени в художественной литературе используется и воплощенное имя, связанное с восприятием имен реально существующих людей. При этом читатель использует концепт, связанный с именем данного композитора, художника, писателя, политического деятеля и т.д. В концептах имен собственных композиторов и писателей актуализируется в основном концепт типа фрейм, а в концептах политических деятелей и художников преобладают концепты с образными семами, которые регистрируют мыслительную картинку.

Список литературы

  1. Болдырев, Н.Н. Концепт и значение слова [Текст] / Н.Н. Болдырев // Методологические проблемы когнитивной лингвистики. Научное издание под ред. И.А.Стернина. – Воронеж: Воронежский гос. ун-т, 2001.- с. 25-36.

  2. Арутюнян, Н.Э. Образная система трилогии Дж.Р.Р. Толкиена “Властелин Колец” в контексте историко-литературного процесса /к проблеме литературного имени/ [Текст] / Н.Э. Арутюнян: дисс. на соиск. ...к.ф.н. – Ереван, 2007.

  3. Бабушкин, А.П. Концепты разных типов в лексике и фразеологии и методика их выявления [Текст] / А.П. Бабушкин // Методологические проблемы когнитивной лингвистики. Научное издание под ред. И.А.Стернина. – Воронеж: Воронежский гос.ун-т, 2001.- с.52-57.

  4. Lexikon der Vornamen. Herkunft, Bedeutung und Gebrauch von mehreren tausend Vornamen. Dudenverlag. Mannheim-Leipzig-Wien-Zürich, 1974.

  5. Eleven American Stories [Text]. – М. Международные отношения,1987.

О.В. Афанасьева

Алексеевка, Россия

Статья выполнена при поддержке внутривузовского гранта

Алексеевского филиала БелГУ 2008 г. ВКГ 06-08

КОНЦЕПТЫ ОБЩЕСТВО-ЧЕЛОВЕК И ОБЩЕСТВО–КОМПАНИЯ,

КАК ЧАСТЬ КОНЦЕПТОСФЕРЫ ОБЩЕСТВО

«Языковое сознание вообще и значение слова как его фрагмент есть форма структурации и фиксации общественного опыта людей, знаний о мире…, форма презентации и актуального удержания знания в индивидуальном сознании». [Маслова 2005: 9]. Выявление и анализ структуры и содержания концептов, которые «позволяют хранить знания о мире и оказываются строительными элементами концептуальной системы» [Маслова 2005: 13] являются первостепенной задачей когнитивной лингвистики в настоящее время.

Целью данной статьи является выявление наиболее актуальных концептов, являющихся частью структуры концептосферы «ОБЩЕСТВО», а также делается попытка определить специфику ментального образования, носящего имя ОБЩЕСТВО с учётом специфики его синонимов.

Поиск различных методик описания концептов и концептосфер обусловлен сложностью концептуальных структур. Одним из основных методов описания концептов является концептуальный анализ. При изучении различных структур знания, которые лежат в основе языковой деятельности, на передний план когнитивных исследований выдвигается необходимость поиска «тех общих концептов, которые подведены под один знак и предопределяют бытие знака как известной когнитивной структуры» [Кубрякова 1991:85], а также анализ структуры и содержания концептов, т.е. концептуальный анализ. Описание концептосферы ОБЩЕСТВО представляется как выявление и описание максимально полного набора признаков, свойственных ей, сопоставление всех доступных средств репрезентации данной концептосферы в языке. Как отмечает Н.Н. Болдырев [2004: 26], «cтруктура и содержание различных концептов (концептуальные характеристики) выявляются через значение языковых единиц, репрезентирующих данный концепт, их словарные толкования, речевые контексты». Выделяемые признаки, а также отдельные концепты формируют структуру концептосферы ОБЩЕСТВО. На основании собранного фактического материала можно отметить, что наиболее частотными в англоязычных текстах являются следующие концепты ОБЩЕСТВО – ЧЕЛОВЕК, ОБЩЕСТВО – КОМПАНИЯ.

Специфику результатов восприятия и понимания того или иного явления выражает внутренняя форма номинативной единицы. Здесь необходимо отметить, что тот признак, который является основой для называния явления, можно назвать основным и указывающим на то, что для языкового сознания является наиболее существенным и без которого невозможно полное понимание данного явления. Поэтому представляется необходимым рассмотреть данные этимологического словаря английского языка. Оnline Etymology Dictionary предоставляет следующие определения: “society 1531, "friendly association with others", from O.Fr. societe, from L. societatem (nom. societas), from socius "companion". Meaning "group of people living together in an ordered community" is from 1639. Sense of "fashionable people and their doings" is first recorded in 1823”. [http://www.etymonline.com/index.php?term=society]

Как видим, тем самым первоначальным основным признаком, послужившим «инструментом» для называния общества в английском языке, является признак дружественных, близких связей с людьми, которые являются товарищами или друзьями - "characterized by friendliness or geniality". Для сравнения - в русском языке, как указывает Этимологический словарь русского языка А.В. Семенова «В русских литературных памятниках слово «общество» встречается с конца XI в., однако возникло оно значительно раньше. Это слово является производным от прилагательного «общий»… последнее в свою очередь образовано от глагола «общаться» (разговаривать, обмениваться словами и мыслями)…» [ЭСРЯ 2005: 406] В данном случае, основополагающим признаком для называния данного явления было чувство взаимности, принадлежания всем.

Особенностью представления концептосферы ОБЩЕСТВО в англоязычных текстах является актуализация субконцепта ОБЩЕСТВО – ЧЕЛОВЕК. По мнению О. Лагуты [ssian./article313.html] «уподобление общества одному человеку происходит на основе метонимических связей и отражает древнее общественное устройство, в котором отдельные члены выделялись только по социальным ролям, а человек был, прежде всего, “частью” рода, племени. Общество воспринималось как единый организм, другими словами, как “большой человек” (…), и этот антропоморфный облик любой общественной группы сохраняется до сих пор…».

ОБЩЕСТВО, в свою очередь, (как коллектив) уподобляется человеку с его способностью мыслить, чувствовать, действовать, на что указывают определенные антропоморфные признаки, а также частотность употребления лексемы ОБЩЕСТВО в позиции действующего лица, одушевленного производителя действия – агенса, ср. «Society tends to reconstitute itself in every aspect. She wants to create, so to say, from every side, property, authority, justice, &c., &c., in a word, everything which can establish the basis of public life...» [Lacroix]; “The arts, considered in their generality, are the true expressions of society. They tell us its tastes, its ideas, and its character" [Lacroix]. Как видно из приведенных примеров - общество, как и человек имеет свой характер, вкусы, мысли, манеру поведения и даже сердце (ср. «From the nature of humanity this must be so, or the race would soon degenerate and moral contagion eat out the heart of society». [Jefferis, Nichols].

ОБЩЕСТВО может испытывать те же физические ощущения и пребывать в тех же состояниях, что и реальный человек, оно может жить, процветать, испытывать радости и муки, и т. п.

По данному вопросу, т.е. о выделении роли агенса в предложении В.З. Демьянков пишет: «Когда говорят, что концепт, выражаемый некоторым словом в предложении, играет семантическую роль агенса, имеют в виду, что в картине, входящей в смысл всего предложения, в данном месте (в данной «прорези») видится действующее одушевленное существо» [Демьянков 2002: 138]. Подобно человеку ОБЩЕСТВО может совершать определенные действия (физические (зачастую довольно жестокие), интеллектуальные и др.), например: «It is the building society who's (выделено О.А.) evicting you, Mr. Travers, not your landlord»[BNC]; «With his conscious mind he performs as society expects him to perform in the company of a sexy woman». [Koontz].

ОБЩЕСТВУ присваивается даже способность рождаться, жить и умирать (ср. «Envy-management, in short, can be life or death for a society». (BNC). Подобно как и над человеком можно производить определенные действия над обществом, и в этом случае, ОБЩЕСТВО из действующего лица становится объектом направленного действия, выполняя в предложении роль пациенса. ОБЩЕСТВОМ можно, например, управлять: «From that source, be it pure or impure, issue the principles and maxims that govern society». [Jefferis, Nichols].

Концепт ОБЩЕСТВО – КОМПАНИЯ часто репрезентируется в англоязычных текстах не только с помощью лексемы society, но и её синонимов company, companionship, fellowship. Именно в этом значении понятие ОБЩЕСТВА впервые стало употребляться в английском языке в начале XVI века (ср. "friendly association with others").

На основании анализа фактического материала можно сказать, что особенностью употребления субконцепта ОБЩЕСТВО – КОМПАНИЯ является то, что лексема society употребляется преимущественно в англоязычных художественных текстах литературно-художественного стиля (ср. «In the society of his nephew and niece, and their children, the old Gentleman's days were comfortably spent» [Austen], тогда как в современной литературе и публицистике авторы отдают предпочтение её синонимам company и companionship, например: «It was the laughter and companionship that they missed more than anything when they retired» [BNC]. Также необходимо отметить, что подходящую компанию может обеспечить только другой человек, например: «Our sexless, clawless cats will now give us the perfect companionship we seek» [BNC].

Таким образом, проанализировав имеющийся фактический материал можно сказать, что концептосфера ОБЩЕСТВО имеет сегментную структуру, которая формируется при помощи различных концептов, наиболее частотными из которых являются концепты ОБЩЕСТВО – ЧЕЛОВЕК и ОБЩЕСТВО – КОМПАНИЯ, что влечет за собой специфику вербализации данной концептосферы в языке.

Список литературы

1. Болдырев, Н.Н. Концептуальное пространство когнитивной лингвистики [Текст] / Н.Н. Болдырев // Вопросы когнитивной лингвистики. – 2004. – №1. – С. 18-37.

2. Демьянков, В.З. Соотношение обыденного языка и лингвистического метаязыка в начале XXI века [Текст] / В.З. Демьянков // Языкознание: Взгляд в будущее. – Калининград, 2002. – С. 136 – 154.

3. Кубрякова, Е.С.Обеспечение речевой деятельности и проблемы внутреннего лексикона [Текст] / Е.С. Кубрякова // Человеческий фактор в языке: язык и порождение речи. – М.: Наука, 1991. – С. 24 – 28.

4. Лагута, О.Н. Русское метафорическое “мировидение”: опыт семантического моделирования [Электронный ресурс] / О.Н. Лагута // Режим доступа: /article313.html/, свободный.

5. Маслова, В.А. Когнитивная лингвистика: учеб. пособие [Текст] / В.А. Маслова. – 2-е изд. – Мн.: ТетраСистемс, 2005. – 256 с.

6. Семенов, А.В. Этимологический словарь русского языка [Текст] / А.В. Семенов. – М.: ЮНВЕС, 2005 – 704 с.

Список источников фактического материала и электронных корпусов

1. Austen, J. Sense and Sensibility [Текст] / Sense and Sensibility, USA: Random House, 1997. – 158 pp.

2. Jefferis, B. G., Nichols, J. L. Searchlights on Health [Электронный ресурс] / B.G. Jefferis, J.L. Nichols // Режим доступа: /, свободный.

3. Koonz, D. Night Chills [Текст] / Night Chills, Berkley: Berkley Publishing Group, 1996. – 384 pp.

4. Lacroix, P. Manners, Customs, and Dress During the Middle Ages, and During the Renaissance Period [Электронный ресурс] / P. Lacroix // Режим доступа: /, свободный.

5. BNC – British National Corpus [Электронный ресурс] // Режим доступа: http://thetis.bl.uk/lookup.html, свободный.

6. Оnline Etymology Dictionary [Электронный ресурс] // Режим доступа: [http://www.etymonline.com/index.php?term=society], свободный.

Т. И. Бабкина

Ижевск, Россия

Значение как интерпретация

неязыкового содержания

Проблема взаимосвязи языка и культуры остается одной из актуальных в современном языкознании. Первая попытка разобраться в этом вопросе и дать на него ответ принадлежит В. Гумбольдту. Основные положения его концепции взаимосвязи языка и культуры сводятся к следующему: «1) материальная и духовная культура воплощаются в языке; 2) всякая культура национальна, ее национальных характер выражен в языке посредством особого видения мира; языку присуща специфическая для каждого народа внутренняя форма (ВФ); 3) ВФ языка – выражение «народного духа», его культуры; 4) язык есть опосредующее звено между человеком и окружающим его миром» [цит. по Масловой 2004: 59].

К данной проблеме проявляли интерес Ш. Балли, Ж. Вандриез, И.А. Бодуэн де Куртэне, Р.О. Якобсон, в отечественной лингвистике – Е.Ф. Тарасова, С.Г. Тер-Минасова, Т.М. Дридзе и др. Все выдвигаемые точки зрения, по мнению В.А. Масловой, можно разделить на три концепции. Во-первых, язык и культура движутся в одну сторону, так как язык отображает действительность, а культура – это компонент действительности, с которым сталкивается человек. Данной точки зрения придерживаются С.А. Атановский, Г.А. Брутян, Е.И. Кукушкин, Э.С. Маркарян. Во-вторых, гипотеза лингвистической относительности Э. Сепира и Б. Уорфа, суть которой заключается в том, что люди видят мир сквозь призму своего родного языка. И, в-третьих, К. Леви-Строс полагает, что язык есть одновременно и продукт культуры, и ее важная составная часть, и условие существования культуры. Более того, язык – специфический способ существования культуры, фактор формирования культурных кодов [Маслова 2004: 60-63].

Таким образом, язык и культура тесно взаимосвязаны, потому как культура развивается в языке, в вербальной оболочке. Язык же только обслуживает культуру, но не определяет ее [Маслова 2004: 63]. Как пишет Э. Сепир: «культуру можно определить как то, что данное общество делает и думает. Язык же есть то, как думают» [Сепир 1934: 171-172].

Однако существует огромное количество языков, каждый из которых по-своему делит мир на составные части. «В силу своей принадлежности к той или иной нации люди имеют разный склад ума или менталитет. Язык как специфическая форма общения диалектически взаимосвязана с особенностями национальной психологии. Он является бесспорным признаком социально-этнической общности… Люди, говорящие на разных языках и принадлежащие к разным культурам, по-разному видят и оценивают действительность. Одни и те же концепты могут интерпретироваться неоднозначно» [Дмитриева, Минуллина 2002: 112].

В научных работах используются различные термины для обозначения картины мира, формирующейся в сознании носителей того или иного языка: языковая картина мира (Г.В. Колшанский), языковая модель мира (Д. Гриндер, Р. Бэндлер), образ мира (Г.Д. Грачев), концептосфера (Д.С. Лихачев), реконструкция мира (Т. ванн Дейк), языковая репрезентация мира (П. Джонсон-Лэйрд). «Если мир, – пишет В.А. Маслова, – это человек и среда в их взаимодействии, то картина мира – это результат переработки информации о среде и человеке» [Маслова 2004: 64]. Таким образом, языковая картина мира– это специфическая окраска этого мира, обусловленная национальной значимостью предметов, явлений, процессов, избирательным отношением к ним, которое порождается спецификой деятельности, образа жизни и национальной культурой данного народа [Маслова 2004: 66].

Большое количество понятий стали причиной терминологической путаницы. А.А. Леонтьев предлагает разграничить термины языковая картина мира и образ мира соответственно на «мир в зеркале языка» и на отражение в психике человека окружающей действительности, определяемое значениями [Леонтьев 1993: 18]. Л.А. Сергеева так же считает необходимым дифференцировать данные понятия. Под языковой картиной мира ею подразумевается интерпретирующая функция языка, а образ мира – это интерпретирующие возможности мышления. Образ мира формируется благодаря языковой картине мира, которая отражает в себе с помощью языка все разнообразие познавательной деятельности человека [Сергеева 2003: 21-22].

В языковой картине мира есть постоянная, которая «носит отчетливую печать национального колорита» [Караулов 1987: 39], и переменная часть, поскольку со временем меняются наши знания о мире, поэтому он отражает не только современные знания и представления, но и архаическую картину мира [Сергеева 2003: 22]. Иными словами, картина мира, «рисуемая» языком, динамична: некоторые ее элементы со временем исчезают, заменяются или корректируются. Подобное движение происходит в силу смены формаций, идеологических основ или ценностных парадигм.

Каждой языковой картине мира присущи «стандартные суждения о стандартных ситуациях, составляющие основу менталитета» [Язык и национальное сознание 2002: 45], которые принято называть стереотипами. В момент непонимания стереотипных элементов, характерных для «чужой» «не своей» культуры, появляются лакуны – это «все, что в инокультурном тексте реципиент замечает, но не понимает, что кажется ему странным и требующим интерпретации» [Сорокин, Морковина 1989].

В процессе познания в сознании индивида складывается определенная сумма информации о мире. То есть формируется когнитивная картина мира социума, которая «существует в виде концептов, образующих концептосферу народа» [Язык и национальное сознание 2002: 12]. Выделяются такие типы концептов, как мыслительные картинки, схемы, фреймы и сценарии.

Согласно исследованиям, концепт имеет «слоистое» строение. Слои, каждый в отдельности, являются результатом, «наработками» культурной жизни. В структуру концепта входят следующие признаки: 1) основной (актуальный); 2) дополнительный (пассивный, исторический); 3) внутренняя форма (обычно не осознаваемая) [Степанов 1997: 21].

Структура концепта, предлагаемая Ю.С. Степановым, на наш взгляд, необходимо рассматривать с точки зрения В.И. Карасика. Автор предлагает анализировать концепт не как единство вышеизложенных признаков, а как отдельные концепты различного объема содержания [Карасик 1996: 3].

Если соотнести теорию поля со строением концепта, то ядром будут являться словарные дефиниции лексической единицы. А на периферии будут находиться: личный опыт, коннотации и ассоциации, вызываемые данным словом.

Концептуальная картина мира гораздо шире языковой, так как языковая картина мира в составе когнитивной, имеет «привязку» к языку и рассматривается в виде языковых форм. В то же время сложно отчертить границу между отражением реальности, как концептуальной картиной мира, и фиксацией этого отражения, как языковой картиной. Границы между ними «кажутся зыбкими, неопределенными» [Караулов 1976: 271].

Таким образом, языковая картина мира тесно связана с системой концептов. Схожий общественно-исторический опыт и общий язык позволяют сформировать похожие языковые картины мира. Разные языки придают картине мира лишь специфику, определенный национальный колорит. «Языковая картина мира – это общекультурное достояние нации, она четко структурирована, многоуровнева…обуславливает коммуникативное поведение, понимание внешнего мира и внутреннего мира человека» [Маслова 2006: 71].

Очевидно, что язык является связующим звеном между человеком и культурой. Он выполняет кодирующую роль, то есть «обслуживает» культуру, как результат человеческой деятельности. Но помимо значений, которые несут в себе языковые единицы, последние хранят в себе смыслы неязыкового характера. Тем самым формируя не только языковую картину мира, как отражение сложной речемыслительной деятельности, но и концептосферу в целом. Концепт не ограничивается только понятием. Он включает в себя все содержание той или иной лексической единицы: и денотативное, и коннотативное. Тем самым основывается на значении многих слов и реализуется как в слове, так и в словосочетании, высказывании и тексте.

Значение как интерпретация неязыкового содержания становится не «предметом», или «вещью», значение – это способ видения окружающего мира. Как справедливо замечает Л.А. Сергеева, «этот способ недоступен непосредственному наблюдению и обнаруживается в результате исследования внутрисистемных отношений между языковыми единицами… а также в результате анализа их сочетаемости» [Сергеева 2003: 26].

Список литературы

  1. Дмитриева, В.С., Минуллина, С.И. Национально-культурная специфика картины мира и проблемы перевода (на материале рассказа А.И. Солженицына «Матренин двор») [Текст] / В.С. Дмитриева, С.И. Минуллина // Язык и этнос: Материалы Первой выездной академической школы для молодых лингвистов-преподавателей вузов РФ, 30 ноября – 2 декабря 2001. – Казань: «РИЦ «Школа», 2002. – с. 111-119.

  2. Карасик, В.И. Культурные доминанты в языке [Текст] / В.И. Карасик// Языковая личность: культурные концепты. – Волгоград – Архангельск, 1996.

  3. Караулов, Ю.Н. Общая и русская идеография [Текст] / Ю.Н. Караулов. – М.: Наука, 1976.

  4. Караулов, Ю.Н. Русский язык и языковая личность [Текст] / Ю.Н. Караулов. – М.: Наука, 1987. – 261с.

  5. Леонтьев, А.А. Языковое сознание и образ мира [Текст] / А.А. Леонтьев // Язык и сознание: парадоксальная рациональность. – М., 1993.

  6. Маслова, В.А. Лингвокультурология [Текст]: Учеб. пособие для студ. высш. учеб. заведений/ В.А. Маслова. – М.: Издательский центр «Академия», 2004. – 208с.

  7. Маслова, В.А. Введение в когнитивную лингвистику [Текст]: учеб. пособие / В.А. Маслова. – М.: Флинта: Наука, 2006. – 296с.

  8. Сепир, Э. Язык. Введение в изучение речи [Текст] / Э. Сепир; пер. с англ. А.М. Сухотина. – М., 1934. – 224с.

  9. Сергеева, Л.А. Проблемы оценочной семантики [Текст]: Монография / Л.А. Сергеева. – М.: Изд-во МГОУ, 2003. – 140с.

  10. Сорокин, Ю.А., Морковина, И.Ю. Национально-культурная специфика художественного текста [Текст]/ Ю.А. Сорокин, И.Ю. Морковина. – М., 1989.

  11. Степанов, Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования [Текст]/ Ю.С. Степанов. – М.: Школа «Языки русской культуры», 1997.

  12. Язык и национальное сознание. Вопросы теории и методологии [Текст]. – Воронеж, 2002. – 314с.

И.Д. Баландина

Челябинск, Россия

СОПОСТАВИТЕЛЬНОЕ ИЗУЧЕНИЕ

ПРОФЕССИОНАЛЬНОЙ И ОБЫДЕННОЙ КАРТИН МИРА

(на материале художественной литературы)

Изучение картины мира в различных аспектах является одним из наиболее перспективных направлений концептуальных исследований.

«Картина мира есть целостный глобальный образ мира, который является результатом всей духовной активности человека, а не какой-либо одной ее стороны. Картина мира как глобальный образ мира возникает у человека в ходе всех его контактов с миром. Опыт и формы контактов человека с миров в процессе го постижения характеризуются чрезвычайным разнообразием. Это могут быть и бытовые контакты с миром, и предметно-практическая активность человека с ее деятельностно-преобразующими установками на переделывание мира и овладение им, и акты созерцания мира, его умозрения и умопостижения в экстраординарных ситуациях» [Яковлева 1994: 6]. Логично предположить, что в процессе предметно-практического взаимодействия с миром возникает некая профессиональная картина мира, отличная от той, которая возникает в процессе созерцания мира, и, например, дворник и обыватель абсолютно по-разному воспринимают снегопад: для обычного человека снег, как правило, приносит радостное настроение, тогда как для дворника это лишь дополнительная работа.

В нашей статье мы рассматриваем сопоставление профессиональной и обыденной картин мира на примере восприятия природных явлений. Материалом для исследования послужили новелла Ф. С. Фитцджеральда «The Diamond as Big as the Ritz», рассказ Э. Хемингуэя «The Snows of Kilimanjaro» и фрагменты романа Р. Баха «The Bridge Across Forever». Последнее произведение, являясь примером художественной литературы, создано профессиональным летчиком, проведшим за рулем штурвала практически всю свою сознательную жизнь, и мы предположили, что его род деятельности не мог не отразиться на восприятии природы.

Первое, на что следует обратить внимание при изучении данного аспекта – частотность упоминания тех или иных природных феноменов. Для художественной картины мира характерно описание природных явлений целостно, т.е. представление целого пейзажа, без дробления его на детали: “The cot the man lay on was in the wide shade of a mimosa tree as he looked out past the shade onto the glare of the plain there were three of the big birds squatted obscenely, while in the sky a dozen more sailed, making quick-moving shadows as they passed” (American Story 1996: 33); “Then, turning, he saw a flutter of brown down by the lake, then another, like the dance of golden angles alighting from the clouds” [American Story 1996: 118]. В то же время в тексте, созданном профессиональным летчиком, пейзаж максимально точен, раздроблен на детали; в тексте упоминаются только те аспекты, которые имеют значение при совершении всех этапов полета (рулении, взлете, наборе высоты, собственно полете, снижении, посадке): “I looked down from the cockpit, down through wind and propeller blast, down through half a mile of autumn to my rented hayfield, to the sugar-chip that was my FLY-$3-FLY sign tied to the open gate” [Bach 1988: 11].Такое мировидение вполне объяснимо: пилот обращает внимание на то, что значимо для него при выполнении полета, он понимает, что те облака, которые обывателю кажутся невинными и милыми, на самом деле несут грозу и турбулентность, он описывает их максимально точно, без лишних художественны деталей, но зато с подробностями, которые наверняка опустит автор художественного текста: Awayoffairwaystothenorthalineofcumulusbuilttowardthunderstorms” – не просто облака, а кучевые, не просто гроза, а грозы – т.е. автор-летчик прекрасно сознает, что от того, насколько хорошо он учтет природные особенности, зависит его жизнь и жизнь его пассажиров. Природа – не друг и не враг, она нейтральна по отношению к человеку, но она и гораздо более могущественна, нежели человек – таково восприятие природы у профессионала, вынужденного в силу своего рода занятий постоянно учитывать природные факторы. Однако столь тесное взаимодействие с природой дает человеку некоторые преимущества, выражающиеся в более неформальном общении с ней, результатом которого является персонификация в описании природы : “Theskyturnedslowfrostyclockworksoverhead, uncaring”; NoanswerfromblueVega, shimmeringinherharpofstars[Bach 1988: 16].

Иначе воспринимает природу автор-созерцатель. Природа, безусловно, - это высшая сила, относиться к которой следует с благоговением, не обязательно понимая ее до конца, но обязательно восхищаясь: “ThechinchillacloudshaddriftedpastnowandoutsidetheMontananightwasbrightasday. The tapestry brick of the road was smooth to the tread of the great tires as they rounded a still. Moonlit lake; they passed into darkness for a moment, a pine grove, pungent and cool, then they came out into a broad avenue of lawn…” [American Story 1996: 77].

Особое внимание следует обратить на то, как авторы описывают небо. Что такое небо и небесные светила для обывателя? Нечто красивое, возвышенное, далекое, чем можно восхищаться, но к чему нельзя приблизиться: “And then instead of going on to Arusha they turned left, he evidently saw a pink shifting cloud, moving over the ground, and in the air, like the first snow in a blizzard, that comes from nowhere, and he knew the locusts were coming up form the South” (American Story 1996: 65). Для летчика небо скорее друг, чем враг, но дружба проистекает именно от знания характера небесных светил: “Thestarsarealwaysandconstantfriends, Ithought” [Bach 1988: 147]).

Итак, подводя итог всему вышесказанному, можно заметить следующее:

  1. В повседневном восприятии мира человек обращает внимание на пейзаж в целом, без дробления его на детали, в то время как профессионал воспринимает картину подетально, фокусируясь на наиболее значимых для него в силу предметной деятельности;

  2. Автор-созерацатель считает природу высшей силой, перед которой человек благоговеет и которой восхищается. Автор-летчик относится к природе с меньшим пиететом, понимая, однако, что природа гораздо более могущественна, чем человек. Тесное общение с природой, тем не менее, дает летчику право персонифицировать ее, общаться с ней по-дружески.

  3. Подобное же различие в отношениях прослеживается и в восприятии неба и небесных светил: для обычного человека небо – нечто далекое и красивое, для летчика – знакомое и почти родное.

Список литературы

  1. Американский рассказ ХХ века. Сборник [Текст] – На англ. яз. – М.: Менеджер, 1996. – 304с.

  2. Арутюнова, Н.Д. Язык и мир человека [Текст]/ Н.Д. Арутюнова. – М.: Языки русской культуры, 1999. – I-XV, 896с.

  3. Маслова, В.А. Когнитивная лингвистика: Учебное пособие [Текст]/ В.А. Маслова. – Минск: ТетраСистемс, 2004. – 256с.

  4. Роль человеческого фактора в языке: Язык и картина мира/ Б.А.Серебренников, Е.С.Кубрякова, В.И.Постовалова и др. [Текст]. – М.: Наука, 1988. – 216с.

  5. Яковлева, Е.С. Фрагменты русской языковой картины мира (модели пространства, времени и восприятия) [Текст]/ Е.С. Яковлева. – М.: Гнозис, 1994. – 344с.

  6. Bach, Richard. The Bridge Across Forever [Text]/ Bach R. – Massachusetts, 1988. – 286p.

В.В. Бачурская

Челябинск, Россия

ВЛИЯНИЕ СОЦИОЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ОСОБЕННОСТЕЙ

ЯЗЫКА ГАЗЕТЫ НА МЕНТАЛИТЕТ ЧЕЛОВЕКА

Газета – одно из наиболее распространенных средств массовой коммуникации. «Массовая коммуникация, - писал В.В. Виноградов, - широко отражает сложные формы речевого общения и взаимодействия и структурные своеобразия того общества, в котором она осуществляется» [Виноградов 1963: 29]. Для газетного типа коммуникации определяющим является массовость, неоднородность, неопределенность воспринимающей аудитории, и, следовательно, отсутствие ориентации на определенный интеллектуальный уровень, общую и специальную подготовку, что и определяет основные особенности языка газет.

Газетная речь – явление сложное и своеобразное. Язык газеты может рассматриваться как материал, позволяющий судить об активных процессах, происходящих в современном языке, анализироваться в нормативно-стилистическом и в функционально-стилистическом плане. Однако, он может быть также проанализирован и с социальной точки зрения как отражающий в той или иной мере все процессы, которые происходят в обществе, изменения его структуры, ключевые моменты истории, влекущие за собой переоценку национальных и порой общечеловеческих ценностей. Именно в лексике газеты появляются, закрепляются и функционируют новые жизненные реалии, влияющие на мировосприятие и формирующие национальный менталитет.

Являясь одной из форм массовой коммуникации, язык газеты характеризуется своими особыми чертами и в первую очередь такими, как общедоступность газетной речи, ее подчеркнуто социальный характер, относительная замкнутость и стандартизованность, особый характер образности, тесное соединение элементов разных стилей.

Газета – это не бесстрастный инструмент сообщения новостей, она оценивает, формирует мнение, отстаивает взгляды и интересы. Если газета так или иначе воздействует на образ мышления, мировоззрение человека, которому предназначается опубликованная информация, то есть непосредственно носителя языка, то аналогичное влияние должен испытывать на себе и человек, являющийся носителем другого языка, а данным языком владеющий лишь как вторым, иностранным. Таким образом, все присутствующие в языке газеты национальные реалии будут восприниматься опосредованно, через призму собственной картины мира, неизбежно искажаясь. Те функции воздействия и пропаганды, которые присущи любой газете как средству массовой коммуникации, в данном случае будут выполняться не в полной мере, не достигая нужного результата.

Однако, естественен и обратный процесс, своеобразный «эффект обратной связи»: человек, постоянно сталкивающийся с иноязычной газетой, впитывающий через нее информацию об окружающем мире (например, в случае длительного пребывания за границей), в конце концов, незаметно для самого себя начнет принимать инокультурную действительность как свою собственную. Соответственно, его картина мира, образ мышления под влиянием окружающей языковой среды и ее особенностей меняются и, не теряя полностью своей идентичности, приобретают постепенно новые, свойственные иной культуре черты.

Итак, среди используемых в газете языковых средств, прежде всего, следует выделить пласт общественно-политической лексики, близкой газете своей понятностью, доступностью, составляющую отличительную особенность ее как терминологической сферы. «Эта доступность в понимании многих из общественно-политических терминов является, скорее всего, функциональным признаком их» [Коготкова 1971: 116]. Важная особенность общественно-политической лексики, позволяющая считать ее подлинно публицистической, заключается в ее социально-оценочном характере, который носит национальный отпечаток. Оценка в газете выражается лексическими («ЧП городского масштаба», «le risque maximum» /максимальный риск/, «extrêmement dangereux» /чрезвычайно опасный/), словообразовательными («небезопасность», «le cosmoterrorisme» /космотерроризм/) и даже графическими (кавычки) средствами, и варьируется в зависимости от субъекта речи, ее адресата, которые воспринимают действительность с определенных позиций.

Вообще, дифференциация по характеру оценочной экспрессии (позитивнооценочная, негативнооценочная, нейтральная лексика) характерна для всего словаря газеты, что позволяет воспринимать информацию в целом как положительную, отрицательную, либо не имеющую особого значения.

Также, для газетного языка характерно употребление устойчивых оборотов. Например, «vouer à l’échec» /обрекать на провал/, «les hommes de bonne volonté» /люди доброй воли/. В политических текстах встречаются слова, возникшие или получившие новое значение в связи с теми или иными событиями («zone dénucléarisée» /безъядерная зона/, «le bioterrorisme» /биотерроризм/). Отражая события, происходящие в различных странах, газета обогащает свой язык словами, заимствованными из других языков. Большинство таких слов относятся к области политики («La Douma» /Дума/, «камикадзе»). Интересно, что если изначально в родном языке данное слово имело положительную коннотацию, то аналогичное восприятие знакомой реалии переносится сначала и в иноязычную среду. Лишь потом, по прошествии времени, такие слова потеряют для инокультурного читателя свои «корни» и превратятся в заимствования, переняв из новой языковой среды и присущий им знак оценочности.

Таким образом, общественно-политическая лексика, многие единицы которой имеют оценочный характер, может считаться своеобразной терминологией языка газеты [Горбунов 1974: 121]. Знание и адекватное понимание значение данных терминов являются необходимым условием правильного восприятия газетных сообщений.

Другим важным пластом лексики газетного языка являются фразеологические обороты. Употребление фразеологизмов в газетно-публицистическом стиле, их выбор определяются характером сообщения, а также аудиторией, к которой обращается автор, в них выражено отношение автора к идеям, событиям, фактам, людям. Выбор фразеологизмов зависит от их стилистических функций. Так, фразеологизмы с экспрессивно-эмоциональной функцией могут использоваться для выражения: юмора («Разумеется, никто не говорит о том, что банками с пивом вымощена дорога в наркодиспансер»), отрицательного отношения («Эту учительницу бы и на пушечный выстрел к детям не подпускать, но где найдешь замену?»), положительного отношения («Dans ce secteur, tous les feux sont au vert» /В этой отрасли всем дается зеленый свет/).

Стилистические функции фразеологизмов многообразны. Несомненно, что именно фразеологизмы обладают наиболее ярко выраженной национально-культурной окраской, соответственно, степень воздействия их на менталитет носителя языка гораздо выше, чем у ряда других языковых средств.

Для современных газетных текстов характерны также использование большого количества стилистических тропов или фигур, причем отмечается возросшие частотность и разнообразие семантических фигур при сохранении примерно того же уровня частотности и разнообразия фигур синтаксических. [Сковородников 2001: 44]. В отношении частотности исключение составляют синтаксические фигуры, которые обладают повышенным уровнем экспрессивности в силу того, что в основе их механизма лежит не один, а несколько конструктивных принципов, например, полный параллелизм, где реализуются одновременно принципы повтора и симметрии («avoir un petit boulot de jour et un petit boulot de nuit» /иметь дневную работенку и ночную работенку/).

В последние годы особенно увеличилась частотность употребления таких фигур, как антифраз, расширивший свои структурные возможности от отдельных слов и словосочетаний до развернутых амплификаций («ils s’en sont sortis parce que leurs copains ne sont jamais redescendus» /они выбрались оттуда живыми, потому что их товарищи уже никогда оттуда не выйдут/), оксюморон, как обычного типа (прилагательное-определение + определяемое существительное), так и выходящий за рамки указанной модели («la fête de la violence» /праздник жестокости/, «вялый энтузиазм»), фигуры каламбурного типа и т.д. Также в современной прессе часто используются фигуры намека или косвенного упоминания («la nouvelle bataille de Jérusalem» /новая битва за Иерусалим/, «Второе Бородинское сражение», «Просто мы так одеты, потому что так мы пьем…»), фигуры фоностилистического типа, в которых используются механизмы, свойственные поэтической речи: размер, рифма, ассонанс, аллитерация («учительница нервная моя», «грудь прекрасна и опасна»).

Следует помнить и о том, что газетный язык обращен к массовому читателю, ориентируется на его речевые навыки, а потому чужд консервативности, отличается легкой проницаемостью для элементов иной стилистической окраски, раньше не свойственной этим жанрам. Ярким примером такого проникновения элементов одного стиля в другой является широкое употребление элементов устной разговорной речи в стилях письменной речи.

Разговорная речь оказывает большое влияние на газетно-публицистический стиль, в частности на его синтаксическую структуру, обогащая его новыми конструкциями, которые сейчас чаще всего используются как средство экспрессивного синтаксиса, оживляя речь, создавая атмосферу непринужденной беседы с читателем [Швец 1971: 17]. Например, «Бывает так: купит мама малышу игрушку, чтобы тот в ванне плескался не в полном одиночестве, а потом на теле ребенка вдруг ни с того ни с сего вскакивают волдыри», или «Parents, le saviez-vous?» /Родители, а вы об этом знали?/

Употребляя подобные предложения, автор, высказывающий оценку явлениям жизни, делает читателя участником описываемых им событий.

Таким образом, для современного газетного языка доминантным является сочетание и взаимодействие крайних участков стилистических оппозиций: литературное/нелитературное, книжное/разговорное, высокое/сниженное и т.д. Следует также отметить, что среди фигуральных средств современной газетной стилистики ведущая роль принадлежит семантическим фигурам, а вспомогательная – синтаксическим.

Несомненно, абсолютное, полное понимание газетного сообщения, адекватное восприятие всего заложенного в него смысла, верная оценка и восприятие национально-культурной среды, в которой находится читатель, зависит от знания языка и его стилистических нюансов, культурных подтекстов и фоновой информации, которую несут в себе все без исключения лингвистические средства, используемые автором для создания газетной статьи.

Также важно подчеркнуть, что иноязычный читатель, достигший в освоении другого языка подобных результатов, неизменно испытывает на себе его влияние, вследствие чего изменяется, приспосабливаясь к новой языковой среде, образ мышления, менталитет человека.

Список литературы

  1. Виноградов, В.В. Стилистика. Теория поэтической речи. Поэтика [Текст]/ В.В. Виноградов. – М., 1963.

  2. Горбунов, А.П. Язык и стиль газеты [Текст] / А.П. Горбунов. – М., 1974.

  3. Коготкова, Т.С. Из истории формирования общественно-политической терминологии (по материалам последних десятилетий XIX в.) [Текст] / Т.С. Коготкова // Исследования по русской терминологии. – М., 1971.

  4. Сковородников, А.П. Фигуры речи в современной российской прессе [Текст] / А.П. Сковородников // Филологические науки. – 2001. – №3.

  5. Тарасов, Е.Ф. Речевое воздействие в сфере массовой коммуникации [Текст] / Е.Ф. Тарасов. – М., 1990.

  6. Телия, В.Н. Роль образных средств языка в культурно-национальной окраске миропонимания [Текст] / В.Н. Телия // Этнопсихологические аспекты преподавания иностранного языка. М., 1996.

  7. Швец, А.В. Разговорные конструкции в языке газет [Текст] / А.В. Швец. – Киев, 1971.

Б.А. Бобнев

Челябинск, Россия

ЛИНГВОСТРАНОВЕДЧЕСКИЙ АСПЕКТ КОНЦЕПТА «VIA»
В ИТАЛЬЯНСКОЙ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЕ МИРА

Характерной чертой лингвистики ХХ века является интенсивное исследование картин мира национальных языков. Картина мира – это реальность человеческого сознания, это его представление о мире и его знание о мире. Картина мира – это целостный глобальный образ мира, который возникает у человека в ходе всех его контактов с миром и который является результатом всей его духовной активности.

В связи с тем, что человеческое мышление едино, то очевидно, что концептуальные картины мира у разных людей могут иметь много общего, универсального. Языковая же картина мира, в основе которой лежит конкретный национальный язык, конкретное национальное мышление, имеет определенные различия или, как образно отмечает В.А. Маслова, национальные языковые картины мира – это просто иное их «расцвечивание» [Маслова, 2005, 51].

Одним из способов изучения языковой картины мира является исследование национальной концептосферы, зафиксированной в языке, в совокупности с национальным менталитетом. Концептосфера реализуется через концепты, в которых опосредованно или непосредственно отражается материальная и духовная культура народа.

Категория концепта фигурирует в исследованиях философов, логиков, психологов, лингвистов, культурологов. Концепт – категория мыслительная ненаблюдаемая, что дает большой простор для ее толкования. В частности, Е.С. Кубрякова предлагает определение концепта как «оперативной содержательной единицы памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга, всей картины мира, отраженной в человеческой психике» [Кубрякова, 1996, 90]. З.Д. Попова и И.А. Стернин рассматривают концепт как «глобальную мыслительную единицу, квантструктурированного знания» [Попова, Стернин, 1999, 3-4].

Концепт обладает сложной, и многомерной структурой, включает помимо понятийно-денотативной структуры ассоциации, эмоции, оценки, образы и коннотации, присущие той или иной культуре.

В связи с перечисленными наиболее общими характеристиками понятия «концепт» попробуем охарактеризовать концепт «дорога» для менталитета итальянского народа, его языка и культуры.

Необходимо сразу заметить особое, трепетное отношение итальянцев к дорогам, которое восходит еще к античности. С древнейших времен на территории Апеннинского полуострова прокладывались отличные дороги, по которым римские легионы шли завоевывать чужие земли и по которым затем шли торговые пути. Римские дороги славились своей прямизной, их проводили ровно, с большим знанием инженерного дела: выкладывали 3-4 слоя камней разного калибра, сверху выкладывались плоские крупные камни, между которыми могла свободно проходить вода. Поэтому римские дороги были сухими, не размывались дождями. О качестве древних дорог свидетельствует тот факт, что они все еще выполняют свою главную функцию, несмотря на то, что многим из них уже более 2000 лет.

Лингвострановедческий обзор итальянских дорог позволяет выделить самую древнюю и знаменитую Аппиеву дорогу (Via Appia). Начало ее строительства относится к 312 году до нашей эры. В древности ее называли Regina Viarum, «царица дорог». Она соединяла Рим с Апулией, область на юге Италии у Адриатического моря, ее длина составила 570 км. Оттуда открывалась дорога на восток в Грецию, а также на юг, в Африку. С Аппиевой дорогой связано множество исторических событий. По ней вели плененного св. Павла, здесь произошла знаменитая встреча св. Павла с Христом. На месте легендарной встречи в IX веке была сооружена часовня с необычным названием «Quo vadis?». Согласно преданию, Петр, убегая из Рима от преследований, увидел на Аппиевой дороге Христа. «Куда ты идешь?» - спросил Петр Христа. «Я иду в Рим, чтобы быть распятым вторично», - ответил Иисус. После этого он исчез, а Петр вернулся в Рим, где и был казнен. Кроме этой значимой часовни, вдоль Аппиевой дороги находятся многочисленные памятники и надгробия. Быть захороненным на Аппиевой дороге считалось престижным.

Среди других знаменитых дорог Италии, которые начинаются в Риме, можно назвать следующие дороги. Это дорога Аурелия (Via Aurelia), сооруженная в 241 году до новой эры, шедшая вдоль западного побережья Италии вплоть до Франции. Дорога Кассия (Via Cassia) соединяла Рим с севером Италии через Сиену и Флоренцию. Дорога Фламиния (Via Flaminia) выходила к Адриатике в районе Римини. Дорога Салария (Via Salaria) шла к Адриатическому морю, но южнее.

Всем известна поговорка: Все дороги ведут в Рим. И действительно, Рим на карте выглядит как своего рода спрут, который раскинул свои длинные щупальца во все стороны европейского континента. Из Рима отправлялись легионы завоевывать новые земли, неся с собой римскую культуру. С V-VI веков в Рим устремились многочисленные паломники. И в этой связи необходимо назвать еще одну древнюю дорогу, которую уже трудно найти и на карте и в реальности. Это дорога называется Франчиджена (Via Francigiena, или как ее еще называли Via Romea). По этой дороге паломники стремились в Рим прикоснуться к христианским святыням, эта дорога связала новообращенные народы с главными святынями христианства. Общая протяженность дороги составляла 1600 километров. Дорога проходила через горные перевалы и населенные пункты. Паломники шли по ней пешком группами и поодиночке. Итальянские города, выросшие на дороге Франчиджена, сохранились нетронутыми в своей средневековой красе, находятся в живописных местах, часто на высоких холмах, с которых видны знаменитые итальянские пейзажи.

Такова история древнейших итальянских дорог, отражающая определенный квант лингвострановедческого знания об Италии и итальянском менталитете. Однако любовь к дорогам в Италии не ушла в прошлое. Дорог в Италии очень много, они все асфальтированные, гладкие, спрямленные тоннелями и мостами, что довольно сложно в условиях преобладания гористой местности. При этом имена имеют не только дороги, но и мосты, и тоннели на этих дорогах. Все это, безусловно, отражает особое личное отношение итальянцев к дорогам в своей стране.

Переходя от описания физической картины мира итальянских дорог к языковой картине мира, отметим, что национальная специфика концепта «via», характеризующая идиоэтничность итальянской национальной концептосферы реализуется, прежде всего, во фразеологизмах.

Наиболее ближайшие значения слова «via» путь, дорога, улица имеют следующие устойчивые сочетания: Via Appia — Аппиева дорога, via lastricata — мощёная улица, via alberata — бульвар, via fluviale — речной путь, via marittima — морской путь, vie di comunicazione — пути сообщения, vie traverse — окольные пути, a mezza via — на полпути, aprire la via — открыть путь, проложить дорогу; mettersi in via — пуститься в путь; scegliere un'altra via — избрать другой путь.

В качестве переносного употребления указанных значений будет умеренное направление (напр. в политике), компромисс, которое выражается в устойчивых сочетаниях terza via — terzo - золотая середина; non c'è via di mezzo — середины не дано.

Перечисленные значения от слова «via» находят свое отражение в словопроизводстве от «via»: viabilita – проходимость дорог, дорожная сеть, viadotto - виадук, viaggio – путешествие, viale – проспект, бульвар, viandante - путник, viaria – дорожные расходы и другие.

Производными от основных значений слова «via» (путь, дорога, улица) будут значения причина, средство, способ; проход, проезд, канал. Эти значениятакже имеют серии устойчивых сочетаний и производных слов.

Не останавливаясь фразеологизмах указанных производных значений, отметим, что языковая картина мира отражается в концепте не только через полнозначные слова и фразеологизмы, но и через междометия и служебные слова. Так, одним из наиболее отдаленных значений слова «via» будет значение прочь, другим – междометие ну, третьим – значение предлога на. Например, andate via! - убирайтесь прочь! ma va' via! — да брось ты...!; будет тебе...! su via! — ну давай! ; via così — так держать! via! — ну!; via, coraggio!; via, animo! — мужайся!; tre via tre (fa) nove — три (помножить) на три (трижды три) – девять.

Еще более актуально для лингвострановедческого исследования того или иного концепта – его актуализация в паремиях или через паремии. Для концепта «via» это могут быть следующие паремии: le vie della provvidenza sono infinite — неисповедимы пути Господни; la Via Crucis — крестный, путь, страдания, мучения; la Via Lattea — Млечный Путь; chi lascia la via vecchia per la nuova sa quel che lascia e non sa quel che trova — кто за новым гонится, тот часто обманывается. Последняя поговорка в русской языковой картине мира встречается в виде образного выражения сменить шило на мыло.

Список литературы

  1. Корнилов, О.А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов [Текст] / О.А. Корнилов. – М.: ЧеРо, 2003. – 348 с.

  2. Кубрякова, Е.С. и др. Краткий словарь когнитивных терминов [Текст] / Е.С Кубрякова, – М., 1996. – 245 с.

  3. Маслова, В.А. Когнитивная лингвистика [Текст] / В.А. Маслова. – М.: «ТетраСистемс», 2005. – 255 с.

  4. Павловская, А.В. Италия и итальянцы [Текст] / А.В. Павловская. - М., 2006. – 365 с.

  5. Попова, З.Д., Стернин, И.А. Понятие «концепт» в лингвистических исследованиях [Текст] / З.Д. Попова, И.А. Стернин. - Воронеж, 1999.

Л.П.Борисова

Якутск, Россия

КОНЦЕПТУАЛЬНЫЙ АНАЛИЗ ЛЕКСЕМЫ “СУСТАВ”

(на материале якутских эпических текстов)

В этой работе мы постараемся выявить те смыслы, которые несет лексема сүhүөх ‘сустав’ в якутских эпических текстах – олонхо. Имя сүhүөх имеет два типа употребления: во-первых, это собственно часть тела: суставы ног, коленный сустав; во-вторых, в метонимическом употреблении данное слово является заместителем обозначения человека. Частота слова сүhүөх в первом значении в несколько раз больше, чем во втором. Согласно мифологической анатомии, суставы не только обеспечивали сочленение, надежную связь всего костяка. Что не менее важно, они обеспечивали возможность упорядоченного движения, роста, развития – всех тех функций, которые были привилегиями мира живых [Традиционное мировоззрение тюрков 1989: 64-65]. В мифопоэтическом сознании люди Среднего мира по замыслу божеств айыы были сотворены:

  • с ‘гнущимися суставами’: икки атахтаахтар, бокуйар сөhүөхтээхдвуногие [людишки] со сгибающимися суставами [КД: 973-974];

  • с ‘водяными суставами’, т.е. с гибкими суставами: эбэ хотун эбэбэрбогуйаруу сүhүөхтээх туман урааҥхай дугуйуо суох эбэтэҕин не такая ты, бабушка-госпожа, чтобы посмели к тебе прикоснуться ноги многочисленных уранхайцев, имеющих сукровицу в суставах [КХКК: 4763-4766];

  • с легкими суставами: унньаххай санаалаах, уhаты уллуҥахтаах, улаан ньуурдаах,уу дугуй(дугуй иметь легкую походку; ходить, как бы едва касаясь ногами земли [ЯРС: 118])сөhүөхтээхурааҥхай богдолорун да! с тягуче-долгими мыслями, с продольными ступнями, со светлыми лицами, с водянисто-гибкими суставами [КД: 1509-1513].

Итак, выделяется ряд релевантных признаковсүhүөх, которые являются маркёрами, позволяющими отличить человека племени айыы аймага от их противников - абаасы. Атрибутивные определения характеризуют в первую очередь отдельные физические параметры суставов.

В эпосе данный орган подвергается различного рода косвенным оценкам. Так, мелиоративная оценка суставов, метонимически обозначающих людей, представлена заимствованной из русского языка лексемой “щеголь”: Босхоҥоллой Мүлгүн атахтаах гиэнэ атамаана, сүhүөхтээх гиэнэ сүөгэлэ(букв. щеголь из всех, имеющих суставы), уҥуохтаах гиэнэ көнөтө, ыадаҥнаан, киэптэҥнээн, киhи аҕай оҕото буолан хаалбыт увидели, что Босхонголлой Мюльгюн стал самым красивым из всех, [ходящих на] ногах, самым гибким из всех, имеющих суставы, самым стройным из всех, имеющих [прямой] стан; степенный и дородный, он, оказывается, наилучший из детей человеческих [КХКК: 10871-10876]. Для выражения оценочной характеристики с неодобрительным оттенком значения используется сравнение суставов с “повисшей дождевой каплей на древесном листе” (сүдүрүүн), которое проецируется в сфере особенностей поведения человека. В основе сравнения лежит признак неустойчивости, непостоянства, что характеризует человека, как непоседу, шалопая: Бу баhын аҥара маҥан ньымалаҥдьыртаҕар суруу-дьаалы… силлээбит силиҥ сиргэ түспэтэх сиргидэх, санаабыт санааҥ чанчыгын аhыгар тиийбэтэх саҥа садьык, сүмэ сирэй,сүдүрүүн сүhүөх Экая белокожая, белолицая, бестолковая… Ишь, заторопилась негодница, чей плевок до земли не доходит! Отъявленная мерзавка, бестия продувная со смазливенькой рожей, чьи мысли не достигают и волос на висках [КХКК: 4558-4564].

Если рассматривать функции, объективно присущие денотату соматизма сүhүөх, то к ним относятся:

  • функция передвижения (сүhуөх Instrumentalis): толоонун куула саҕатыттан абааhы бухатыыра, сүhүөҕунэн хааман, бокулуон ууран, быhа лабыйан, билиги Босхоҥоллой Мүлгүн араҥаhын анныгар тиийэ мүккүйэн кэллэ начиная с северной опушки [леса] богатырь абаасы полз на коленях, непрестанно отбивал поклоны; С трудом дополз он до основания арангаса Босхонголлой Мюльгюна [КХКК: 8218-8224];

  • функция ношения (сүhуөх Instrumentalis): атаҕынан айгыстан, тилэҕинэн тиэстэн,сүhүөҕунэн сүктэн(от cүк носить кого-л. на плечах или на спине) бэйэтэ айаннаан кэллэҕинэ важно ступая, перебирая пятками, приседая в коленях, сама прибуду туда [КХКК: 614-617];

  • функция опоры (сүhуөх Locativ), ср.: тойон киhи сүhүөҕэр тулуйан турбат(букв. не устоит на своих суставах) тоҕус дорҕоон этиҥэ этэн ньириhийдэ грянули девять раскатистых громов, перед которыми не устоит – дрогнет суставамидаже почтенный господин [КХКК: 10043-10044]; былыр былыргыттансүhүөҕун үрдүгэр богуйар (букв. сгибается на своих суставах), туран эрэн ииктиир – бука барыта биhиэхэ бэргэhэтин устан уҥэн хоҥкуйар дьоно этибит испокон веков все, кто стоя мочится, у кого колени сгибаются, - все до единого, сняв шапки и [в коленях] ноги сгибая, нам кланялись [КХКК: 2306-2311].

В основной жанровой ситуации олонхо – схватке богатырей – суставы являются зримым выражением состояния жизненной силы, что объективируетсяпредикатами движения: кэтэҕэ биирдэ да титир гымматасүhүөҕэ биирдэ да долгус гыммата(букв. суставы ни разу не дрогнули) даже не дернулась голова ее, не подогнулись колени [КХКК: 1256-1257]; түөстээх туҥнэстибит, сүhүөхтээх бүдүрүйбүт(букв. имеющие суставы споткнулись) сильные грудью сокрушены были, твердые в суставах – сломлены были [КД: 3187-3182].

В то же время функция, приписываемая данной части тела согласно культурной системе данной языковой общности, заключается в том, что в составе постоянной формулы лексема сүhүөх является показателем волевой сферы человека, характеризующей силу, проявление стойкости. Когда якут отправляется в дорогу, то родители или родственники благословляют его словами: “Переднею ногою не спотыкайся, заднею не запинайся! Суставами не спотыкайся (Сүhүөххүнэн бүдьүрүйүмэ)” [Худяков 1969: 138].

Символическая функция суставов заключается в ритуальном коленопреклонении: сүhүөхтээх бэйэм сүгүрүйэбин я, суставы имеющий, перед вами колени преклоняю [КД: 1325].

Суставы рук и ног, как и темя, плечо, являются дистальными точками, “входами” в тело, ср.: Күнүм дьоно, чэйиҥ эрэ! Төбөм оройугар, түөрт сүhүөхпэр айыым көй сырыалын түhэрэн кулуҥ! Солнечные мои люди, нуте-ка! Спустите, бросьте на мое темя, на мои суставы множество сияний моего господа! [Худяков 1969: 330].

Концепт сүhүөх ‘сустав’ относительно частотен, хотя и не относится к числу доминирующих лексем соматической лексики. Вариативность эпитетов, характеризующих данную лексему, свидетельствует о значимости данного соматизма при описании внешнего облика человека. Глагольные связи выявляют функциональное назначение органа. Кроме названных идеографических сфер (атрибут внешности, физическая деятельность) концепт сүhүөх заполняет сферу особенностей поведения и волевую сферу человека.

Список литературы

1. Традиционное мировоззрение тюрков Южной Сибири. Человек. Общество [Текст] / Львова Э.Л., Октябрьская И.В., Сагалаев А.М., Усманова М.С. – Новосибирск: Наука. Сиб. отд-ние, 1989. – 243 с.

2. Кыыс Дэбилийэ: Якутский героический эпос [Текст]. – Новосибирск: ВО “Наука”. Сибирская издательская фирма, 1993. – 330 с. – (Памятники фольклора народов Сибири и Дальнего Востока).

3. Куруубай хааннаах Кулун Куллустуур (Строптивый Кулун Куллустуур): Якутские олонхо [Текст] / Сказитель И.Г. Тимофеев-Теплоухов; Зап. В.Н. Васильева; Пер. А.А. Попова, И.В. Пухова // Эпос народов СССР. – М.: Гл. редакция восточной литературы, 1985. – 607 с.

4. Худяков, И.А. Краткое описание Верхоянского округа [Текст] / И.А. Худяков. – Ленинград: Изд-во “Наука” ЛО, 1969. - 438 с.

5. Якутско-русский словарь [Текст] / Под ред. П.А. Слепцова. – М.: Издательство “Советская энциклопедия”, 1972. – 608 с.

Е.Н. Бочарова

Белгород, Россия

КОНЦЕПТ ГЛУПОСТЬ В СОСТАВЕ КОНЦЕПТОСФЕРЫ ЧЕЛОВЕК

В настоящее время для лингвистики характерна тенденция к изучению языковых явлений в когнитивном аспекте, в русле антропологической парадигмы.

Необходимо признать, что классическую формулировку антропоцентризм обретает в знаменитой формуле древнегреческого философа Протагора «человек есть мера всех вещей». Идея создания науки о языке на антропологических началах принадлежит В.Гумбольдту. Им впервые была сформулирована мысль о том, что язык является конститутивным свойством человека. Гумбольдт был убежден, что «посредством языка можно обозреть самые высшие и глубокие сферы человека, а также все многообразие мира» [Гумбольдт 1984: 6].

В современной лингвистике идея антропоцентричности является ключевой. Осмысление сущности человека, определение его места в мире, его внутренний мир оказывается в центре пристального внимания лингвистов. Нельзя не признать тот факт, что человек является одним из самых трудных и интересных объектов исследования в силу сложнейшего переплетения в нем культурных, социальных, психологических свойств. Человек не может быть рассмотрен вне его мира, так как он сам представляет собой целый мир и одновременно является его частицей. По мнению О.Г. Почепцова под миром необходимо понимать не только окружающий человека мир, но и мир, создаваемый человеком и нередко в большей части своего объема прекращающий свое существование, когда исчезает его создатель и носитель- человек, то есть мир речевых действий и его состояний [Почепцов 1990: 111]. В.А. Москович полагает, что, человек является и субъектом и носителем целостной картины мира. Одновременно человек представляет ее фрагмент и, постигая и отражая мир в концептуальной системе сознания и в языке, постигает и отражает самого себя [Москович 1971: 263].

Определение сущности человека, предложенное Ю.Д. Апресяном, является достаточно интересным. Он дает представление об «устройстве человека», его «образе» в языковой картине мира. Ю.Д. Апресян рассматривает человека как динамическое, деятельное существо, выполняющее три различных типа действий. Таковыми являются физические, интеллектуальные и речевые действия. Для человека характерны состояния восприятия, желания, знания, мнения, эмоций т.п. Важным является то, что он определенным образом реагирует на внешние и внутренние воздействия [Апресян 1995: 37-40].

Ввиду того, что исследование процессов концептуализации человеком внешнего и внутреннего по отношению к нему мира является одним из основных направлений антропоцентрической парадигмы в языкознании, концепт «человек», несомненно, может быть отнесен к числу универсальных. В обыденной картине мира данный концепт является ключевым. Согласно функционально- когнитивному словарю В.И. Убийко, концепт “человек” является интегрирующим суперконцептом в концептосфере языка [Убийко 1998]. Автор данного словаря представляет комплексное описание вербальной репрезентации концептов, отражающих концептосферу внутреннего мира человека. Рассмотрение концептосферы в лексикографическом плане в виде функционально - когнитивного словаря, который показывает разнообразные варианты вербального представления концептов, а также многомерные аспекты взаимодействия между ними, является основной заслугой автора.

По определению З. Д. Поповой и И.А. Стернина концептосфера - это упорядоченная совокупность концептов народа, информационная база мышления. Очевидно, что концепты не существуют изолированно. Проблема взаимоотношения, взаимопроникновения и взаимовлияния концептов на сегодняшний день является достаточно актуальной. По определенным своим признакам концепты вступают в отношения сходства и различия внутри системы и иерархии с другими концептами [Попова, Стернин 2006].

Так, в рамках концептосферы необходимо разграничивать суперконцепты, макроконцепты, базовые концепты и микроконцепты. Под суперконцептом необходимо понимать наиболее объемную по своему содержанию ментальную единицу, которая представлена макроконцептами. Макроконцепты, в свою очередь, состоят из базовых концептов и микроконцептов. Изучая суперконцепт «человек», современные лингвисты исследуют взаимодействие человека с внешним миром. Данные отношения преломляются во многих микроконцептах. Можно предположить, что концепт «человек» имплицитно связан со сферой «вселенная», через микроконцепты «изучать» и «восприятие». На сегодняшний день так называемый «внутренний человек» также является объектом изучения. В этом случае следует понимать концепты, которые отражают психические состояния, характер поведения, реакции, ментальную деятельность человека, его императивную и нравственную сферы. Таковыми являются концепты «ум», «глупость», «вера», «креативность», «воля, «душа» и многие другие.

Как представляется, изучение базового концепта «глупость» дает возможность более полно и глубоко описать внутренний мир человека. Под глупостью зачастую понимается ограниченность ментальных способностей. Рассматривая концептосферу внутреннего мира человека в русском языке, отечественный лингвист В.И. Убийко выделяет многомерные характеристики человека. В одну группу автор относит такие лексические единицы как глупый, недалекий, близорукий, ограниченный, тупой, неразвитой, невежественный, неграмотный, необразованный [Убийко 1998: 10].

Можно с большой долей смелости утверждать, что все это свойственно и другим языкам, в частности, английскому языку. В системе данного языка широко представлен исследуемый нами концепт «глупость».

Очевидно, что изучаемый концепт является сложным и многогранным. Он вербализуется достаточно многочисленной группой лексических единиц, семантически близких друг другу stupid, fool, foolish, silly, idiot, idiotic, dull,slow, dense, crassи многие другие. Каждый из синонимов обозначает недостаток интеллекта.

Важно отметить, что в английской картине мире глупым может оказаться каждый, независимо от интеллектуальных особенностей и социального статуса. Следовательно, глупость нельзя сводить лишь к умственной ограниченности. В данном случае уместно, на наш взгляд, обратиться к афоризму английского поэта Дж. Герберта: «Всегда глупым не бывает никто, иногда бывает каждый» [Афоризмы 1985: 226]. Приведем несколько примеров:

(1) I once said, Paul appears to be very dull and stupid, but is in fact very clever, comments Clive Anderson on Merton’s style [BNC].

(2) No man can be a pure specialist without being in the strict sense an idiot [BNC].

Примеры (1), (2) обращают на себя внимание тем, что глупцами оказываются высокоинтеллектуальные люди.

(3) If I hadn’t been a fool I’d have said nothing. I ought to know him by now. It’s only infatuation [BNC].

В иллюстрируемой ситуации (3) субъект речи называет себя глупцом. Причиной глупости является страсть, влюбленность, от которой глупеют. Под данную категорию может попасть любой, кто влюбляется, теряет от этого рассудок, и в результате ведет себя абсурдно.

Приведем еще несколько примеров, иллюстрирующих глупость, причиной которой является влюбленность:

(4) She thought that Elizabeth was foolish to have married a silent countryman and to have condemned herself to a life of boredom, and that she should have known better [BNC].

(5) There was a terrible urge within her to just run away and hide, curl up into a tiny ball and forget that she had made such a stupid, stupid mistake by allowing herself to fall in love with someone as ruthless and cold as Luke Denner [BNC].

(6) She was happy… But somewhere, at the bottom of her mind …was a feeling of ever so slight contempt for Tom because he was such a simple fool [BNC].

(7) You think he’s an idiot, because he gets things wrong – the background, the politics, Walter, us [BNC].

В ситуациях (6), (7) объект речевой оценки выступает в качестве глупца, так как его суждения и поведение кажутся безрассудными, примитивными и нелепыми с точки зрения субъекта речи.

Все сказанное позволяет сделать вывод, что исследуемый нами концепт «глупость» по своей структуре является комплексным, дальнейшее изучение которого позволит более полно представить концептосферу внутреннего человека.

Список литературы

  1. Апресян, Ю.Д. Образ человека по данным языка: попытка системного описания [Текст] / Ю.Д. Апресян // Вопросы языкознания. - 1995. - №1. -С.37-65.

  2. Афоризмы: По иностранным источникам [Текст] / П.П.Петров, Я.В. Берлин.- М., 1985.- 496 с.

  3. Гумбольдт, В. Избранные труды по языкознанию [Текст] / В. Гумбольдт. – М., 1984.- 397 с.

  4. Москович, В.А. Информационные языки [Текст] / В.А. Москович. – М., 1971.

  5. Попова, З.Д, Стернин, И.А. Когнитивно - семантический анализ языка [Текст]: монография / З.Д. Попова, И.А. Стернин. - Воронеж, 2006, 226 с.

  6. Почепцов, О.Г. Языковая ментальность: способ представления мира [Текст] / О.Г. Почепцов // Вопросы языкознания. - 1990.- №6. - С.110-123.

  7. Убийко, В.И. Концептосфера внутреннего мира человека в русском языке [Текст]: функционально – когнитивный словарь / В.И. Убийко.- Уфа, 1998.- 232 с.

  8. BNC [Электронный ресурс] / Режим доступа: www.sara.natcorp.ox.ac.uk. свободный.

П.Г. Буланов

Челябинск, Россия

ОСОБЕННОСТИ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА АФРО-АМЕРИКАНЦЕВ

В КОГНИТИВНОМ И АКСИОЛОГИЧЕСКОМ ПРОСТРАНСТВЕ

«Изучить чужой язык не значит привесить

новые ярлычки к знакомым объектам.

Овладеть языком – значит научиться

по-иному анализировать то, что составляет

предмет языковой коммуникации».

А. Мартине

Афро-американцы – группа, не слившаяся в социокультурном отношении с белым сообществом, начиная со времени их попадания в Северную Америку и до сих пор. Америка явила миру уникальный в своем роде опыт построения единого государства – нового социума, Нового Света – преимущественно двумя принципиально противоположными мировыми цивилизациями: европейской и африканской, причем, одни действовали как угнетатели по отношению к другим, угнетенным. Постепенно статус угнетенных эволюционировал и эвентуально был приравнен к статусу угнетателей. Юридически. Действительность же резко отличалась от официальных заявлений властей и явила огромный спектр идей: от Ку-клукс-клана до радикальных доктрин негритюда у черных исламистов. Оставался общий отрезок истории, одна территория, один государственный язык, но также разные его варианты и разные картины мира…

Концепция картины мира (КМ) сама стара как мир западноевропейского человека и уходит корнями в традиционную эллинистическую философию. Так называемый «гуманистический поворот», связанный с именами Сократа и Платона, расщепил мир на субъект и объект, тогда как в досократовских учениях Гераклита, Парменида, Анаксимандра присутствуют лишь размышления о бытии и человеке, как равноправной его части, сопринадлежащей всему. Антропоцентрический поворот Сократа превратил мир в объект, представленный субъекту. Пред-ставление, как показал М. Хайдеггер, означает «поставление перед собой и в отношение к себе» [Философия ХХ век 2002: 869], т.е. превращение мира в картину, понимание мира в смысле картины, картины мира. «Теперь человек не столько всматривается в сущее, сколько представляет себе картину сущего, и она становится исследуемой, интерпретируемой репрезентаций этого сущего» [Микешина 2007: 111]. По определению Э.Кассирера «мысль не прямо применяется к действительности, но выдвигает систему знаков и учится использовать их как «представителей» предметов» [Кассирер 2002: 104]. Таким образом, благодаря языку, осуществляется движение от ощущения к представлению и репрезентации, к сфере значения.

Для понимания природы когнитивного и ценностного необходимо помнить о такой фундаментальной характеристике субъекта как его социальность, изнутри определяющая сознание индивидуума. Социализация осуществляется через язык и речь в рамках того национального сообщества, в котором происходит развитие личности в целом. «Гоминизация и социализация человека … происходит в процессе присвоения и раскодирования семиотических знаков культурных предметов, присущих определенному этносу. Язык, непосредственно связанный с социальными отношениями, является основным модусом бытия этносоциальной сферы» [Привалова 2005: 30].

В отличие от познавательного, ценностное отношение предполагает отличную диспозицию субъекта к объекту: субъект не только познает, но, в то же время, и в первую очередь, оценивает объект. Процесс оценки являет собой, в таком случае, соотнесение объекта с определенной нормой, идеалом или эталоном, а также определение уровня соответствия норме, формирующейся в той или иной культуре в процессе социализации субъекта. «В процедуре оценивания, в выборе целей и идеалов ярко выражены волевые моменты, избирательная активность субъекта, которые могут включать и интуитивные, иррациональные и прочие моменты» [Микешина 2007: 107]. Пространство, в котором происходит интерпретация, не совпадает с пространством, в котором происходит восприятие, что приводит к разграничению КМ на непосредственную или опосредованную или к более распространенному делению на концептуальную картину мира (ККМ) и языковую картину мира (ЯКМ). Широко признан тот факт, что ККМ гораздо шире и богаче ЯКМ, которая преломляет первую через языковые формы. В случае с черным и белым сообществом США можно проследить отличные формы восприятия действительности уже на уровне ККМ.

Афро-американцы были единственными переселенцами, завезенными в Северную Америку против своей воли, по закону они не имели права на обучение (письмо и чтение), а также использование музыкальных инструментов, т.е. фактически они были лишены ряда семиотических форм – репрезентантов действительности.

Вспоминая Сократа и гуманистический поворот, М. Хайдеггер показывает, как такая метафизическая установка изменяет существо целостного досократовского человека, способствуя появлению западноевропейского субъекта. В отличие от европейского человека (включая эллинистический период развития), африканская нация развивалась параллельно, но нелинейно, а, следовательно, в процессе колонизации, произошло смешение двух типов сознания, двух КМ, результаты которого сотрясают континент по сей день. Основываясь на гипотезе Ю.А. Сорокина, выделяют два типа сознания: европейский и ориентальный. Ориентальный тип выступает как антирационалистический, интровертированнный, экофильный, творящий пространство и время в среде как самопроизводящемся макрокосмосе. Европейский тип сознания – рационалистический, экстравертивный, экофобный; среда, в данном случае, средство реализации самости. Европейский тип сознания авторитарен, самонедостаточен, аннексивен, и поэтому стремится овеществляться в персонифицированных формах. Ориентальное и европейское сознание – это две инерциональных системы, и переход из одной системы в другую требует соответствующего преобразования рефлексивных координат. [Сорокин 1994: 11-15]. Дж. Брунер, выделяя коллективистский и индивидуальный тип ориентации, относит к первому типу признаки негритюда, «как отличия негра от белого, с ключевыми ценностями западной цивилизации». В своей работе он приводит слова Л. Сенгора, определявшего негритюд как «слияние субъекта с объектом, единство человека со всеми другими людьми» [Брунер 1977: 325-335], а также обращается к концепции лингвистической относительности Сепира-Уорфа, рассматривая язык как систему взаимосвязанных категорий, которая отражает и фиксирует определенный взгляд на мир. [Брунер 1977: 337]. Таким образом, у черного и белого американских сообществ исторически разные КМ, ассимиляция которых невозможна, что не раз доказано историей. Но остается один язык – английский, который репрезентирует разные ЯКМ: «черную» и «белую», семантика которых свидетельствует о разном аксиологическом наполнении.

Взаимодействие человека с окружающим миром, в процессе которого происходит познание и оценка мира, приводит к формированию ценностного видения мира. Национально-культурные ценности этноса проецированы на аксиологические характеристики отдельной языковой личности, принадлежащей данному этносу. [Привалова 2005: 218]. Эмоциональное напряжение и характер оценки, определяемый модальностью, условно могут быть определены по шкале с полюсами «плохо» и «хорошо», оценочные маркеры языковой фиксации будут актуализироваться при определенных условиях и формировать аксиологическую надстройку содержанию любого высказывания. Для большинства афро-американцев полюса «плохо» и «хорошо» соотносятся с понятиями «белого» и «черного» соответственно. Структура и модальность оценочного высказывания развивается по линии «свой – чужой» или «мы – они», где «своим» является любой другой «черный» реципиент или интерпретатор, «чужим» – белый. Ярким примером подобной модальности являются номинативные конструкции – наименования лица в речи афро-американцев. Так, следующие пейоративные языковые единицы участвуют в формировании образа белого американца: caveman, shay whitie, player-hater (playa-hata), snow, cracker, и т.д.; или представителей черного сообщества, имитирующих стиль жизни белого американца: wigga, zebra, house nigga, Uncle Tom, oreo (популярное в США печенье, состоящее из двух слоев: черного и белого). Большая часть мелиоративных языковых единиц формирует образ «своих», афро-американцев: homie, gangster (gangsta), player (playa), brother (brotha, bro), dog (dawg, dogg), cat, partner in crime, baller, mah man, fam, mack и т.д.

Таким образом, выявление особенностей когнитивных и аксиологических структур помогают наиболее полно интерпретировать и «анализировать то, что составляет предмет языковой коммуникации» афро-американцев.

Список литературы

  1. Брунер, Дж. Психология познания. За пределами непосредственной информации. [Текст] / Дж. Брунер;пер. с англ. К. И. Бабицкого. – М.: Прогресс, 1977. – 413 с.

  2. Кассирер, Э. Философия символических форм. Феноменология познания. Т. III [Текст] / Э. Кассирер; пер. с нем. В. В. Бибихина, Е. В. Малаховой. – М.-СПб.: Университетская книга, 2002. – 397 с.

  3. Микешина, Л. А. Эпистемология ценностей [Текст] / Л. А. Микешина. – М.: Российская политическая энциклопедия (РОССПЭН), 2007. – 439 с.

  4. Привалова, И. В. Интеркультура и вербальный знак (лингвокогнитивные основы межкультурной коммуникации) [Текст] / И. В. Привалова. – М.: ИТДГК «Гнозис», 2005. – 472 с.

  5. Сорокин, Ю. А. Этническая конфликтология (теоретические и экспериментальные фрагменты) [Текст] / Ю. А. Сорокин. – Самара: Русский лицей, 1994. – 94 с.

  6. Философия XX век [Текст]: энциклопедия / сост. и глав. науч. ред. А. А. Грицианов; отв. ред. А. И. Мерцалова. – М.: АСТ, Мн.: Современный литератор, 2002. – 976 с.

Т. П. Вильчинская

Киев, Украина

ПОЛЕВОЙ МЕТОД В ИССЛЕДОВАНИИ КОНЦЕПТОВ

Для лингвиста издавна существенным был выбор методов и принципов анализа. На это в разное время указывали А.Потебня, Л.Ельмслев, Е.Кубрякова, Н.Кочерган и др. Становление когнитивной лингвистики и развитие одной из ее отраслей – лингвоконцептологии заставили языковедов искать и адекватные пути лингвистического исследования. Постепенно сформировался и соответствующий метод, который обычно квалифицируют как концептуальный анализ. Сегодня его широко применяют в разных гуманитарных науках – когнитологиии, философии, культурологии, социологии, гендерологии, лингвистике и др. Несмотря на то, что концептуальный анализ привлекал и продолжает привлекать пристальное внимание ученых, в лингвистике пока еще недостает надлежащего единства взглядов на определение его специфики.

Часто под ним понимают один из приемов моделирования и описания концептов с целью реконструкции языковой картины мира (Н. Арутюнова, Б.Успенский, С.Никитина, Дж.Лакофф и М. Джонсон, в украинском языкознании – Т. Радзиевская, Г.Яворская, Н.Слухай, О.Селиванова и др.), или акцентируют внимание на его этноцентрической направленности (А. Вежбицкая, С.Воркачев, В.Жайворонок), или считаются со спецификой его экспликации в художественном тексте (Г.Слышкин, В.Маслова, В.Кононенко, С.Ермоленко, Т. Космеда) и тому под. Это в значительной мере определило понимание концептуального анализа как совокупности различных методов, точнее, методик, приемов и тому под.

Взгляды на „сложность” концептуального анализа разделяют много исследователей (Ю.Степанов, З.Попова, И.Стернин, М.Красавский, В. Маслова, М.Пименова, С.Ляпин, Т.Ященко, В.Иващенко и др.), указывая, что „чем больше методов и приемов использует исследователь, тем больше признаков концепта он обнаружит, тем ближе к истине будет построенная модель концепта” [Полевые 1989: 35].

Среди исследовательских процедур, которые обеспечивают адекватное описание концептов, разные ученые чаще всего называют такие, как: дефинирование, контекстуальный, этимологический, паремиологический анализы, интервьюирование, анкетирование, комментирование и некоторые другие. Кроме того, существует несколько специальных методик, разработанных для изучения концептов в пределах соответствующих теорий или подходов. В первую очередь речь идет о теории профилирования, предложенной Е.Бартминским, теории вертикальных синтаксических полей, разработанной С. Прохоровой, теории концептуального анализа для выявления глубинных, эксплицитно не выраженных характеристик имен-гештальтов Л. Чернейко, теории вертикального контекста О.Ахмановой, а также фреймовом подходе С.Жаботинской и полевом – И. Стернина. Отдельные из указанных методик концептуального анализа приобрели большее, а некоторые меньшее распространение.

В то же время очерчивается проблема определения такого метода, который смог бы аккумулировать те методики, которые уже существуют. На наш взгляд, им может стать метод семантико-аксиологического поля, сориентированный на углубленное изучение семантической и оценочной сферы концептов. Тем более, он является актуальным ввиду того, что для концепта, как и для концептосферы, характерна структуризация по принципу поля (З. Попова, И.Стернин, Л.Бабенко, В.Маслова, В.Николаева и др.). Преимущества такой структуризации связаны прежде всего с тем, что при этом более полно раскрывается диалектика взаимосвязи языковых явлений с экстралингвальной действительностью, проявляются особенности языкового сознания, в первую очередь его национально-специфические черты.

Невзирая на то, что теории поля свыше ста лет, она продолжает интересовать современных исследователей, что предопределено важностью тех семасиологических проблем, решение которых зависит от использования полевой методики анализа. Взгляды на семантическое поле в научной парадигме знаний прошли длительный путь развития от трировских концептуальных полей к современным полям различного типа. История учения о поле в лингвистике связана с именами И. Трира, Г.Ипсена, Л. Вайсгербера, В. Порцига, Н.Покровского и др. К тем, кто разрабатывал полевую теорию позже, относятся О. Духачек, В.Звегинцев, Л. Васильев, С. Канцельсон, Ю. Караулов, Г.Уфимцева, Д.Шмелев, И.Вердиева, С.Ермоленко, Л. Лисиченко, Г.Щур и др.

Распространение научных идей, связанных со становлением когнитивистики, лингвокультурологии, обусловило пересмотр некоторых традиционных понятий и возникновениие новых, например: „лингвокультурологическое поле” (В.Воробьев), „идеополе” (В.Гольдберг), „концептуальное поле” (В.Кононенко) и тому под. Важно, что семантика единиц таких полевых объединений составляет диалектическое единство языкового значения и внеязыкового смысла, а сами поля охватывают систему соответствующих понятий истории, культуры, литературы того или другого народа, особенности его менталитета, национального характера, мышления, психологии [Воробьев 1997: 3], образовывая тем самым сложную и специфическую для каждого языка картину мира.

Взяв за основу положение Д.Лихачева об идеосфере, которая объединяет слова, их значения и соотносительные с ними концепты, В.Гольдберг внедряет понятие идеополя, объясняя его как „новую категорию, в которой объединены лексикографическое поле и соотносительный с ним участок концептосферы” [Гольдберг 2001: 58]. И хотя указанное определение может вызывать некоторые предостережения, однако в этой концепции особого внимания заслуживает факт структуризации идеополя, в частности, выделение в нем двух уровней: языкового – уровня слов и фразеологизмов и концептуального – уровня представленных ими лексикализированных и нелексикализированных концептов [Гольдберг 2001: 57]. Это, в свою очередь, обеспечивает возможность прослеживать влияние как лингвальных, так и экстралингвальных факторов на формирование семантических элементов указанного поля. Заметим, что полевой подход к смысловой структуре лексемы значительно расширяет представление о семантическом объеме слова, которое выступает основным языковым репрезентантом концепта.

Полевая методика предусматривает выделение в структуре концепта ее периферии и ядра, под которым мы понимаем словарные дефиниции. Кроме того, опираясь на то, что „определение „полного” диахронического типа поля являет собой этимолого-словообразовательное гнездо в его развитии от этимона к современному состоянию” [Кезина 2004: 81], считаем целесообразным выделять в концепте также приядерную зону, которую образуют этимологическая семантика и дериваты. Поскольку толковые лингвистические словари фиксируют прежде всего устоявшиеся узуальные значения слова, а энциклопедические раскрывают соответствующие понятия, то необходимым для определения концептуального смысла является привлечение самых разнообразных текстов. Обнаруженные у них субъективно-модальные смыслы, индивидуально-авторские трансформации составляют периферию концепта.

Терминами, которые имеют непосредственное отношение к теории поля, в частности такими, как: „интенсионал”, „импликационал”, „экстенсионал”, „прагматическое значение”, в практике концептуального анализа пользуются В.Гак, Т.Романова, Ж.Соколовская и др., замечая, что анализ концептов текста предусматривает выявление лексико-семантических полей и тематических групп, которые их образуют, а также доминантных сем [Соколовская 2002: 89].

В целом полевой подход актуализирует тезис о том, что концепт как многомерное образование включает в себя не только понятийно-дефиниционные, но и коннотативные, образные, оценочные, ассоциативные характеристики, и все они должны быть учтены при его описании. Что касается аксиологической доминанты в названии предлагаемого метода, то она как раз и предусматривает сосредоточение исследовательского внимания на разных коннотативных признаках концепта, основным из которых считаем оценочность, поскольку центром концепта, как и центральным принципом культуры, которой он принадлежит, всегда является ценность (В.Карасик). „Если о каком-то феномене носители культуры могут сказать „это хорошо (плохо, интересно, оскорбительно и т. под.) ”, то этот феномен формирует в соответствующей культуре концепт” [Маслова 2004: 42]. Важную роль оценочного компонента в структуре концепта отмечали Н.Арутюнова, В. Карасик, Г.Слышкин, В.Телия, И.Голубовская и др.

Заметим также, что предложенный метод обеспечивает не только выявление разных концептуальных характеристик, присущих значениям языковых единиц, которые представляют определенный концепт, но и потенциальных, а также скрытых, ассоциативных, названных инференцией, выводным знанием [Никитин 2004: 63].

Следовательно, делаем вывод, что метод семантико-аксиологического поля делает возможным исследование концептов в различных аспектах, в частности когнитивном, семантическом, коммуникативном, семиотическом и др. Он базируется на привлечении словарного материала, учитывает этимологию имени концепта, ориентированного на культурную коммуникативную специфику текста, который предусматривает широкое использование экстралингвистических знаний, обеспечивая таким образом выход в мировоззренческие, культурологические, этические и другие оценки. Его преимущества заключаются также в том, что он направлен на моделирование полевой структуры концепта, которое позволяет выделять в ней ядро (базовую когнитивную структуру), приядерну зону и периферию и определять весь ряд лексических репрезентаций исследуемого концепта. В то же время значение метода семантико-аксиологического поля предопределено тем, что он обеспечивает изучение концептов как в синхронии, так и в диахронии; предусматривает лексико-семантическую актуализацию концептов и установление языковых механизмов реализации оценочной составляющей, соотносительной с национальным менталитетом, с национальной шкалой моральных ценностей; позволяет проследить специфику концептов на уровне дистрибутивных отношений и словообразовательных возможностей; а также определить их роль в авторских картинах мира, что эксплицируют национальную языково-концептуальную картину мира определенного этноса. Следовательно, полевую методику, отмеченную нами как метод семантико-аксиологического поля, считаем продуктивной в исследовании концептов, а ее применение должно возвести к минимуму субъективизм при осмыслении полученных результатов.

Список литературы

1.Воробьев, В. В. Лингвокультурология (теория и методы) [Текст]: монография / В.В. Воробьев. – М.: Изд-во РУДН, 1997. – 331с.

2.Гольдберг, В.Б. Структурные связи в лексико-фразеологическом поле [Текст] / В.Б. Гольдберг // Язык как функциональная система: Сборник статей к юбилею профессора Н.А. Кобриной / Отв. редактор Н.Н. Болдырев. – Тамбов: Изд-во Тамб. ун-та, 2001. – С. 57 -64.

3.Кезина, С. В. Семантическое поле как система [Текст] / С.В. Кезина // Филологические науки .–2004. –№4. – С. 79-86.

4.Маслова, В. А. Когнитивная лингвистика [Текст]: учебное пособие / В.А. Маслова. – Минск: Тетра Системс, 2004. – 256с.

5.Никитин, М.В. Развернутые тезисы о концептах [Текст] / М.В. Никитин // Вопросы когнитивной лингвистики. – 2004. – № 1(001). – С.53-64.

6.Полевые структуры в системе языка [Текст] / Науч. редактор проф. З. Д. Попова. – Воронеж: Изд-во Воронеж. ун-та, 1989. – 198с.

7.Соколовська, Ж. П. Картина світу та ієрархія сем [Текст] // Мовознавство.–2002. –№6. – С. 87-91.

Т.А. Винникова

Омск, Россия

СПЕЦИФИКА ВОСПРИЯТИЯ КИНОТЕКСТА
В ПРОЦЕССЕ МЕЖКУЛЬТУРНОГО ВЗАИМОДЕЙСТВИЯ

В настоящее время предметом широкого обсуждения в лингвокультурологии, этно- и психолингвистике стали вопросы, связанные со спецификой межкультурного общения, в том числе с феноменом восприятия культуры представителями другого культурно-языкового сообщества.

Считается, что чужая культура воспринимается как отклонение от нормы, при этом нормою воспринимаются образы своей картины мира. В современной лингводидактике подчеркивается, что при освоении чужой культуры оказывается недостаточным усвоить только язык представителей этой культуры. Нужны не только лингвистическая, лингвокультурологическая и коммуникативная компетенции, но и приобщения к иному национальному сознанию. То есть «необходимо, чтобы в когнитивной системе индивида были выстроены вторичные когнитивные конструкции – значения, соотносимые со знаниями о мире представителей другой лингвокультурной сообщности» [Гальскова 2007: 24].

В настоящее время в лингвистической науке утверждается, что именно через тексты, продуцированные в иной культуре, индивид открывает для себя картину мира иной культуры и приобщается к новому образу национального сознания [Гальскова 2007: 24]. Считается, что одной из форм выражения национального сознания и частью национальной культуры является кинематограф, поскольку, кино, как вид искусства, отражает специфические черты менталитета народа и его национальную картину мира.

Определенный интерес представляет исследование вопроса: как происходит восприятие кинотекста, порожденного в чужой для реципиента культуре; насколько оно определяется национальной картиной мира реципиента и насколько способен инокультурный текст изменить национально обусловленные образы сознания зрителей.

Инструментом к исследованию индивидуального сознания, а также формой его модельного представления являются субъективные семантические пространства [Петренко 2005: 82], поскольку они позволяют наглядно отобразить содержание образа сознания, выносить суждения о сходстве и различиях в знаниях и оценках субъектов путем вычисления расстояний между соответствующими значениями координатных точек в пространстве [Петренко 2005: 67].

В качестве предмета исследования был выбран кинофильм «The Queen» – «Королева» режиссера Стивена Фрирза. Выбор был определен национально-специфической тематикой произведения: он посвящен проблеме взаимоотношения британского народа со своей королевой. Это фильм о британской монархии и ее месте в общественном сознании.

В основе сюжета лежит история конфликта Елизаветы II со своими подданными, произошедшая во время трагической смерти принцессы Дианы. Особого внимания заслуживает тот факт, что все персонажи фильма репрезентируют реальных людей (Елизавета II, принц Филипп, принц Чарльз, королева-мать и другие). Таким образом, у зрителей еще до просмотра фильма вследствии действия русских СМИ есть сложившийся образ этих людей.

Для того, чтобы установить изменения содержания образа сознания реципиента, произошедшие в результате восприятия этого кинотекста, было решено провести экспериментальное исследование.

Поскольку в основе фильма лежит вопрос о взаимоотношениях власти со своим народом, было решено проанализировать существующие в сознании реципиентов представления об этих взаимоотношениях до и после просмотра кинофильма и исследовать роль кинотекста в формировании новых смыслов у иноязычной (русской) аудитории.

Процедура эксперимента. Испытуемых, в роли которых выступали студенты – переводчики 2 -3 курсов (всего 18 человек) просили оценить отношения героев с британским народом по следующим категориям:

  • Искренность

  • Близость

  • Заботливость

  • Прочность

  • Духовная общность и т.д.

по 7-ми балльной шкале:

3—это качество выражено максимально;

2 — это качество выражено в значительной степени;

1 — это качество выражено в некоторой степени;

0 — это качество не выражено;

-1 — скорее, в некоторой степени выражено противоположное качество;

-2 — противоположное качество выражено в значительной степени;

-3 — противоположное качество выражено в максимальной степени.

В качестве объектов анализа рассматривались следующие личности: королева Елизавета II, принц Чарльз, принцесса Диана и премьер-министр Тони Блэр. Выбор был продиктован тем, что русский зритель больше осведомлен об этих персонажах, чем о прочих.

На следующем этапе эксперимент был повторен на другой группе студентов-переводчиков (тоже 18 человек), но уже после просмотра кинофильма. Просмотр осуществлялся на языке оригинала – английском.

Полученные таким образом индивидуальные матрицы данных суммировались в общегрупповую, которая затем подвергалась процедуре факторного анализа.

В результате обработки данных после поворота факторных структур по принципу varimax было выделено 2 относительно независимых, ортогональных фактора, интерпретация которых дается ниже.

1 фактор (48% общей дисперсии) включал следующие шкалы, перечисленные в порядке убывания веса факторной нагрузки:

  • Близость 0, 87

  • Прочность 0, 83

  • Заботливость 0, 76

  • Духовная общность 0, 75

  • Искренность 0, 74

  • Комфорт 0, 73

Исходя из содержания шкал, образующих полюса фактора, фактор был назван «Духовная близость с британским народом».

Второй фактор (32% общей дисперсии) включал шкалы:

  • Внимание 0, 87

  • Любовь 0,86

Данный фактор был интерпретирован как «Любовь к британскому народу».

Семантическое пространство взаимоотношений героев фильма со своим народом выглядит следующим образом (рис.1), где индекс 1 обозначает представление о личности до просмотра, а 2, соответственно, после просмотра кинофильма.

Рис. 1

Исходя из графика, получается, что представления русского зрителя о монархини и ее отношении со своими подданными практически не меняются после просмотра фильма. Это можно объяснить устоявшимся в русском сознании образе британской королевы, который оказывается более устойчив, чем менее заметные в политическом отношении личности. Это свидетельствует о том, что единичный кинотекст может оказаться не способен изменить укоренившийся в сознании субъекта образ человека, и восприятие данного образа будет определяться сложившейся картиной мира индивида.

Список литературы

  1. Гальскова, Н.Д., Гез, Н.И. Теория обучения иностранным языками. Лингводидактика и методика [Текст] / Н.Д. Гальскова, Н.И. Гез. – М.: Издательский центр «Академия», 2007. -336 с.

  2. Петренко, В.Ф. Основы психосемантики [Текст] / В.Ф. Петренко, 2-е издание. – СПб.: Питер, 2005. - 480 с.

И.С. Выходцева

Саратов, Россия

ИСТОРИЯ ИЗУЧЕНИЯ СОВЕТСКОЙ СЛОВЕСНОЙ КУЛЬТУРЫ

В ОТЕЧЕСТВЕННОЙ И ЗАРУБЕЖНОЙ ЛИНГВИСТИКЕ

Советская словесная культура (ССК) – это «общие принципы и закономерности «языковой жизни» советского общества». Различные аспекты ССК изучаются со времени ее возникновения, особенно много сделано в постсоветские годы, но, несмотря на множество посвященных ей работ, в том числе и фундаментальных, ССК изучена недостаточно и несколько односторонне [Романенко 2000].

Лексическая система языка советского времени изучалась лингвистами с момента ее появления до постсоветского времени. Различные аспекты этой проблемы нашли свое отражение в трудах отечественных ученых (А.М. Селищев, Г.О. Винокур, С.И. Карцевский, М.А. Рыбникова, С.И. Ожегов, М.В. Панов, В.В. Виноградов, И.Ф. Протченко, Н.М. Шанский, Н.А. Купина, Г.Ч. Гусейнов, В.З. Паперный, М.А. Кронгауз, А.П. Романенко, А.А. Пихурова и др.). Очерк изучения ССК дан в работах А.П. Романенко [Романенко 2002; 2003].

В 20-30-е годы Г. О. Винокур, С. И. Карцевский, Е. Д. Поливанов, А. М. Селищев, П. Я. Черных, Р.О. Якобсон изучали преобразования, происходящие в русском литературном языке после 1917 года. Были обнаружены значительные изменения в лексической и стилистической системе (прежде всего появление множества аббревиатур, экспансия варваризмов и диалектизмов, значительное влияние просторечия и одновременно официально-деловой речи, сдвиги в семантике и эмоциональной окраске многих слов).

Так, анализ происходящих в русском языке изменений, связанных с революцией и утверждением нового строя, осуществил А.М. Селищев в книге «Язык революционной эпохи. Из наблюдений над русским языком последних лет (1917-1926)» [Селищев 1928]. Выделяя коммуникационную, эмоционально-экспрессивную и номинативную функции языка, ученый прослеживает не только процесс формирования базовых для советского строя политических понятий, но и отмечает, как «отстающий» мир социально-политических институтов и явлений пытается соответствовать новым образам, отраженным в языке: «Очень я новые слова полюбил. Только по простым делам не умею их к слову сказать. Что ни скажу, все мимо» [Селищев 1928]. Автор не просто приводит список словарных новшеств, но и показывает причины их появления в русском языке, устанавливает социальные и стилистические границы их распространения, дает им оценку с точки зрения литературной нормы [Романенко 2002].

В.В. Виноградов в своей работе «Изучение литературного русского языка за последние десятилетия в СССР» [Виноградов 1955], обобщая результаты работы лингвистов в сфере изучения лексики современного русского языка, выделяет основные аспекты ее исследования: характеристика изменений в русском литературном языке за советский период; изучение производственно-профессиональной лексики; систематизация и обобщение работ по русской научной терминологии; усиление тенденций по введению иноязычных заимствований в лексическую систему языка и др. Таким образом, как отмечает автор, в 40-50 гг. продолжает накапливаться материал для обобщений, относящихся к законам и правилам изменений современной русской литературной лексики в связи с ломкой старых общественных отношений и формированием новых [Виноградов 1955].

Языку советского времени посвящены работы С.И. Ожегова «Лексикология. Лексикография. Культура речи» [Ожегов 1974], И.Ф. Протченко «Лексика и словообразование русского языка советской эпохи» [Протченко 1975]. В монографии И.Ф. Протченко особое внимание уделено общественно-политической лексике и спортивной терминологии, а так же описанию наиболее продуктивных способов словообразования.

Особого внимания заслуживает работа Н.А. Купиной «Тоталитарный язык: словарь и речевые реакции» [Купина 1995], в которой рассматривается словарь советских идеологем, относящихся к политической, философской, религиозной, этической и художественной сферам, а также языковое сопротивление и языковое противостояние коммунистической идеологии внутри России. Автор считает, что основной функцией тоталитарного языка является функция идеологического предписания, реализующаяся в идеологеме, под которой понимается мировоззренческая установка (предписание), облеченная в языковую форму. По материалам «Толкового словаря русского языка» под редакцией Д.Н.Ушакова автор выделяет и описывает основные идеологемы тоталитарного языка, такие, как политика, партия, генеральная линия партии, ленинизм и др. Рассматривая ведущие семантические (политическая, религиозная, этическая, художественная, правовая) сферы, обслуживающие идеологию, Н.А.Купина приходит к выводу, что процесс идеологизации (политизации), захватывающий лексическую семантику, регулярные идеологические «добавки», формирование прямой аксиологической поляризации на базе «сквозных» оппозиций позволяют охарактеризовать словарь тоталитарного языка как словарь идеологем. Ложные суждения, лежащие в основе ряда идеологем, служат базой для развития мифов и внедрения их в общественное сознание [Купина 1995].

К этому времени относятся и труды, исследующие советскую культуру в целом. Наиболее значима в этом смысле работа В.З. Паперного «Культура «Два» [Паперный 1996], в которой автор впервые заговорил о противопоставлении двух культурных моделей советской эпохи и на лексическом уровне.

В монографии А. П. Романенко «Советская словесная культура: образ ритора» [2000] автор исследует общие закономерности ССК через языковую личность, называемую в работе образом ритора. На основе учения Ю. В. Рождественского об этосе, пафосе и логосе А. П. Романенко рассматривает условия речевой деятельности советского ритора (этос), направленность содержания его выступлений в зависимости от вида речи (пафос) и средства языкового выражения применительно к условиям и направленности содержания (логос). Для описания ССК А.П. Романенко использует две культурные модели: культура 1 (К1) и культура 2 (К2). Они находятся между собой в противоборствующих отношениях, К2 пытается уничтожить свою предшественницу. Отношения между языками этих двух культур неоднозначны. А.П. Романенко различает их как старый и новый и описывает их не как разные языки, а как два языковых стандарта: язык 1 старым назвать нельзя (только старый «модернизированный» язык), потому что культура 1 его «перерабатывала». Язык 2 – собственно новый. «Ощущение новизны языка и всей речевой деятельности подкреплялось культивировавшимся враждебным отношением к старому, в том числе к культуре 1». Именно язык 2 принято называть новоязом (по Оруэллу), или канцеляритом (по К.И. Чуковскому) [Романенко 2000].

В работах многих отечественных и зарубежных лингвистов конца ХХ в.
(Н. А. Кожевниковой, С. Кордонского, Э. Лассан, Ю. И. Левина, В. М. Мокиенко и
Т. Г. Никитиной, Б. Ю. Нормана, П. Серио, А. П. Чудинова и др. проводится мысль о том, что в языке ССК существовала «диглоссия» [Вежбицка 1993], точнее, использовалось несколько «диалектов» (официальный, диссидентский, обывательский, «потаенный»). Как справедливо отмечает М.А. Кронгауз, неверно считать, что «русский язык в советскую эпоху был неуклюж, бюрократичен и малопонятен. Таким была только одна из его форм, а именно «новояз», но другим «новояз» быть и не мог. Его устройство определялось его предназначением» [Кронгауз 1999: 139]. Следует подчеркнуть, что советский «новояз» – это не язык всего советского народа, а официальный язык тоталитарного общества. Бюрократичность, «двоемыслие» (по Дж. Оруэллу), максимальная обезличенность, эзотеричность (наличие смыслов, понятных только специалистам), ритуальность – это естественные свойства официальной политической коммуникации, которые в той или иной мере присутствуют и во многих современных политических текстах официального (и не только официального) характера. Разумеется, бюрократическим и неуклюжим был не русский язык, а коммуникативная деятельность большинства советских лидеров, речевая практика которых если не считалась образцовой, то по меньшей мере воспринималась как наиболее соответствующая духу эпохи [Чудинов 2003].

Таким образом, специфика ССК заключается в ее гетерогенности: «единстве и борьбе» двух культурно-исторических нормативов, двух культурных моделей.

Список литературы

  1. Вежбицка,А. Антитоталитарный язык в Польше: Механизмы языковой самообороны [Текст] / А. Вежбицка // Вопросы языкознания. – 1993. – № 4. – С. 12-23.

  2. Виноградов,В.В. Изучение русского литературного языка за последние десятилетия в СССР [Текст] /В.В. Виноградов. – М.: Гослитиздат, 1955. – 90 с.

  3. Кронгауз, М.А. Критика языка [Электронный ресурс] / М.А. Кронгауз // Логос. 1999. № 3. // thenia. ru/number/1999-03-13.htm.

  4. Купина, Н.А. Тоталитарный язык: Словарь и речевые реакции [Текст] / Н.А. Купина. - Екатеринбург-Пермь: Изд-во Урал. ун-та, 1995. – 143 с.

  5. Ожегов, С.И. Лексикология. Лексикография. Культура речи [Текст] / С.И. Ожегов. – М.: Просвещение, 1974. – 352 с.

  6. Паперный, В.З. Культура «Два» [Текст] / В.З. Паперный. – М.: Новое литературное обозрение, 1996. – 384 с.

  7. Протченко, И.Ф. Лексика и словообразование русского языка советской эпохи: Социолингвистический аспект [Текст] / И.Ф. Протченко. - М.: Знание, 1975. – 245 с.

  8. Романенко, А.П. Советская словесная культура: Образ ритора [Текст] / А.П. Романенко. – Саратов: Изд-во Сарат. ун-та, 2000 – 212 с.

  9. Романенко, А.П. Советская словесная культура: отечественная история ее изучения [Текст] / А.П. Романенко // Вопросы языкознания. – 2002 - № 6 - С. 118-140.

  10. Романенко, А.П. Образ ритора в советской словесной культуре [Текст] / А.П. Романенко. – М.: Языки русской культуры, 2003. – 374с.

  11. Селищев, А.М. Язык революционной эпохи. Из наблюдений над русским языком последних лет (1917 – 1926) [Текст] / А.М. Селищев. – М.: Пламя, 1928. – 248с.

  12. Чудинов, А. П. Метафорическая мозаика в современной политической коммуникации [Текст] / А.П. Чудинов. – Екатеринбург: Изд-во Уральс. Ун-та, 2003.- 248 с.

А.Ю.Вычужанина

Тюмень, Россия

ВЫРАЖЕНИЕ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО КОНЦЕПТА
ЧЕРЕЗ ЦВЕТООБОЗНАЧЕНИЯ В КОГНИТИВНОМ ПРОСТРАНСТВЕ

Возникновение «когнитивной науки» датируется серединой 60-х годов XX века. У истоков когнитивной лингвистики стояли Ю.Д.Апресян, А.Вежбицкая, Р.Джакендорфф, Е.С.Кубрякова, Дж.Лакофф, Р.Лангакер, И.А.Мельчук, И.А.Стернин. Основополагающий вклад в изучение концептов через соотношения с материалом языка внесли московские лингвисты под руководством Н.Д.Арутюновой.

Когнитивный подход позволяет утверждать, что слово выступает как кардинальная единица языковой картины мира, нашего внутреннего лексикона, всей языковой способности человека. Именно через посредство слова осуществляется связь языковой картины мира с концептуальной.

Вся проблема когнитивной лингвистики вращается вокруг ее основных категорий: концепт, концептуализация, категоризация, концептосфера/картина мира.

Концепт один из наиболее популярных и наименее однозначно дефинируемых терминов современной лингвистики. Нас в данном случае интересует определение «концепта» с когнитивной точки зрения. В когнитологии под «концептом» понимается «оперативная содержательная единица памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга, всей картины мира, отраженной в человеческой психике». [Стилистический словарь терминов 2006: 182]

В качестве основной единицы когнитивной сферы человека рассматривается концепт. Рациональное и эмоциональное в концепте: понятия, переживания, представления и др. составляют единое концептуальное пространство, сохраненное в единицах языка. Эмоциональная составляющая имеет важное значение при раскрытии содержания и формы универсальных культурных концептов. В концептах концентрируется и кристаллизуется языковой и когнитивный опыт человека. Концепты сходны у всех пользователей одного языка и в своей совокупности формируют концептосферу. Существуют особые виды концептов, ядром которых являются базовые эмоции – эмоциональные концепты (Апресян 1995, Вежбицкая 1996, Лакофф, Джонсон 1990). Представления человека о его внутреннем мире образуют в сознании эмоциональную концептосферу, состоящую из системы динамично развивающихся мыслительных конструктов – эмоциональных концептов. При этом эмоции (ядро личности) выступают в качестве мотивационной и когнитивной базы языка [Шаховский 2004: 134].

Положения об эмоциональном содержании концепта и эмоциональной природе внутренней формы знака, являющиеся сегодня базовыми в теоретической лингвистике, дали толчок для использования эмотивности в качестве важного средства интерпретации смысла художественного текста.

В.И.Шаховский в своих работах правильно замечает, что проблема эмотивного смысла является актуальной в связи с проблемами языка, культуры, эмоционального мышления, а также когнитологии, поскольку эта проблема психолигвистики и лингвистики эмоций (эмотиологии) [Шаховский 2004: 42].

Когнитология как наука о структуре знаний, их формировании, материализации и трансляции тесно связана с эмотиологией – наукой о вербализации, выражении и коммуникации эмоции. Это объясняется тем, что все когнитивные (мыслительные) процессы сопряжены с эмоциями: «когниция вызывает эмоции, так как она эмоциогенна, а эмоции влияют на когницию, так как они вмешиваются во все уровни когнитивных процессов». [Шаховский 2004: 30]

Осознание всеобъемлющего и всепроникающего характера эмоций в поведении человеческого организма и личности выражается в том, что эмоциональная сфера жизнедеятельности человека превратилась в объект активного исследования ряда наук. Этим и объясняется появление множества классификаций эмоций: по интенсивности, по продолжительности, по знаку, по направленности, то есть все эмоции принадлежат какой-либо теории эмоций: физиологической, мотивационной (динамической) или когнитивной. Нас интересует когнитивная теория эмоций, в которой рассматриваются вопросы о взаимосвязи эмоций и когнитивных процессов, место и роль когнитивной оценки ситуации в эмоциональном процессе. Этим вопросом занимались: Н.Я.Грот, Р.С.Лазарус, А.Ортони, С.Л.Рубинштейн, Ж.П.Сартр, П.В.Симонов, Б.Спиноза, С.Сингер. Каждая отрасль знаний пытается создать фундаментальную теорию эмоций. Стоит отметить, однако, что в связи с обилием теорий эмоций напрашивается вывод о том, что ни одна из них не является исчерпывающей. Универсальной пока не выработано наукой. Как справедливо замечает П.В.Симонов, «любая классификация эмоций по сути дела служит лишь ширмой для далеко не всегда осознаваемой и признаваемой классификации человеческих потребностей» [Симонов 1997: 325]. Тем не менее, в ходе нашего исследования мы будем пользоваться классификацией К. Изарда, который выделяет эмоции: интерес, радость, удивление, грусть, гнев, отвращение, стыд, страх, утомление [Изард 1980: 220].

Любое эмоциональное состояние может быть активизировано, то есть, возбуждено, дополнено, подчеркнуто, или компенсировано соответствующими цветовыми сочетаниями (Гете). Это означает, что мы воспринимаем цвета при помощи конкретных предметов, и они оказывают определенное действие на душевное состояние человека, могут изменить его, хотя сила воздействия цвета на разных людей различна. Мы в своей работе будем опираться на восемь цветов теста М. Люшера: серый, синий, зеленый, красный, желтый, фиолетовый, коричневый, черный [Люшер 1993: 120]. Абсолютное большинство исследований связи цветом и эмоций отличает особенность: «цвет вызывает эмоции», а не наоборот, поэтому цвета должны храниться в памяти точно в той же форме, как мы их видим.

А.М. Эткинд (1979; 1980-85) провел серию исследований цветоэмоциональных значений у взрослых, опираясь на восемь цветов теста М. Люшера и 9 основных эмоций по К. Изарду (1980) [Эткинд 1980: 110].

Цвет

Эмоции

Интерес

Радость

Удивле-ние

Грусть

Гнев

Отвра-щение

Стыд

Страх

Утомле-
ние

Серый

6

4

2

27

1

15

18

12

53

Синий

27

4

2

27

5

7

13

15

8

Зеленый

26

10

26

13

8

7

19

8

7

Красный

16

52

23

4

55

4

4

17

2

Желтый

20

24

56

1

9

19

12

15

1

Фиолет.

5

12

14

12

6

22

16

7

12

Корич.

10

8

3

14

4

27

17

3

23

Черный

10

2

2

22

38

18

13

43

24

Цветовой код ряда эмоций носит достаточно простой характер. Они выражаются либо одним цветом (преимущественно), либо однородной цветовой комбинацией. Это, прежде всего, относится к «страху» (черный), «грусти» (серый, синий и черный), «утомлению» (серый, черный и коричневый) и «радости» (красный и желтый). Эмоция радости, отражающая факт удовлетворения потребности (или его предвосхищение), то есть, психофизиологически и психологически противостоящая первым трем, и в своем цветовом выражении противоположна отрицательным переживаниям.

Что касается таких эмоций как «интерес», «удивление», «отвращение», «стыд», то их цветовые профили далеко не так однозначны и психологически понятны. Создается впечатление, что испытуемые сильно затруднялись при определении их цветовых профилей, имеющих, в отличие от предыдущих, гораздо меньшую степень внутренней согласованности.

Таким образом, взаимосвязь цвета и эмоций является многоуровневой. Во-первых, цвета и их сочетания являются символами эмоций, их внешним воплощением, опредмеченной формой; во-вторых, эмоциональные состояния человека влияют на ситуативное отношение к цвету (изменения цветовой чувствительности, цветовых предпочтений и т.д.); в-третьих, устойчивые эмоциональные особенности (свойства) субъекта также находят свое отражение в различных вариантах цветовых предпочтений. Подобная полифункциональность цвета, с одной стороны, делает его уникальным средством изучения эмоциональной сферы человека, но с другой, — лежит в основе неоднозначности в оценках наблюдаемых феноменов, что требует от исследователей особой тщательности при принятии решения относительно того, на каком конкретном уровне он рассматривает и анализирует эти феномены.

Таким образом, проблема представления эмоций в языке и речи заняла достойное место и в лингвокогнитивной парадигме, во многом предопределив существенные направления исследований в этой области науки. Однако остается нерешенным вопрос: лежит ли эмоция в основе когнитивного процесса или когнитивный процесс является инициатором эмоции.

Список литературы

  1. Изард, К. Эмоции человека [Текст] / К. Изард; пер. с англ. – М., Изд-во Моск. ун-та, 1980. – 440с.

  2. Люшер, М. Сигналы личности [Текст] / М. Люшер. – Воронеж, 1993. – 160 с.

  3. Симонов, П.В. Мозговые механизмы эмоций [Текст] / П.В. Симонов; Журн. высш. нервн. деят. – 1997. – т.47, вып.2. – С.320-328

  4. Стилистический энциклопедический словарь русского языка [Текст] /под ред. М.Н.Кожиной; члены редколлегии: Е.А.Баженова, М.П.Котюрова, А.П.Сковородников. – 2-е изд., испр. и доп. – М.: Флинта: Наука, 2006. – 696с.

  5. Шаховский, В.И. Языковая личность в эмоциональной коммуникатив­ной ситуации [Текст] / В.И. Шаховский // Язык и эмоции: личностные смыслы и доминанты в речевой деятельности. Сб.науч.трудов/ ВГПУ. Волгоград: Издательство ЦОП «Центр», 2004. - 248с.

  6. Эткинд, А.М. Цветовой тест отношений и его применение в исследовании больных неврозами [Текст] / А.М. Эткинд // Социально-психологические исследования в психоневрологии. – Л., 1980. – С. 110-114.

Е.Э. Гампер

Магнитогорск, Россия

ОТРАЖЕНИЕ НАИВНОЙ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА

В РЕКЛАМНЫХ ТЕКСТАХ

В данной статье предпринимается попытка доказать отражение наивной картины мира в рекламных текстах. Объектом исследования являются англоязычные рекламные тексты, ориентированные на женщин.

Понятие наивной картины мира впервые появилось в лингвистике и связывается с понятием языковой картины мира. Ю.Д. Апресян предлагает следующее определение наивной картины мира: наивная картина мира – «то представление о мире, которое характерно для среднего интеллигентного носителя языка и основано на донаучных общих понятиях, предоставленных в его распоряжение языком» [Апресян 1995: 57]. Данное определение позволяет нам сделать вывод о тесной связи языка и наивной картины мира. Наивная картина мира, как и любая другая, находит свое отражение в языке, ведь с незапамятных времен «человек репродуцирует свои представления о природе и вещах в словах и их эквивалентах» [Маковский 1992: 36]. Для наивной картины мира язык является единственным средством фиксации и отражения. Именно поэтому в рамках нашего исследования мы отождествляем языковую и наивную картины мира.

Е.В. Урысон интерпретирует наивную картину мира как отражение обиходных представлений о мире. Таким образом, язык отражает наши самые житейские представления о том или ином объекте (ситуации) [Урысон 2003: 11]. Именно в наивной картине мира формируются и проявляются представления и образы, характерные для массового сознания, стереотипного и мифологичного по своей сути [Притчин 2002: 150]. Таким образом, мы считаем, что именно мифологичность и стереотипность являются одними из факторов, формирующих массовое сознание, а значит и наивную картину мира.

Реклама также представляет собой один из способов формирования и манипуляции массовым сознанием, отражая все процессы, происходящие в обществе. Реклама создает общность жизненных стандартов, а также привычки и потребности отдельного индивида. Для оптимального функционирования реклама использует знания из различных сфер науки и культуры: мифологии, социологии, литературы, экономики, психологии, маркетинга и т.д.

Использование в рекламных текстах стереотипов, манипулятивных технологий, мифологических и архетипических образов – все это влияет на мнение потребителя, убеждает в необходимости приобретения того или иного товара, создает неповторимые образы в сознании покупателя. Все перечисленные методы воздействия на сознание индивида и общества характерны также для массовой культуры. Массовая культура, воздействуя на массовое сознание, ориентирована на потребительские вкусы и инстинкты, обладает манипулятивными свойствами. Массовая культура осуществляет стандартизацию и стереотипизацию духовной деятельности человека.

Говоря о стереотипах в рекламных текстах, следует отметить, что тексты женской рекламы являются наиболее яркими примерами функционирования гендерных стереотипов. Именно в рекламе создается устоявшийся стереотипный образ женщины, несмотря на значительно изменяющуюся ее роль в современном мире.

Женская аудитория в качестве наиболее вероятных покупателей рекламируемых товаров является основной мишенью рекламы и подвергается наибольшему рекламному воздействию. Женщины выступают в роли, основных адресатов рекламной продукции, и группы, возможно наиболее подверженной влиянию рекламы. Реклама преподносит своей женской аудитории множество образов, акцентирующих внимание адресата главным образом на гендере и сексуальности [Максимова 2004: 250].

Наиболее распространенными являются рекламные тексты, уделяющие внимание значимости женской привлекательности для достижения профессионального успеха. В результате этого популярными женскими образами в рекламе являются персонажи, представляющие собой воплощение успеха, богатства, молодости, стройности и красоты [там же].

Однако, в связи с изменяющимися социальными нормами и представлениями, меняются и установки стереотипов. Следует признать, что, стереотипы общественного сознания обладают весьма подвижной внутренней структурой, которая способна мгновенно реагировать даже на незначительные изменения окружающей среды, самого человека или культуры, созданной в результате их взаимодействия. Именно поэтому, не смотря на то, что гендерные технологии манипулирования потребителем кажутся самыми простыми, следует учитывать, что отношение в обществе к гендерным ролям мужчины и женщины меняется, а также проявляется тенденция к соблюдению гендерной корректности в рекламе.

Использование в рекламных текстах мифологических сюжетов, архетипов и мифологем, также способствует эффективному воздействию на потребителя, создает в сознании неповторимые образы, надолго остающиеся в памяти. Как упоминалось выше, именно реклама оказывает огромное влияние на формирование массового сознания сегодня. Реклама не просто одна из сфер проявления современной мифологии, а также фактор, способствующий усилению ее роли. Именно в рекламе мифологическое сознание находит наибольшее отражение [Притчин 2002: 150].

Значения основных мифологических представлений и образов сопоставимы с древнейшими ощущениями человека, с его ориентацией в природной среде и в сообществе себе подобных, с его "базовыми" эмоциями (радость, удивление, гнев, страх, голод, сексуальное влечение и пр.), с психологическими универсалиями и архетипами общественного сознания. Так и реклама широко эксплуатирует чувства любви, надежды, силы, традиции самосохранения, стремления к домашнему очагу.

В основе мифологического знания лежат определенные архетипы. К. Юнг установил тесную связь архетипа с мифологией. Архетипы и мифологемы живут в нашем языковом сознании и создают основу наивной языковой картины мира и всегда «держат» наше языковое сознание в зоне психолого-эмоционального воздействия, а современный наивный языкопользователь неосознанно продолжает жить прежними мифологическими представлениями и понятиями [Красавский 2001: 338, 368].

Можно выделить несколько мифологем, активно применяющихся при организации рекламного текста для женщин и создания рекламного образа, такие как мифологемы дома, матери, богини, потерянного рая и т.д. Реклама создает образ нереальной женщины – женщины-фантома, женщины-мечты со всеми составляющими этого мифа: красотой, изысканными манерами, дорогой атрибутикой – одеждой, парфюмом, машинами, интерьером, поклонниками [Костина 2003: 72].

Особо значима для рекламы магия. В подтексте либо в тексте любого рекламного произведения содержится обращение к магии, поскольку надежда прийти к ожидаемым результатам кратчайшим путем живет в каждом человеке, и магия всегда будет подогревать эту надежду. Поэтому товарам зачастую приписываются магические свойства, и нередко для придания рекламируемому товару большей загадочности и убедительности в его чудодейственных средствах, сообщение содержит замечательную историю или легенду о том, как появилось это замечательное средство.

Таким образом, современная реклама содержит в себе наиболее важные и существенные характеристики мифа. Мифологическая реклама переводит процесс коммуникации в область абстрактных понятий, выражая общее, универсальное, архетипическое через конкретные образы, через знакомое, более простое и стереотипизированное.

Исходя из вышесказанного, мы можем сделать вывод о том, что современная реклама для женщин в достаточной мере стереотипна и мифологична, и это отражается в языке рекламных текстов. Обилие архетипов, мифологем и стереотипов делают язык рекламы выразительным, а саму рекламу запоминающейся. В тоже время эти когнитивные структуры в значительной мере участвуют в формировании наивной картины мира, которая является наиболее характерной для массового сознания.

Список литературы

  1. Апресян, Ю.Д. Избранные труды: Том 2. Интегральное описание языка и системаня лексикография [Текст] / Ю.Д. Апресян. – М.: Языки русской культуры, 1995. – 767с.

  2. Красавский, Н.А. Эмоциональные концепты в немецкой и русской лингвокультурах: Монография [Текст] / Н.А. Красавский. – Волгоград: Перемена, 2001. – 495с.

  3. Костина, А.В. Эстетика рекламы. [Текст]: Учебное пособие. / А.В. Костина. - М.: ООО «Вершина», 2003. – 304 с.

  4. Маковский, М.М. Картина мира и миры образов [Текст] / М.М. Маковский // Вопросы языкознания. - 1992. - №6. – С. 36-53

  5. Максимова, О.Б. Гендерное измерение в современном социально-коммуникативном дискурсе: роль рекламы. [Текст] / О.Б. Максимова // Вестник РУДН, серия Социология. - 2004. - № 6-7. - С. 246-254

  6. Притчин, А.Н., Теременко Б.С. Миф и реклама. [Текст] / А.Н. Притчин, Б.С. Теременко // Общественные науки и современность. - 2002. - № 3.

  7. Урысон, Е.В. Проблемы исследования языковой картины мира: Аналогия в семантике [Текст] / Е.В. Урысон // Российская академия наук. Институт русского языка им. В.В. Виноградова. – М.: Языки славянской культуры. - 2003. – 224 с.

Н.Ф. Герман

Челябинск, Россия

ТРАНСФОРМАЦИЯ ЛИНГВОКУЛЬТУРНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ
И КАРТИНЫ МИРА В УСЛОВИЯХ МЕЖКУЛЬТУРНОЙ КОММУНИКАЦИИ

В процессе социализации и инкультурации в родной культуре коммуникант формирует определенные культурно-языковые и коммуникативно-деятельностные ценности, знания, установки и поведенческие реакции, формируя частично сознательно, частично неосознанно, свою лингвокультурную идентичность.

Л.И. Гришаева понимает под культурной идентичностью «идентичность, устанавливаемую на основании распознавания субъектом познания и коммуникации признаков, условно закрепленных в своей/чужой культуре/субкультуре за этой культурой/субкультурой [Гришаева 2007: 131].

Л.И. Гришаева подчеркивает, что структура идентичности организуется по принципу «ядро-периферия». В ядро входят признаки, «константные для коллективного носителя идентичности и остающиеся таковыми на протяжении нескольких поколений коллективного субъекта» [Гришаева 2007: 139], а к периферии относятся признаки переменные и обеспечивающие когнитивную и коммуникативную гибкость коллективного и индивидуального субъекта [Гришаева 2007: 141].

Предлагаемая модель структуры идентичности позволяет объяснить реально наблюдаемую трансформацию лингвокультурной идентичности языковой личности в условиях межкультурной коммуникации, при которой личность, с одной стороны, сохраняет свою лингвокультурную идентичность на протяжении длительного промежутка времени а, с другой стороны, изменяется, приобретает новые качества.

Лингвокультурная идентичность имеет ряд функций, одна из них -задавать параметры культурно специфической картины мира и эксплицировать необходимые сведения с помощью языка. На этой основе субъект может распознать своего/чужого в своем/чужом пространстве.

Внутри собственной культуры личность находится в состоянии равновесия: образ мира соответствует системе используемых культурно-языковых значений. При изменении окружения и столкновении с чужой лингвокультурой равновесие нарушается, вызывая состояние стресса. Возникает необходимость адаптации к системе новых значений, личность восстанавливает внутреннее равновесие через поиск соответствия образа мира изменившемуся окружению и определение собственной роли в видоизмененном коммуникативном контексте [Леонтович 2005: 211-216].

Чужое культурно-языковое пространство оказывается сферой действия двух противоположных процессов: конвергенции,обеспечивающей вхождение личности в новый социум, идивергенции, с помощью которой индивидуум пытается подчеркнуть свою лингвокультурную идентичность.Конвергентная тенденциязаставляет личность искать эффективные формы коммуникации с носителями иной культуры.При этом происходит модификация ряда параметров, необходимых для успешной коммуникативной деятельности языковой личности: когнитивных стратегий; языковой картины мира; идеосферы и тезауруса; вербальных и невербальных средств кодирования передаваемой информации; характера самоидентификации; поведенческой парадигмы; ценностных ориентаций; коммуникативных стратегий[Леонтович 2005: 218].

Одной из главнейших задач коммуникативно-когнитивного анализа дискурса, т.е. использования языка в конкретных коммуникативных условиях, является изучение дискурсивной деятельности человека. Эта деятельность представляет собой «отражение формами языка национальной картины мира, а используемые в процессе коммуникации языковые формы рассматриваются как средство реализации системы культурно обусловленных значений, отражающих разделяемые членами социума знания, пресуппозиции, оценки (values) и ценностные ориентации» [Цурикова 2000: 115-116].

Самое важное условие для успешной межкультурной коммуникации – перцептивная готовность к восприятию различий и расширению картины мира при столкновении коммуниканта с явлениями, ему не знакомыми или отличными от его предшествующего опыта.

Картина мира как «целостный образ мира, складывающийся в голове человека в процессе познавательной деятельности» включает в себя гетерогенные (то есть разнородные, имеющие разную природу), гетерохронные (то есть познаваемые в разный отрезок времени), гетеросубстратные (то есть имеющие разную когнитивную основу) сведения о мире» [Гришаева, Попова 2003: 25].

Концептуальная картина мира как совокупность определенным образом организованных концептов значительно шире и богаче языковой картины мира, поскольку сведения о мире кодируются не только вербально, но и невербально, однако, при необходимости все сведения о мире могут быть эксплицированы с помощью языка. Языковая картина, таким образом, представляет собой совокупность механизмов вербализации сведений о мире [Кубрякова 2003: 32], хранимых в картине мира [Гришаева, Попова 2003: 33].

Пользуясь языком как системой ориентиров, коммуникант определяет собственное место в этом мире. Языковая картина является проводником и контекстом коммуникации личности с окружающей действительностью, основа личностной самоидентификации [Леонтович 2005: 126].

Е.С. Кубрякова отмечает, что составными элементами картины мира являются концепты, образы, представления, известные схемы действия и поведения, некие идеальные сущности, не всегда связанные напрямую с вербальным кодом [Кубрякова 1988: 141].

Языковая картина мира включает универсальные черты, общие для всего человечества, черты культурно-специфические – «некоторую культурную «сердцевину», единую для всех членов социальной группы или общности, а также индивидуальные черты, присущие определенной личности [Леонтович 2005: 121]. Характер картины мира коммуниканта зависит от того, каким образом в ней уравновешиваются универсальный, культурно-специфический и личностный компоненты.

Фрагменты картины мира, интерпретируемые как общие для всех представителей определенной лингвокультуры, составляют «прототипическую часть» картины мира [Гришаева, Попова 2003: 30], которая становится когнитивной основой для построения более или менее успешного взаимодействия между коммуникантами в тех или иных дискурсивных условиях. Благодаря общности прототипического в картине мира у коммуникантов возникает «единое смысловое поле, в пределах которого осуществляется смысловое движение» [Кубрякова 2003: 32].

Для адекватной межкультурной коммуникации необходимо соответствие картин мира коммуникантов. Перемещение в новое культурно-языковое пространство требует поиска новой идентичности, корректировки картины мира, сложившейся в своей культуре, и приведения ее в соответствие с изменившимися условиями.

Период привыкания к чужой лингвокультуре, когда коммуникант обнаруживает, что старый языковой опыт не вполне применим к новым условиям, а новая языковая картина мира еще не вполне сложилась, психологически труден для индивида и вызывает состояние стресса. «Когда два языка вступают в контакт и как бы соперничают в одном индивиде», утверждает Б. Дадье, «это означает, в сущности, что в контакт и конфликт приходят два видения мира (…). Здесь есть все основания полагать, что переход от одного языка к другому может вызвать в мышлении глубокие потрясения» [цит. по: Леонтович 2005: 143].

В качестве ориентиров, позволяющих индивиду «не заблудиться» в новом культурно-языковом пространстве, выступают универсальные явления – то общее, что объединяет взаимодействующие культуры.

По мере освоения нового культурно-языкового пространства элементы картины мира приобретают более четкие очертания. При этом происходит неподмена одной картины мира другой, а совмещениеродной и вновь осваиваемой картин мира и расширение горизонтов сознания. Возникновение качественного нового образа окружающей действительности знаменует собой трансформацию языковой картины мира коммуниканта [Леонтович 2005: 144] и параллельно трансформацию лингвокультурной идентичности.

Сознательный подход к культурным различиям становится силой, которая ведет личность от состояния непонимания или даже враждебности по отношению к новой культуре к ее приятию и почти полному пониманию. Готовность к трансформации идентичности создает условия для расшифровки культурной информации, закодированной в коммуникативных сигналах, делает возможным психологическую совместимость с носителями иной культуры, дает способность понять и принять их ценности.

Трансформация может, с одной стороны, выражаться в постепенной утрате самобытных национально-культурных черт языковой личностии слепом подражании чужой культуре, с другой стороны – в поэтапном формировании межкультурной личности с различным уровнем культурно-языковой и коммуникативной компетенции: от монокультурной стадии через маргинальность к бикультурной или поликультурной стадии. Выделение стадий, по мнению О.А. Леонтович, носит относительный характер, поскольку в современном мире практически невозможно замкнуться в рамках одной культуры, но и полная ассимиляция в неродной культуре вряд ли достижима [Леонтович 2005: 220].

Межкультурная трансформация не требует обязательного полного билингвизма. Значительно более важную роль играет когнитивная гибкость, осознание межкультурных различий и знакомство со способами их преодоления.

Список литературы

1. Взаимопонимание в диалоге культур: условия успешности [Текст]: в 2 ч./ под общ. ред. Л.И. Гришаевой, М.К. Поповой. – Ч. 2. – Воронеж: Ворон. гос. ун-т, 2004. – 316 с. ISBN 5-9273-0610-1

2. Гришаева, Л.И., Попова, М.К. Картина мира как проблема гуманитарных наук [Текст] // Картина мира и способы ее репрезентации: научные доклады конференции «Национальные картины мира: язык, литература, культура, образование» / ред. Л.И. Гришаева, М.К. Попова, – Воронеж: Ворон. гос. ун-т, 2003. – с.13-35. ISBN 5-9273-0566-0

3. Кубрякова, Е.С. Сознание человека и его связь с языком и языковой картиной мира [Текст] / Е.С. Кубрякова // Филология и культура / Ред. Болдырев Н.Н. – Тамбов: ТГУ, 2003. – С. 32-34

4. Леонтович, О.А. Русские и американцы: парадоксы межкультурного общения: монография [Текст] / О.А. Леонтович. – М.: Гнозис, 2005. – 352 с. ISBN 5-7333-0165-1

5. Постовалова, В.И. Картина мира в жизнедеятельности человека [Текст]/ В.И. Постовалова // Роль человеческого фактора в языке. Язык и картина мира. – М.: Наука, 1988. – с. 8 – 69.

6. Цурикова, Л.В. Проблемы изучения дискурса в современной лингвистике. / Л.В. Цурикова. // Традиционные проблемы языкознания в свете новых парадигм знания / Ред. Е.С. Кубрякова, Н.Н. Болдырев, Е.М. Позднякова. – Материалы круглого стола. – М.: ИЯ РАН, 2000. – С. 110-117.

И.В. Гостева

Миасс, Россия

КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИЯ РУССКОЙ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЫ МИРА

И РЕЛИГИОЗНАЯ ФИЛОСОФИЯ

В последние десятилетия возрождается традиционная русская культура, неразрывно связанная с православной христианской верой. Религия, вера на протяжении многих столетий играли, безусловно, очень важную роль в жизни русского общества, в становлении и развитии русского языка, менталитета и духовной культуры России, а «духовная культура есть как бы первичное, глубинное основание всей культуры как процесса самосовершенствования личности…» [Шабатура, Тарасова 2003: 102]

В современной лингвистике язык понимается как культурно-исторический феномен, как знаковая система, с помощью которой фиксируется и передается из поколения в поколение опыт народа, его культурно-исторические традиции, знания и представления человека о мире. Несомненно, что через язык формируются национальные особенности мировоззрения и мировосприятия народа, его картина мира. По определению Е.С. Кубряковой, языковая картина мира – это «особое образование, постоянно участвующее в познании мира и дающее образцы интерпретации воспринимаемого» [Кубрякова 2004: 64] В языковой картине мира отражается концептуальная система сознания человека. Фрагменты этой картины – концепты. Поскольку в концептах оседают слои разных культурно-исторических эпох, мы считаем важным отметить роль русских религиозных философов в формировании многих духовно-нравственных концептов нашей культуры, находящихся в основании русской языковой картины мира.

Становление традиционной ветви русской философии в основном связано с христианизацией Руси. Принятие христианства открыло пути для проникновения на Русь патристической (святоотеческой) литературы (в основном греческой и византийской: творений Василия Великого, Григория Нисского, Иоанна Дамаскина и других богословов), чьи произведения были источником новых религиозных и нравственных понятий для русского человека, философских идей. Под влиянием христианской религии происходила концептуализация духовно-нравственного пространства в русской языковой картине мира.

В последнее время возрождение духовности, по нашему мнению, связано с возрождением религиозности. Культурная самобытность и религиозный фактор неразделимы. Церковь поддерживает и укрепляет самобытную духовность россиян. На наш взгляд, именно тысячелетняя религиозная христианская основа русской духовности и определяет во многом специфику русской национальной личности. Религиозное занимает настолько значительную позицию в человеческом мировоззрении, что это обязательно выражается в языке.

В 19 веке славянофильство и религиозное реформаторство породили русское богоискательство, или «духовный Ренессанс». Труды философов данного направления обогатили содержание многих духовно-нравственных концептов. В данной статье мы рассмотрим несколько философских понятий, отложившихся, на наш взгляд, в «слоях» базовых концептов русской культуры: вера, красота, патриотизм. Эти понятия достаточно четко выделяются в сочинениях тех мыслителей традиционного направления эпохи философского Ренессанса, трудами которых мы и пользовались в нашем исследовании: С.Н.Булгакова, И.А.Ильина, В.С.Соловьева, П.А.Флоренского.

Вера – «(филос.) означает признание чего-либо истинным с такою решительностью, которая превышает силу внешних фактических и формально-логических доказательств. Это не значит, что истины веры не подлежат никаким доказательствам, а значит только, что сила веры зависит от особого самостоятельного психического акта, не определяемого всецело эмпирическими и логическими основаниями».Как видим, В.Соловьев не толкует данное слово, а дает его определение, причем строго разграничивает веру, уверенность и доверие, которые в нефилософских словарях идут рука об руку. Мыслитель рассматривает основы данного понятия с философской,и психологической позиций, он абстрагируется от конкретной веры (конфессии) и говорит о вере как о некоем акте, процессе [Соловьев 1997: 4]

В своем программном труде «Свет Невечерний» С.Булгаков раскрывает свое понимание религиозной веры. В основе всякой религиозной веры, пишет он, «лежит пережитая в личном опыте встреча с Божеством…те, которые однажды узрели Бога в сердце своем, обладают совершенным знанием о религии, знают ее сущность…Религия зарождается в переживании Бога» [Ьулгаков 2001: 96-97]. Характеризуя религиозную веру, Булгаков останавливается на богослужении, культе, которое «есть живая догматикаи нет религии без культа» [Булгаков 2001: 112-113]

В своем труде «Путь духовного обновления» И.Ильин также определяет и осмысливает некоторые концептуальные слова с позиций традиционно-русской духовной культуры. Вера, по Ильину, «выражает …склонность души видеть в чем-то жизненно-главное и руководящее и прилепляться к нему своим доверием и преклонением» [Ильин 1994: 85]

Павел Флоренский определяет слово красота в его традиционно-православном понимании. Аскетика создает не доброго человека, а «прекрасного» и отличительная особенность святых подвижников – вовсе не их доброта, которая бывает и у плотских людей, даже у весьма грешных, а красота духовная,… дебелому и плотскому человеку никак не доступная» [Флоренский 1990: 148].Как в связи с этим не вспомнить пророческие слова Ф.М. Достоевского: «Красота спасет мир», где, по нашему мнению, речь идет прежде всего о красоте внутреннего мира человека.

Патриотизм – «любовь к Отечеству». Соловьев рассматривает это чувство в историческом развитии, сначала как «патриотизм рода», затем – «любовь к родной земле», в городском быту – «привязанность к своей культурной среде» и соединяет его с «обязанностью и добродетелью», т.е., нравственными чувствами. Обязанность при этом выступает как благодарность родителям и обществу, а добродетель имеет религиозное значение (отечество – «вотчина особого бога» в древности), «служба родине была деятельным богослужением, и патриотизм совпадал с благочестием». В этой трактовке мысль философа совпадает с русской культурно-православной традицией – «За веру, царя и Отечество!», но в конце статьи Соловьев опять осуждает «национальный патриотизм», который невозможен в объединенном Богочеловечестве, и ратует за «новую, истинную идею» вселенского христианского патриотизма [Соловьев 1997: 126]. Патриотизм, любовь к Родине, считает Ильин, «может жить и будет жить лишь в той душе, для которой есть на земле нечто священное…» [Ильин 1994: 142].

Данные культурные концепты можно отнести к следующим категориям (по классификации М.В.Пименовой) [Пименова 2005: 32]: национально-культурные – вера; социально-культурные – культура, патриотизм; этические – красота. В целом их можно охарактеризовать как духовно-нравственные, так как эти базовые единицы, безусловно, входят в концептуальную систему духовной культуры, которая, в свою очередь, немыслима без ценностного аспекта (мораль и нравственность).

Таким образом, русские религиозные философы эпохи духовного Ренессанса внесли ощутимый вклад в формирование ключевых духовно-нравственных концептов русской культуры, отражающих дух и логику русского культурно-исторического процесса. В этих концептах представлены категории христианской духовности, содержание концептов сформировалось в основном под влиянием православной религии и христианской теологии. Именно русская философская мысль выдвинула положение о необходимости строгого определения важнейших культурно-исторических понятий, лежащих в основании русской концептуальной системы. Вся глубина и своеобразие религиозно-философских размышлений традиционной ветви отечественных любомудров сохранились в фундаменте национальной картины мира.

Список литературы

  1. Булгаков, С.Н. Свет Невечерний: Созерцания и умозрения [Текст] / С.Н. Булгаков. – М.: АСТ; Харьков: Фолио, 2001.

  2. Ильин, И.А. Сочинения: в 2 т. [Текст] / И.А. Ильин. – М.: Медиум, 1994.

  3. Кубрякова, Е.С. Язык и знание. На пути получения знаний о языке: части речи с когнитивной точки зрения. Роль языка в познании мира [Текст] / Е.С. Кубрякова. – М.: Языки славянской культуры, 2004.

  4. Пименова, М.В. Коды культуры и принципы концептуализации мира [Текст] / М.В. Пименова // Новая Россия: новые явления в языке и науке о языке: Материалы Всеросс. Науч. конф., 14-16 апр., 2005 г., Екатеринбург, Россия / Под ред. Л.Г. Бабенко. – Екатеринбург: Изд-во Урал. ун-та, 2005.

  5. Философский словарь Вл. Соловьева [Текст] / Сост. Г.В. Беляев. – Ростов н /Д.: Фолио, 1997.

  6. Флоренский, П.А. Столп и утверждение истины [Текст] / П.А. Флоренский. – М.: Правда, 1990.

  7. Шабатура Л.Н., Тарасова О.В. Традиция в контексте национальной культуры [Текст] / Л.Н. Шабатура, О.В. Тарасова // Актуальные проблемы современного гуманитарного образования: Сборник научных трудов / Под ред.К.П. Стоина. – Екатеринбург: изд-во Урал. ун-та, 2003.

Н. С. Григорова

Тюмень, Россия

АКСИОЛОГИЧЕСКИЙ АСПЕКТ ЯЗЫКОВЫХ КОНЦЕПТОВ

В последнее время фокус исследовательского интереса возвращается к человеку, т.е. можно говорить о том, что мы живем в то время, когда происходит смена научных парадигм. На место "сциентистской, системно-структурной и статической" приходит антропологическая парадигма [Воркачев 2001: 64].

Человека теперь воспринимают как "меру всех вещей". С повышением интереса к человеку, всю большее внимание притягивает все то, что с ним связано: его мышление, психика, культура, язык. Именно на основе триады - язык, культура, человек и появилось новое ответвление лингвистики – лингвокультурология.

Будучи молодым направлением, категориальный аппарат его еще до конца не сформирован, нет единого мнения в понимании сущности одной из его основных категорий – концепта. Разброс и рассогласованность мнений лингвокультурологов связан, скорее всего, с термином "культура" [Воркачев 2004: 45].

Приведем лишь некоторые определения культуры. Так, в словаре Ожегова культура определяется как "совокупность производственных, общественных, и духовных достижений людей" [Ожегов, Шведова 1995: 307]. Культура – это передаваемая из поколения в поколение совокупность значений, ценностей и норм, которыми владеют взаимодействующие лица [Сорокин 1992: 218]. Обзор точек зрения на культуру см. в: [Степанов 2001:12-17; Маслова 2001: 12-18].

Действительно, определений культуры предостаточно, но лингвокультурология, в первую очередь, рассматривает не производственные/объективные элементы культуры, а духовные, социальные элементы, все то, что ценностно для того или иного этноса. Именно ценности являются фундаментальными характеристиками культуры, ориентирами поведения людей [Карасик 2002].

Функционируя в обществе, мы постоянно даем оценки всему вокруг нас: явлениям жизни, поступкам людей, их делам и взглядам, именно поэтому еще в античные времена было положено начало развитию науки о ценностях [Палий 2003: 69]. Позднее интерес к ценностям вылился в философскую дисциплину – аксиологию, которая занимается "исследованием ценностей как смыслообразующих оснований человеческого бытия, задающих направленность и мотивированность человеческой жизни, деятельности и конкретным деяниям и поступкам" [Новейший философский словарь 1998: 15].

В настоящее время аксиологический подход к изучению языка приобретает все большую популярность. Проводятся исследования разнообразных "культурных доминант" (термин В.И. Карасика): "тоска" (А. Вежбицкая), "любовь", "счастье" (С.Г. Воркачев), "честь" (Г.Г. Слышкин), "судьба" (Н.Д. Арутюнова) и многие другие. В.И. Карасик, совместно с другими лингвокультурологами, создал научно-исследовательскую лабораторию "Аксиологическая лингвистика", задачей которой является комплексно осмыслить ценности в языке и предложить модель "ценностной картины мира" [Карасик 2002]. Появилась группа исследователей, которые ставят себе целью разработку "Славянского аксиологического словаря" [см. ].

Ценностные, социальные, элементы, реализованные в языке, получили название "лингвокультурных концептов" [Слышкин 2004:29].

Хотя существует много точек зрения на понятие концепт, но общепризнанным является тот факт, что концепт – это сложное ментальное образование [Карасик 2002; Стернин 2001; Воркачев 2002; Слышкин 2004, Степанов 2001] в котором можно выделить несколько уровней, слоев, измерений, элементов и т.д. В нем выделяются: 1) основной, актуальный признак; 2) дополнительный, "пассивный" признак; 3) внутренняя форма [Степанов 2001: 47]; "ценностная, образная и понятийная стороны [Карасик 2004: 129]; "понятийная, образная и значимостная составляющая" [Воркачев 2004:46].

Особенностью лингвокультурного концепта является акцентуация ценностного элемента. Поскольку концепты помогают нам понять культуру той или иной нации, которая базируется на ценностном принципе, то можно говорить о том, что центром концепта является ценность [Карасик, Слышкин 2001: 77].

Концепт группируется вокруг некой "сильной" (т.е. ценностно акцентуированной) точки сознания, от которой расходятся ассоциативные векторы. Наиболее актуальные для носителей языка ассоциации составляют ядро концепта, менее значимые – периферию. Четких границ концепт не имеет, по мере удаления от ядра происходит постепенное затухание ассоциаций. Языковая или речевая единица, с помощью которой актуализируется "центральная точка" концепта, служит именем концепта [Карасик, Слышкин 2001:27-78].

Внутри ценностного элемента Г.Г. Слышкин выделяет два аспекта: оценочности и актуальности. Оценочный аспект выражается в наличии оценочной составляющей в денотате языковой единицы, являющейся именем концепта, в свойственных этой единице оценочных коннотациях, в сочетаемости этой единицы с оценочными эпитетами. Актуальность проявляется в количестве языковых единиц, являющимися входами в данный концепт, в частности, их употребления в реальной коммуникации, в способности данных единиц становиться источником метафорического переноса [Слышкин 2004: 30-31].

О значимости и показательности частоты употребления слов в понимании культуры говорит и А. Вежбицкая. Хотя она предупреждает о том, что данные частотных словарей не всегда дают точное представление о культурной значимости какого-либо слова, но и не отрицает, а наоборот говорит о необходимости использования таких словарей, как источников дополнительной информации, помогающие сделать более точные и доказательные выводы [Вежбицкая 1999].

Кроме принципа "частотности", она выделяет и принцип "культурной разработанности", который также считает важным для изучения культуры. Он заключается в том, что те важные предметы и явления жизни народа, которые имеют культурную значимость, ценность, характеризуются разнообразной и подробно разработанной номинацией [Вежбицкая 1999].

Подводя итог вышесказанному, нужно отметить тот факт, что вместе со сменой парадигмы на антропоцентрическую, нельзя не принимать во внимание аксиологический аспект. При исследовании концептов нужно учитывать его ценностный элемент, поскольку в нем отражается культура той или иной нации. Сопоставительный анализ концептов наций вносит вклад в познание различных культур.

Список литературы

  1. Вежбицкая, А. Из книги "Понимание культур через посредство ключевых слов" [Электронный ресурс] / А. Вежбицкая // Режим доступа: http://philologos.narod.ru/ling/wierz, 1999, свободный.

  2. Воркачев, С.Г. Лингвокультурология, языковая личность, концепт: становление антропоцентрической парадигмы в языкознании [Текст] / С.Г. Воркачев // Филологические науки. – 2001. - № 1. – с. 64-72

  3. Воркачев, С.Г. Счастье как лингвокультурный концепт [Текст] / С.Г. Воркачев. – М.: ИТДГК «Гнозис», 2004. – 236с.

  4. Карасик, В.И. Культурные доминанты в языке [Электронный ресурс] / В.И. Карасик // Режим доступа: /ling/karasik, 2002, свободный.

  5. Карасик, В.И. Языковой круг: личность, концепты, дискурс [Текст] / В.И. Карасик. – М.: Гнозис, 2004. – 390 с.

  6. Карасик, В.И., Слышкин Г.Г. Лингвокультурный концепт как единица исследования [Текст] / В.И. Карасик, Г.Г. Слышкин / Методологические проблемы когнитивной лингвистики: Научное издание/ Под ред. И.А. Стернина. – Воронежский государственный университет, 2001. – 128с.

  7. Маслова, В.А. Лингвокультурология [Текст]: учебн. пособие для вузов/ В.А. Маслова. – М.: Академия, 2001. – 208 с.

  8. Новейший философский словарь [Текст] / сост. А.А, Грицанов. – Мн.: изд. В.М. Скакун, 1998. – 896 с.

  9. Ожегов, С.И. и Шведова, Н.Ю. Толковый словарь русского языка : 80000 слов и фразеологических выражений [Текст] / Российская АН.; Российский фонд культуры; - 2-е изд., испр. и доп. – М.: АЗЪ, 1995. – 928с.

  10. Палий, А.А Краткий исторический обзор основных концепций аксиологии и проблема критериев эстетической ценности художественного произведения [Текст] / А.А. Палий // Вестник Омского осударственного университета . – 2003. – Вып. 2. – с.69-72.

  11. Слышкин, Г.Г. Лингвокультурный концепт как системное образование [Текст]/ Г.Г. Слышкин // Вестник волгоградского государственного университета. Сер "Лингвистика и межкультурная коммуникация", 2004. - № 1. – с. 29-34.

  12. Сорокин, П. Человек, цивилизация, общество [Текст] / П. Сорокин; пер с англ. – М.: Политиздат, 1992. – 542 с.

  13. Степанов, Ю.С. Константы: Словарь русской культуры [Текст] / Ю.С. Степанов; 2-е изд., испр. и доп. – М.: Академический проект, 2001. – 990с.

С.А.Губанов

Самара, Россия

КОНЦЕПТУАЛЬНОЕ ИССЛЕДОВАНИЕ

ПЕРЕНОСНОГО ЭПИТЕТА

(на материале концепта «дерево» в лирике М.Цветаевой)

Изучение художественного концепта является одним из проблемных участков когнитивной лингвистики. Поскольку концепт художественного текста имеет синтагматическую природу, «концептуализация… основана на семантическом выводе компонентов текста из совокупности языковых единиц, раскрывающих одну тему, микротему. По этой причине концептуальное пространство текста формируется на более высоком уровне абстракции – на основе слияния, сближения, стяжения общих признаков концептов, репрезентируемых на поверхностном уровне текста словами и предложениями одной семантической области…» [Бабенко, Казарин 2006: 58]. Таким образом, «концептуализация мира в художественном тексте, с одной стороны, отражает универсальные законы мироустройства, а с другой – индивидуальные, уникальные, воображаемые идеи» [Бабенко, Казарин 2006: 58]. Художественный концепт есть точка пересечения общих, инвариантных представлений о мире и авторских, неповторимых.

Согласно С.Аскольдову, художественные концепты заключают в себе «неопределенность возможностей». Концепты этого типа подчиняются особой прагматике «художественной ассоциативности». Художественные концепты образны, поскольку то, «что они означают, больше данного в них содержания и находится за их пределами» [Аскольдов 1997: 91].

В свете когнитивной парадигмы художественный концепт осмысляется как сложный знак, который выражает знания писателя о фрагменте действительности, воплощенные в его произведении в виде индивидуально-авторской картины мира. Концептуальный анализ художественного текста предполагает выявление набора ключевых слов текста, определение базового концепта и описание обозначаемого ими концептуального пространства.

Предметом нашего рассмотрения является концепт «дерево», представленный эпифрастически в лирическом творчестве М.Цветаевой.

Будучи природным символом, дерево во многих культурах знаменует динамичный рост, природное умирание и регенерацию. Почтительное отношение к дереву в разных культурах основано на вере в его целительную силу. Дерево у славян – символ приобщения к миру предков, что обусловлено природными факторами, фольклорно-обрядовыми традициями, земледельческим укладом жизни, мифологическими представлениями о мировом древе жизни. Дерево – плод Матери-Земли. В славянской мифологии дерево рождено от брака земли и неба, его питают не только земля и вода, но и солнечный свет. Соединяя глубину и высоту в пространстве и во времени, дерево выступает как символ памяти о прошлом.

М.М.Маковский выделяет у слова «дерево» следующие символические значения: вместилище душ, середина, число, музыка, гармония, чудо, жертвоприношение [Маковский 1996: 134–141].

В русской языковой картине мира наиболее популярным дерево является берёза, а также часто поэтизируются сосна, дуб, ива, ель, рябина, тополь, клён и липа.

Среди всех образов, представляющих стихии, мир природы – огня, воды, неба, солнца, земли – именно концепт дерево наиболее употребителен в идиолекте М.Цветаевой. Дерево как символ жизни, как центр мироздания становится воплощением судьбы поэта.

Концепт деревья представлен в цветаевских текстах 90 случаями употребления в составе эпифраз.

Н.Осипова причисляет концепт дерево в творчестве М.Цветаевой к стихиям, связывая растение с медиатором, соединяющим верх и низ, небо и землю. Она считает, что дерево настолько важно в поэтическом мире поэта, что это позволяет ввести такой термин применительно к творчеству М.Цветаевой, как «дендромифопоэтика». Исключительную важность в связи с этой мыслью приобретает цикл стихотворений «Деревья».

Объектами переноса являются следующие денотаты: дерево (54 единицы), трава (15), лес (11), луг (10).

1. Дерево (54 единицы).

Простоволосые мои, // Мои трепещущие [Цветаева т.2: 46]; Древесная – сильная кровь [Цветаева т.2:17]; Дерево, доверчивое к звуку… [Цветаева т.3:562]; Как дерево-машет-рябина в разлуку [Цветаева т.2:26]; В этом бешеном беге дерев бессонных[Цветаева т.2:25]; Деревцо моё невесомое![Цветаева т.1:223]; Деревья с пугливым наклоном [Цветаева т.2:122]; Простоволосые мои, мои трепещущие [Цветаева т.2:146]; Лавины лиственные, руины лиственные [Цветаева т.2:149]; В островах страждущих хвой … [Цветаева т.3:26]; Наклоном пугливым, а может – брезгливым [Цветаева т.2:48].

2. Трава и отдельные растения (15 единиц).

Под серпом равнодушны − травы [Цветаева т.3:582]; Многолюбивый роняю мирт [Цветаева т.2:62]; (цветок) Змееволосый, Звездоочистый, Не смертоносный, - Сам без защиты [Цветаева т.2:67]; Тянулись гибкие цветы, как зачарованные змеи [Цветаева т.1:22]; Тройной тоскующий тростник [3:13]; Березовое серебро, Ручьи живые [Цветаева т.2:144]; Там лавр растет – жестоколист и трезв [Цветаева т.2:236]; Льстивые ивы… [Цветаева т.2:39]; Ошалелые столбы тополей… [Цветаева т.1:377]; С дубом - то, с безгубым - то [Цветаева т.3:673]; Знаешь – плющ, обнимающий камень [Цветаева т.2:451].

3. Лес (11 единиц).

Ввысь сорвавшийся лес [Цветаева т.2:147]; Сонный, бессонный лес [Цветаева т.1:281]; Чешский лесок - // Самый лесной[Цветаева т.1:20]; Так же как мертвый лес… [Цветаева т.2:360].

Особого внимания заслуживает параллель: «кровь – смола», свидетельствующая очеловечивании дерева:

Березовое серебро, // Ручьи живые[Цветаева т.2:144]; Смоль. // Стонущую под нажимом [Цветаева т.2:123].

Именно данный факт говорит в пользу мифологической трактовки данных переносов, по природе своей имеющей древние метонимические корни (части дерева осмыслялись как части тела человека).

Тема деревьев является одной из центральных в творчестве М.Цветаевой. О.Г.Ревзина пишет, что в творчестве поэта можно выделить три этапа осмысления данной темы:

  1. Период узнавания (до 1922 г.);

  2. Период познания (1922-1923 гг.);

  3. Период знания (1925-1938).

Поэт стремится к миру деревьев, к миру небесному, природному, но принадлежит миру людей, в чем заключается основной конфликт поэта с миром. Наиболее часто встречающимися концептами являются такие концепты, как бузина и рябина. Исследователь справедливо отмечает, что рябина и бузина являются языческими тотемными деревьями и в христианской религии признаются нечистыми. М.Цветаева ощущает связь с данными деревьями как с хранителями памяти о природном родстве человека и мира. Целью же поэта, по мнению О.Г.Ревзиной, было включение данной темы в культурную парадигму своего времени и вскрытие архетипического слоя данного концепта, причём осмысление шло по логике и чутью своего поэтического языка [Ревзина 1982].

Деревья лечат душу, спасают: Деревья! К вам иду! Спастись // От рёва рыночного!

Деревья получают символическую окраску при помощи эпитетов: дуб богоборческий, ивы-провидицы, берёзы-девственницы и т.д. Деревья устремлены ввысь (ввысь сорвавшийся лес!).

Наличие цикла «Деревья» в творчестве поэта и огромное внимание, которое она уделяет данному концепту в своём творчестве, позволяют говорить о нём как о базовом концепте всего творчества поэта.

Список литературы

1. Аскольдов, С.А. Концепт и слово [Текст] / С.А. Аскольдов // Русская словесность: от теории слова к структуре текста: Антология / под ред. В.П. Нерознака [Ин-т народов России, Моск. гос. лингв. ун-т, Общество любителей российской словесности].– М.: Academia, 1997. – С. 267–279.

2. Бабенко, Л.Г. Лингвистический анализ художественного текста. Теория и практика: Учебник; Практикум [Текст] / Л.Г.Бабенко, Ю.В.Казарин. – М.: Флинта: Наука, 2006. – 496 с.

3. Маковский, М.М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках. Картина мира и миры образов [Текст] / М.М.Маковский. – М.: Владос, 1996. – 416 с.

4. Ревзина, О.Г. Тема деревьев в поэзии М.Цветаевой [Текст] / О.Г. Ревзина // Труды по знаковым системам. – Тарту. – 1982. – Вып. 576. – С. 141–148.

5. Цветаева, М.И. Собрание сочинений: в 7 т. [Текст] / М.И. Цветаева; [вступ. ст., подгот. текста и коммент. А. Саакянц и Л. Мнухина]. – М.: Эллис – Лак, 1994.

Е.А. Дамман

Челябинск, Россия

ОБРАЗ ЖЕНЩИНЫ В ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЕ МИРА

(на материале пословиц и поговорок английского и русского языков)

Одной из важнейших функций языка является то, что он хранит культурные ценности определенной нации и передает их из поколения в поколение. Именно поэтому язык играет столь важную роль в формировании человеческой личности, в частности, и национального характера народа, в целом. Пословицы, поговорки наиболее ярко иллюстрируют образ жизни, географическое положение, историю и традиции той или иной общности, объединенной одной культурой [Маслова 2001]. Исследуя единицы паремиологического фонда языка, можно обнаружить информацию о системе ценностей, общественной морали, отношении к миру, к людям.

Данная статья посвящена анализу образов женщины, отраженных в пословицах и поговорках английского и русского языков. Мы исходим из тезиса о том, что в языке зафиксировано все то, что связано непосредственно с определенной культурой, а пословицы заключают в себе совокупность мнений, выработанных народом как лингвокультурной общностью. Это дает нам возможность обнаружить наиболее значимые ценности, сложившиеся в этническом сознании, так как, изучив пословицы, описывающие женщину, можно составить характерный портрет, который является типичным для того или иного, в данном случае для английского и русского этносов.

Исходя из того, что в языке зафиксированы особенности культуры того или иного этноса, а пословицы могут быть использованы как средство познания национального характера народа, проникновения в систему его ценностей, хранилище разнообразной культурологической информации, мы изучили единицы пословично-поговорочного фонда английского и русского языков с женскими именованиями и на основании полученных результатов составили портреты женщины, типичные для разных культур.

Всего было обработано порядка 250 пословиц английского и русского языков с женскими именованиями [Адамия 2005; Дубровин 1995; Райдаут 1997]. Женские образы, описываемые пословицами, представляются многоплановыми и разнородными. Мы выделили следующие компоненты образов: 1. Внешность; 2. Характер; 3. Мышление / интеллект; 4.Социальные отношения; 5. Отцовство / материнство. Опишем каждый из компонентов образов женщины с помощью пословиц из разных языков.

1. Внешность. Известно, что в сознании представителей разных культур женственность, прежде всего, ассоциируется с красотой, нежностью, обаянием, грацией. Привлекательная внешность женщины рассматривается как необходимый для нее атрибут, как шанс, который может помочь ей устроиться в жизни: Девка красна до замужества; Amanisasoldashefeels, andawomanisasoldasshelooks.

2. Характер. Наибольшее количество пословиц посвящено психологическому аспекту характера женщины. Пословицы являются своеобразными оценочными суждениями. Назначение пословиц состоит в оказании определенного как поощряющего, так и запрещающего воздействия на адресата. Такая коммуникативная установка содержится в пословицах в виде коннотации (положительной или отрицательной). По результатам статистического анализа языкового материала из отобранных пословиц, обозначающих различные черты характера женщины (74), 54 обладают отрицательной коннотацией. Такая асимметрия объясняется более острой эмоциональной и речемыслительной реакцией людей на отрицательные явления. Так, для женщины характерна болтливость, что отмечается в подавляющем большинстве пословиц: Где баба, там рынок, где две, там базар; Волос долг, а язык длинней; Бабу не переговоришь; Awomansstrengthisinhertongue; Awomanstonguewagslikealambstail.

Следующей отмечаемой чертой женского характера является упрямство, своеволие: Бабе хоть кол на голове теши; На женский нрав не угодишь; Thewayofwomen: whenyouwilltheywont, andwhenyouwonttheyaredyingto. Следующее место по частотности занимают пословицы о женской изменчивости и непредсказуемости: У бабы семь пятниц на неделе; Девичьи думы изменчивы; Awomansmindandwindchangeoft. В отдельную группу выделим пословицы, отражающие такую черту женского характера, как излишняя эмоциональность, показная слезливость: Женский обычай – слезами беде помогать; Женское сердце, что котел кипит; Asgreatapitytoseeawomancryasagoosegoesbarefoot. По частотности пословицы, называющие такие пороки женщины, как лживость, изворотливость, коварство, хитрость, немногочисленны и объединены в одну группу: Бабье вранье и на свинье не объедешь; У бабы 72 увертки в день; Thelaughter, thetearsandthesongofawomanareequallydeceptive. Отдельные пословицы называют такой из женских пороков, как тщеславие: Every woman would rather be beautiful than good; The wife that loves the looking-glass hates the saucepan.

Анализ языкового материала показал, что пословицы, называющие различные черты характера женщины, в основном имеют отрицательную коннотацию. Тем не менее, в нашей выборке есть пословицы, отражающие положительные качества женского характера. Например, – добродетель: С доброй женой горе – полморя, а радость вдвойне; Thebestfurnitureinthehouseisavirtuouswoman; – веселый нрав: Добрая жена – веселье, а худая – злое зелье; Acheerfulwifeisthejoyoflife; – работоспособность: Awomansworkisneverdone; – смелость: Баба и в горящую избу войдет; Womeninmischiefarewiserthanmen; – выносливость: Баба – не квашня: встала да пошла; – верность: С любимым рай и в шалаше.

Пословиц с отрицательной коннотацией, описывающих негативные свойства женского характера, достаточно много, что можно, видимо, объяснить патриархальной установкой, зафиксированной в языке. В обществе, культуре и языке закрепились стереотипы, согласно которым женщине присущи многие пороки.

3. Мышление / интеллект. Группа пословиц, называющая особенности мышления, умственные способности женщины, представлена несколько меньшим количеством языковых единиц (27). Аналогичная картина предстает и в этой группе пословиц: единицы с негативной коннотацией преобладают (24 пословицы). В пословицах (в основном русского языка) представлен нелестный образ женщины, чаще всего высмеиваются женские недостатки, подчеркивается превосходство мужчины над женщиной в умственном плане: Курица – не птица, женщина – не человек; Волос долог, да ум короток; Becauseisawomansreason; Womenhavelonghairandshortbrains.

Положительная оценка женского ума представлена только в одной пословице нашей выборки: Умная жена, как нищему сума. Кроме того, достоинством женщины также признается интуиция: Womensinstinctisoftentruerthanmensreasoning.

4. Социальные отношения. В отдельную группу мы выделили пословицы, которые определяют характер отношений мужчин и женщин, дают некоторые рекомендации для мужчин по обращению с женщиной особенно в семье. Эти пословицы описывают нормы, какой должна и не должна быть женщина. Так, мужчина должен правильно выбрать жену, поэтому в пословицах содержаться предупреждения о выборе спутницы жизни: Женился на скорую руку, да на долгую муку; Все девки хороши – откуда берутся злые жены; Agoodwifemakesagoodhusband; Marryinhaste, repentatleisure. Кроме того, в пословицах называются те необходимые качества, которыми должна обладать хорошая жена: Муж жене – отец, жена мужу – венец; Anobedientwifecommandsherhusband; Silenceisawomansbestgarment. В пословицах заключены правила для мужчин, как нужно обращаться с женщиной. Зачастую поощряется довольно жестокое обращение с женой: Жена без грозы – хуже козы; Чем больше жену бьешь, тем щи вкуснее; Awoman, adogandawalnuttree, themoreyoubeatthemthebettertheybe. Следует отметить, что в некоторых пословицах утверждается значимость женщины в семье: Добрая жена дом соберет, а плохая рукавом разнесет; Холостому помогай боже, а женатому жена поможет; Menmakehouses, womenmakehomes. Подобные пословицы имеют рекомендательный характер и дают конкретные советы мужчине, как создать семью, как обращаться с женой.

5. Материнство / отцовство. В отдельную группу мы поместили пословицы, описывающие такую важную сторону жизни и женщины и мужчины, как материнство и отцовство. Следует отметить особое значение статуса матери и уважительного отношения к ней: Муж – глава в доме, а все-таки дети таковы, какова у них мать; Amothersloveisbestofall.

Итак, паремиологический фонд любого языка является эффективным средством выражения мировосприятия носителей разных языков. Пословицы наглядно представляют образы женщины, отражая культурный концепт «фемининность» и раскрывая одну из сторон гендерной картиной мира. Важно отметить, что рассмотренные пословицы разных народов представляют некоторые черты в образах женщины, которые являются универсальными для всех культур. Например, представление о том, что самая важная роль женщины – это роль матери и хранительницы очага. Это можно объяснить так, что способы мировосприятия, с одной стороны являются глубоко национальными, а с другой, общими для всех культур.

Так же можно сделать вывод, что из всех пословиц, описывающих женщину самая многочисленная группа представлена пословицами, описывающими ее характер, в большинстве примеров присутствует отрицательная оценка, так как именно негативные моменты, в данном случае поведения женщины, вызывают непосредственную реакцию у человека. Пословицы рекомендательного характера представляют правовые и моральные нормы, типичные для разных народов, которые в целом схожи.

Список литературы

  1. Адамия, Н.Л. Русско-англо-немецкий словарь пословиц. поговорок, крылатых слов и библейских изречений [Текст] : словарь / Н.Л. Адамия. – М.: Флинта/Наука, 2005.

  2. Дубровин, М.И. Английские и русские пословицы и поговорки в иллюстрациях [Текст] / М.И. Дубровин. – М.: Просвещение, 1995.

  3. Маслова, В.А. Лингвокультурология [Текст] / В.А. Маслова. – М.: Академия, 2001.

  4. Райдаут, Р. Толковый словарь английских пословиц [Текст] : словарь / Р. Райдаут, К. Уиттинг. – СПб.: Лань, 1997.

А.С. Дёмышева

Екатеринбург, Россия

ЯЗЫКОВАЯ КАРТИНА МИРА И ЕЕ ОТРАЖЕНИЕ
В ЯЗЫКОВОМ СОЗНАНИИ МЛАДШЕГО ШКОЛЬНИКА

В процессе познания окружающей действительности в сознании носителя языка вербализуется картина мира. В ее формировании принимают участие все стороны психической деятельности человека, начиная с ощущений, восприятий, представлений и заканчивая высшими ее формами – мышлением и самосознанием человека.

Понятие «картина мира» относится к числу фундаментальных понятий, отражающих специфику человека и его бытия, взаимоотношения его с миром, важнейшее условие его существования в мире. Проблема языка в познании окружающей действительности затрагивает основы мировоззрения, связанные с пониманием не только сущности сознания, но и основного философского вопроса об отношении сознания и бытия.

Всякий язык, обозначая отдельный предмет, в действительности созидает: он формирует для говорящего на нем народа картину мира. Язык, будучи системой мировидения, оказывает регулирующее воздействие на человеческое поведение: человек обращается с предметами так, как их преподносит ему язык. При этом значения, выражаемые в языке, формируют единую систему взглядов, представляющую собой некую «коллективную философию», которая «навязывается» всем носителям данного языка в качестве обязательной.

Язык, как известно, является одним из компонентов культуры как продукта социальной активности человека и одновременно одной из форм созданной человеком культуры. В языке отражается весь познанный и практически освоенный человеком мир, а также сам человек как часть этого объективно существующего мира. В этом смысле языковая личность – это некое звено, соединяющее реально существующий мир и язык, отражающий этот мир. Языковая картина мира – это универсальная система знаний о мире, зафиксированных в языковой форме и характерных для всех носителей языка.

В настоящее время имеется много определений языкового сознания, авторы которых выделяют различные его стороны, но в контексте обучения языку можно было бы охарактеризовать языковое сознание следующим образом. Языковым сознанием называется один из видов обыденного сознания, который является средством формирования, хранения и переработки языковых знаков и выражаемых ими значений, правил их сочетания, употребления, отношения к ним человека. Языковое сознание есть закрепленный в языковых значениях специфический языковой способ отражения действительности народом, говорящим на данном языке. Оно выступает обязательным условием существования и развития всех других форм сознания [Колшанский 1990]. Таким образом, языковое сознание – это совокупность выраженных в языке мыслительных образов, возникающих в сознании индивида при взаимодействии с окружающим миром. Основу индивидуального языкового сознания составляет отражение системы языка в сознании его отдельного носителя. По утверждению В. В. Наумова, статус носителя предполагает наличие в языковом сознании индивида некой «совокупности общих, присущих другим носителям языка представлений, что не исключает возможность реализации индивидуального потенциала в речевой деятельности» [Наумов 2006: 17].

В большинстве случаев языковое сознание реализовано в речевом поведении. Поэтому, имея в виду языковое сознание личности, надо иметь в виду особенности речевого поведения индивидуума, определяемые коммуникативной ситуацией, индивидуальным языковым и культурным статусом, принадлежностью к определенной социальной категории, полом, возрастом, психологическим типом, мировоззрением, фактами биографии и другими характеристиками личности.

В государственном общеобразовательном стандарте начального общего образования язык определяется как область действительности, обеспечивающая реальные связи человека с окружающим миром [Федеральный компонент государственного стандарта общего образования 2004]. Таким образом, процесс овладения языком в младшем школьном возрасте необходимо рассматривать, прежде всего, как средство вербализации школьником окружающей его действительности. Уровень владения языком непосредственно зависит от объема знаний о возможностях системы родного языка и умения материализовать эти знания в речевой деятельности.

Таким образом, с одной стороны, язык действует как социализирующая сила, объединяющая носителей языка в языковой коллектив, с другой – язык является одним из наиболее надежных и эффективных средств формирования индивидуальности.

Отражение действительности в сознании младшего школьника формирует его как личность, в том числе и языковую. Таким образом, языковая личность отличается представлением картины мира в языковом сознании и осознанием языка как средства вербализации окружающей его действительности. Каждый отдельный фрагмент этой действительности складывается в особую концептуальную схему и имеет свою лексическую реализацию в языке, которой школьник овладевает в рамках овладения лексической системой языка.

В младшем школьном возрасте знания ребенка сохраняются в упорядоченном виде целыми группами слов, относящимися к различным сферам житейского опыта.

Младший школьник при освоении социальной действительности воспринимает определенные фрагменты действительности и отражает их в своем языковом сознании. К таким фрагментам относятся: Быт, Семья, Транспорт, Спорт, Производство, Образование, Развлечение, Искусство, Оценка, Эмоции и чувства, Населенный пункт, Средства массовой информации, Родная страна. Лексические репрезентанты данных фрагментов действительности объединены наличием общей семы «Человек».

Данные группы формируют в сознании ребенка фрагменты картины мира, которые отражаются в его словаре. Отсюда возникает необходимость целенаправленной словарной работы по систематизации представлений ребенка об окружающей его действительности.

Список литературы

  1. Колшанский, Г. В. Объективная картина мира в познании и языке [Текст] / Г. В. Колшанский. – М. : Наука, 1990. – 108 с.

  2. Наумов, В. В. Лингвистическая идентификация личности [Текст] / В. В. Наумов. – М. : Ком Книга, 2006. – 240 с.

  3. Федеральный компонент государственного стандарта общего образования. Начальное образование. Русский язык [Текст] // Сборник нормативных документов. – М.: Дрофа, 2004.

Т.А. Дубинская

Омск, Россия

АКТУАЛИЗАЦИЯ КОНЦЕПТА „NEBEL“ – «ТУМАН»

В СИСТЕМЕ СТИЛИСТИЧЕСКИХ ПРИЕМОВ Э.М. РЕМАРКА

В современной науке большое внимание уделяется изучению индивидуального стиля автора – «идеостиля», который в лингвистической литературе последних лет принято отличать от стиля в общелитературном понимании.

Изучение идеостиля может оказаться полезным для когнитивной науки, в частности для описания некоторых концептов, т.к. в стилистических приемах высвечиваются самые тонкие оттенки значения, образные ассоциации, яркие концептуальные признаки. «Субъект художественной деятельности в процессе создания поэтического текста стремится запечатлеть в языковых единицах актуальное для него содержание – личностный смысл» [Пищальникова 1992: 19]. Следует отметить, что язык писателя – крупной языковой личности – может влиять на формирование языка в целом. Кроме того, исследование индивидуальных творческих картин мира может сыграть большую роль в выявлении кросскультурных признаков некоторых концептов, в том числе и принадлежащих к концептосфере «природа».

Терминальный компонент греческого происхождения «ideo» – «особый» подчеркивает тот факт, что стиль художественного произведения всегда индивидуализирован и является результатом творческого отбора автором тех языковых средств, которые лучше всего способны отобразить именно его видение мира, этические и эстетические установки [Широкова 2006: 124].

Индивидуальный стиль формируется на основе того, что автор чаще обращается к каким-то формам экспликации личностных смыслов. Исследователи идеостиля пришли к выводу, что в творчестве любого автора всегда можно выделить круг тем, жанров, изобразительных средств и приемов, которые он предпочитает другим темам, жанрам, изобразительным приемам и т.д. [Филонова 2003: 52].

Что касается Э.М. Ремарка, то к его излюбленным стилистическим приемам могут быть отнесены образное художественное сравнение, метафора, метонимия и антитеза. В их основу автор нередко кладет названия явлений природы, хотя к так называемым «ландшафтным» писателям отнести его нельзя. С помощью этих приемов Э.М. Ремарк описывает душевное состояние, настроение, эмоции героев, создает особую поэтическую атмосферу, добивается необходимой интерпретации определенной ситуации, повышает эстетический уровень произведения.

Дефиниционный анализ лексем «туман» и „Nebel“ позволяет выделить следующие доминантные концептуальные признаки: «насыщенность водяными парами» и «непрозрачность». Первый актуализируется в текстах произведений Э.М. Ремарка в результате пропозиционального сочетания „im Nebel“ с глаголами „versinken“ и „ertrinken“ а также предикативного сочетания „der Nebel quoll“.

1. Der Nebel zog und zog. Die Stadt war versunken. Die Zeit war gestorben [Remarque 2005: 116];

2. …von pragmatischen Wundern und einer Philosophie des Noch-Habens und Augenschließens, die im frühen Licht erlosch und im Nebel ertrank [Remarque 2004: 279];

3. Wir standen am Fenster, der Nebel drängte und quoll gegen die Scheiben [Remarque 2005: 119].

Глаголы „versinken“ и „ertrinken“ в значении «утонуть» и „quellen“ в значении «течь, сочиться» предполагают наличие жидкой субстанции, употребление в сочетании с препозиционной конструкцией „im Nebel“ или предикатом „quellen“ указывает на то, что этой субстанцией является именно туман.

Наиболее широкий спектр оттенков значения лексемы „Nebel“ реализуется при актуализации концептуального признака «непрозрачность», который, в свою очередь, включает «способность скрывать» и «способность искажать». Первый является доминантным в следующих примерах:

4. … kam die Antwort prompt aus dem Nebel [Remarque 2005:117];

5. „Ruhe, Himmeldonnerschlag!“ – brüllte plötzlich eine ärgerliche Stimme aus dem Nebel dazwischen [Remarque 2005: 117];

В приведенных выше текстовых извлечениях концептуальный признак «непрозрачность» реализуется за счет того, что не называется объект порождающий звук, однако дается указание на туман, скрывающий источник звука. Кроме того, косвенно на признак «непрозрачность» может указывать препозиционное сочетание „aus dem Nebel“. Предлог „aus“ апеллирует к наличию ограниченного пространства или некой границы, которую необходимо перейти. Это пространство или границу может создавать туман.

Ограниченная видимость является источником опасности. Как угроза туман может быть расценен как в прямом значении, так и в переносном:

7. „Du bist sehr schnell gefahren“. – „Es ging. Hatte bloß ein Stück Nebel“ [Remarque 2005: 210];

8. Komm dicht an mir, sonst treibt dich der Nebel weg [Remarque 2001: 116].

В первом текстовом извлечении все лексемы выступают в прямом значении и описанная ситуация может быть без каких-либо условий соотнесена с реальной действительностью: ограниченная туманом видимость на дороге действительно является источником опасности, в том числе и для героя.

Во втором примере существительное „der Nebel“ сочетается с нехарактерным для него предикатом „wegtreiben“ – «уводить», «воровать», т. е. реализуется стилистический прием «олицетворение», с помощью которого не только красочно описывается ситуация, но и показывается душевное состояние героя, то, насколько он дорожит своей возлюбленной. Поскольку в реальной действительности данный предикативный признак тумана реализоваться не может,логичноговорить о том, что туман в описанной выше ситуации является условной угрозой.

Концептуальный признак «способность искажать» актуализируется в результате присвоения лексеме „Nebel“ предикативного признака „verwandeln“ / „machen aus …“ - «превращать» или прямого указания на изменение внешнего вида предметов в условиях тумана.

9. Der Nebel verwandelte alles … [Remarque 2005: 115];

10. Der Nebel machte aus den Omnibussen große Fabeltiere, die Autos wurden zu schleichenden Lichtkatzen und die Schaufenster zu bunten Höllen der Verwirrung. [Remarque 2005: 118].

Так, троллейбусы становятся сказочными животными, автомобили – крадущимися кошками, а окна – пещерами на основе сходства формы. С помощью метафоризации автор повышает эстетическую ценность текста, добивается требуемой интерпретации реципиентом описываемой действительности и создает у него необходимый эмоциональный настрой.

Следует заострить внимание на том, что у Э.М. Ремарка не складывается однозначно положительного или отрицательного восприятия тумана. В приведенном выше текстовом извлечении туман скрывает и искажает серую действительность, преображая находящиеся вокруг предметы и перенося героев в несуществующий, отчасти сказочный мир. Коннотация в целом положительная. В противопоставление может быть приведен следующий фрагмент:

11. Nur der Nebel ist kühl, dieser unheimliche Nebel, der die Toten von uns beschleicht und ihnen das letzte verkrochene Leben aussaugt [Remarque 1975: 104].

Интерпретация тумана реципиентом как негативного явления достигается за счет целого ряда приемов. Во-первых, автор оценивает его по температуре как прохладный - „kühl“, при том, что оптимально комфортной для человека является теплая - „warm“. Во-вторых, присваивает ему отрицательный оценочный признак „unheimlich“ - «зловещий». В-третьих, употребляет в сочетании с лексемой „Nebel“ указательное местоимение „dieser“ в функции определенного артикля, что служит для демонстрации пренебрежительного отношения. И, наконец, в приеме метафоризации наделяет его функциями „ die Toten beschleichen“ / отнимать убитых и (dem Menschen) “das letzte verkrochene Leben aussaugen“ / отнимать у людей последние крохи жизни, которые по морально-этическим нормам не могут получить положительную оценку.

Обобщая сказанное, можно сделать вывод, что лексема „Nebel“, как впрочем и другие обозначения явлений природы, занимает важное место в системе стилистических приемов в текстах художественных произведений Э.М. Ремарка. Автор часто обращается к объективации в тексте этого природного явления для формирования общего эмоционального настроя реципиента, перенастройки категориальной структуры сознания реципиента, введения в него новых категорий, изменения отношения к какому-либо объекту, изменения коннотативного значения объекта для субъекта и, наконец, повышения эстетического уровня текста.

Рассмотренные признаки концепта „der Nebel“ в немецкой лингвокультуре схожи с представлениями о тумане у носителей русского языка, различия заключаются лишь в особенностях способов репрезентации в речи этого природного явления.

Список литературы

  1. Remarque E.M. Im Westen nichts Neues [Текст] / E.M. Remarque. - Aufbau – Verlag Berlin und Weimar, 1975. – 348с.

  2. Пищальникова, В.А. Проблемы идеостиля. Психолингвистический аспект [Текст] / В.А. Пищальникова - Барнаул, 1992. – 230с.

  3. Ремарк, Э.М. Ночь в Лиссабоне [Текст]: роман. На нем яз. / Э.М. Ремарк. - М.: «Менеджер», 2004. – 336с.

  4. Ремарк, Э.М. Три товарища [Текст]: книга для чтения на немецком языке. /Э.М. Ремарк. – СПб.: КАРО, 2005. – 352с.

  5. Филонова, Н.К. Парцелляция как фактор идеостиля Джона Фаулза [Текст] / Н.К. Филонова // Ученые записки Нижнетагильской гос. соц.-пед. академии. Филологич. науки. – Нижний Тагил, 2003.

  6. Широкова, И.А. Эмоциональный концепт «любовь» в идеостиле А.С. Пушкина [Текст]: дис. … канд. филол. Наук / И.А. Широкова. – Тюмень, 2006.

О.В. Дубкова

Новосибирск, Россия

ИСПОЛЬЗОВАНИЕ ПРИЕМА УПОДОБЛЕНИЯ

ПРИ ПЕРЕВОДЕ КИТАЙСКИХ ТЕКСТОВ

Текст перевода всегда ориентирован на оригинал. Это наиболее ярко выражается в переводных текстах с китайского языка. Для них характерны следующие черты: на лексическом уровне – использование экзотизмов, калек, транслитераций, обилие метафор и сравнений; на грамматическом уровне – преобладание сложноподчиненных предложений разного типа, обилие определительных конструкций, неспецифический порядок слов и др. Как отмечает В.Н. Комиссаров, в процессе перевода происходит контакт двух языков, что неизбежно приводит «к относительному уподоблению языковых средств» [Комиссаров 1990: 230]. В некоторых случаях использование приема уподобления позволяет максимально приблизить текст оригинала и текст перевода, оставляя его понятным носителям русского языка. В этих случаях целесообразно применять прием уподобления.

В теории перевода традиционно выделяется два типа уподобления – лексическое и синтаксическое. Под лексическим уподоблением мы понимаем установление отношений эквивалентности между словом оригинала и словом, называющим близкое родовое понятие. Например: (房子) фанзахижина, (旗袍) чипаоплатье, (华侨) хуацзяоэмигрант, (普通话) путунхуа – общекитайский язык, (胡同) хутун – переулок, (白干儿) байгар самогон и др. В этих случаях прием уподобления сближается с гипо-гиперонимическим приемом. Разницу между ними В.С.Виноградов видит в том, что «уподобляемые слова скорее называют понятия, соподчиненные по отношению к родовому понятию, а не подчиненное и подчиняющее понятия… Степень понятийного сходства таких межъязыковых соответствий (неполных эквивалентов) выше, чем у соответствий родо-видовых» [Виноградов 2001: 118].

Использование приема уподобления при переводе китайских текстов позволяет создать образы близкие и понятные русскому читателю. Так, Н.А.Спешнев следующим образом переводит предложение из текста чэнъюев: При этих словах воины представили себе кислые сливы, и во рту у них появилась слюна. И теперь им уже не хотелось пить (士兵听了,想起梅子的酸味,一个个都流出了口水,再也不觉得口渴了。).

При переводе китайских высказываний подбирается русский эквивалент, позволяющий понять смысл без комментариев и сносок, и может применяться для перевода бенефициантов и этнографических лакун. Например: 俄国人喜欢红茶,中国人喜欢绿茶。(досл.: красный чай) – Русским нравится черный чай, а китайцам – зеленый. 冰冻三尺,非一日之寒。– Лед в метр толщиной образуется не за один морозный день. Отметим, что три чи (三尺) примерно равны одному метру. Приведем аналогичный пример: 离墙头五来深有一层板子…… – Аршинах в пяти от стены начинался деревянный помост с дырой…

Прием уподобления регулярно используется для передачи эквивалентными средствами русского языка системы мер и весов, принятой в восточный культуре. Это также касается и системы денежных единиц: 罚款5角至15元。 (досл. – пять цзяо) – Штраф от пятидесяти фэней до пятнадцати юаней.

Данный прием может также применяться в тех случаях, если устойчивое выражение оригинала имеет семантический и стилистический аналог в русском языке. Например: 对她见我的荣拜者,犹如对牛弹琴,毫无用处,她不会理解的。– Объяснять ей насчет моего поклонника, - все равно, что лапшу на уши вешать, т.е. абсолютно бесполезно, не поймет. Или другой пример: 我们没必要讨价还价。– Нам нечего торговаться.

Применение в процессе перевода «аналогов» имеет ряд недостатков. Это связано с тем, что они лишь приблизительно передают значение исходного слова и в некоторых случаях могут создать не вполне правильное представление о характере обозначаемого ими предмета или явления.

При переводе китайских текстов широко используется синтаксическое уподобление (дословный перевод). Под синтаксическим уподоблением понимаетсяспособ перевода, при «котором синтаксическая структура ориги­нала преобразуется в аналогичную структуру ПЯ. Этот тип «нулевой» трансформации применяется в тех случаях, когда в ИЯ и ПЯ существуют параллельные синтаксические структу­ры» [Комиссаров 1990: 178]. Данный прием целесообразно использовать при переводе неосложненных предложений китайского языка следующей структуры:

подл. – сказ. – доп. : 我们常常吃牛肉。- Мы часто едим говядину.

прид. обст. – гл. : 如果你不同意,我也不同意。- Если ты не согласен, я тоже не согласен.

В этих примерах синтаксическое уподобление приводит к полному соответствию количества языковых единиц и порядка их расположения в оригинале и переводе. Однако, при переводе с китайского языка на русский, регулярно опускаются классификаторы, части союзов, глаголы связки, показатели членов предложения и другие служебные элементы, а также изменяются морфологические формы лексических единиц. Так, в переводе предложения马霞是个美国人,二十年前来中国工作。– Ма Ся – американка, двадцать лет назад приехала в Китай работать, - опущены бытийный глагол-связка, счетное слово, изменены грамматические категории некоторых членов предложения.

Как правило, при переводе с китайского языка применение синтаксического уподобления сопровождается изменениями структурных компонентов. Приведем несколько примеров: 这个问题就这样解决。– Этот вопрос так решается. 北方冬天太冷,春天风很大。– На севере зимой очень холодно, а весной ветер очень сильный.

Все эти изменения не затрагивают основной структуры предложения, которая передается с помощью аналогичной русской структуры, сохраняя последовательность расположения членов предложения в русском переводе.

Прием уподобления необходимо также использовать при переводе сложных конструкций, так как он дает возможность переводчику понять основную мысль текста и служит основной для проведения дальнейших лексических, грамматических и стилистических трансформаций. Например: 在今天下午举行的首届世界汉语大会开幕式上,无论来自哪个国家,无论是黄皮肤、白皮肤还是黑皮肤,与会者们 都 在积极地 用汉语 交流,都 为 能用 汉 语 进 行 演 讲 感 到 骄 傲。(Досл. На сегодняшней послеобеденной проводимой первого мирового китайского языка съезда церемонии открытия не важно приехали из какой страны, не важно желтокожий, белокожий или чернокожий, участники съезда все, активно используя китайский язык, общались, все из-за использования китайского языка на выступлении чувствовать гордость). – На проходившей сегодня после обеда церемонии открытия Первого мирового съезда китайского языка все участники, не важно из какой страны они приехали, какого цвета у них кожа, испытывали гордость от того, что они могли активно общаться и выступать на китайском языке.

При переводе текстов китайского языка необходимо регулярно использовать прием уподобления, так как он позволяет максимально приблизить текст оригинала к тексту перевода, а также дает возможность проводить дальнейшие трансформации, создавать переводные тексты эквивалентные на всех уровнях.

Список литературы

  1. Виноградов, В.С. Введение в переводоведение (общие и лексические вопросы) [Текст] / В.С. Виноградов. — М.: Издательство института общего среднего образования РАО, 2001, — 224с.

  2. Комиссаров, В.Н. Теория перевода: Лингвистические аспекты [Текст] / В.Н. Комиссаров. – М.: Высш.шк., 1990. - 250с.

Н.А. Дудова

Омск, Россия

КОММУНИКАТИВНАЯ РЕЛЕВАНТНОСТЬ КОНЦЕПТОВ

СФЕРЫ «NIEDERSCHLAG»

Комплексное исследование и описание языковых репрезентантов концептосферы «Niederschlag» (термина-гиперонима «Niederschlag» и его гипонимов) может быть проведено путём построения номинативного поля каждого концепта, взятого в отдельности, когнитивной интерпретации результатов описания семантики языковых единиц, репрезентирующих концепт, исследования образного потенциала концепта и описания категориальной структуры концептов сферы «Niederschlag». Следует также рассмотреть коммуникативную релевантность исследуемых концептов и их признаков, выделить дифференциальные и интегральные когнитивные компоненты для концептосферы «Niederschlag» в целом.

Для моделирования концепта на базе речевых употреблений лексемы его имени используется двусторонний подход. При выборе ономасиологического пути исследования за отправную точку берётся содержание и анализируются по возможности все способы его языкового выражения. В первую очередь рассматриваются прямые языковые соответствия исследуемому содержанию. Это содержание может быть определено как элемент научного знания по специальным или энциклопедическим словарям и как элемент языкового знания – по толковым словарям.

Лексема, объективирующая это содержание, рассматривается в семасиологическом плане: в её употреблении в речи/тексте, дискурсе, в прямых и переносных значениях, ядерных и периферийных функциях. Лексико-семантические варианты лексемы рассматриваются как языковые объективации, представление в форме комплекса семантических дифференциальных признаков – сем и родовых интегральных признаков – архисем – совокупностей когнитивных признаков, вербализуемых концептов. Концепт как совокупность когнитивных признаков структурируется с учётом статуса этих признаков в тексте: входят признаки в прямые, парадигматические, ядерные номинации – или участвуют в создании синтагматических комплексов / переносных значений. Далее в процессе когнитивной интерпретации концепт моделируется как имеющий признаковую структуру, в которой могут быть выделены ядерные, парадигматические и синтагматические признаки. Интерпретация проводится относительно более общих когнитивных категорий: материя (субстанция), событие (явление), природа (натурфакты), количество, качество, пространство, время, человек.

Слово «Niederschlag» функционирует как в общелитературном языке, так и в научном дискурсе. Согласно специальному словарю справочнику Wetterlexikon [Wetterlexikon], в этом же справочнике приводится определение термина «Niederschlag»: Als Niederschlag bezeichnet man alle Formen von Wasser in flüssiger oder fester Form, das auf der Erde auftrifft. Dies kann Regen, Schnee, Hagel, Tau, Reif oder auch Raureif sein.Осадками считается вода, попадающая на Землю в жидкой или твёрдой формах. Это могут быть дождь, снег, град, роса, иней или изморозь [перевод автора].

По-видимому, концептуальная сфера «Niederschlag» в немецкой лингвокультуре может быть представлена аналогичным образом, т.е. включать в себя следующие языковые репрезентанты: термин-гипероним «Niederschlag» и гипонимы «Regen», «Schnee», «Hagel», «Nebel», «Tau», «Reif», «Raureif». Логическое понятие, в данном случае «Niederschlag», представляет собой класс как монотонное множество качественных однородных сущностей [Никитин 2004: 55]. Однако даже в рамках одного класса его представители в разной мере проявляют качество этого класса. Поэтому класс структурируется внутри и в рамках единого концепта возникает представление о нормативных и экстремальных представителях класса соответственно градациям качества класса [Там же].

Согласно данным электронного словаря «Deutscher Wortschatz-Portal» [UL], показатель частоты (Häufigkeitsgrad), рассчитываемый по формуле:

2x

где x – отношение частоты употребления артикля «der» к частоте употребления искомого слова, каждому слову присваивается определённый класс частоты. Чем меньше его числовое значение, тем более употребительным является слово. Так, например, слово «Regen» имеет класс частоты 10, а «Reif» - 14, т.е. слово «дождь» в немецком языке употребляется чаще, чем «иней».

Языковые репрезентанты концептуальной сферы «Niederschlag» по данным электронного словаря «Deutscher Wortschatz-Portal» [UL] можно ранжировать следующим образом (от более употребительных к менее употребительным): Regen (класс частоты - 10), Schnee (10); Nebel (11); Niederschlag (13); Hagel (14), Reif (14), Tau (14); Raureif (18).

Учитывая один из основных постулатов современной антропологической лингвистики, согласно которому «наиболее важные для жизнедеятельности предметы и явления человек дифференцирует более подробно» [Cтепанов 2001:11] и «чем важнее для человека понятие, тем шире и глубже языковое пространство, раскрывающее его» [Вендина 1998:17], можно сделать следующие выводы о коммуникативной релевантности концептов, входящих в состав сферы «Niederschlag» в немецкой ЯКМ: самыми актуальными и коммуникативно релевантными концептами, входящими в концептосферу «Атмосферные осадки», являются концепт «Regen» (класс частоты – 10) и «Schnee» (класс частоты – 10); затем следуют концепты «Nebel» (11), «Hagel» (14), «Tau» (14), «Reif» (14), «Raureif» (18). Самой низкой степенью коммуникативной релевантностью для немецкого народа характеризуется концепт «Raureif».

Концепт «Niederschlag» оличается от общего ряда концептов исследуемой сферы. Его специфика заключается в том, что это, во-первых, родовое понятие гиперо-гипонимической структуры «Атмосферные осадки», во-вторых, как показали исследованные примеры, языковые единицы, номинирующие данный концепт, используются преимущественно в текстах прогнозов погоды и специальной метеорологической литературе. В повседневном общении актуализируются видовые номинации «Regen», «Schnee» и др.

Список литературы

  1. Вендина, Т.И. Русская языковая картина мира сквозь призму словообразования (макрокосм) [Текст] / Т.И. Вендина. – М.: Индрик, 1998. – 236с.

  2. Никитин, М.В. Развёрнутые тезисы о концептах [Текст] /М.В. Никитин // Вопросы когнитивной лингвистики. – 2004. - №1. – С.53-64.

  3. Степанов, Ю.С. Константы. Словарь русской культуры [Текст] /Ю.С. Степанов – М.: Академический проект, 2001. – 990с.

  4. UL Deutscher Wortschatz – Portal - [Электронный ресурс] / Deutscher Wortschatz – Portal // Режим доступа: http://www.wortschatz.uni-leipzig.de/

  5. Wetterlexikon - SF METEO Wetterlexikon [Электронный ресурс] / Wetterlexikon// Режим доступа: /sfmeteo/diverses_wetterlexikon.php, 2002, свободный.

О.В. Евсеева

Челябинск, Россия

ЭТНИЧЕСКИЕ СТЕРЕОТИПЫ В ЯЗЫКОВОМ СОЗНАНИИ

(на примере реакций носителей английской и французской культуры)

В данной статье нам хотелось бы рассмотреть проблему взаимодействия культур через отражение этнических стереотипов в языковом сознании носителей той или иной культуры. Принято считать, что реакции респондентов на этнонимы, предложенные в качестве стимулов, открывают отношение носителей одной культуры к носителям другой. Нам представляется, что реакции респондентов на другие стимулы также являются значимыми для подтверждения или опровержения этнических, а точнее, этнокультурных гетеростереотипов и автостереотипов. По определению В.А. Масловой, «этнокультурные стереотипы – это обобщенное представление о типичных чертах, характеризующих какой-либо народ» [Маслова 2004: 57-58].

Принято считать, что носители английской культуры холодны, неэмоциональны, скрывают свои чувства и стыдятся их проявления [Майол, Милстед 2001]. Французы, напротив, представляются энергичными, эмоциональными, преувеличенно афиширующими свои симпатии и антипатии [Япп, Сиретт 2001]. Мы задались целью проверить подлинность данных стереотипов на основе результатов свободного ассоциативного эксперимента.

Так как перечисленные стороны этнокультурных стереотипов связаны со сферой эмоций, мы выбрали в качестве материала исследования слова, репрезентирующие (овнешняющие) эмоционально значимые концепты.

Под «концептом» мы понимаем, вслед за С.Г. Воркачёвым, «единицу коллективного знания/сознания <…>, имеющую языковое выражение и отмеченную этнокультурной спецификой» [Воркачёв 2003: 276].

В данной статье анализу подвергается описание концепта «любовь» через психологически реальные значения номинирующих его языковых средств, в нашем эксперименте – через психологически реальные значения глагола «любить» - toloveв анкетах-опросниках, предназначенных для носителей английской культуры и adorer - для носителей французской культуры. Мы намеренно не использовали в качестве стимула глагол aimer, так как в нескольких значениях он близок к глаголу like - «нравиться, любить что-либо делать». Так, j'aimerais - это формула вежливости – «мне хотелось бы…», сходная по значению с формулой Idlike.

Для достижения цели эксперимента мы выполнили следующие задачи: проведение ассоциативного эксперимента, построение ассоциативного поля, семантическая интерпретация ассоциативных реакций, семемная атрибуция полученных сем, семное описание значений и, наконец, моделирование семантемы слова. В методическом плане мы придерживались подхода, предложенного З.Д. Поповой и И.А. Стерниным [Попова 2007], добавив к нему анализ моделей ассоциирования.

В эксперименте, проведенном с августа по декабрь 2007 года в Великобритании (в Лондоне, Оксфорде, Виндзоре, Портсмуте, Плимуте, Бате и Норидже) и Франции (в Париже, Шантильи и Руане), участвовало равное количество мужчин и женщин, респондентов младшего и старшего возраста (в диапазоне от 18 до 75 лет), что позволяет говорить о достоверности результатов исследования. Носителями английской культуры (АК) и французской культуры (ФК) было заполнено по 100 анкет. Респондентам было предложено записать первое слово, которое придет им в голову при предъявлении слова-стимула.

При подготовке эксперимента мы проанализировали определение понятия «adorer» в словаре Trésor de la Langue Française Informatisé [TLFI]. Оно включает такие аспекты: «страстно любить», «поклоняться, обожествлять (Adorerladivinité, ungrandhomme)», «испытывать привязанность, особенно к членам семьи или женщине». В толковом словаре английского языка [Hornby 1998] глагол «love» предполагает «сильную привязанность, глубокие нежные чувства». Для респондентов, однако, ассоциативное поле исследуемого слова оказалось значительно шире.

Мы выделили следующие модели ассоциирования, проявленные в эксперименте носителями АК и ФК (см. Таблица 1).

Таблица 1

Модель ассоциирования

АК

ФК

кол-во реакций

пример

кол-во реакций

пример

Синонимия

19

admire

51

amour

Антонимия

6

hate

0

-

Одушевленный объект

25

girlfriend

13

enfant

Неодушевленный объект

5

beans

17

chocolat

Определение

3

emotion

5

passion

Сопутствующее состояние

19

warmth

1

joie

Образ

4

heart, red

0

-

Оценка

14

important

4

bon, oui

Из данных Таблицы 1 видно, что синонимия как модель ассоциирования применяется наиболее активно носителями ФК, а доминирующей моделью для носителей АК является «одушевленный объект». Для носителей АК важны также синонимические ассоциации и сопутствующее состояние. Для ФК неодушевленный объект любви является столь же, и даже более важным, чем одушевленный.

Опуская промежуточные стадии анализа, приведем психологически реальную дефиницию любви для носителей АК и ФК.

АК: Любить - это (100 исп.):

1. испытывать сильную эмоцию 1, чувство 1, позволяющее найти смысл жизни (tofindmeaning) 1, включающую в себя обожание 4, заботу 4, восхищение 2, страсть 1, утешение 1, сострадание 1, потребность (need) в любимом;

2. проявлять эту эмоцию по отношению к партнеру/мужу/жене 12, семье 6, детям 3, женщинам 2, людям вообще (people) 1, другу/ подруге (friend) 1, и, кроме того, домашним животным (mycat, puppy) 2, к еде (beans) 1, и вообще ко всему или многому (everything, many) 2;

3. любовь связана с ненавистью 1, ее можно потерять 1, она делает человека счастливым 11, радостным (joy) 1, предполагает теплоту 4, объятия 2, спокойствие 1, при этом люди вступают в следующие отношения: роман 1, брак 1, сексуальные отношения 1;

4. любовь связана с образом сердца 3 и красным цветом 1;

5. любовь оценивается как прекрасное 3, важное 2, сильное 1 чувство, всегда 1 возможное или невозможное 1, ушедшее 1.

ФК: Любить – это (100 исп.):

1. испытывать сильную страсть 3 или уважение 1, восторгаться 1 и льстить 1, любовь включает в себя дружбу 1;

2. испытывать это чувство можно по отношению к Богу 5, партнеру/мужу/жене/возлюбленному 4, детям 4, другу/подруге 2, ближнему 2, кумиру/идолу 1, а также к жизни 3, солнцу 2, свету 1, жаре 1, цвету 1, праздникам 1, отпуску 1, работе 1, песне 1 и золоту 1, к пище вообще 1 и шоколаду 2, шампанскому 1 в частности;

3. испытывать данную эмоцию можно часто 1 или иногда 1, она оценивается положительно (bon, oui) 2.

Таким образом, концепт «любовь» оценивается положительно как в АК, так и в ФК, но, если в АК доминируют одушевленные объекты эмоции, в ФК большое внимание уделяется природе, работе и пище, изучаемое чувство является более «панорамическим», хотя в ФК любовь к домашним животным не представлена, а для АК она характерна. Глубокий отпечаток на ФК накладывает католическая религиозная традиция (Бог как объект любви у 5 испытуемых). В АК проявляется большая интровертированность эмоции, более глубоко описаны сопутствующие состояния теплоты, спокойствия и счастья, в то время как в ФК описана только «радость» как сопутствующее любви состояние. Возможно, за счет подобной интровертированности АК ей приписывают тенденцию подавления эмоций. В ФК значимым аспектом любви является дружба, что противоречит стереотипам, особенно широко представленным в научно-популярной литературе. В целом, психологически реальное значение глагола «любить» для носителей АК и ФК оказалось шире, чем лексикографическое значение, выделяемое в словарях.

Модели ассоциирования в изучаемых культурах на данном материале, в основном, совпадают, но в различных культурах доминируют различные модели с неодинаковой лексической наполняемостью, что позволяет говорить об отражении национально-культурной специфики языкового сознания в языке.

Список литературы

  1. Воркачев, С. Г. Культурный концепт и значение [Текст] / С.Г. Воркачёв // Труды Кубанского государственного технологического университета. Серия «Гуманитарные науки». – Т. 17, Вып. 2. - Краснодар, 2003. - С. 268–276.

  2. Майол, Э., Милстед, Д. Эти странные англичане [Текст] / Э.Майол, Д. Милстед; пер. с англ. И. Тогоевой. – М.: Эгмонт Россия Лтд., 2001. – 72 с.

  3. Маслова, В.А. Когнитивная лингвистика [Текст] : учебное пособие / В.А. Маслова. – Мн.: ТетраСистемс, 2004. – 256 с.

  4. Попова, З.Д. Когнитивная лингвистика [Текст] / З.Д. Попова, И.А. Стернин. – М.: АСТ: Восток-Запад, 2007. – 314, [6] с.

  5. Япп, Н., Сиретт, М. Эти странные французы [Текст] / Н. Япп, М. Сиретт; пер. с англ. И. Тогоевой. – М.: Эгмонт Россия Лтд., 2001. – 72 с.

  6. Hornby, А.S. Oxford Advanced Learner’s Dictionary of Current English [Text]. – Oxford University Press. – 1998. – 1428 p.

  7. TLFI (Trésor de la Langue Française Informatisé) [Электронный ресурс]// Режим доступа: http://atilf.atilf.fr/dendien/scripts/tlfiv5/affart.exe?44;, свободный.

Е.Е. Завьялова

Астрахань, Россия

О ВЗАИМОДЕЙСТВИИ КУЛЬТУРНЫХ КОДОВ
В СТИХОТВОРЕНИЯХ Ф.К. СОЛОГУБА

Феномен взаимодействия культурных кодов в стихотворениях Ф.К. Сологуба предлагаем рассмотреть на примере диптиха «Под сводами Утрехтского собора...» и «Маргарета и Леберехт» (1914), в которых даётся две версии замужества героини Маргрет. В первом девушка венчается с сапожником Яковом Даном: «В слезах невеста», «Угрюм жених»3. Она вспоминает о припасённой супругом плётке «из новой кожи» – он думает о женской порочности и непостоянстве («Вы все из одинакового теста...»). Во втором стихотворении рассказывается, как Маргрета, «обменяв поцелуй» с подмастерьем Куртом, раскаявшись и уверившись в своей любви к кнехту Леберехту, идёт с последним под венец («Точно барышня одета...») и уезжает с «разудалым» мужем всё в тот же Утрехт.

Национальный колорит передаётся в стихотворениях, прежде всего, за счёт введения в ткань повествования имён собственных. Название древнего города позволяет определить место действия – Утрехт (Utrecht). Утрехтский собор, «под сводами» которого происходит обряд венчания в первом стихотворении Ф.К. Сологуба, был сооружён XIV веке, в готическом стиле. В XVII столетии его разрушил ураган, сохранились лишь алтарная часть и башня. Исходя из вышесказанного, можно обозначить временные границы происходящего в диптихе: XIV–XVII века, время, когда «Под сводами Утрехтского собора / Чуть брезжил свет» и было слышно «пение торжественного хора».

О времени действия можно также судить по каморке сапожника, упомянутой в первом стихотворении, и по роду занятий кавалеров Маргреты из второго стихотворения – подмастерья и кнехта. Подмастерьями назывались ремесленники в средневековых цехах, прошедшие срок ученичества и работавшие по найму у мастера [Советский 1982: 1017]. Кнехтами (die Knechte) именовались выходцы из простонародья, вольнонаёмные пехотинцы XV–XVII веков.

Итак, события в диптихе Ф.К. Сологуба происходят в голландском городе Утрехте и поблизости от него приблизительно в XV–XVII веках. Пространственная характеристика намного точнее временной, что вполне закономерно для произведения с инонациональным колоритом.

«Иноземность» героев помогают подчеркнуть их имена. Так, лексема «Маргрета» – транскрипция с нидерландского языка; имя образовано от латинского «margarita» (жемчужина, перл) и для русского читателя более привычно в иных письменных фиксациях – «Маргарита», «Маргарет», «Марго». Имена «Курт», «Леберехт», «Якоб» широко распространены в Северной Европе. Фамилия «Дан» повторяет имя библейского персонажа, указывает на еврейское происхождение сапожника. Столь непривычно-подробная характеристика (имя, фамилия) позволяет наделить образ героя дополнительными смысловыми оттенками.

Атмосферу средневекового европейского городка помогают также передать упоминания об органе, свирелях и топографическая деталь – Башенный переулок.

В воссоздании экзотического колорита одна из самых важных ролей отведена ритму и звуковой инструментовке. В стихотворении «Под сводами...» Г.А. Шенгели обращает внимание на «тяжеловесную» тавтологическую рифму, настойчиво подчёркивающую важное словосочетание [Шенгели 1960, 204]. Необходимо отметить и другие, не менее значимые особенности.

Произведение состоит из трёх семистиший. Бросается в глаза разная длина строк: пятистопный ямб с многочисленными пиррихиями сменяется во втором и четвёртом стихах правильным двухстопным ямбом. Картину довершает сложная рифмовка: ABACBCAADAEDEAAFAGFGA.

С помощью перечисленных приёмов Ф.К. Сологуб передаёт ритм церковной службы, в которой быстрый речитатив священника периодически сменяется ровным, протяжным пением хора. Более того, «линейность» графического рисунка стихотворения, как нам кажется, может ассоциироваться в данном случае с вертикальной устремлённостью готического собора (гигантскими ажурными башнями, стрельчатыми арками, порталами и прочим).

Каркасную систему строения имитируют две повторяющиеся синтаксически идентичные фразы: «Под сводами Утрехтского собора», «Под пение торжественного хора». Помимо этого, рефрены организуют звуковую тему произведения: в тексте прослеживается нагнетание звуков (и букв, что немаловажно при чтении). Сравним: «Под сводами Утрехтского собора», «Под пение торжественногохора». Звук о передаёт тягучие интонации церковного хора; р – строгость обстановки; ж и х помогают воссоздать гнетущую атмосферу.

Если в первом стихотворении акцент делается на способ сочетания и рифмовки строк, то в «Маргрете и Леберехте» основное внимание уделено чередующимся и рифмующимся звукам, поскольку Ф.К. Сологуб имитирует саму фонику иноязычной речи.

По сравнению с русскими, голландцы при артикуляции задействуют другие мышцы лица; они шире раскрывают рот, чтобы обозначить различие в произношении двойных и одинарных гласных звуков. Нидерландскому языку близка лексика и фонетика более знакомого нам немецкого. Ф.К. Сологуб добивается сходного акустического эффекта с помощью подбора слов, артикулирующихся с высокой степенью мускульного напряжения и чёткости: Маргрета, Леберехт, Курт, Уртрехт, кнехт, угрозы, на брегу, с подмастерьем, разудалый, разогрета, твердил, тратил, укрылася и т.п. Как видно из приведённых примеров, это слова, в которых содержится большое количество взрывных, вибрантов, а также согласных, характеризующихся низкочастотными шумовыми составляющими (прежде всего – т, р, х).

Многие рифмы акцентируют специфические звуковые сочетания: кнехт – Леберехт, кнехта – Леберехта, с кнехтом – Леберехтом; Маргрета – лето, Маргрета – это, Маргрета – одета, Маргрете – свете… Особенно удачными в этом смысле представляются две последние строки: «И уехал Леберехт / Вместе с Гретою в Уртрехт».

При всём при этом необходимо отметить ориентированность Ф.К. Сологуба на простоту формы, присущую голландской средневековой народной песне4. Она проявляется в лёгкости и подвижности стиха. В тексте парная рифмовка, несложный синтаксис. Четырёхстопный хорей придаёт ритму чеканность, при этом каждая первая строка пятистишия разбита надвое по медиане, «синкопирована».

Как и в народной песне, в стихотворении наличествует психологический параллелизм (картина любовной идиллии рисуется «знойным летом» на фоне «лесочка», а «случайный» поцелуй Курт срывает «На брегу весёлых струй»). Фольклорность звучания достигается также за счёт обращения к житейской теме, безыскусности, непритязательности сюжета, ироничности повествования.

Любовные отношения лишены налёта куртуазности, вполне соответствуют стандартным бытовым отношениям между мужчиной и женщиной в обществе того времени: любовная тоска оказывается уделом Маргреты, а победителем остаётся Леберехт («Кнехту смех, а Греете слёзы. / Но уж с той поры она / Кнехту так была верна!»). Нравоучительность истории сообразуется с морализаторской тенденцией, характерной для произведений редерейкеров – средневековых голландских риторов [Ошис 1985: 163].

При всей «инонациональности» звучания, песня парадоксальным образом оказывается очень русской. Достигается это, в первую очередь, за счёт введения типичных для отечественной фольклорной традиции оборотовКраше девки нету в свете!», «с девой красной», «разудалый Леберехт») и современных Ф.К. Сологубу просторечных выраженийТы с другими не гуляй!», «Точно барышня одета», «под венец пошла», «бойкою»).

Помимо этого, поэт использует аллюзии, по-новому обыгрывая известные классические мотивы. Так, фраза «Обменяла поцелуй / На брегу весёлых струй» отсылает к первым строкам Вступления пушкинского «Медного всадника» (1833): «На берегу пустынных волн / Стоял он, дум великих полн, / И вдаль глядел...». Известно, что Пётр I уделял особое внимание Голландии, так как именно эта страна являлась тогда одним из крупнейших европейских научных и культурных центров, что пребывание царя в Голландии оказало немалое влияние на характер крупномасштабных преобразований в России.

Фрагменты «...Не нарочно, так, случайно, / С подмастерьем Куртом тайно / Обменяла поцелуй» и «Звонко пели, / Как свирели» заставляют вспомнить два первых четверостишия стихотворения А.К. Толстого (1851):

Средь шумного бала, случайно,

В тревоге мирской суеты,

Тебя я увидел, но тайна

Твои покрывала черты.

Лишь очи печально глядели,

А голос так дивно звучал,

Как звон отдалённой свирели,

Как моря играющий вал...

Легкомысленная героиня шутливой песенки контрастирует с печальной и загадочной незнакомкой из произведения А.К. Толстого; несерьёзность первой ситуации подчёркивается глубоким драматизмом второй.

Сходную функцию выполняют и другие интертекстуальные ссылки. Приведём ещё два примера:

Ф.К. Сологуб «Маргрета и Леберехт»

А.А. Григорьев «Призрак» (1845)

Только лишь слились уста,

Леберехт из-за куста.

...Хотел я смерти бледной

Своё дыханье передать, и страстно

Слились мои уста с её устами...

Ф.К. Сологуб «Маргрета и Леберехт»

В.С. Соловьёв «В былые годы...» (1878)

Курт умчался,

Кнехт остался.

Слов не тратил на угрозы.

Кнехту смех, а Греете слёзы.

Весна умчалась, и нам осталась

Лишь память о весне

Средь жизни смутной, как сон минутной,

Как счастие во сне.

Очевиден контраст между фарсовостью ситуаций, описанных в песенке, и трагичностью обстоятельств, обрисованных в философских стихотворениях А.А. Григорьева и В.С. Соловьёва. Видимо, Ф.К. Сологуб намеренно «сталкивает» столь неодинаковые по жанровой принадлежности произведения.

Подведём итоги нашего небольшого исследования.

1. Произведения передают атмосферу нидерландского средневековья (Утрехт, XV–XVII века).

2. Для воссоздания соответствующего колорита вводятся имена собственные, упоминаются некоторые жизненные реалии героев, а также имитируется «звуковой фон», ритм иноязычной речи.

3. В стихотворении «Маргрета и Леберехт» Ф.К. Сологуб подражает голландской народной песне, поэтому во втором тексте диптиха больше инонациональных элементов, чем в первом. Процесс осмысления чужеродного культурного наследия сопровождается его трансформацией. Более интенсивным становится обращение к «своим», «знакомым» текстам, что проявляется в использовании поэтом привычных стилистических оборотов, аллюзий на произведения русской классической литературы.

Этот факт лишний раз подтверждает слова М.Ю. Лотмана о том, что «динамизм сознания на любых культурных его уровнях требует наличия другого сознания, которое, самоотрицаясь, перестает быть “другим” – в такой же мере, в какой культурный субъект, создавая новые тексты в процессе столкновения с “другим”, перестаёт быть собою» [Лотман 1992: 261].

Список литературы

1. Лотман, М. Ю. К построению теории взаимодействия культур [Текст] / Ю. М. Лотман // Лотман, Ю. М. Избранные статьи: в 3 т. – Таллин : Александра, 1992. – Т. 1: Статьи по семиотике и типологии культуры. – С. 246–280.

2. Ошис, В. В. Камеры риторов : Нидерландская литература [Текст] / В. В. Ошис // История всемирной литературы : в 9 т. / АН СССР ; Ин-т мировой лит. им. А. М. Горького. – М. : Наука, 1983– ... – Т. 3. – 1985. – С. 163–165.

3. Советский энциклопедический словарь [Текст] / гл. ред. А. М. Прохоров. – М.: Советская энциклопедия, 1982. – 1600 с.

4. Сологуб, Ф. К. Лирика [Текст] / Ф. К. Сологуб. – Мн.: Харвест, 1999.– 480 с.

5. Шенгели, Г. А. Техника стиха [Текст] / Г. А. Шенгели. – М.: Художественная литература, 1960. – 312 с.

М.С. Захарова

Гомель, Беларусь

ЭПИГРАФ КАК ОТРАЖЕНИЕ АВТОРСКОЙ

КОНЦЕПТУАЛЬНОЙ КАРТИНЫ МИРА

(на примере рассказа Р. Киплинга «За чертой»)

Понятие «эпиграф» прошло путь от элементарного понимания (как слова или изречения в прозе или стихах, взятого из какого-либо известного источника и помещаемого автором в начале своих сочинений) до последних научных исследований, в которых эпиграф рассматривает как метатекстовый и интертекстуальный знак.

Переосмысление природы эпиграфа связано, прежде всего, с теорией интертекстуальности, возникшей в 60-е г.г. прошлого века.

Термин «интертекстуальность» был введен Ю.Кристевой в 1967 году на основе анализа концепции «полифонического романа» М.Бахтина, который впервые обратил внимание на проблему «чужого слова» и зафиксировал феномен диалога текста с текстами, предшествующими и параллельными ему во времени. В своей работе «Проблемы содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве» в 1924 году М.Бахтин говорит о том, что автор художественного произведения имеет дело не с действительностью вообще, но с уже оцененной и оформленной действительностью, причем в акте творчества «преднаходимым» является не только содержание, но и форма. Превращение отдельного художественного произведения в «предзнание», его «размыкание» есть условие его вхождения в историю и культуру [1, с.24].

Бахтинское понимание текста как единицы диалога автора со всей предшествующей и современной ему культурой было развито в работах Ю.М. Лотмана о принципиальной многосоставности всякой коммуникации, о ноосфере как объединении текстов в общечеловеческую культуру или семиосферу, где структура текста не столько целостное построение, сколько, по словам Б.М. Гаспарова, «ре­зультат динамической интерференции нескольких (обычно двух) структурных принципов взаимодей­ствия, придающего процессу создания и восприятия текстов открытый и непредсказуемый характер» [2, с.279].

Дальнейшее осмысление теория интертекстуальности получает в трудах теоретиков структурализма и постструктурализма (Р. Барта, Ж. Лакана, М. Фуко, Ж. Дерриды и др.). Отстаивая идею панъязыкового характера мышления, они отождествили сознание человека с письменным текстом как якобы единственным возможным средством его фиксации более или менее достоверным способом. В конечном счете, эта идея свелась к тому, что буквально все стало рассматриваться как текст: литература, культура, общество, история и, наконец, сам человек. Положение, что история и общество могут быть прочитаны как текст, привело к восприятию человеческой культуры как единого интертекста, который, в свою очередь, служит как бы предтекстом любого вновь появляющегося текста.

Каноническую формулировку понятий «интертекстуальность» и «интертекст», по мнению большинства западных теоретиков, дал Р.Барт: «Каждый текст является интертекстом; другие тексты присутствуют в нем на различных уровнях в более или менее узнаваемых формах: тексты предшествующей культуры и тексты окружающей культуры. Каждый текст представляет собой новую ткань, сотканную из старых цитат. Обрывки культурных кодов, формул, ритмических структур, фрагменты социальных идиом и т. д. - все они поглощены текстом и перемешаны в нем, поскольку всегда до текста и вокруг него существует язык» [3].

На сегодняшний день существует много исследований и концепций в связи с интертекстуальностью и интертекстом, в которых предлагаются различные трактовки этих понятий, классификации типов интертекстов (известная классификация Ж. Женетта: архитекст, интертекст, метатекст, паратекст, плагиат), интертекстуальных элементов. Но в любом случае базовым остается положение, выдвинутое М. Бахтиным еще в середине прошлого века: «Ни одно высказывание не может быть ни первым, ни последним. Оно только звено в цепи и вне этой цепи не может быть изучено» [4, с.340]. Отдельное слово рассматривается им как «аббревиатура высказывания», нейтральных, «ничьих» слов нет, «каждое слово пахнет контекстом и контекстами, в которых оно жило» [1, с.106]. И они, эти контексты, обогащают текст смыслом, расширяют семантическое пространство и возможности интерпретации текста. «Один смысл раскрывает свои глубины, встретившись и соприкоснувшись с другим, чужим смыслом: между ними начинается как бы диалог, который преодолевает замкнутость и односторонность этих смыслов, этих культур» [4, с.334-335].

Таким образом, эпиграф для автора является единицей осмысления той культуры, из которой он заимствован. Проанализировав эпиграфы одного автора и «пропустив через них порожденные ими же тексты, можно получить те проблемы, которые данная языковая личность считает жизненно важными, самыми главными для себя как представителя человечества и над которыми она бьется…» [5, с.235].

С этой точки зрения, эпиграф, несомненно, является отражением авторской концептуальной картины мира. Проиллюстрируем данное утверждение на примере рассказа Р.Киплинга «За чертой» [6, с.17-23].

В качестве эпиграфа к своему произведению Р.Киплинг выбирает индийскую пословицу: Love heeds not caste not sleep a broken bed. IwentinsearchofLoveandlostmyself.

Реализуя одну из основных своих функций – информативную - эпиграф дает нам некоторое представление о тексте еще до его прочтения. Так, возможно предположить, что речь в тексте пойдет о любви, скорее всего, несчастной, трагичной и т.д. Но полное представление об интенции автора можно получить лишь после прочтения всего произведения.

Рассказ является одним из многих произведений Р.Киплинга из, так называемого, «Индийского цикла». В центре рассказа история любви англичанина Триджего (Trejago) и юной индианки Бизезы (Bisesa). Тот факт, что между ними возникает чувство, полностью подтверждает и развивает первую часть эпиграфа, хотя автор и подчеркивает разное значение и понимание любви для каждого из героев. Так для Бизезы любовь – смысл жизни, всепоглощающее чувство, предполагающее верность и преданность любимому человеку. Любовь – важнее жизни, и это доказывает печальная судьба девушки, поплатившейся за свою любовь обрезанными кистями рук: IknowonlythisitisnotgoodthatIshouldhavemadeyoudearerthanmyownhearttome, Sahib. You are an Englishman. I am olnly a black girl….But on my soul and my Mother’s soul, I love you. There shall no harm come to you, whatever happens to me.

Для Триджего любовь – флирт, увлекательная игра, приключение, воспоминания о котором иногда вызывают угрызения совести, но не нарушают привычного ритма жизни. Для подтверждения этой идеи, описывая чувства Триджего к Бизезе, автор даже не использует слово «любовь», заменяя его в лучшем случае на «dearer-out-of-the-way life», «endless delight», а чаще используя слова «madness» и «folly».

Таким образом, этот рассказ – продолжение темы «Восток - Запад», звучащей во многих произведениях Р.Киплинга («Без благословения церкви», «Лиспет» и др.). Европа и Азия трактуются как две гигантские культуры, каждая из которых обладает своими собственными законами и ритуалами, но они закрыты друг для друга. Как отмечал сам Киплинг: «Запад есть Запад, Восток есть Восток, и с мест они не сойдут, пока не предстанет Небо с Землей на Страшный Господен Суд». Есть вещи: любовь, например, по отношению к которой оба закона совпадают. Но те, кто пытаются нарушить этот закон, неизбежно погибают (как Бизеза) или вновь оказываются за страшной стеной, преграждающей вход в чужой мир (как Триджего).

Стена (pitiless walls) в рассказе становится символом. С одной стороны, кажется, что только она разделяет Бизезу и Триджего. С другой стороны, стена стоит на пути двух великих культур, закрытых друг для друга. А маленькая решетка, через которую Триджего пытался проникнуть в дом Бизезы, в чуждый для него мир Востока, в конце рассказа оказывается замурованной: HehaslostherintheCitywhereeachmanshouseisasguardedandunknowableasthegrave; andthegratingthatopensintoAmirNathsGullyhasbeenwalledup.

Таким образом, это еще раз подчеркивает мысль автора, выраженную в эпиграфе, а далее в тексте: Amanshould, whateverhappens, keeptohisowncaste, raceandbreed. Let the White go to the White and the Black to the Black. Then, whatever trouble falls is in the ordinary course of things – neither sudden, alien nor unexpected.

Для описания событий романа Р.Киплинг прибегает к своей любимой манере изложения материала с позиций невовлеченного автора, наблюдателя, репортера, который с протокольной точностью передает увиденное и услышанное. Авторское слово звучит подчеркнуто сухо и безлично. При таком изложении материала, эпиграф приобретает еще большее значение как один из способов выражения авторской точки зрения. «Чужое» слово эпиграфа становится авторитетным текстом, к которому апеллирует автор, подчеркивая незыблемость, весомость и правильность своих убеждений.

Список литературы

  1. Бахтин, М.М. Проблемы содержания, материала и формы в словесном художественном творчестве [Текст] / М.М. Бахтин // Вопросы литературы и эстетики. – М., 1975.

  2. Гаспаров, Б.М. Структура текста и культурный контекст [Текст] / Б.М. Гаспаров // Гаспаров, Б.М. Литературные лейтмотивы. – М.: Наука, 1993. – С. 275-303.

  3. Барт, Р. От произведения к тексту [Текст] / Р. Барт // Избранные работы: Семиотика: Поэтика. – М., 1989.

  4. Бахтин, М.М. Эстетика словесного творчества [Текст] / М.М. Бахтин. – М., 1979. – 424c.

  5. Караулов, Ю. Н. Русский язык и языковая личность [Текст] / Ю.Н. Караулов. – М.: Наука, 1987.-261с.

  6. Kipling, R. Beyond the Pale. Collected Stories [Теxt]. – Everyman’s library, 1994.

Т.В. Захарова

Оренбург, Россия

ТЕРМИН «КАРТИНА МИРА» В СОВРЕМЕННЫХ

ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ

Термин «картина мира» был предложен Л. Витгенштейном и стал очень популярным не только в области философии и логики, но и в лингвистике, куда был введен Л.Вайсгербером.

“Понятие «Картина мира» используется весьма активно представи­телями самых разных наук: философии, психологии, культурологии, гно­сеологии, когнитологии, лингвистики. Конкретизируясь дополнитель­ными определениями — «научная», «общенаучная», «частнонаучная», «естественнонаучная», «историческая», «физическая», «биологическая»..., «языковая», понятие «картина мира» входит в обиход еще большего числа областей научного знания. Тем не менее, прочно войдя в раз­ряд «рабочих» понятий многих наук, оно, до известной степени, по-прежнему остается метафорой, не всегда получает достаточно четкое и однозначное толкование даже в среде специалистов одного про­филя“ [Корнилов 2003:3]. В настоящее время под картиной мира имеется в виду наиболее общее интегральное восприятие мира в его целостности, совокупность знаний, формирующаяся при участии всех уровней и формы познания: теоретического, эмпирического, логического и чувственного, научного, философского, обыденного, религиозного и мифологического.

Научная картина мира определяется как «наглядный, характерный для определенной исторической эпохи интегральный образ мира, служащий важным средством синтеза конкретных знаний о мире» [Заботкина 1989:40], а также как система наиболее общих представлений о мире, вырабатываемых в науке и выражаемых с помощью фундаментальных понятий и принципов этой науки, из которых дедуктивно выводятся положения данной науки [Роль… 1988:14].

Научной картине мира противопоставляется наивная модель мира, конструируемая из обыденных понятий человеческого мышления. Наивная картина мира, сохраняя следы научных представлений о мире, как правило, отображается в языковых формах («… идея наивной картины мира состоит в следующем: в каждом естественном языке отражается определенный способ восприятия мира, навязываемый в качестве обязательного всем носителям языка» [Апресян 1995:62]). Это дало основание именовать «наивную» картину мира языковой.

З. Д. Попова и И.А. Стернин предлагают понимать “в самом общем виде под картиной мира упорядоченную совокупность знаний о действительности, сформировавшуюся в общественном ( а также групповом, индивидуальном ) сознании“ [Попова, Стернин 2003:4]. “Применительно к лингвистике КМ (картина мира) в любом слу­чае должна представлять собой тем или иным образом оформлен­ную систематизацию плана содержания языка“ [Корнилов 2003:3]. По М. Хайдеггеру, «картина мира, сущностно понятая, означает не картину, изображающая мир, а мир, понятый как картина представляющим и устанавливающим ее человеком» [Хайдеггер 1991:93]. Таким образом, картина мира есть отражение окружающего мира в голове человека.

О.А.Корнилов настаивает на том, что выражение «картина мира» в силу своей неопределенности не может фигурировать в рассуждениях без соответствующего уточнения и предлагает использовать точные термины, каковыми предлагает считать следующие:

1. НКМ (научная картина мира) = инвариант научного знания человечества о мире на данном историческом этапе, результат отражения ПВК (пространственно-временного континуума) коллективным научным сознанием.

2. ННКМ (национальная научная картина мира) = инвариант научного знания о мире в языковой оболочке конкретного национального языка, т.е. НКМ, запечатленная в терминосистемах (языке науки) того или иного национального языка.

3. ЯКМ (языковая картина мира) = результат отражения объективного мира обыденным (языковым) сознанием того или иного языкового сообщества.

4. НЯКМ (национальная языковая картина мира) = результат отражения объективного мира обыденным (языковым) сознанием конкретного языкового сообщества, конкретного этноса.

5. ИНЯКМ (индивидуальная национальная языковая картина мира) = результат отражения объективного мира обыденным языковым сознанием отдельного человека – носителя того или иного национального языка [Корнилов 2003: 112-113].

В представлении З.Д, Поповой и И.А. Стернина, принципиальным является разграничение двух картин мира – непосредственной и опосредованной.

Непосредственная картина мира – это картина, получаемая в результате прямого познания окружающей действительности. Она зависит от способа, общего метода, которым она была получена, и в этом смысле картина одной и той же действительности, одного и того же мира может различаться – она может быть рациональной и чувственной; диалектической и метафизической; материалистической и идеалистической; теоретической и эмпирической; научной и «наивной»; естественно-научной и религиозной; физической и химической и т.д.

Непосредственная картина мира определяется авторами как когнитивная, так как она представляет собой результат когниции (познания) действительности и выступает в виде совокупности упорядоченных знаний – концептосферы, и таким образом, когнитивная картина мира может быть определена как совокупность тех понятий и стереотипов, которые в восприятии и понимании мира задаются культурой [Попова, Стернин 2003: 4,5].

Опосредованную картину мира представляют языковая и художественная картины мира, которые являются результатом фиксации концептосферы вторичными знаковыми системами, которые материализуют, овнешняют существующую в сознании непосредственную картину мира [там же: 5].

Таким образом, языковая картина мира, по определению авторов - «это совокупность зафиксированных в единицах языка представлений народа о действительности на определенном этапе развития народа» [там же: 5].

Г.В. Колшанский целесообразным находит «конденсированное понимание выражения «картина мира», такое понимание, которое соотносилось бы с обобщенным (научным) представлением человечества о сущности его мира на определенном этапе его развития» [Колшанский 2007:21]. Он также считает, что “содержание выражения «картина мира» может быть синонимично содержанию выражений «совокупность знаний о мире» “[там же]. “Средством познания мира, обеспечивающим проникновение человека в тайны его закономерностей, является мышление… Язык выступает как способ закрепления всей отражающей деятельности мышления – деятельности, которая, в свою очередь, неразрывна связана с практической (физической) деятельностью человека. Существование языка как материальной формы закрепления мышления человека, а, следовательно, и той совокупности знаний, которыми располагает мышление человека на определенном этапе, создает новую проблему в интерпретации содержания выражения «картина мира»“. В.Г. Колшанский таким образом подменяет “картину мира, как совокупность знаний человека о мире картиной мира, существующей в языке, т.е. «языковой картиной мира» [Колшанский 2007:22-23].

В последнее время практически общепринятым является положение о несовпадении ЯКМ И ККМ, при этом подчеркивается глобальность и объемность второй. Так, например, В.И. Карасик и Г.Г. Слышкин подчеркивают, что языковая картина мира не равна концептуальной, последняя неизмеримо шире, поскольку названо в языке далеко не все содержание концептосферы, далеко не все концепты имеют языковое выражение и становятся предметом коммуникации. Поэтому судить о концептуальной картине мира можно лишь в ограниченном масштабе, постоянно имея в виду, что в языке названо только то, что имело или имеет сейчас для народа коммуникативную значимость – об этом народ говорил и говорит.

Контрастивное изучение языковых картин мира двух или нескольких языков имеет огромное значения для современной лингвистики. “Анализ картин мира позволяет понять, чем отличаются национальные культуры, и как они дополняют друг друга, образуя целое на уровне мировой культуры“ [Григорьева 1987:271]. При сопоставлении разных языковых картин мира обнаруживаются их сходства и расхождения, причем иногда весьма существенные. Наиболее важные для данного языка идеи повторяются в значении многих языковых единиц и являются, поэтому ключевыми для понимания той или иной картины мира.

Список литературы

  1. Апресян, Ю.Д. Образ человека по данным языка: попытка системного описания [Текст] / Ю.Д. Апресян // Вопросы языкознания, 1995. – № 1. – С. 38 – 68.

  2. Заботкина, В.И. Изменения в концептуальной картине мира в аспекте когнитивно-прагмативного подхода к языковым явлениям [Текст] / В.И. Заботкина // Категоризация мира: пространство и время / Материалы научной конференции. – М.: Диалог-МГУ, 1997. – с. 55 – 59;

  3. Карасик, В.И., Слышкин, Г.Г. Лингвокультурный концепт как единица исследования // Методологические проблемы когнитивной лингвистики. [Текст] / И.В. Карасик, Г.Г. Слышкин. - Воронеж, 2001. – с. 32-37.

  4. Колшанский, Г.В. Объективная картина мира в познании и языке [Текст] / Г.В. Колшанский. – М.: Наука, 2007. – 102 с.

  5. Корнилов, О.А. Языковые картины мира как производные национальных менталитетов [Текст] / О.А. Корнилов. – М.:ЧеРо, 2003. – 349с.

  6. Попова, З.Д. Язык и национальная картина мира [Текст] / З.Д.Попов, И.А. Стернин. – Воронеж, 2003. – 59 с.

  7. Хайдеггер, М. Время и бытие [Текст] / М. Хайдеггер // Разговор на проселочной дороге: Сборник: Пер. с нем. / Под ред. А.Л. Доброхотова. – М.: Высш. Шк., 1991. – 192 с.

Ю.В.Зольникова

Тюмень, Россия

НАЦИОНАЛЬНО-СПЕЦИФИЧЕСКИЕ ХАРАКТЕРИСТИКИ

КОНЦЕПТА «ЦВЕТ» В НЕМЕЦКОЙ И РУССКОЙ

ЯЗЫКОВЫХ КАРТИНАХ МИРА

Проблема исследования цвета издавна привлекает внимание ученых различных областей знаний. Выдающиеся мыслители, философы, лингвисты, деятели искусств, психологи, социологи и ученые естествоиспытатели предпринимали попытки теоретически осмыслить цвет как физическое явление, как психологическую характеристику, как одну из составляющих наивной и языковой картин мира. Особенно интенсивным стало изучение этой проблематики в XX веке, ученые стали уделять большое внимание изучению психологического воздействия света и цвета на жизнь человека, на его чувства и мышление.

Следуя утверждению, что мир мыслей никогда не находит полного выражения в языковой системе, продолжается поиск путей расшифровки глубинных смыслов, заложенных в национальных языках. Одним из путей расшифровки является анализ концептов, или, по определению когнитологов, квантов знаний, оперативных единиц памяти, ментального лексикона, концептуальной системы языка и мозга, всей картины мира [Попова, Стернин 2003:9]. В определении характеристик концепта задействованы данные психолингвистики, семасиологии и других смежных дисциплин. Очевидной представляется полевая модель концепта, наличие в нем ядра (прототипического образа универсального предметного кода), базовых – более конкретных и более абстрактных – слоев признаков, а также интерпретационного поля концепта, которое содержит оценки и трактовки содержания ядра концепта национальным, групповым и индивидуальным сознанием [Попова, Стернин 2003: 58, 64]. Предметом нашего исследования выступают концепт «цвет» и слова-цветообозначения, типичные для употребления представителеми русской и немецкой наций.

Концепт «цвет» можно считать в определенной степени универсальным потому, что представители любой нации и культуры на нашей планете способны воспринимать/осознавать и различать существующие цветовые спектральные оттенки, но в языке не всегда существует отдельное понятие для обозначения того или иного оттенка. Данная национально-культурная специфика определяется особенностями языковой и культурной картин мира, психологическими особенностями представителей культуры, а также геоклиматическими особенностями.

Каждая культура обладает своей собственной картиной мира, и цвет определяется каждым народом по-своему, по этой причине и количество «основных» цветов у каждой культуры свое. «Основные» цвета являются следствием абстрагирования цветовых знаков от объективных реалий, которые проявляются как существенные в жизни и деятельности языкового коллектива, и это подтверждает функционирование цветоэталонного компонента в смысловой структуре базовых наименований. «Основные» цвета формируют цветовую картину мира, которая входит в состав языковой картины мира и соответственно включена в культурную и концептуальную картины мира. Лингвоцветовая картина мира реализуется в форме цветообозначений в отдельных лексемах, словосочетаниях, идиоматических выражениях и других вербальных средствах.

Сопоставляя систему цветообозначений в разных языках, исследователи отмечают тот факт, что изначально практически все существующие ныне языки на ранней стадии своего развития включали всего два слова: черный и белый. Эти два цвета отражали все многообразие цветов спектра. Одним из них обозначались все темные цвета, другим – все светлые. На следующей стадии развитие появляется название для красного цвета и его оттенков. С переходом от стадии к стадии на смену слов, обозначающих широкий цветовой спектр, приходили новые термины, которые обозначали более тонкие оттенки. На современной стадии группа основных цветообозначений в индоевропейских языках включает 11 слов, а в русском и некоторых других языках она состоит из 12 цветов. Особенность заключается в том, что для обозначения синего цвета существует два основных названия – синий и голубой. Вполне понятно, что в данном случае мы имеем дело с универсальным явлением, связанным с национальной картиной мира, в которой тесно переплетаются традиции и обычаи народа.

Н.Б.Бахилина указывает, что в древнерусском языке «различаются основные цвета: белый, черный, красный, синий, желтый, зеленый, некоторые оттенки синего (зекрый) и желтого (плавый), а также некоторые смешанные (сизый, серый, рыжий)» [Бахилина 1975: 23]. Далее количество зафиксированных цветообозначений естественным образом увеличиватся, добавляются значения терминов цвета: коричневый, серый, пестрый.

Цветономинации русского языка выстроены в иерархии и анализируются учеными по хроматическим категориям, или концептам. Например концепт белого цвета (и его комплексные модификации оттенков: беловатый, белобрысый, бледный, белесый, блестящий, светлый, седой, серебряный, ясный), концепт черного цвета (и его оттенки: вороной,чернявый, мрачный, смуглый), концепт красного цвета (алый, багровый, брусничный, кирпичный, коралловый, малиновый, пунцовый, пурпурный, рдяный, рябиновый, вишневый, бордовый, розовый, фиолетовый, лиловый, сиреневый, рыжий, терракотовый), концепт желтого цвета (канареечный, лимонный, соломенный, янтарный, кремовый, телесный, золотой, оранжевый, апельсиновый, морковный), концепт зеленого цвета (изумрудный, салатовый, болотный, гороховый, оливковый, хаки), концепт синего, голубого цвета (васильковый, лазурный, сапфировый, индиго,бирюзовый), концепт коричневого цвета (карий, каштановый, бурый, бежевый), концепт серого цвета (дымчатый, землистый, мышиный, пепельный, свинцовый, сивый, стальной).

Современный период развития русского языка характеризуется, развитием сложных цветообозначений. Это связано с изменением цветовосприятия у современного человека, с его стремлением к дифференциации и детализации цветовых реляций , что в свою очередь может приводить к «разделению» оттенков [Кульпина 2004: 29-32].

Мотивы номинации цвета в немецком языке многообразны и связаны с областями окружающего мира (реклама, мода, торговля, названия плодов, растений /Tomate - tomatenrot, von gedдmpften Orangerot wie reife Tomaten/, наименования животных, различных веществ /Anilin - braun bis tiefschwarz/, топонимов /Siena – siena, rotbraun/, напитков, имен собственных /Tizian - оттеночная краска для волос, ein leuchtendes goldenes bis braunes Rot aufweisend/ и т.д.) При образовании же новых цветообозначений лексемы претерпевают различные семантические сдвиги (расширение основного значения слова и появление нового – семантическая инновация, либо развитие омонимии).

Немецкие цветономинации представляют собой систему, сформированную по принципу поля и отражающую не только общеязыковые системные качества (центр и периферия), но и свойства, определяемые особенностями микросистем и их суммой.

С одной стороны, это - система, в центре которой слово, обозначающее понятие цвет, а на периферии слова, содержащие сему конкретного цвета. С другой стороны, это ряд микросистем, в центре каждой - центральное цветообозначение, вокруг которого в определенном порядке группируются слова, связанные с семой данного центрального цветообозначения. Так, микросистема красного цвета /rot/ включает несколько подгрупп цветообозначений, передающих различные отенки красного цвета: hellrot (fleischfarben, zartrosa, korallenrot, pink); dunkelrot (himbeerfarbig, weinrot, bordeauxrot); тяготеющие к gelb (через orangefarben); тяготеющие к braun (terrakottafarben, kupferig usw.); тяготеющие к blau (через violett usw.) Порядок распределения периферийных объектов вокруг центрального цветообозначения зависит от семантического значения (степень цветовой насыщенности), стилистических возможностей, степени употребительности.

К группе центральных цветообозначений принадлежат основные цветономинации (rot, gelb, grьn, blau, weiss, grau, schwarz, braun); остальные (оттеночные) цветообозначения занимают периферийное положение.

Оттеночные цветообозначения являются аналитическими единицами (цветообозначения вторичной номинации – milchig, rosig, krebsrot, bleifarben usw.) и синтетическими образованиями, уточняющие интенсивность окрасти (gelblichgrьn, goldgelb; а также двусоставные – polar-blau usw.); выступают как в форме сложных цветообозначений (словосочетаний – von der Farbe des Bleis, rцtlich braun usw.), так и в виде конструктивно сложных оборотов (сравнительные обороты – brдunlich rot wie rost usw.).

Цвет и его оттенки, передающиеся как простыми цветообозначениями, так и словосочетаниями и сложными прилагательными, используются в образных сравнениях, метафорах (gelb und grьn vor Neid, schwarz von Herzen); нецветовая лексика (kohlschwarze Raben, rubinrote Krone, ein nebelgrauer Mantel) также применяется в переносном значении, приобретая в контексте значение цвета.

Исходя из вышеизложенного мы делаем выводы:

- Концепт «цвет» обладает межкультурными универсалиями и национально-культурными характеристиками.

- Национально-культурная специфика определяется этнопсихолингвисти-ческими особенностями.

- Концепт «цвет» в русском и немецком языках обладает наряду с общими корреляциями и отличительными признаками.

- Национально-культурная специфика концепта «цвет» может видоизменяется во временном континууме, но при этом сохраняются основные специфические характеристики, присущие данной культуре.

Список литературы

  1. Бахилина, Н.Б. История цветообозначений в русском языке [Текст] / Н.Б. Бахилина. – М.:Наука, 1975. – 287 с.

  2. Кульпина, В.Г. Факторы динамизации эволюционных процессов в руской и польской цветономинации [Текст] / В.Г. Кульпина // Проблемы цвета... 2004. – С.29-32.

  3. Попова, З.Д., Стернин, И.А. Очерки по когнитивной лингвистике [Текст] / З.Д. Попова, И.А. Стернин. – Воронеж, 2003. – 191 с.

Е.В.Зубкова

Пермь, Россия

СТРУКТУРА АРХЕТИПИЧЕСКОГО КОНЦЕПТА

(на примере концепта «холод»)

Одним из важнейших направлений современной лингвистики является исследование концептов. Концепт понимается как «ментальное вербализованное образование, отмеченное этнокультурной спецификой» [Антонова 2007:7], «сгусток культуры» [Степанов 1997:40]. Концепт часто соотносится с архетипом. Соотношение этих понятий выступало предметов многих работ (Н.Д.Арутюнова, А.Ф.Лосев, И.Г.Ольшанский и др.), также затрагивалось понятие концепта-архетипа (В.В.Колесов, В.А.Маслова), или архетипического концепта (данный термин введён И.А.Богдановой). И.А.Богданова базируется на положении о наличии в структуре слова архетипических смыслов, доказанного Н.Л.Мышкиной. Однако проблема смысловой структуры архетипического концепта остаётся спорной.

Уточним, что мы понимаем архетипический концепт как концепт, содержащий архетипические смыслы. Архетипический смысл 1) метафоричен, то есть не соотносится с действительностью, а осуществляет посредничество между действительностью и ментальностью [Брудный 1998:64]); 2) универсален во времени и пространстве 3) представлен в фольклоре. То есть отличие архетипического концепта от «обычного» заключается в наличии у него архетипических смыслов. Но поскольку он может содержать как архетипические, так и неархетипические смыслы, то изучая архетипический концепт, мы должны отграничивать его архетипические смыслы от других.

По нашим наблюдениям, это отграничение можно представить в структурной модели смыслового пространства архетипического концепта. Модель составлена нами на основе анализа архетипического концепта ХОЛОД. В его смысловом пространстве мы выделили следующие группы смыслов.

I. Физический смысл.

В данную группу входит лишь один смысл, и это закономерно, поскольку он является первичным, изначальным смыслом. Он связан с низкой температурой либо отсутствием тепла.

Далее следуют смыслы, основанные на переосмыслении значений слов.

II. Архетипические смыслы.

1. СМЕРТЬ. Ассоциативный механизм смысловой связи понятий смерти и холода достаточно прост: тело умершего животного или человека холодеет. Кроме того, возможны дополнительные ассоциативные пути: например, возможность смерти от переохлаждения, невозможность выживания при слишком низкой температуре, временное умирание природы с приходом зимы.

Примеры репрезентации:

- лексическая сочетаемость: могильный холод; холодно, как в склепе

- представленность ассоциации холод – смерть в фольклоре: холодныуста (об умершем герое), положили в землю холодную

2. СТАТИЧНОСТЬ. На наш взгляд, данная ассоциация основана на двух явлениях: замедление или приостановка жизненных процессов в холодное время года (спячка животных и растений) и замерзание жидкостей при низких температурах (замёрзшая река не течёт, а стоит). Примеры репрезентации данного смысла:

- переносные значения: застыть (в какой-либо позе), заморозить рост цен, река скована льдом

3. ЗЛОБА, АГРЕССИЯ. Данный смысл появился в результате осмысления агрессивного воздействия холодной среды на живые организмы. Человек воспринимает воздействие холода как жжение, укус и подобные ощущения; воздействие холода на растения также может быть разрушительным («всходы побило морозом»). Данная ассоциация отразилась в переосмыслении значений слов с корнями ЗНОБ-, ЗЯБ-, *sti-/*stud, МЬРЗ-. Исторически их значения входили в семантическое пространство «удар, дрожь, сотрясание», но через смысловую связь с холодом появились их дериваты, относящиеся к семантическому пространству «холод». Примеры репрезентации:

- лексическая сочетаемость: ударили морозы, всходы побило морозом, мороз кусается, лютый холод

- деривация с переносным значением: морозобоина

- этимологическая связь значений «холод» и «дрожь, удар, сотрясание» в словах «зябнуть», «озноб», «стужа», «мороз» и однокоренных.

III. Психологические смыслы: III A. Внутренний мир человека.

1. СТРАХ. Данная смысловая связь основана на физиологическом процессе, выражающемся в понижении температуры кожи и выделении пота в ситуации страха. Приведём примеры репрезентации смысла СТРАХ в концепте ХОЛОД:

- лексическая сочетаемость: похолодеть от ужаса

- фразеология: кровь стынет в жилах; мороз продирает (от ужаса)

- дериваты с семой «страх»: леденящий (ужас), захолонуть

2. ОТВРАЩЕНИЕ, АНТИПАТИЯ. Согласно данным этимологии, данная связь основана на физиологическом явлении дрожи, проявляющемся и при холоде, и при отвращении или негодовании (содрогнуться от отвращения). Данная смысловая связь была выявлена при этимологическом анализе:

- этимологическая связь корней МОРОЗ- и МЕРЗ- (исторический корень мьрз-): мерзость, мерзить, мерзавец, мразь

- этимологическое родство слова «стыд» (внутренняя форма слова – «состояние отвращения, неприязни») и слов «стыть», «стужа» и др.

3. ЯСНОЕ СОЗНАНИЕ, СПОКОЙСТВИЕ, САМОКОНТРОЛЬ. Мы предполагаем, что данный смысл возник на основе архетипического смысла СТАТИЧНОСТЬ (см. ниже): если волнение и сильные эмоции ассоциируются с жаром (в пылу, жаркие страсти, сгоряча), то спокойное состояние ассоциируется с холодом, сковавшим чувства и страсти:

- переносные значения слов: охладить пыл, остыть, холодная голова

- деривация с новым значением: хладнокровие

4. РАЦИОНАЛЬНОСТЬ (негативная оценка). Данный смысл возник в результате развития предыдущего. Для него характерна выраженная негативная оценка: характеризуя кого-либо приведёнными ниже выражениями, мы как бы осуждаем его за то, что он руководствуется разумом, а не чувствами:

- переносное значение: холодный ум, холодный расчёт, холодная цифра

5. УДОВОЛЬСТВИЕ, ОТДЫХ. Неполный признак (прохлада = «лёгкий холод») воспринимается позитивно в противоположность признаку «жара»:

- деривация с новым значением: прохлаждаться, работать с прохладцей, прохладительные напитки, холоды (диал. «спокойствие, отдых, приволье»)

- лексическая сочетаемость: приятная прохлада, долгожданная прохлада.

III Б. Межличностные отношения.

1. ПРЕЗРЕНИЕ, ВРАЖДЕБНОСТЬ. Мы считаем, что данный смысл возник на основе отрицания противоположного смысла концепта ТЕПЛО – доброжелательность, симпатия, дружелюбие:

- переносное значение: ледяная волна презрения, холодный взгляд

- образное переосмысление в паремиях: на языке медок, под языком ледок

2. БЕСЧУВСТВЕННОСТЬ, РАВНОДУШИЕ:

- переносные значения: холодная женщина, чувства остыли

- деривация с переносным значением: охладеть к кому-либо, постылый

На основе выявленных смыслов концепта ХОЛОД мы построили следующую модель его смысловой структуры.

Смысловая структура представлена в виде трёх основных полей. Центральное поле (цифра 1) – это первичный, физический смысл концепта, в данном случае – НИЗКАЯ ТЕМПЕРАТУРА. Поля 2 и 3 содержат смыслы, вторичные по отношению к физическому смыслу. Поле 2 – это пространство архетипических смыслов; поле 3 – пространство неархетипических метафорических смыслов, в случае концепта ХОЛОД это поле психологических смыслов. Поскольку вторичные смыслы развились из первичного, физического, стрелки показывают направление смысловой деривации. В некоторых случаях психологические смыслы развились непосредственно из архетипических, например, смыслы СТРАХ и ОТВРАЩЕНИЕ, АНТИПАТИЯ сформировались на основе архетипического смысла ЗЛОБА, АГРЕССИЯ через смысловую ассоциацию «дрожь».

Таким образом, мы построили модель, позволяющую исследовать смысловой аспект архетипических концептов. В частности, использование такой модели возможно при изучении процессов самоорганизации в смысловом пространстве архетипического концепта, отношений симметрии и асимметрии внутри и между архетипическими концептами.

Список литературы

  1. Антонова, Л.В. Лингвокультурологический анализ модальности возможности (на материале современного английского языка): автореф. дис….канд.филол.наук [Текст] / Л.В.Антонова. – Уфа, 2007. – 27 с.

  2. Богданова, И.А. Функционирование архетипического концепта вода в текстах народного и индивидуального творчества: автореф. дис….канд.филол.наук [Текст]/ И.А.Богданова. – Челябинск, 2006. – 23 с.

  3. Брудный, А.А. Психологическая герменевтика [Текст] / А.А.Брудный. – М.: Лабиринт, 1998. – 336 с.

  4. Зулумян, Б.С. Архетип в структуре художественного сознания [Электронный ресурс] / Б.С.Зулумян // Режим доступа: http://www.novarm.am/publications/vahag.htm, свободный.

  5. Колесов, В.В. Язык и ментальность [Текст]/ В.В.Колесов. – СПб.: Петербургское Востоковедение, 2004.- 240 с.

  6. Попова, З.Д., Стернин, И.А. Понятие концепт в лингвистических исследованиях [Текст] / З.Д.Попова, И.А.Стернин. – Воронеж: Изд. ВГУ, 1999.

  7. Степанов, Ю.С. Константы: словарь русской культуры: опыт исследования [Текст] / Ю.С.Степанов. – Москва: Академический проект, 2000. – 990 с.

С.А. Зыкова

Нижневартовск, Россия

К ТЕМЕ ИССЛЕДОВАНИЯ РЕАЛИЗАЦИИ КОНЦЕПТА «МУЖЧИНА»

В СОВРЕМЕННОМ АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

Со времени выхода в 1975 году книги Р. Лакофф «Язык и место женщины», подтвердившей андроцентричный строй языка, стремление пересмотреть отражаемые языком представления о роли мужчин и женщин в социуме подкреплялись всё новыми и новыми идеями и исследованиями. На стыке нескольких наук (социологии, культурологии, лингвистики, философии и др.) образуется новое научное течение со своим категориальным аппаратом, и в язык многих стран прочно входит такое понятие как гендер.

Направления гендерных исследований в лингвистике охватывают самые различные языковые уровни: фонетику и морфологию, семантику и синтаксис, а также сферу вербальных стереотипов женщин и мужчин. Как говорит основатель лаборатории гендерных исследований в России А.В.Кирилина: «Гендерный подход позволяет не только описать антропоцентричную систему языка, но и изучить возможности и границы её подсистем, связанных с мужественностью и женственностью как двумя ипостасями человеческого бытия» (1;20).

Исследования гендерного компонента в лексической системе любого языка производятся на материале различных участков его концептосферы: это и различные профессиональные сферы в языке, и язык «бытовой» как то: ругательства, табу, народный фольклор, анекдоты, а также паремии, фразеологизмы и др., поскольку каждая из этих областей отражает по-своему характерные для данного социума модели языкового выражения мужчин и женщин. Примеров таких работ на сегодняшний день очень много. Упомянем лишь некоторые из них: это И.В. Зыкова с её поиском «способов конструирования гендера в английской фразеологии; Л.А. Аверкина, исследовавшая проблемы гендера в языке правовых и административных документов на материале немецкого языка; Л.И. Гришаева, объектом исследования в гендерном измерении выбравшая комплимент, сравнивая русскую и немецкую культуры; Е.Н. Гуц – семантические поля «мужской» и « женский» в языковой картине мира подростка; Г.Г.Слышкин исследовавший гендерную концептосферу современного русского анекдота; А.А.Григорян – гендерная маркированность имён существительных в английском языке и многие другие.

Все, так или иначе, подходя к концептуальному основанию семантики языковых единиц, обращаются к когнитивному аспекту изучения определённой области языка. «Антропоориентированный подход к исследованию языка и коммуникации тесно связан с когнитивной научной парадигмой и позволяет приписать мужественности и женственности статус концептов» (А.В. Кирилина). Таким образом, ещё одна сравнительно новая наука – когнитивная лингвистика, предоставляет свой категориальный аппарат, в центре которого – концепт с его многослойностью, для обоснования многих гипотез и суждений, связанных с гендерными исследованиями в языке. Итак, опираясь на термины когнитивной лингвистики, можно выявить понятие гендерной концептосферы языка, два полюса которой представляют два фундаментальных концепта: «мужчина» и «женщина». Каждый из них представляет собой сложную, многослойную структуру со своим ядром, в центре которого некий универсально-предметный код, а также с ближней и дальней периферией (2).

Очертания обоих концептов на настоящий день исследованы на самых различных уровнях. Однако нельзя не признать, что начальный толчок проблеме гендера дала феминистская критика, которая подчёркивает, что осмысление различий «мужское» и «женское» всегда осуществлялось с патриархальных позиций, то есть с заданного предположения, что мужская культура является универсальным мерилом любых этических и эстетических ценностей (4;41). И, в связи с неприятием этого как данности, в связи с социальной революцией и новым положением женщины в обществе, гендерные исследования прежде всего связаны с поисками новых «входов» в концепт «женщина». И мы можем говорить об изменении понимания современным обществом концепта «женщина», связанное, прежде всего с её обновлённым положением в социуме.

Апелляций же к концепту «мужчина» по-прежнему намного больше, исходя из данных новейших исследований. И андроцентричность многих языков остаётся неизменной. Таким образом, можем ли мы говорить о неизменной сути этого концепта и о том, что он, являясь доминирующим в гендерной концептосфере, не подвержен существенным изменениям, не смотря на появление новых социальных норм и ценностей в обществе. Или мы можем предположить, что изменения, и «сдвиг» некоторых слоёв в структуре концепта «женщина» повлекли за собой и некоторые изменения в понимании концепта «мужчина».

В социологии читаем: «мужчины и женщины представляют собой специфичные социальные группы, которые стремятся к парному союзу и никогда не живут на отдельных территориях, за исключением определённых обстоятельств»(5;39). Таким образом, если две социальные группы всегда находятся в условиях взаимовлияния, то, можно предположить, что и характерные для определённого социума модели языковой социализации мужчин и женщин тоже могут изменяться под действием друг друга.

Мы обратились к исследованию сферы неологизмов современного английского языка, и именно той её части, которая связана с представлением мужчины в современном обществе. И здесь, прежде всего, выделим следующую группу:

  1. metrosexual – an urban male with strong aesthetic sense who spends a great deal of time on his appearance and lifestyle (житель мегаполиса, которому более чем не чуждо эстетическое восприятие действительности, и который тратит большое количество денег и времени на поддержание определённого стиля в одежде и внешности;

  2. technosexual – a male with a strong aesthetic sense and love of technology (то же, что и metrosexual + особая страсть к новинкам современной техники);

  3. ubersexual – heterosexual man who is masculine, confident, compassionate and stylish (гетеро-сексуален, наделён всеми положетельными мужскими качествами, стильный, современный и обаятельный);

  4. himbo – a man who is good-looking, but unintelligent or superficial (красивый, но фальшивый);

  5. breeder voyer – a heterosexual person who attends a gay bar or event in order to observe gay life (гетеро-сексуал, посещающий гей-бары и др. подобные места, наблюдая за их жизнью);

  6. pomosexual – a person who shuns labels such as heterosexual and homosexual that define individuals by their sexual preferences (человек, который выбирает нечто среднее между гомосексуальными и гетеросексуальными отношениями).

Данная группа слов образовалась сравнительно недавно, но уже сумела занять свою нишу в лексиконе современного поколения молодых людей. С одной стороны такие новообразования в лексике продиктованы современным обществом, где однополые браки становятся не редкостью, а нормой. И корень “sexual” явно взят от слова “homosexual”, и не прямо, но выставляет эту самую эстетическую чувствительность, что всегда ассоциируется с определённым типом молодых людей. И, если слова himbo, breedervoyer, pomosexual связаны на самом деле с достаточно небольшой социальной группой, выделяемой в обществе именно по своим сексуальным предпочтениям, то, что касается первых трёх слов(metrosexual, technosexual, ubersexual) – в современном обществе они приобретают более широкое значение. В последние десятилетия новые средства массовой информации пропагандируют новый тип современного мужчины. Супермодные, «гламурные» журналы для мужчин переполнены образами нарциссоподобных молодых людей, демонстрирущих стильную одежду и аксессуары. И они на самом деле вызывают смесь зависти и восхищения и естественного желания быть на них похожими.

Метросексуалы составляют довольно многочисленную социальную группу, хотя и ограниченную определёнными рамками, поскольку метросексуал представляет собой жителя большого современного города, обязательно с хорошим достатком( metro – “город”, “городской”). В наши дни это может быть молодой человек самых разных профессий: манекенщик, официант престижного ресторана, популярный журналист или поп- музыкант. Метросексуал – современный тип денди, которому не чужды такие женские пристрастия как маникюр, педикюр и др. И он не боится выставлять их напоказ. Нельзя сказать, что отношение в обществе к ним однозначно, и что восприятие нового типа не идёт вразрез с тем концептом мужественности, который сложился в нашем сознании. Однако, сами не желая того, благодаря рекламе и средствам массовой информации, мы выбираем новый идеал мужского образа.

Ещё ближе к современному идеалу следующий тип – ubersexual. Здесь этимология слова – немецкая, и приставка uber означает “самый –самый”. Этот тип мужчины “ is more macho but still in touch with his feminine side”(John Lipsey, “Are you man enough?”, Daily Star, September, 15, 2005 ). Помимо ярко выраженной сексуальности этому типу свойственны некоторые характеристики джентельмена, как то умение вести беседу на самые разные темы, включая «женские» (дети, покупки, одежда). Ubersexual больше располагает к себе и менее холоден, чем первый тип. Сюда британцы относят, например, футболиста Дэвида Бэкхэма.

Ещё один тип современного молодого человека выражен в слове technosexual. У этого типа сильное эстетическое чувство перемежается с любовью к новым, ультра-модным технологиям. Ещё один идеал, навязываемый нам средствами массовой информации.

Таким образом «женское» в мужчине принимается так или иначе наравне с силой и мужественностью. Примером тому может также служить следующая группа неологизмов:

  1. manscaping - man+ scape(пейзаж, вид): искусный способ бритья волос на теле мужчины;

  2. man-breastsизлишняя жировая ткань на мужской груди, напоминающая женскую грудь;

  3. irritablemalesyndrome синдром крайней раздражительности у мужчин, вызванный резким снижением уровня тестостерона в результате стресса;

  4. mannya male nanny (новое имя для мужчин, которые выполняют работу няни (стало очень популярным в последнее время). Последнее сродни русскому «усатый нянь», однако имеет дополнительную коннотацию, поскольку является не только производным от слова “nanny”, но и уменьшительным от слова “man”.

Подводя итог вышеназванным примерам невольно приходишь к выводу, что современный тип мужчины становится постепенно как физически (metrosexual, manscraping, man-breasts), так и психологически (irritablemalesyndrome, manny) похожим на женщину. Вопрос состоит в том, насколько прочно утвердятся новые словообразования в языке и повлекут ли за собой изменения в восприятии понятий «маскулинность» и «мужественность» на концептуальном уровне. В связи с этим представляется интересным сравнение различных репрезентаций концепта «мужчина» в разных культурах, а также выявление новых способов представления концепта в языке.

Список литературы

  1. Кирилина, А.В.Проблемы гендерного подхода в изучении межкультурной коммуникации [Текст] / А.В. Кирилина // Гендер как интрига познания. – М., 2002.

  2. Попова, З.Д., Стернин, И.А. Очерки по когнитивной лингвистике [Текст] / З.Д. Попова, И.А. Стернин. – Воронеж, 2003.

  3. Зыкова, И.В. Способы конструирования гендера в английской фразеологии [Текст] / И.В. Зыкова. – М., 2003.

  4. Трофимова, Е.И. Терминологические вопросы в гендерных исследованиях [Текст] / Е.И. Трофимова // Доклады второй международной конференции «Гендер: язык, культура, коммуникация». – М., 2001.

  5. Коатс, Дж. Женщины, мужчины и язык [Текст] / Дж. Коатс // Гендер и язык // МГЛУ; Лаб. гендерных исследований. – М., 2005.

  6. Коттхофф, Х. Гендерные исследования в прикладной лингвистике [Текст] / Х. Коттхофф // Гендер и язык // МГЛУ; Лаб. гендерных исследований. М., 2005.

  7. Слышкин, Г.Г. Гендерная концептосфера современного русского анекдота [Текст] / Г.Г. Слышкин // Гендер как интрига познания. – М., 2002.

  8. Потапов, В.В. Современное состояние гендерных исследований в англоязычных странах [Текст] / В.В. Потапов // Гендер как интрига познания. – М., 2002.

  9. www.wordspy.com

  10. www.neologisms.us/

О.Н.Каверина

Балашов, Россия

ENGLISHNESS VS AMERICANNESS в идеостиле Джона Фаулза

Работа выполнена в рамках тематического плана
Министерства науки и образования РФ, Рег. № 6.17.06

Художественная картина мира понимается как индивидуально-авторская картина мира, запёчатлённая в художественном тексте: «Художественная картина мира – это вторичная картина мира, подобная языковой. Она возникает в сознании читателя при восприятии им художественного произведения. Картина мира в художественном тексте создаётся языковыми средствами, при этом она отражает индивидуальную картину мира в сознании писателя и воплощается в отборе элементов содержания художественного произведения, отборе используемых языковых средств. В художественной картине мира могут быть обнаружены концепты, присущие только данному авторскому восприятию мира – индивидуальные концепты писателя [Попова, Стернин 2002:8].

Концепт представляет собой иерархически организованную совокупность ассоциативно-семантических единиц в художественной картине мира автора, находит своеобразное художественное воплощение в образной системе персонажей и отражается в языке и стиле автора. При таком понимании феномена концепта можно выделить в художественном произведении универсально-языковое, этнокультурно-специфическое и индивидуально-авторское содержание концепта [Мишатина 2006]. На этом основано применение методики концептуального анализа, основными шагами которой являются: (1) выявление языкового содержания концепта в лингвистическом аспекте, для чего в качестве основного инструмента используется анализ семантических толкований по данным словарей (учитывается этимология слова, его энциклопедическая дефиниция, синонимические, антонимические, ассоциативные ряды и пр.); (2) выявление этно- и культурно-специфического содержания концепта в сравнительно-культурном аспекте, для чего исследуются сравнительные данные использования данного концепта в пословицах и поговорках, его интерпретация в религиозной и литературной традиции эпохи и пр.; (3) выявление индивидуально-авторского содержания концепта, для чего исследуются частотность встречающего понятия в произведении, контекстные приращения смыслов, авторские синонимические и антонимические ассоциативные связи, особенности речевого поведения персонажей, особенности тропов, цитация, своеобразие авторской фразеологии и паремиологии и пр.

На заключительном этапе, представляющем собственно литературоведческий аспект исследования, выявляется художественное своеобразие использования концепта, его роль в том или ином произведении и во всем творчестве, его эволюция и пр.

В художественном тексте концепт эстетически трансформируется, становясь “художественным концептом” (Аскольдов 1997:5), позволяющим, в силу своей доступности восприятию, выявить особенности мировоззрения, языковой картины мира автора, говорить о своеобразии его идиостиля как эстетически организованной системе словесных форм, воплощающих в тексте мировидение писателя. Художественный концепт в лексической структуре текста предстает как сложная содержательная структура, в которой сливаются воедино индивидуально-авторское понимание и традиция национального употребления данного концепта. При этом определяется специфика, отличие авторской картины мира и посредством этого углубляются наши знания о национальной картине мира.

Исследования художественной картины мира особенно актуальны, так как они позволяют выявить этноспецифичные и индивидуально-авторские элементы содержания концептов.

Одним из важнейших концептов в индивидуально-авторской картине мира Джона Фаулза является концепт Englishness, отражающий точку зрения автора на английский характер, на английскую ментальность и английскую эмоциональность. Предмет пристального внимания в произведениях писателя – английский средний класс, к которому принадлежал и который хорошо знал он сам. В частности, в романе «Дэниел Мартин» Джон Фаулз изображает типичного представителя английского среднего класса драматурга и сценариста Дэниела Мартина, которому приходится некоторое время жить в Америке. Главы романа, описывающие калифорнийский период жизни Дэниела Мартина, ярко демонстрируют различие английской и американской культур и ментальностей с точки зрения Фаулза.

В результате концептуального анализа текста были выявлены противопоставления английской и американской ментальностей по следующим параметрам: поведение, отношение к социальной свободе, использование английского языка. Если для английского среднего класса характерна сдержанность, т.е. непроявление чувств (ключевыми словами и словосочетаниями, характеризующими этот аспект многопланового концепта Englishness, являются reserve, hatred of “demonstration” and “enthusiasm”, fear of any nakedness of feeling, fear of exposure, privacy, silence), то американцы, с точки зрения англичан, открыты в общении, искренни, свободны, т.к. ключевые слова в описании американцев - frankness, freedom, honesty, straightforwardness, to be more open, saying what they feel. Даже девушки, студентки Оксфорда, прожившие какое-то время в Америке, обладают аурой американской свободы: The two girls (Jane and Nell) had spent the war in the United States, and an aura of that culture still clung about them – a frankness..., a certain freedom other English girl students of their age, brought up amid rationing cards and the wail of sirens, lacked (1, с. 26). В такой романтической для англичан области как секс американцы открыты до такой степени, что англичанам кажется, что они низвергли его до физиолого-гастрономического уровня. (It was also my first encounter with someone who had deromanticized sex, who seemed to regard it, like so many Americans, as a mixture of anatomy and gastronomy – to be discussed, before, during and afterwards, like a meal. I wasn’t used to such frankness, and it fascinated me at first, though that side of things began to lose its charms... and has gone on losing charm ever since (4, с. 181)).

Исследовав дефиниции значений ключевых слов, выражающих вышеназванные концепты в тексте романа, приходим к выводу о том, что они находятся в отношениях «скрытой», не явной антонимии:

frank – honest and direct in what you say, sometimes in a way that other people might not like;

freedom – the right to do or say what you want without anyone stopping you;

reserve – the quality that smb has when they do not talk easily to other people about their ideas, feelings, etc.;

silence – a situation when smb refuses to talk about smth or to answer questions (2).

Итак, если frankness иfreedom обозначают честность, прямоту и желание говорить, что хочешь, то в значениях лексико-семантической группы слов, характеризующих поведение англичан в ситуациях общения, основным является обозначение нежелания, отказа говорить о том, что они думают и чувствуют. В романе манера поведения американцев описывается англичанами, поэтому в описаниях много слов с отрицательными коннотативными семами, например frankness обозначает искренность, которая «может не нравиться». Когда молодая актриса Дженни Макнейл приезжает в Америку, она испытывает «культурный шок»: But I had some sort of cultureshock And then the awful synthetic gloss over the other people in this world, the constant geschefting, gossiping, organizing, like hundreds of little plastic cogs in a clock that won’t keep real time anyway... (4, с.44), You come to the United States not knowing what to expect. Then your worst prejudices are confirmed (4, с.265). Американская культура нравится главному герою только сначала, как совершенно противоположная английской, затем он начинает чувствовать себя в ней чужим, чувствует ее враждебность по отношению к себе:

In short, it was an affair with America itself.... I liked it (California) a lot... for its total non-Englishness and the endless facilities for suppressing that side of my nature (1, с.181). I don’t like Los Angeles, increasingly detest those famous hundred surburbs in search of a city... (4, с.76). I had...seriously thought of taking her with me to California, but there was...a not wanting to plunge her into such a totally alien environment and culture... (4, c. 148).

Если Американский миф основан на свободном волеизъявлении, на свободе выбора (freedom, freewill, justice, equality), то для англичан – несвобода, неравенство, несправедливость – в природе вещей (Injustice and inequality are in the nature of things, like Virgil’s tears, and we have extrapolated freedom from all living reality (4, с.83)). Согласно позиции автора настоящая жизнь англичанина – не в мертвом реальном, а в живом воображаемом мире. Все это порождает различия в употреблении общего для обеих наций английского языка, американцы используют его как средство (language as a tool), а англичане относятся к нему как к поэзии (language as a poem); англичане всегда имеют в виду больше, чем говорят (semantic subtlities of English middle-class intonation), американцы говорят больше, чем имеют в виду (poverty of nuance).

Список литературы

1. Аскольдов, С.А. Русская словесность. От теории словесности к структуре текста. Антропология [Текст] / С.А. Аскольдов; под ред. В.П. Нерознака. - М.: Академия, 1997.

2. Мишатина, Н.Л. Освоение концептов русской культуры в профильной школе [Электронный ресурс] / Н.Л. Мишатина //Режим доступа: /conf/2006/ruslang/main_trend/misatina.htm. 2006, свободный.

3. Попова, З.Д., Стернин, И.А. Язык и национальная картина мира [Текст] / З.Д. Попова, И.А. Стернин. – Воронеж: изд-во ВГУ, 2002.

4. Текст романа цитируется по изданию: Fowles, John. Daniel Martin. – London: Vintage, 2004.

5. Оxford Advanced Learner’s Dictionary. – Oxford: Oxford University Press, 2005.

Р.Б. Камаева

Набережные Челны, Татарстан

Концепт «җир» (земля) в романе татарского писателя Г.Баширова «Җидегән чишмә»

(Семь ключей Алтынбикэ)

Язык – величайшее творение человеческого разума, многогранное, его единицы вступают в сложные смысловые отношения между собой, создавая новые, более крупные единицы. Важнейшая функция языка заключается в том, что он хранит культуру и передает ее из поколения в поколение. Именно поэтому язык играет решающую роль в формировании личности, национального характера, этнической общности, народа, нации. Как известно, в разных языках существуют специальные термины для обозначения объектов материальной культуры. Наличие таких терминов связано с существованием особых случаев, особенностями системы ценностей, характерной для данной культуры.

Исследование лексики в ракурсе представления ею культурных ценностей очень важно. Особую роль в этом явлении играют ключевые слова, то есть слова, которые обладают способностью раскрывать наиболее значимые концепты конкретной культуры.

Одним из концептов, наиболее значимых в татарской языковой картине мира, является концепт «җир» (земля).

В данной работе предпринята попытка дать краткий анализ концепта «җир» (земля), который широко употребляется в романе татарского писателя Г.Баширова «Җидегән чишмә» (Семь ключей Алтынбикэ). Проведенный анализ позволил выделить следующие концептуальные признаки концепта «җир» (земля):

1. Земля – это планета, вращающаяся вокруг своей оси и вокруг Солнца.

- Менә шул йолдыз җитмеш елдан соң, значыт, 1986 нчы елда, Җир шары тирәсендә яңадан әйләнеп кайтасы икән. Әүвәл башта, менәтрәк, шуны беләсе бар: шул чакны Галләй Җиршарына бәреләчәкме, әллә бәреләчәк түгелме?[1: 203].

2. Земля – это наш мир, в котором мы живем.

Айда көянтә-чиләкле кыз бармы? Ул бүтән чишмәдән түгел, тәгаен менә шушыннан күккә ашкан. Әгәр дә аныңҗирйөзенә яңадан кайтасы килә икән, мөгаен, Җидегән чишмәне сагынган инде ул [1: 32].

3. Земля – это почва, верхний слой земли; поверхность, где может расти что-либо.

- Беләсезме: эррозия күпме җирнеңбашына җитә? – Минһаҗ Фәйрүзәгә борылып кулы белән ишарә итте. - Әйтеп җибәр әле, кызым, ел саен күпме җир бозыла?[1: 205].

4. Земля – это территория с угодьями, находящаяся в чьем-либо пользовании.

Гайнан, әле як-ягындагы йомшак итеп, пөхтәләп эшләнгән борчак жиренә,әле нурлы болытларга карый-карый, сөрелгән сырлы юлдан басу түренә таба атлады [2: 36].

5. Земля – это суша, материк.

Рәмзи кычкырып җибәрде:

Ура! Яңа җир ачтык! Күрмәгән-белмәгән җир! Тылсымлы дөнья!...[1: 41].

6. Земля – это место, где родился человек; Родина.

Бәй, туган җиремнең җылысын тоеп, рәхәтен татып калыйм дигәндер, газизем [2: 175].

7. Земля – это государство, область, народ и занимаемое им пространство, административный округ.

Дөньяда кеше үзе барлыкка килгәнче үк кабынып калган яшәеш очкынының менә хәзер нәкъ аныңТатарстан җирендә яңадан балкып чыгуы, чал тарихның хәзерге заманга кайнар сәламе бит бу [1: 85].

Шулай да Камил горурлык белән:

Юк, авылҗиреннән без, саф игенче токымыннан, буразна арасыннан?– диде [1: 259].

8. Земля – всеобщая мать, которая дает материальное и жизненное начало всему человечеству.

Әйтерсең,җир-ананың кәефсезләнә башлавын ишеткәннәр дә аның уллары- кызлары, аналарын тизрәк сихәтләндерү өчен, аңа шифалы дарулар китерергә ашыгалар [1: 184].

Туган туфрагы аңа үз тәне, үз гәүдәсе кебек үк газиз. Шуңа күрә ул, башына кайгы-хәсрәт килсә, “җир-анам” дип җиргә ятып елаган [2: 161] и др.

Таким образом, писатель Г.Баширов использовал в романе двадцать значений концепта «җир» (земля), в основном, доминирует три значения: земля – это источник жизни человека, его родной дом; всеобщая мать, которая дает материальное и жизненное начало всему человечеству.

Список литературы

  1. Баширов, Г.Б. Җидегән чишмә [Текст] / Г.Б. Баширов. – Казань: Тат. кн. изд-во., 1977. – 333с.

  2. Баширов, Г.Б. Җидегән чишмә [Текст] / 2 книга / Г.Б. Баширов. – Казань: Тат. кн. изд-во., 1978. – 302с.

Р.Х. Каримова

Стерлитамак, Россия

РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ ПОЗНАВАТЕЛЬНОГО ОПЫТА ЧЕЛОВЕКА

В СОДЕРЖАНИИ КОНЦЕПТА «ТРУД»

Последние десятилетия ХХ века ознаменовались сменой научных парадигм, основными принципами которых являются экспансионизм, антропоцентризм, функционализм и экспланаторность. Внимание исследователей, занимавшихся структурной лингвистикой, переключается на ненаблюдаемые процессы, а скрытые ментальные сущности, лежащие в основе этих процессов [Берестнев 1997:47]. Эти процессы изучаются когнитивной наукой, которая начала свое развитие в США в 70-е годы прошлого столетия. Ключевые вопросы когнитивной лингвистики затрагивают проблемы организации и хранения человеческих знаний в памяти и их активизации в определенных ситуациях [Шварц 1995: 359].

По мнению многих исследователей, основной теоретической предпосылкой когнитивной науки является тот факт, что существование ментальных репрезентаций понимается как определяющее свойство человеческого познания. Понятие «репрезентации» широко дискутируется в когнитивной науке. Когнитологи понимают под репрезентациями закрепленные в системе когниции информационные сущности. Эти блоки информации хранятся в долговременной памяти в качестве когнитивных структур и позволяют человеку совершать такие операции как категоризация, решение проблем, понимание того или иного языка.

По мнению А.В.Кравченко, под репрезентациями понимают определенные структуры сознания, включая интенциональные категории, представляющие собой содержание языковых структур на глубинном уровне, уровне сознания [Кравченко 2001:150]. Преимущества когнитивной лингвистики когнитологи видят в том, что она открывает широкие перспективы видения языка во всех его разнообразных связях с человеком, его интеллектом и разумом, всеми мыслительными и познавательными процессами и с теми механизмами и структурами, которые лежат в их основе [Кубрякова 1994:34].

В этой связи исследователи указывают на важную роль языка в его познавательном опыте человека. Так, А. Манчук отмечает, что «посредническую роль языка в его познавательной функции всегда следует понимать двояко: она определяется и предметом познания, и познающим субъектом» [пер. наш Р1995:159]. Ученый также предполагает, что значение лексемы определяется не только лежащим в ее основе денотатом, но в ходе познавательной деятельности некоторые признаки в содержании слова могут добавляться субъектом при функционировании слова в речи [там же:157]. Новая отрасль нуждается в терминологическом аппарате, который мог бы сочетать в себе лингвистические и культурологические истоки. Таким термином должен служить концепт. Концепт понимается многими учеными как ментальная единица, элемент сознания [Слышкин 2000:9]. Так, Г.Г. Слышкин определяет концепт следующим образом: «Концепт – единица, призванная связать воедино научные изыскания в области культуры, сознания и языка, т.к. он принадлежит сознанию, детерминируется культурой и опредмечивается в языке» [там же:9].

Исследуемый нами концепт «труд» рассматривается в современной лингвистике как концепт культуры и относится к социально-культурным категориям, наряду с «совестью», «свободой», «справедливостью» и др. Итак, целью нашей статьи является попытка описания отраженного в познавательном опыте человека содержания концепта «труд». В структуре концепта «труд» представители воронежской школы выделяют понятийный, образный и ценностный компоненты. Определяющим компонентом является понятийный компонент.

Обратимся к толкованию этого компонента в содержании исследуемого концепта. Базовой лексемой-репрезентантом, объективирующей концепт «труд» в немецком языке, является ключевое слово Arbeit и глагол arbeiten. Общегерманское слово аr(ə)beit, дрвнем. ar(a)beit, гот. arbaiÞs, вероятно, образовано от вышедшего из употребления глагола verwaist sein со значением «быть ребенком, нанятым для тяжелой физической работы». Глагол verwaist sein является производным от западногерманского orbhos со значением verwaist, Waise. Слово orbhos является родственным к славянской группе от польского robota.

До верхненемецкого периода слово Arbeit означало «тяжелое физическое напряжение, тягостный труд, хлопоты». Смысловой оттенок моральной оценки труда был изменен в учении М. Лютера. В изменении значения слова М.Лютер следовал значимости «работы», которая нашла свое отражение в этике рыцарства и средневековой мистике. В результате этого влияния лексема Arbeit потеряла пренебрежительное значение и означает в современном немецком языке целесообразную деятельность [Herkunftswörterbuch 1997:43].

В некоторых диалектах Германии [Duden 1983:38-39] вместо глагола arbeiten употребляют глагол schaffen или выражение schaffen gehen, zur Arbeit gehen. В период становления немецкого языка были употребительны оба выражения с той лишь разницей, что глагол schaffen использовался для обозначения физической работы в противоположность умственному труду и работе в доме и в саду. Следует отметить, что в средневековой Германии предъявлялись высокие требования к ремесленникам (особенно со стороны мастеров цеха и гильдии). Это привело к появлению в немецком языке целого ряда глаголов и образованных от них существительных, обозначающих небрежное отношение к труду. Так, глаголы, указывающие своим значением на бесплановую и небрежную работу, выстраиваются в синонимический ряд: faseln, hudeln, huscheln, huschen, pfuschen, schludern, schusseln; в южной части Германии и Австрии.

Глаголы patzen и klecksen, в Швейцарии – haudern, в бывшей Шлезии – prudeln, в северной Германии – pudeln. Глагол pudeln происходит от игры в кегли, где словом Pudel называли промах в игре, при котором шар останавливался на кегельбане. В связи с этим «промах, погрешность, ляпсус» (наряду с лексемой Pudel) называют также словами Schnitzer, Patzer, Fasel, что относится и к ошибкам в школьных работах.

Из языка ремесленников происходят и онимы Pfuscher, Stümper, Stör, Boehnhase.

Глагол pfuschen и фразеологизм Pfuscharbeit leisten означает выполнять работу небрежно, работать вне своего цеха. Глагол pfuschen зарегистрирован с 1572г. в Бреслау. Оним Pfuscher в значении « халтурщик» указывало на работу, выполняемую без разрешения мастера. Во времена строгих требований к рабочим цехов и гильдий слово Pfuscher считалось ругательным словом в отношении работников, которые втайне от мастеров и рез их разрешения выполняли мелкие работы. Работа, выполненная в спешке, тайно, не соответствовала строгим требованиям мастеров и поэтому считалась испорченной. Слово Boehnhase содержит в своем значении воспоминания о цеховой организации труда. За тем, кто занимался каким-либо ремеслом, не имея прав мастера, недоверчиво наблюдали и преследовали. В северо-немецком диалекте сохранились юмористические обозначения таких халтурных ремесленников: Dachhase – плотник, работающий вне цеха, Sülfmeister – подмастерье, который выдавал себя за мастера, Stümper – ремесленник, обучавшийся ремеслу вне цеха, работавший плохими инструментами и потому выполнявший работу несовершенно.

Таких работников наказывали денежными штрафами, угрожали лишить работы и инструмента, большей частью по причине низких цен за свою продукцию.

Как мы видим, результаты познавательной деятельности человека отражаются в значениях языковых единиц. Лексическое значение рассматривается в когнитивной науке как отражение определенных пластов знаний и опыта, зафиксированных в языке. Когнитивный подход направлен на выявление всех типов знаний, связанных с коммуникативной деятельностью и заложенных в структуре слов, и позволяет обнаружить взаимосвязь разнообразных концептов в их смысловой структуре.

Список литературы

  1. Берестнев, Г.И О «новой реальности языкознания» [Текст] / Г.И. Берестнев // Филологические науки, 1997. – №4. – С. 47-55.

  2. Кравченко, А.В. Знак, значение, знание. Очерк когнитивной философии языка [Текст] / А.В. Кравченко. – Иркутск: Изд-во ОГУП, 2001. – 261 с.

  3. Кубрякова, Е.С. Начальные этапы становления когнитивизма: лингвистика – психология – когнитивная наука [Текст] / Е.С. Кубрякова // Вопросы языкознания, 1994. – №4. – С. 34-46.

  4. Mаňczyk, A. Sprache als Vermittlung in der Erkenntnisfunktion [Теxt] / Kognitive Aspekte der Sprache. Gdansk, 1995, S. 157-160.

  5. Слышкин, Г.Г. От текста к символу: лингвокультурные концепты прецедентных текстов в сознании и культуре [Текст] / Г.Г. Слышкин. – М.: Academia, 2000. – 128 с.

  6. Duden. Wie sagt man anderswo Landschaftliche Unterschiede im deutschen Sprachgebrauch. von W.Seibicke. 2. neu bearb. und erw. Aufl. Bibl. Inst. Mannheim, Wien, Zurich, Dudenverlag, 1983, 165 S.

  7. Duden. Das Herkunftswörterbuch. Etymologie der deutschen Sprache. bearb. von G. Drosdowski. Mannheim. Wien, Zürich. – Dudenverlag, 1997.

  8. Schwarz M. Kognitivismus, kognitive Wissenschaft und Linguistik. // Die Ordnung der Wörter. Kognitive und lexikalische Strukturen. Hrsgbn. von Grayta, 1995.

Т.С. Кириллова

Астрахань, Россия

Медиавоспитание и взаимодействие культур

Исследование международной практики выявило значительные проблемы как в концептуальном, так и в предметно-практическом обеспечении процесса воспитания. Кризисные периоды в сфере образования молодежи существуют в истории каждого государства. Об этом свидетельствуют документы реформ образования в США – «Нация на грани риска», реорганизация образования в Великобритании, преобразование высшей школы в Германии и Франции. Модернизация мировой образовательной системы, как видим, закономерна. Однако нравственность, духовность и воспитанность людей служат «камертоном» совершенства любого общества, так «экономическое чудо», происходящее в восточных странах, связано со строительством духовной цивилизации, в которой модернизация легла на почву конфуцианской культуры.

В каждой культуре есть свой продуктивный опыт модернизационных реформ. В России они должны проводиться с учетом особенностей национальной культуры, опыта и традиций, внутреннего потенциала универсума. Университет понимается как концентрация научной мысли, опыта и культуры профессорско-преподавательского корпуса; сосредоточение молодежи с наивысшим интеллектуальным устремлением; студенческо-аспирантский потенциал тяготения к преобразованиям самоактуализации. Российское воспитание в высшей школе представляет собой культурно-исторический феномен с внутренним потенциалом преобразования, который включает следующие аспекты: культура, традиции, опыт, преобразования, административный ресурс, контроль, инициатива, самоактуализация, ответственность, интеллектуальный потенциал, профессионализм, диалог.

Инновационный поиск модернизации воспитания приводит к необходимости исследования медиапространства как инновационного воспитательного пространства, принимая во внимание, что, с одной стороны, это логическое продолжение интеграции видов искусств на современном этапе посредством технического сопровождения воспитательного процесса, а с другой – стремление молодежи к инновационным медиатехнологиям.

Интеграция (от лат. integration – восстановление, восполнение) педагогики и искусства, согласно теории медиавоспитания, есть процесс и результат создания единого, цельного медиавоспитательного процесса в трехмерном пространстве: сознания, реальности, медиа, а также совмещения языков научной рациональности и образного языка искусства. В медиавоспитании студент признается в качестве субъекта воспитательного процесса, поэтому ему передается часть функций по постановке промежуточных целей, организации воспитательного содержания, выбору методов.

Медиавоспитание (от лат. media – средства: фото, кино, радио, печать, ТВ, системы Интернет, мобильные коммуникации и т.п.) – направление в педагогической теории и практике, ориентированное на преодоление противоречия между общечеловеческими ценностями и личными смыслами, выраженными совокупностью медиасредств. Это отражение действительности в творческом сознании личности с использованием аудиовизуальных технологий: видеоизображения, анимации, текстов, звуковых рядов, графики, шумовых эффектов и т.д. Модернизация при этом осуществляется насыщением медиапроцессов ценностями воспитания, которые способны интерпретировать и моделировать пространственно-временную реальность.

Медиавоспитание основано на применении медиасредств, создающих пространство, наполненное художественными образами, ценностной информацией, фактами реальных событий, пробуждающих творческое состояние и смысловые переживания в процессе воспитания. Но поскольку термин «медиа» (размышление, равенство, посредничество) используется в широком смысле, то продуктивность инновационных процессов проявляется в концентрированном единстве воспитательных пространств, к которым относятся: сознание личности (мысленный мир человека); пространство реального действия (деятельно-видимый мир человека); виртуальное пространство объективного мира (мир вне человека). Истоком медиавоспитания служит интеграция педагогики и искусства.

Вуз представляет собой форму воспроизводства культурных норм, ценностей и идей, что напрямую соотносится с необходимостью создания университетской медиасреды. На этой основе вуз вступает в диалог с молодым человеком, разворачивая взаимосозидательную совместную деятельность. Вследствие этого у студента появляется потребность в духовном самоопределении, осознании своего предназначения, своего призвания, выборе личностной стратегии развития, подготовке к самореализации в социальном пространстве, исходя из творческого личного опыта и общей ситуации. Примечательно, что в современных исследованиях приводится ценностно-мировоззренческий компонент, в основу которого положены ценности культуры. Авторы разделяют их на ценности нравственной культуры, ценности духовной культуры, ценности гражданской культуры, ценности интеллектуальной культуры, ценности эстетической культуры, ценности экологической культуры. Расширяя теоретические позиции, мы считаем своим долгом в дополнение к приведенным ценностям прибавить ценности социальной культуры, ценности профессиональной культуры и ценности коммуникативной культуры (См. схему).

Что касается ценностей медиакультуры, то они заключаются не столько в содержании медиа, которое включает в себя все вышеназванные компоненты, сколько в уникальности медиапроцессов как феномена воспитательных возможностей. В связи с этим под целью медиавоспитания подразумевается ценность самой цели, которая имеет ряд бесконечно расширяющихся медиаресурсами компонентов.


Целью медиавоспитания на основе личностно-ориентированной теории воспитания является раскрытие и поддержка духовных и моральных возможностей творческого восхождения личности в медиапространствах (внутренних и внешних); формирование потребности к творческому ценностно-смысловому и эмоциональному самовыражению с помощью медиа; оказание научно-педагогической помощи в становлении проекта субъективной ценности целей, сопровождение и целеполагание в медиапроцессах; активное освоение медиапространств в аспекте воспитательных возможностей; вовлечение в процессы жизнетворчества, ценностного смысла, эмоционального равновесия, социального профессионализма, толерантной коммуникации и развития личности медиасредствами; организация и использование креативных систем, обогащающих медиапространства.

Приоритетными принципами основы теории медиавоспитания являются единство науки и практики, наглядность, субъективность в творческой деятельности. Они направлены на реализацию социальных функций искусства. Воспитательная система в теории медиавоспитания – это организация воспитательного процесса в трехмерном пространстве (сознание, реальность, медиа), создающая целостный фрагмент культурной реальности и обеспечивающая развитие сознания личности, заинтересованной в деятельностно-творческом участии, проявлении культуры и воспроизводстве ее в реальной и медиасреде. Принцип наглядности воспитания определяет особую форму организации системы, в которой параллельно информационному вербальному либо визуальному описанию объекта осуществляется его образное представление, способствующее проектированию воспитательного пространства и воспитательной среды, самопроектированию личности.

Актуальность задач медиавоспитательной деятельности заключается в том, что ценностное значение цели, выбранной студентом, преподавателем, административно-управленческой группой, предполагает позитивные изменения в мировоззрении, взглядах, мотивах, реальных действиях, общении и поведении личности. Можно выделить три группы медиавоспитательных задач. Первая связана с формированием общечеловеческих ценностей, гуманистических мировоззренческих и эстетических позиций, вторая – с развитием потребностей и мотивов поведения, а третья – с созданием организации и управлением процессами для реализации этих мотивов и стимулированием нравственно одобряемых поступков в поведении, общении, отношении.

Общая цель совместных процессов в трехмерном пространстве выстраивается на проблемной основе (юбилей вуза, государственный праздник, профилактика антисоциального поведения студентов и т.д.), однако процесс организуется по проблемно-хронологическому принципу в его обширных временных границах, включающих несколько студенческих поколений. Таким образом, воспроизводится определенная культурная эпоха. Это обусловлено опорой на философское определение национальной идеи как соборности, общинности, которое расширяет медиавоспитание не только по горизонтали, но и по вертикали, объединяя культуру поколений общей сверхзадачей.

Список литературы

  1. Максимова, Г.П. Проблемы высшего педагогического образования [Текст] / Г.П. Максимова // Проблемы высшего педагогического образования. – Вып. №16: метод. рекомендации. – Ростов н/Д: Изд-во РГПУ, 2002. – 2 п.л.

  2. Максимова, Г.П. Коммуникативные технологии медиаобразования в контексте интеграции педагогики и искусства [Текст] / Г.П. Максимова // Коммуникация и конструирование социальных реальностей: сб.науч.статей / отв. ред. О.Г. Филатова. – Ч.2. – СПб.: Роза мира, 2006. – 1,1 п.л.

Е. А. Кирсанова

Магнитогорск, Россия

ЛИЧНОСТЬ И КОЛЛЕКТИВ
В ЯЗЫКАХ И КУЛЬТУРАХ РОССИИ И ФРАНЦИИ

Географическое положение, климат, религия, особенности исторического развития и многие другие факторы влияют на мировоззрение того или иного народа. Разница культур в первую очередь ассоциируется с национальными различиями. Коллективизм и индивидуализм, лежащие в основе национальных культур, определяют существенные различия между ними.

Главный принцип коллективистских культур – быть как все (les gens du commun ne trouvent pas de différence entre les hommes). Это значит: не выделяться из коллектива ни внешне, ни внутренне, подчинить свои личные интересы, способности, таланты нуждам и интересам коллектива, не возвышаться над ним ни в коем случае – ни в прямом, ни в переносном смысле слова. Часто в русских семьях дети спят в одном помещении с родителями, это развивает у них чувство зависимости и тесной связи с семьей.

Обратимся к русским сказкам, так как фольклор самый объективный и надежный источник информации о национальном характере и о системе ценностей народа. Поскольку для сказок характерна образная мотивированность, которая напрямую связана с мировидением народа – носителя языка, и она в принципе обладает культурно-национальной коннотацией. Богатырь Илья Муромец без долгих колебаний отверг благополучие (направо пойдешь – богатство найдешь) и личное счастье (налево пойдешь – жену найдешь) и выбрал прямой путь, обещающий гибель в борьбе с врагами своего народа. Он объяснил свой выбор очень просто: «Мне женитьба не ко времени, а богатство мне не к радости». Это типично для русской культуры: богатство само по себе не делает человека счастливым (не в деньгах счастье). В русской культуре умение жить интересами и нуждами других людей прививается с детства посредством сказок. Так, например, в «Репке» излагается следующая идея: никем нельзя пренебрегать, коллектив – это все: и сильные, и слабые; именно взаимопомощь и общие усилия решают проблему, приводят к успеху. Тема взаимовыручки и солидарности звучит также в сказке «Теремок», «Лиса и заяц» и многих других, то есть в сказках находит подтверждение один из принципов коллективистского типа культур: общие интересы должны превалировать над личными.

Итак, что же нам дает языковой материал, если сопоставить французский и русский языки по тем базовым принципам культуры, которые сформулированы выше: коллективизм против индивидуализма.

Коллектив – это группа лиц, объединенных общей работой, учебой, интересами. [2;284] Того, кто потерял доверие коллектива и изгнан из него, в русском языке называют изгой (proscrit m, expulsém), пария (paria m), отщепенец (renégat m), отверженный (réprouvé m), иначе говоря, слова выражают негативную оценку подобного статуса. Всякое «выпадение» из коллектива, даже по совершенно объективным обстоятельствам, вызывает у французского и русского народов негативную, а порой и агрессивную реакцию.

Чувство братства, взаимовыручки, присущее русскому народу, во все времена вызывало восхищение. Чувство солидарности и взаимопомощи вошло в наше сознание и стало основной чертой нашего менталитета посредством пословиц и поговорок: «Сам пропадай, а товарища выручай; друзья познаются в беде; не рой яму другому – сам в нее попадешь; один в поле не воин; одна голова хорошо, а две лучше».

Проанализируем грамматические структуры исследуемых культур. Грамматика основана на категориях. Грамматическая категория артикля, имеющаяся в английском, немецком, французском и других европейских языках, отражает повышенный интерес этих речевых коллективов к отдельной личности или предмету. Действительно, носители английского и французского языков (как и всех других, имеющих категорию артикля) определяют мир по такому параметру, как «один из многих», «тот самый», «тот, о котором шла речь», «о котором я знаю». Статус грамматической категории, обязательный и неукоснительно соблюдаемый, не позволяет назвать ни один предмет или существо окружающего мира без немедленного указания на этот признак, значимый для менталитета и соответственно культуры пользующихся языком. Для носителей русского языка такой подход к реальности абсолютно чужд, чем и объясняются те трудности при использовании артикля, которые возникают у русскоязычных, изучающих, например, французский язык. Таким образом, категория артикля подтверждает и подчеркивает центральное место индивидуума в культуре и идеологии Запада, сосредоточенных на удовлетворении потребностей и развитии возможностей от дельного человека.

Принадлежность России к коллективистскому типу культур станет очевидной, если мы сравним английский и русский языки.

В английском языке (Великобритания принадлежит к индивидуалистическому типу культур) личное местоимение Iвсегда пишется с большой буквы. Может ли русскоязычный человек представить себе, что «я» всегда пишется с большой буквы. Это невозможно. Это было бы так нескромно, неприлично, странно и противоречащее русскому менталитету и характеру. В русском языке с большой буквы пишется местоимение «Вы», когда оно употребляется в единственном числе. Таким образом, подчеркивается особо вежливое и почтительное отношение к другому человеку.

Другая яркая особенность русского языка – это распространенность безличных оборотов в синтаксисе. В этой особенности грамматики языка прослеживается фатализм, иррациональность, алогичность, страх перед непознанным, агностицизм русского народа. Принцип русской жизни оформлен особой синтаксической конструкцией, которая не имеет аналогов в других европейских языках по причине иного ментального пространства и иного национального характера народов.

Действительно, если европейские сказки начинаются со слов: «Однажды король вырастил дерево в своем саду...», то русский рассказчик начнет словами: «Однажды в королевском саду выросло дерево...».

Считается, что богатство и разнообразие безличных конструкций (светает, темнеет, мне хорошо) отражает тенденцию рассматривать мир как совокупность событий, не подающихся человеческому разуму. Конструкции типа «солдата ранило миной, крышу сорвало ветром» относятся к фатальным ситуациям войны и бушевания стихии. Русский язык, таким образом, подчеркивает действия потусторонних высших сил и скрывает человека как активного участника за пассивными и безличными конструкциями.

Одним из объяснений этого синтаксического пристрастия русского языка является коллективизм менталитета, стремление не представлять себя в качестве активно действующего индивида, тем самым снять с себя ответственность за происходящее. Личная свобода, стремление к инициативе, способность принимать решения – эти качества чужды русскому народу, и это естественным образом влечет за собой равнодушие к общественным проблемам и бездействие.

Во всех тех случаях, когда в русском языке употребляются безличные инфинитивные и тому подобные синтаксические модели, во французском языке имеют место личные формы:

Есть охота – J’ai faim;

Холодает – Il commence à faire froid;

Мне холодно – J’ai froid;

Мне не спится – Je ne peux pas m’endormir;

Думается, что – Je pense.

Как известно, наиболее яркая, сразу бросающаяся в глаза разница между научным стилем западных и российских ученых – это то, что первые активно употребляют личные местоимения (пишут от первого лица), открыто высказывают личное мнение, используют личные мотивы и истории, в то время как последние предпочитают строгую, отстраненную манеру изложения научной информации, усиленно используют пассивный залог и употребляют так называемое «мы скромности».

В русском языке действия и ответственность безличны, индивидуум растворен в коллективе, в природе, в стихии, в неизвестных, необозначенных силах, что в целом характерно для коллективистского типа культур. Несмотря на распространенность во французском языке пассивных глагольных конструкций, коллективизм в этой культуре носит несколько другой характер, нежели в России. Французы любят и умеют работать в команде, но в то же время стремятся сохранить свою индивидуальность и часто отстаивают свое мнение в спорах. В культурах и языках России и Франции подчеркивается принадлежность индивида к группе.

Франция относится к типу коллективистских культур, однако французский коллективизм носит несколько другой характер, нежели русский. Приведем интересный факт, во Франции, сравнительно небольшой стране (550 000 км²), насчитывается более 720 000 различных ассоциаций и объединений, в которых состоят более 43% населения.

Подчеркнем, что коллективизм – важнейшая составляющая менталитета русского народа.

Русский характер, как и любой другой, был преимущественно сформирован временем и пространством. История и географическое положение наложили на него свой неизгладимый отпечаток. Века постоянной военной опасности породили особый патриотизм, стремление к сильной централизованной власти; суровые климатические условия вызвали необходимость жить и работать сообща.

Таким образом, вопреки распространенному убеждению, система коллективизма, социального равенства была распространена в русском обществе задолго до установления социалистического строя, она была обусловлена историей и географией и вошла в кровь и плоть русского народа. Русский философ и публицист Николай Бердяев справедливо отметил: «Русский народ всегда любил жить в тепле коллективизма».

Итак, опираясь на приведенные выше характеристики индивидуалистских и коллективистских культур, мы можем сделать вывод, что Россия и Франция – страны, в основе культур которых лежит коллективизм.

Список литературы

  1. Кимель, А. Вы говорили о Франции? Чтобы понять современное фр. общество [Текст] / А. Кимель. – Париж: Ансетт,1992. – 191с.

  2. Иллюстрированный энциклопедический словарь Ф. Брокгауза и А. Ефрона [Текст]. – М.: Эксмо, 2007. – 960с.: ил.

  3. Ожегов, С.И. Словарь русского языка: 70000 слов [Текст] / под ред. Н.Ю. Шведовой. – 22-е изд., стереотип. – М.: Рус. яз., 1990. – 921с.

  4. Павловская, А.В. Национальный характер в условиях глобализации: перспективы изучения [Текст] / А.В. Павловская // Вестник Московского университета, Лингвистика и межкультурная коммуникация. – 2004. – №1. – с. 108-118.

В.Ю. Клейменова

Псков, Россия

«ЗЕРКАЛО ЖЕЛАНИЙ»: НОВАЯ ЖИЗНЬ ДРЕВНЕГО КОНЦЕПТА

Язык и культура тесно взаимосвязаны. Данный тезис в современной науке стал аксиомой, на нем базируется целое направление – лингвокультурология, наука, изучающая те проявления культуры, которые отражены языком и закрепились в нем. Одним из ключевых понятий этой отрасли знания, как и когнитивной лингвистики, стал концепт, который, по мнению В.А. Масловой, представляет собой «семантическое образование, отмеченное лингвокультурной спецификой и тем или иным образом характеризующее носителей определенной этнокультуры.» [Маслова 2004: 36]

Таким образом, концепт предстает перед исследователем как продукт мыслительной деятельности, который может восприниматься и изучаться только в том случае, если он дан в непосредственных ощущениях, вербализован. Вопрос о соотношении концепта и слова по-прежнему вызывает оживленные дискуссии в среде лингвистов. В данной статье автор будет исходить из мнения, изложенного Ю.С. Степановым: «собственной формой понятия, или концепта, является слово-термин, тогда как пропозиция, или высказывание, - это … некоторая эквивалентная (более или менее) трансформация». [Степанов 2001: 79] Иными словами, концепт – это и понятие, и то, что к нему добавлено культурой и традициями языкового сообщества, личным опытом говорящего и народным опытом, освоенным им.

Именно Зеркало Желаний в романах о Гарри Потере может рассматриваться как «концепт», поскольку этот сказочный предмет обладает целым рядом характеристик указанного научного понятия:

  • желания, как и концепт, есть продукт мыслительной, духовной деятельности, но в процессе коммуникации они овеществляются: концепт вербализуется, желания появляются в качестве отражения, доступного для восприятия нашими органами чувств;

  • концепт – это основная единица передачи и хранения человеческого знания, Зеркало, в свою очередь, хранит опыт предыдущих поколений, неслучайно Гарри видит в нем своих родителей и других родственников, которые в трудный момент пытаются поддержать его;

  • концепт – это минимальная единица человеческого опыта в его идеальном представлении, Зеркало помогает обработать личный опыт индивида, подводя информацию под выработанные обществом категории и стандарты. Профессор Дамблдор считает, что в Зеркале он бы увидел себя с парой новых шерстяных носков в качестве рождественского подарка, ведь личный опыт подсказывает ему, что их–то он и не получит. Да, это традиционный подарок, но в его случае срабатывает иной культурный стереотип: профессору надо дарить книги.

  • концепт постоянно уточняется и модифицируется, так как мир вокруг нас постоянно меняется, так же как и наши знания о нем. Содержательное наполнение Зеркала безгранично, каждый человек видит в нем что-то свое, но все эти многообразные картины могут быть объединены в одну категорию: они есть желания.

Какие же представления о зеркале как феномене культуры, а не просто предмете интерьера, лежат в основе создания нового концепта – Зеркала Желаний?

Зеркало всегда представлялось человеку предметом мистическим и таинственным, в котором предметы теряют свою материальную оболочку и превращаются в бесплотные образы. С точки зрения древних, зеркало, то есть отполированный с одной стороны бронзовый или серебряный диск, могло отразить любой цвет, любую форму, потому что само лишено этих характеристик. Поэтому в мифологическом сознании зеркало породило понятие пустоты, которое может быть наполнено чем угодно. Возникает новая призрачная реальность, в которой возможно все: разгадка тайн мироздания, осознание сути вещей, самопознание. Наверное, эта убежденность во всесилии зеркала обусловила столь частое его использование в качестве инструмента народных гаданий, предмета, способного сорвать покров тайны с будущего, приоткрыть дверь в неведомое, показать то, что скрыто.

В Зеркале Желаний все герои видят разные нереальные картины: свои самые сокровенные мечты, а абсолютно счастливый человек, которому не о чем мечтать, увидит лишь самого себя.

Зеркало – дверь в параллельный мир, в котором идет собственная жизнь. В классической английской литературе для детей уже был блестящий опыт создания параллельного мира с помощью зеркала. Героиня Льюиса Кэрролла, маленькая Алиса, путешествует по Зазеркалью и попадает в невероятные приключения. Отражение мира – это не просто копия, а осколок иного мира, хоть и похожего на реальный, но живущего по своим законам. Отражения героев сказок о Гарри Потере похожи на них, ведь стоящий перед Зеркалом персонаж легко себя узнает, и в то же время получают новые признаки, которые были скрыты глубоко в подсознании смотрящего.

Зеркало – опасный предмет, чрезмерное внимание к отражаемым образам не доведет до добра. Достаточно вспомнить трагическую судьбу героя греческого мифа Нарцисса, который погиб, глядя на свое отражение, или многочисленные запреты на использование зеркала, налагаемые русской культурной традицией: нельзя смотреть в зеркало ночью, нельзя показывать его маленьким детям, нельзя оставлять его не завешенным, если в доме покойник и т.д. В средние века человек, у которого находили зеркало, считался пособником дьявола. Церковный собор 1666 г. запретил священникам держать в своих домах зеркала. На Руси до 18 века оно считалось греховным предметом, и хранить его в доме можно было лишь за занавеской, чтобы не оскорблять благочестия.

Зеркало Желаний напоминает о славянских поверьях, согласно которым зеркало – дверь в потусторонний мир, враждебный человеку. Это связь с миром покойных. Гарри видит своих погибших родителей, которые машут ему руками и улыбаются. И хотя обретение семьи и есть самое заветное желание мальчика, он не стремится воссоединиться со своими родственниками, перейдя в мир мертвых, да и они не зовут его к себе, ведь самоубийство великий грех для христианина.

Директор школы юных волшебников так же убежден, что это опасный предмет, и Зеркало желаний хранится в отдаленной комнате замка, так чтобы никто не мог его обнаружить. Когда же Гарри случайно находит его, профессор Дамблдор предупреждает своего ученика об опасности чрезмерного увлечения миром таинственного.

Men have wasted away before it [the Mirror of Erised] , entranced by what they have seen, or been driven mad, not knowing if what it shows is real or even possible … It does not do to dwell on dreams and forget to live, remember that. [Rowling 2001: 213-214]

Общение с волшебным стеклом не прошло бесследно для Гарри, его начинают мучить кошмары. В конце концов, источник повышенной опасности убирают подальше и строго настрого запрещают детям искать Зеркало.

Таким образом, волшебный предмет, созданный в сказке, соответствует европейским представлениям о зеркале как предмете интерьера, у которого есть множество культурных ассоциаций. Оно выступает как символ искренности, ведь в нем отражается самое сокровенное, чистоты, поскольку отражаются светлые помыслы, в Зеркало Желаний заглядывают лишь положительные герои, гармонии. Оно отражает как настоящее, так и прошлое и будущее.

Список литературы

  1. Маслова, В.А. Когнитивная лингвистика: Учебное пособие [Текст] / В.А.Маслова.– Мн.: ТетраСистем, 2004.-256с.

  2. Степанов, Ю.С. Константы: Словарь русской культуры [Текст]: изд.2-е, испр. и доп.- М.: Академический проект, 2001. – 990с.

  3. Rowling, J.K. Harry Potter and the Sorcerer’s Stone [Теxt]. – NY, 2001

  4. http://simvolizm l. /slovarr.html

  5. http:/www. /z/zerkalo 1.php

Д.А. Кожанов

Барнаул, Россия

СТАТУС ПОНЯТИЯ В СОВРЕМЕННЫХ

ЛИНГВИСТИЧЕСКИХ ИССЛЕДОВАНИЯХ

Расширение предметной области лингвистики, связное с ориентацией на изучение структур сознания, стоящих за языковыми явлениями и процессами, обусловило появление в лингвистическом терминологическом аппарате целого ряда единиц, понятийное содержание которых остается предметом дискуссий представителей различных школ и направлений. Сложившаяся ситуация, характеризуется, с одной стороны, многозначностью целого ряда терминов, а с другой, наличием значительного количества терминов-дублетов. Так, например, в ряде исследований термин «концепт» используется применительно к любой оперативной единице ментального мира человека (чувственный образ, понятие, схема, фрейм и т.д.), выступая, таким образом, в своем родовом значении [Кубрякова 2002: 7].

В то же время, в своем видовом значении концепт предстает как «сгусток, или ячейка культуры в ментальном мире человека» [Степанов 1997: 40-41] – многомерное смысловое образование, в структуре которого присутствуют компоненты, указывающие на принадлежность данной единицы сознания определенной национальной картине мира. Это сложный комплекс знаний и ассоциаций, оценок и мнений, идеалов и стереотипов в сознании носителей определенной культуры, связанный с определенным фрагментом действительности. Анализируя содержание и структуру концепта, исследователь раскрывает национальную специфику мировосприятия. Анализу подвергается национальная специфика базовых концептов, определяющих структуру окружающего мира (ВРЕМЯ, ПРОСТРАНСТВО и др.), концептов, отражающих внутренний мир человека (РАДОСТЬ, СКУКА, СЧАСТЬЕ и др.) и особенности интерсубъектных отношений (ДРУЖБА, ЛЮБОВЬ и др.).

В исследованиях подобного рода концепты обычно ассоциируются с наивной, или практической картиной мира (ПКМ), стихийно формирующейся в процессе постоянного взаимодействия познающего субъекта с окружающим миром и признающейся основным хранителем исторического опыта этноса. Являясь воплощением определенного способа мировидения, присущего конкретной культуре, ПКМ противопоставляется научной картине мира (НКМ), создающейся осознанно и целенаправленно, и претендующей в идеале на статус «чистого» знания, имеющего внеличностный характер.

Составляющими НКМ являются понятия, единицы того же уровня сознания, что и концепты, но обладающие целым рядом отличительных черт. Проблема соотношения в ментальном мире человека структур, отражающих результаты научного познания и структур, хранящих опыт повседневного взаимодействия с окружающим миром, всегда привлекала внимание философов и лингвистов. Так, еще на начальном этапе становления методологии научного исследования, в работах Р. Декарта была предложена классификация идей человеческого сознания. К первой группе относятся идеи, проникающие в душу человека извне, в результате чувственного восприятия, независимо о его воли. Внешнее происхождение таких идей отягощает их той или иной образностью, свидетельствующей об их неустойчивости, зависимости от воспринимающего индивида и минимальной истинности. Структуры сознания подобного рода противопоставляются идеям, источником которых служит разум, степень истинности которых значительно выше.

Работы Декарта определили характер дальнейших попыток философского осмысления статуса научных понятий в ментальном мире человека, итоги которых подводятся Э. Кассирером в его «Философии символических форм». Он выделяет ряд отличительных признаков научного понятия, позволяющих разграничить научное понятие и концепт, или языковое понятие в терминологии Кассирера.

Важнейшим отличительным признаком понятия Кассирер полагает целенаправленность формирования данной структуры сознания. Если для образования языкового понятия достаточно уловить то общее, что позволяет объединить объекты в классы и категории, наделив это общее «словесным ярлыком», то образование научных понятий должно следовать систематическому плану от простого к сложному. Таким образом, процессы классификации и категоризации, имеющие в языке стихийный и случайный характер, в науке обретают направленность на четко сформулированную цель.

Из принципа целенаправленности следует принцип системности научных понятий: каждое выдвинутое научным мышлением новое понятие должно изначально соотноситься с этим мышлением в целом, т.е. со всем множеством возможных понятийных образований [Кассирер 2002: 271].

Очевидно, что системность является неотъемлемой характеристикой и языковых понятий, однако тенденции к упорядочиванию языковых понятий противостоит бесконечное многообразие связей между языковыми знаками и стоящими за ними понятиями, которое проявляется в речи. Благодаря такому многообразию ни одно языковое понятие не мыслится как нечто фиксированное и окончательное, оно всякий раз заново утверждается речевым потоком. В этой способности языкового понятия заключается одновременно и истинная сила языка и его слабость с точки зрения научного мышления, сознательно отказывающегося от какой-либо игры значений.

Как следствие, научное понятие характеризуется, с одной стороны, стабильностью, которая отличает его от языкового понятия с его нечеткими границами, а с другой, тождественностью понятийного содержания и закрепленного за ним языкового знака.

На смену изменчивому и красочно многозначному слову, вербализующему концепт, приходит «чистый знак» с его определенностью и постоянством значения [Кассирер 2002: 273]. Знаки, репрезентирующие научные понятия, уже не связаны с каким-либо интуитивным, побочным смыслом, они не располагают индивидуальным колоритом. Простота научных понятий, на фоне многоуровневых и многогранных концептов, обеспечивает универсальность понятия, в которой снимаются как индивидуальные, так и национальные различия.

Таким образом, развитие научной мысли неизбежно предполагает формирование языка науки, «семантика которого выходит за пределы естественного языка» [Кассирер 2002: 269]. Вышеописанный подход к соотношению в ментальном мире человека языковых понятий и понятий науки, выделяет единицы языка, вербализующие понятия из всего множества языковых единиц. Данные единицы получают статус самостоятельного объекта исследования, а список лингвистических дисциплин пополняется таким направлением, как терминоведение.

Примечательно, что на раннем этапе становления данной дисциплины проблема понятийного содержания терминов отступает на второй план. Терминоведение интересовалось в первую очередь критериями, позволяющими отличить термины от остальных номинативных единиц языка, как например, отсутствие синонимов, независимость от контекста, эмоциональная нейтральность и т.п. При этом само понятие рассматривалось как нечто уже готовое, уже созданное и ожидающее своей языковой объективации.

Существующее положение дел меняется в последнее десятилетие, когда наряду с вопросом относительно того, какие языковые знаки «достойны» объективировать понятия науки, поднимается вопрос о том, какие именно концепты (по структуре, содержательному наполнению) могут претендовать на статус научных понятий. Таким образом, в центре исследовательского внимания оказываются характерные свойства тех концептов, которые наилучшим образом способствуют фиксации, хранению и передаче научного знания и, как следствие, лежат в основе терминологической номинации.

Необходимость обращения к понятийному содержанию терминов обусловила появление целого ряда работ [Демьянков 2001, 2007; Кубрякова 2002 и др.], посвященных соотношению понятия и концепта в ментальном мире человека и в целом продолжающих линию, намеченную еще в работах Кассирера. Так, В.З. Демьянков отмечает, что концептом является реконструируемая структура сознания, тогда как понятие, это то, что люди конструируют сознательно и целенаправленно. Иными словами, понятие это результат специальной обработки человеческим сознанием содержания концепта.

Очевидно, что подобная обработка может иметь место на разных уровнях познания: как на обыденном, так и на научном. Таким образом, можно говорить о двойственном статусе термина «понятие» в современных лингвистических исследованиях. С одной стороны, понятие представляет собой некий универсальный заместитель концепта, во всей его многогранности и индивидуальности, для определенного коллектива. С другой стороны, за этим термином сложная структура сознания, аккумулирующая выраженное в конкретной языковой форме профессионально-научное знание о некотором фрагменте действительности, накопленное в определенной научной области. Процессы формирования и дальнейшего функционирования данных структур сознания находятся в центре внимания многих современных исследователей, полагающих, что всестороннее системное описание структурных и функциональных особенностей терминосистем без обращения к этим когнитивным механизмам не представляется возможным.

Список литературы

1.Демьянков, В.З. Понятие и концепт в художественной литературе и в научном языке [Текст] / В.З. Демьянков // Вопросы филологии. – 2001. – №1. – С. 35-47

2.Демьянков, В.З. «Концепт» в философии языка и когнитивной лингвистике [Текст] / В.З. Демьянков – М.: Изд-во «Эйдос», 2007. – С. 26-33

3. Кассирер, Э. Философия символических форм [Текст] / Э. Кассирер. – М.; СПб.: Университетская книга, 2002. – Т.3 – 389с.

4. Кубрякова, Е.С. О современном понимании термина «концепт» в лингвистике и культурологии [Текст] / Е.С. Кубрякова // Реальность, язык и сознание. – Вып. 2. – Тамбов: Изд–во ТГУ им. Г.Р. Державина, 2002. – С. 5-15

5. Степанов, Ю.С. Константы. Словарь русской культуры. Опыт исследования [Текст] / Ю.С. Степанов. – М.: Школа ″Языки русской культуры″, 1997. – 824с.

М.Н. Коннова

Калининград, Россия

ТЕМПОРАЛЬНЫЙ АСПЕКТ КОНЦЕПТА «РАДОСТЬ»

Целью настоящей статьи является изучение особенностей выражения темпоральной составляющей концепта «радость» в языковой картине мира русского человека на материале художественного произведения, глубоко и полно воссоздающего целостное православное мировоззрение [Любомудров 2001: 6], – романа И.С. Шмелева «Лето Господне».

Представление о времени, важнейшей категории существования материального мира, является основополагающим для каждой культуры. В понимании времени воплощается мироощущение эпохи, поведение, сознание людей, ритм жизни [Гуревич 1999: 87].Характерным свойством концептуализации времени обыденным сознанием является взаимосвязь наполненности времени и деятельности человека в мире: «Однородного, бесконечного, пустого времени не существует вообще, ибо человек переживает время» [Юрганов 1998: 311]. В основе слияния темпорального и событийного компонентов лежит когнитивный процесс метонимического переноса, который является существенной частью процесса категоризации времени. «Пустое», лишенное содержания само по себе, время становится значимым именно в силу своей наполненности событиями, вследствие чего темпоральная информация нередко активируется посредством событий, произошедших в определенное время. Результатом является метонимическое проецирование «событие вместо времени» [Lakoff, Johnson 1999: 154-155].

Связь категории времени с концептом «радость» наглядно прослеживается в одном из ключевых концептов романа И.С. Шмелева – в концепте «праздник». Характерной особенностью концепта «праздник» в романе И.С. Шмелева является его церковность, укорененность в традициях русского православия: «[“Лето Господне”] это рассказ о том, как русский, христиански озаренный простец строил свои будни, покоряясь солнцу планетному и молитвенно осмысливая свою жизнь солнцем Православия. Как год его жизни делался православным годом и в то же время трудовым-хозяйственным годом, протекавшим перед лицом Божиим. Это рассказ о том, в каких, праздниками озаренных, буднях русский народ прожил тысячу лет и построил свою Россию» [Ильин 1996: 382-383]. Основой светлого восприятия бытия русского человека была «спасительная сила Божьего касания», преображающая мир и озаряющая его радостью. Именно память об этом явилась прочным фундаментом в основании религиозного опыта многих поколений русских православных людей [ср. Архимандрит Иоанн 2006: 258].

Значение ключевой лексемы праздник является своеобразным переплетением временной и событийной семантики, кульминационной точкой на темпорально-событийной оси. Это прослеживается в словарном определении слов этой семантической группы, ср.: праздник – 1. День торжества, установленный в честь или память кого-чего-н. 2. День или ряд дней, отмечаемых церковью в память религиозного события или святого. 3. Выходной, нерабочий день. 4. День радости и торжества по поводу чего-н.; праздничный – /…/ 2. Радостный, счастливый и веселый [Ожегов, Шведова 1995: 567].

Темпоральный характер концепта «радость» раскрывается в связи с конкретным временем, с праздничным днем благодатного Лета Господня, языковым выражением чего является вынесенное в заглавие второй части романа И.С. Шмелёва словосочетание Праздники-Радости.

Рассмотрим языковые особенности реализации концепта «радость» в его связи с темпорально-событийным концептом «праздник» на примере четырех праздников годичного богослужебного цикла: Благовещения, Пасхи, Троицы и Рождества:

1) Праздник Благовещенья Пресвятой Богородицы – внутреннее содержание радости этого дня передают в тексте лексемы, объединенные общим значением тишины, света (чистоты), свободы: «Мы идем от всенощной, и Горкин все напевает любимую молитвочку – “…благодатная Мария, Господь с Тобо-ю…” Светло у меня на душе, покойно. Завтра праздник такой великий, что никто ничего не должен делать, а только радоваться, потому что если бы не было Благовещенья, никаких бы праздников не было Христовых /…/ Благовещенье…и каждый должен обрадовать кого-то, а то праздник не в праздник будет /…/ Сегодня радостный день, и он [Горкин] выпускает голубков – “по воле”/…/Вечер золотистый, тихий. Небо до того чистое, зеленовато-голубое, – самое Богородичкино небо /…/ Вечернее солнце золотцем заливает залу, и канарейки в столовой льются на все лады /…/ Светлое Благовещенье отходит» [Шмелев 2007: 40,49 51];

2) Праздник Воскресения Христова, Пасха – высшая степень радости, радость ликующая. Торжество этого дня – в основополагающем значении Воскресения Спасителя для всей христианской веры: «“Смерти празднуем умерщвление, адово разрушение, иного жития вечного начало” – вот причина радости, ежегодно правящей миром в пасхальную ночь» [Митрополит Вениамин 2005: 14]. В пасхальном каноне этот праздник предстает как «нареченный и святый день, един суббот царь и господь, праздников праздник и торжество есть торжеств». В тексте И.С. Шмелева, полностью созвучном традициям русского Православия, душевный настрой этого дня передается, прежде всего, самой ключевой лексемой Пасха, которая сочетается с такими словами, как:

а) прилагательноекрасная (предстающее здесь во всей полноте ассоциативных связей), усилением которого и наглядным подтверждением являются повторяющиеся лексемы звон/ трезвон/ перезвон, солнце, свет (светлый, светиться): «Звон в рассвете, неумолкаемый. В солнце и звоне утро. Пасха, красная. /…/ Отец нарядный, посвистывает. Он стоит в передней, у корзин с красными яйцами, христосуется. Тянутся из кухни, гусем. Встряхивают волосами, вытирают кулаком усы и лобызаются по три раза. “Христос воскресе!” “Воистину воскресе!” “Со светлым праздничком” /…/ Трезвоны, перезвоны, красный-согласный звон. Пасха красная. Обедают на воле, под штабелями леса. На свежих досках обедают, под трезвон. Розовые, красные, синие, желтые, зеленые скорлупки – всюду, и в луже светятся! Пасха красная! Красен и день, и звон» [Шмелёв 2007: 67].

Троекратное, оканчивающееся восклицанием, повторение в этом небольшом фрагменте возгласа Пасха красная является организующим началом текста и связывает его с церковным песнопением – со стихом и четвертой стихирой Пасхи: «Сей день, егоже сотвори Господь, возрадуемся и возвеселимся в онь. Пасха красная, Пасха, Господня Пасха! Пасха всечестная нам возсия! Пасха! радостию друг друга объимем! О, Пасха! избавление скорби, ибо из гроба днесь яко от чертога возсияв Христос, жены радости исполни, глаголя: проповедите Апостолом».

б) глагол ликовать: «За окнами перезвон веселый, ликует Пасха. Трезвонят у Казанской, у Ивана Воина, дальше где-то.. – тоненький такой звон. Теперь уж по всей Москве, всех пускают звонить на колокольни, такой обычай – в Пасху поликовать» [Шмелёв 2007: 363];

в) прилагательные (особенно) радостный/ веселый, которые в тексте являются синонимами прилагательного пасхальный: «…И вот – Святая. Я просыпаюсь, радостный, меня ослепляет блеском, и в этом блеске – веселый звон /…/ Пасха!.. яркое утро, солнце, пасхальный звон!../…/Пасха!.. – и меня заливает радостью/…/ веселое все, пасхальное /…/ Пасха!.. – будет ещё шесть дней, и сейчас будем разговляться, как и вчера, будет кулич и пасха…и еще долго будем, каждое утро будем, еще шесть дней… и будет солнце, и звон-трезвон, особенно радостный, пасхальный, и красные яички, и запах пасхи...» [Шмелёв 2007: 362];

3) День Святой Троицы – радость полноты жизни, благого присутствия Божиего в природе и человеческой жизни. В тексте эту атмосферу мирной радости передает ключевое словосочетание лето благоприятное, а также лексемы благословлять, именинница, радостный/ хороший. Любовное отношение к тварному миру подчеркивается частым использованием уменьшительно-ласкательных форм существительных семантического поля ‘Природа’: травка, цветочки, березки, деревца:

«Пойдет завтра Господь, во Святой Троице, по всей земле. И к нам зайдет. Радость-то, как, а?.. /…/ Завтра вся земля именинница. Потому – Господь её посетит. У тебя Иван Богослов ангел, а мой – Михаил Архангел. У каждого свой. А у земли-матушки сам Господь Бог, во Святой Троице…Троицын день. /…/ Земля Ему всякие цветочки взрастила, березки, травки всякие…Вот и понесем Ему, как Авраам-царь. И молиться будем: “Пошли, Господи, лето благоприятное!” Хорошее, значит, лето пошли /…/ Едем на Воробьевку, за березками /…/ Горкин радуется на травку, на деревца, указывает мне что, где /…/ Солнце слепит глаза, кто-то отдернул занавеску. Я жмурюсь радостно: Троицын день сегодня! Над моей головой зеленая березка, дрожит листочками. /…/ Я гуляю по церкви в густой, перепутанной траве /…/ У иконы Троицы я вижу мою березку, с пояском Горкина. Это такая радость, что я кричу: “Горкин, моя березка!..” /…/ Я смотрю на Святую Троицу, а Она, Три Лика, с посошками, весело на меня /…/ Прошел по земле Господь и благословил, и будет лето благоприятное» [Шмелёв 2007: 91, 99, 101-102];

4) Праздник Рождества Христова – светлая радость чуда, примирения, единения всего Божиего мира, что на лексическом уровне передается близкими по значению парами слов чудо-виденье, певучий-ласковый, детский-теплый, а также прилагательным добрый:

«Звездный звон, певучий – плывет, не молкнет; сонный, звон-чудо, звон-виденье, славит Бога в вышнихРождество. Идешь и думаешь: сейчас услышу ласковый напев-молитву, простой, особенный какой-то, детский, теплый… – и почему-то видится кроватка, звезды. Рождество, Твое, Христе Боже наш, Возсия мирови Свет Разума…/…/ Смотришь, смотришь – и думаешь: “Волсви же со звездою путеше-эствуют!..” Волсви?.. Значит, мудрецы, волхвы. А маленький я думал – волки. Тебе смешно? Да, добрые такие волки /…/ Маленький Христос родился, и даже волки добрые теперь. Даже и волки рады /…/ И на душе тепло, от счастья» [Шмелёв 2007: 118-119].

Проведенное исследование языковых средств выражения темпорального аспекта концепта «радость» в романе И.С. Шмелева, явившемся отражением картины мира многих поколений православных людей, показало, что представление о радости в сознании русского человека было неразрывно связано с годичным циклом церковных праздников.

Список литературы

1. Архимандрит Иоанн (Крестьянкин). Письма [Текст]. Издание 7-е, дополненное. – Свято-Успенский Псково-Печерский монастырь, 2006. – 511с.

2. Гуревич, А.Я. Избранные труды [Текст] / А.Я. Гуревич. Том 2. Средневековый мир. – М.-СПб.: Университетская книга, 1999. – 560 с.

3. Ильин, И. А. Собрание сочинений в 10 томах [Текст] / И.А. Ильин. – Том 6. – М.: «Русская книга», 1996. – 560 с.

4. Любомудров, А.И. Духовный путь Ивана Шмелева [Текст] / А.И. Любомудров // Шмелев и.С. Душа Родины: избранная проза. – М.: Паломникъ, 2000. – С. 5-28.

5. Митрополит Вениамин (Федченков). Радость пасхальная [Текст]// Христос Воскресе. Пасхальные рассказы. М.: Изд-во «Артос-Медиа». – С. 14-16.

6. Ожегов, С.И., Шведова, Н. Толковый словарь русского языка [Текст]. – М.: АЗЪ, 1995. – 928 с.

7. Шмелёв, И.С. Лето Господне [Текст] / И.С. Шмелев. – М.: «Светлый берег», 2007. – 510 с.

8. Юрганов, А.Л. Категории русской средневековой культуры [Текст] / А.Л. Юрганов. – М.: МИРОС, 1998. – 448 с.

9. Lakoff G.and Johnson M. Philosophy in the flesh: the embodied mind and its challenge to Western thought. – New York: Basic Books, 1999. – 624P.

А.Р. Копачева

Челябинск, Россия

ЦВЕТОВОЙ СИМВОЛИЗМ КАК ИСТОЧНИК

КОНЦЕПТУАЛИЗАЦИИ ЦВЕТА

Современный этап развития языкознания характеризуется обращением к экстралингвистическому контексту употребления языка и исследованию языковых явлений, базирующихся на предположении о том, что человеческие когнитивные структуры (восприятие, язык, мышление, память, действие) неразрывно связаны между собой в рамках одной общей задачи – осуществления процессов усвоения, переработки и трансформации знания, которые, собственно, и определяют сущность человеческого разума.

В общем виде эта тенденция проявляется, по определению Р.М. Фрумкиной, в увеличении «веса культурологической аргументации в современной науке о языке» [Фрумкина 1999: 4]. «Интерпретация семантических явлений направляется не на абстрактно понимаемый смысл, а на культурный феномен, который существует в человеке и для человека»

Несмотря на косвенные связи с человеческой нейрофизио­логией, значения названий цвета (как и значения названий эмоций) представляют собой артефакты культуры.

Огромное разнообразие «цветовых слов» в языках мира и культурах, представленное в работах двух последних десяти­летий и в особенности нескольких последних лет (ср. Berlin, Кау, Merrifield 1991, Кау, Berlin, Merrifield 1991, MacLaury 1987, 1991, 1992), вполне совместимо с теорией, которая связывает цветообозначения с обыкновенными, но меняю­щимися видимыми чертами окружающей человека среды и зрительных впечатлений.

Понимание психологических процессов, которые лежат в основе восприятия цвета человеком, должно автоматически привести к прогрессу в нашем понимании значений названий цвета.

Субъективное, личное восприятие цвета и употребление слов-цветообозначений в переносном смысле подчинено общим законам, выработанным за долгое время развития языкового коллектива. У многих народов некоторые группы цветов приведены в целую систему символических значений, мифологических эмблем, аллегорических или декоративных знаков. В символике народов цвета играют чрезвычайно важную роль. Различие их оптических эффектов, отзывающееся чувственным образом на настроении и расположении духа, неоспоримое влияние цветов на психическую сферу человека, контрасты между темными и светлыми цветами, интенсивность и энергичная живость красного цвета в противоположность к слабости и неопределенности синего и фиолетового – все это моменты, которыми человек пользовался для символизации, метафорического оживления своих созерцаний, ощущений и представлений.

Иногда конкретные предметы со стереотипным свойственным им цветом служат вещественным основанием для символизации отвлеченных понятий. Так, красный цвет, цвет крови, очень часто символизирует войну, сражение, вражду, месть; черный цвет (как символ, изображающий отсутствие света, мрак) представляет смерть, печаль, скорбь; зеленый, как цвет произрастающей весной травы, символизирует надежду; белый – невинность и т.д. Подобный символизм добавляет дополнительные значения цветовым концептам и является их неотъемлемой составной частью.

Символические связи являются объективными проявлениями компонентов значения имен цвета, поскольку развитию цветовой символики способствовали именно ассоциативные связи цветовых определений. Символика цвета может иметь разное происхождение. Большое влияние на развитие цветовой символики имеют религиозные системы. Существует космический, алхимический, психологический и социальный символизм цвета. То есть символика цвета может быть детерминирована социальными, культурными факторами и может не совпадать или не полностью совпадать с традиционной символикой. Так, белый противопоставляется как цвет чистоты, радости у европейских народов и как цвет траура у многих народов Востока. В той или иной культуре цвета могут использоваться аллегорически, иметь конкретную направленность, в результате чего стирается граница между аллегорическим и символическим значением цвета. Например, в китайской символике цвет служит для выражения социального статуса и власти. В разных культурах ставятся разные акценты на положительных и отрицательных ассоциативных связях имен цвета в соответствии с их релевантностью для данного народа, для данной действительности. Есть мнение, что в древности цвета имели одинаковое значение у всех народов [Словарь символов, 451], в связи с чем возникает мысль о том, что существующие расхождения в семантике имен цвета или в приоритетности той или иной ассоциации обусловлены процессом культурно-исторического развития народов. Поэтому традиционный цветовой символизм является ценным источником информации для изучения культурного аспекта семантики цветообозначений.

Символика цвета основана на полярности двух групп цветов: теплого цвета, связанного с процессами ассимиляции, активности (красного, оранжевого, желтого (включая белый)) – и холодного, связанного с процессами диссимиляции, пассивности: голубого, синего, фиолетового (включая черный). Зеленый цвет рассматривается как амбивалентный и входящий в обе группы цветов [Энциклопедия символов, знаков, эмблем, 512]. Цветовая символика используется в богослужении, алхимии, во всех видах искусства и литературы. Целый ряд работ посвящен изучению языка цветовых символов (Чернова А.Д., Шерцль В.Н. и др.). Во всех этих работах доказывается связь цвета с предметами, явлениями окружающего мира. Фредерик Форталь, посвятивший исследования символике цвета, говорил, что противоречия в символике одного и того же цвета могут быть объяснены наличием и смещением как бы двух символических лексиконов – мирского и более древнего, священного. Например, на священном языке лазурь обозначает небесную истину, а на мирском синий стал цветом преданности, означает правду, честь.

Цветопсихология исходит из объективного значения цветов, которое одинаково для всех людей. Но следует отметить, что помимо общих, свойственных всем людям закономерностей восприятия цветов, существуют восприятие сугубо индивидуальное.

Берлин и Кей отмечали: «Физический субстрат цветных категорий обеспечивает процедуру пер­вичного хранения в мозгу информации о цвете. Вторичные про­цессы, менее значимые и более схожие у разных индивидов, будут тогда связаны с теми зонами цветочувствителыюго вещества, которые соответствуют нефокусным участкам цветовой шкалы.» [Berlin, Kay 1969: 13].

Цветовое восприятие нельзя выразить словами. Тем не менее, мы можем о нем говорить, потому что умеем связы­вать наши зрительные категории с определенными универ­сальными доступными человеку моделями. Эти модели составляют основные точки референции в человеческом «разговоре о цвете».

Харкнесс пишет [Harkness 1973: 197]: «Может показаться, что цвета функцио­нируют как когнитивные зацепки для цветовой номинации». А. Вежбицкая, однако, отмечает, что цвета как таковые не могут функ­ционировать как «когнитивные зацепки». Как «когнитивные зацепки» при цветовой номинации функционируют концеп­ты огня, солнца, неба и растительности, непосредственно связанные с цветовой символизацией. Сами же зрительные категории могут успешно определяться тем, что обусловлено нейрофизиологически.

Атрибуты фокусных цветов — их встречаемость в качестве образцов основных названий цвета, их лингвистическая кодируемость, максимальное вре­мя хранения в кратко- и долговременной памяти, весьма вероятно, имеют отношение к физиологии цветного зрения и цветовой символике. Короче говоря, цветообозначения могут оказаться лучшим примером влияния глу­бинных перцептивно-концептуальных факторов на формирование лингвистических категорий и их соотнесенность с действительностью.

А. Вежбицкая считает, что перцептивно-когнитивные факторы действи­тельно могут, хотя и косвенно влиять на лингвистические категории, но это не мешает языку оказывать влияние на мышление. Носители английского языка, включая многих изучающих «цветовую семантику» и символику, обычно имеют дело с такими концептуальными категориями, как «красный», «желтый», «зеленый» или «синий», как правило, не осознавая, что это не более, как наивные (бытовые) категории английского языка. «Blue» — не более «общечеловеческий», чем «голубой». Фоку­сы этих трех категорий могут совпадать или быть близкими, но границы, отделяющие их от других цветов, различны, потому что соответствующие им концепты не обнаруживают точного совпадения.

Концептуализация цвета челове­ком, отражаемая в языке, может быть ограничена как возможно­стями нейрофизиологии зрения, так и особенностями цветовой символики.

Таким образом, пространственные представления и цветовая символика составляют исходную семантическую базу формирования цветовых концептов. Ментальные пространства, моделируясь по образцу и подобию физических и материальных, бесконечно множась и постоянно усложняясь, преобразуют те ментальные процессы, в ходе которых они возникают и без которых они вообще не мыслимы. Именно это заставляет нас говорить о том, что число скрытых значений, среди которых, несомненно, есть и значения символики цвета (различной у разных народов), в семантических полях цветового концепта возрастает, а затем постепенно меняются и сами многозначные семантические структуры.

Cписок литературы

  1. Вежбицкая, А. Восприятие: семантика абстрактного словаря [Текст] / А. Вежбицкая // Новое в зарубежной лингвистике. – М.; 1986. – Вып.18.- С. 336-369.

  2. Вежбицкая, А. Обозначение цвета и универсалии зрительного восприятия [Текст] / А. Вежбицкая // Язык. Культура. Познание. – М.: Русские словари, 1996. – С. 231-294.

  3. Вежбицкая, А. Язык. Культура. Познание [Текст] / А. Вежбицкая. – М.; 1997. – 412 с.

  4. Фрумкина, Р.М., Михеев, А.В. и др. Семантика и категоризация [Текст] / Р.М. Фрумкина, А.В. Михеев. – М.: Наука, 1991. – 168 с.

  5. Фрумкина Р.М. Цвет, смысл, сходство. Аспекты психолингвистического анализа [Текст] / Р.М. Фрумкина. – М.: Наука,1984. – 285 с.

  6. Berlin, Brent, Kay, Paul Basic colour terms: their universality and evolution. Berkeley. University of California Press, 1969.

  7. Berlin, Brent, Kay, Paul, Merrifielt, William R. The world colour survey of Linguistics. Dallas; Academic Publications of the Summer Institute, 1991.

Н.С. Котова

Челябинск, Россия

ОСОБЕННОСТИ РЕАЛИЗАЦИИ ГИПОНИМА НАРЦИСС

В НАЦИОНАЛЬНОЙ ЯЗЫКОВОЙ КАРТИНЕ МИРА

Амбивалентность символики флоронима нарцисс (представителя лилейных) заложена в классической мифологии. Нарцисс – имя молодого самовлюблённого человека, умершего после того, как он увидел своё отражение в воде, и превращённого в цветок. Поэтому нарцисс стал символизировать, с одной стороны, самолюбование, эгоизм, смерть, с другой – весну, надежду, обновление. В настоящее время мужское имя Нарцисс в английском языке представлено двумя вариантами: Narciss, Narcissus, в русском языке тремя – Наркисс, Нарсисс, Нарцисс.

Нарцисс также символизирует надежду, поэтому является эмблемой обществ по борьбе с раком в США – AmericanCancerSocietyDaffodilDay, Новой Зеландии – NewZealandCancerSocietyDaffodilDay и в Австралии – TheCancerCouncilAustraliaDaffodilDay.

В США в штате Вашингтон ежегодно в апреле проводится фестиваль нарциссов среди учащихся школ, во время которого выбирается весенняя королева. Был основан в 1926 году как садовый праздник [/wiki/The_Daffodil_Festival].

С начала 20 века нарцисс является государственной эмблемой Уэльса (в день Св. Давида (1 марта) все жители прикрепляют к одежде нарциссы), вместо традиционного порея.

Полный ряд символических значений данной лексемы включает также любовь, весну и счастливый брак, самолюбование, самовлюблённость, эгоизм, смерть.

В английском языке существует три варианта наименования данного цветка, заимствованные в разное время из голландского, латыни и французского daffodil, narcissus, jonquil. Лексема narcissus общеупотребительна, в то время как jonquil характерна для Северной Америки и используется для уточнения сорта Narcissusjonquilla, имеющего грубую поверхность листьев. Нарцисс в английском языке называют Lentlily – букв. лилия великого поста. Название daffodil самое популярное, воспетое в стихах и песнях.

Существительное narcissus происходит от латинского narcissus. Денотативным значением данного существительного является многолетнее луковичное растение из семейства амариллисовых, цветущее весной, имеющее единственный белый сильно пахнущий цветок с единой короной, окаймлённой жёлтым или малиновым оттенком. В переносном значении флороним нарцисс употребляется в основном в качестве определения человека, который любит только себя или напоминает Нарцисс своей внешностью.

Деривационный ряд флоронима narcissus представлен следующими словами: narcissism – любовь к себе, самолюбование, narcissist – человек, подверженный нарциссизму, narcissistic – характеризующийся любовью к себе, narcissistically– в манере нарцисса, narcissine – напоминающий нарцисс.

Русскоязычное существительное нарцисс заимствовано через немецкий Narzisse от греческого глагола anarkao – одурманивать, ошеломлять [Фасмер 1987:46].

В русском языке деривационный ряд представлен только двумя лексемами: нарцисс, нарциссизм [Кузнецов 2001:598].

В терминологии используется в основном в биологии для наименования разновидностей нарциссов: narcissuspoeticus - букв. нарцисс поэтический, narcissus 'Tahiti – букв. нарцисс Таити. Используется также в энтомологии для обозначения насекомых – вредителей нарциссов, например, narcissusfly.

Употребление в сленге и фразеологизмах ограничивается переосмыслением значения лексемы daffodil.

Существительное daffodil – растение семейства нарциссовых, заимствовано от латинского asphodelus, греческого asphódelos, имеет вариант affodil с выпадением начальной гласной. Существует несколько объяснений появления начальной согласной d: 1) в результате изменения произношения, наподобие перестановки букв детьми, как, например, в словах tante – ant; 2) в результате слияния с артиклем th – t’affodil (North English); 3) переход конечной согласной d в выражении fennel an-d-affodil; 4) в результате слияния с предлогом, как во французском варианте fleur d’aphrodille. Изначально обе лексемы являлись наименованием цветка Asphodel, после стали относиться и к разновидностям цветка Narcissus. Затем более популярное название Daffodil стало употребляться для обозначения нарцисса жёлтого или Yellow Daffodil of English fields and gardens (жёлтый нарцисс английских полей и садов) [The Compact Oxford English Dictionary 1996: 1146].

Денотативным значением лексемы daffodil является широко распространённый светло-жёлтый цветок, имеющий форму колокола, цветущий ранней весной. В каталоге Gerard’s Garden 1599 года указывалось 12 видов нарциссов, включая WhiteNarcissusorPoetsLilyofEnglishgardens (букв. белый нарцисс или лилия поэтов английских садов), theWhiteLilyofScotland (букв. белая лилия Шотландии), theyellowDaffodil (букв. жёлтый нарцисс). Также Daffodil используется и для обозначения вида NarcissuspseudoNarcissus (Lentlily), цветка, дикорастущего во многих частях Англии ранней весной. Имеет ряд дериватов: daffodilly (поэт.), dafadilly (диал.), которые употребляются в том же значении, что и исходное существительное.

В переносном смысле daffodil обозначает светло/бледно жёлтый цвет [The Compact Oxford English Dictionary 1996: 1146].

В терминологии существительное daffodil/нарцисс встречается редко и ограничивается переосмыслением цвета и формы цветка. Например, daffodil - цвет нарцисса в архитектуре и в живописи.

В биологической терминологии существительное daffodil употребляется в своём прямом значении для обозначения цветов. Например, daffodil - лженарцисс (Narcissus pseudo-narcissus).

И русскоязычные, и англоязычные названия сортов нарцисса основаны на выделении их внешних признаков: 1) строение цветков и листьев, например, trumpetdaffodil – нарцисс трубчатый, large-cuppeddaffodil – нарцисс крупнокорончатый, small-cuppeddaffodil –нарцисс мелкокорончатый, doubledaffodil – букв. нарцисс двойной (нарцисс махровый), triandrusdaffodil – триандрусовые (имеющие 2 или 3 цветка на стебле), cyclamineus daffodil – нарцисс цикламеновидный (по виду цветок напоминает цикламен), jonquilla daffodil – нарцисс жонкиллиевый; tazettadaffodil – нарцисс тацетта (или мнгоцветковый), poeticus (poets) daffodil – нарцисс поэтический, bulbocodiumdaffodil – нарцисс бульбокодиум (по форме напоминающий колокольчик); split-coronadaffodil – нарцисс разрезнокорончатый (коронка как бы разорвана на 1/3 длины или больше, края коронки, а иногда и лепестков гофрированные); 2) цвет – Golden Harvest – золотой урожай, GoldenAmber – золотой янтарь, SatinPink – розовый сатиновый, WhitePlume – белая слива, PinkParadis – розовый рай, YellowCheerfulness – жёлтая жизнерадостность, GoldCollar` – золотой воротник, Silver Shell – серебряная скорлупа [Англо-русский биологический словарь 1979:427, 172].

В названиях флоронимов также использовались и имена собственные: антропонимы – имена известных и обычных людей, например, Velasquez – Веласкес, GrullemansGiant` – гигант Груллемана (по имени создателя), Mrs.R.O.Backhouse` – миссис Бэкхауз (по имени жены создателя), Rip van Winkle –Рип Ван Винкль; топонимы, например, Birma – Бирма, Tahiti – Таити. Для наименования цветов привлекались также культурные реалии, например, Easterjoy – пасхальная радость, Kingscourt – королевский двор, Akropolis –Акрополис, Sovereign – суверен, Limerick – лимерик. Данные наименования используются как в англоязычной, так и в русскоязычной терминологии флористов [/wiki/Narcissus].

В технической терминологии существительное daffodil используется для обозначения виртуальной цифровой библиотечной поисковой системы «TheDaffodilsystem» [/wiki/Daffodil_%28software%29].

Употребление флоронима нарцисс/ daffodil в англоязычном и русскоязычном сленге ограничивается выражениями, относящимися к интимной сфере жизни человека (актуализируются семы – женоподобность, самовлюблённость, самолюбование). Указанные значения являются общим признаком для всех наименований цветов. Основанием для образования данных выражений послужила контаминация с именем мифического персонажа Нарцисса.

Различия в актуализации флоронима daffofil/нарцисс в сленговом фонде английского и русского языков наблюдаются в выражениях, отображающих культурные реалии – Нарцисс – одно из прозвищ гостиницы «Националь» в Москве; daffodil – лекция, нравоучение, пословица или афоризм.

Список литературы

  1. Англо-русский биологический словарь [Текст] – М.: Рус. яз., 1979. — 732 с.

  2. Кузнецов, С.А. Большой толковый словарь русского языка [Текст] / С.А. Кузнецов. – СПб.: Норинт, 2001 – 1535 с.

  3. Фасмер, М. Этимологический словарь русского языка. В 4 т. Т.3 [Текст] / Пер. с нем. и доп. О.Н.Трубачева. – М.: Прогресс, 1987. – 831 с.

  4. The Compact Oxford English Dictionary [Текст]. – Oxford: Oxford University Press, 1996. – 2386 p.

  5. [/wiki/Narcissus]

  6. [/wiki/Daffodil_%28software%29]

Е.Г. Кошкина

Москва, Россия

Концепт «ПРОСТРАНСТВО» в древне- и средневерхненемецком: конституент «ВНЕШНИЙ» и «ГРАНИЦА»

В данной статье концепт «пространство» рассматривается как лингвокогнитивный и лингвокультурный феномен.

Культура представляет собой совокупность концептов разного уровня сложности, образующих опосредующую поведение представителей определенного этноса ценностную картину мира, систему, где в качестве системообразующих факторов выступают именно концепты или константы культуры.

Выбрав в качестве предмета исследования концепт «пространство», мы ставим перед собой цель выявить совокупность языковых единиц в двн. и свн., репрезентирующих этот концепт, проследить изменение этой системы в рамках названных периодов развития языка, обозначая наиболее ярко выраженные когнитивные признаки концепта, которые свидетельствуют о наибольшей значимости того или иного концептуального слоя, входящего в структуру концепта. Вывод о входящих в концепт значимых элементах делается, исходя из степени их вербальной представленности, из особенностей их выражения в языке. Достижение поставленной цели возможно, как представляется, на основе семантического и этимологического анализа лексико-семантической группы, конституирующие которой объединены общим признаком – отнесенность к пространству.

Для описания комплекса основных параметров обозначения Вселенной в лингвокультурологиивыработан такой способ, как анализ бинарных оппозиций5. В.Н. Топоров отмечает, что система бинарных различительных признаков выработалась в недрах первобытного сознания. А с точки зрения Т.В.Топоровой, каждое противопоставление можно интерпретировать как реализацию какого-либо элементарного космогонического акта, напр., «высокий - низкий» – отделение неба от земли, «длинный - короткий» – растяжение или сжатие пределов космизированного пространства, «широкий - узкий» - увеличение или уменьшение, «далекий - близкий» – членение на профаническую периферию (далекое) и сакральный центр (близкое)[Топорова 1994: 72]. Основная функция оппозиций, по В.Н. Топорову, – описание семантики мира, что так же отмечено Т.В. Цивьян6. Главенствующее место в иерархии оппозиций занимает универсальное противопоставление «внутренний - внешний», все остальные оппозиции, напр. «закрытый - открытый», «близкий - далекий», «здесь – там», «этот мир – иной мир» подчиняются ей.

В нашем исследовании в качестве основной для анализа мы выбрали оппозицию «внутренний - внешний», она моделируется нами как круг и линия (линейное пространство), что является, на наш взгляд, наиболее адекватным способом ее описания.

Выбор концепции круга для описания пространства может быть обоснован следующим образом: «солярный круг изначально присущ всем индоевропейским народам, небесный символизм и вера в небесную силу (культ солнца) лежали в основе первобытных ритуалов и ранней архитектуры; круг имеет несложную структуру – «центр - периферия», удобную для моделирования, структурирования, описания окружающего пространства, как в горизонтальном, так и в вертикальном плане; в описании модели мира тема круга занимает исключительно важное место. Круг – символ мира, символ единства пространства и времени7.

Оппозиция «внутренний - внешний» в пространстве круга может быть интерпретирована так: внутренний – это вместе взятые центр и периферийные области в границах круга, внешний – это все, что расположено вне плоскости круга. Оппозиция «внутренний - внешний» преломляется в социальном коде в оппозицию «свой - чужой».

Т.В.Топорова, рассматривая проблему семантических мотивировок древнегерманских социальных понятий, исходит из того, что концепция социального деления общества построена на основополагающей оппозиции внутреннего и внешнего. Члены коллектива, находящиеся внутри, конституируют социальную группу, являются ее полноправными представителями, напр., в др.- исл. hyrr «принадлежащий своим, тем, кто здесь, полноправныйчлен общества» (от корня *kei-w-r*kei-w-/ *kei- «здесь, этот», ср.: гот. heiwa- frauja и др.-англ. oferhigian«приводить к конфликту с обществом, делать изгоем»). Совокупность лиц, называемых hyrr, соотносится с пространственной сферой, создает основу для складывания пространственных понятий – герм. *haimaz(др.-исл.heimr«мир»), а также территориально- административных делений (др.-исл.he-raр, др.- швед. hǽraю «округ»).

В готском языке гражданин обозначается какinn- gardja, а государство как юiudan- gardi, то есть две эти лексемы ассоциировались с представлениями об обособлении своего от чужого (гот.bi-gairdan«опоясывать», «отделять», очерчивая круг, внутренне от внешнего). Им противопоставлены люди извне, лишенные социального статуса, напр.: др.- исл.ut-lagr «преступник, лишенный прав, изгой», букв. «лежащий вне», соотносится с ut-garрr «внешнее огороженное пространство», противопоставляемое срединному огороженному пространству (miр-garрr). [Топорова 1994: 97-98]

С позиции расположения в горизонтальной линейной плоскости член оппозиции, описываемый нами как «внешний», представлен как пространство далекое, наиболее удаленное от центра, соответственно другой конституент оппозиции - это пространство близкое, минимально удаленное от центра.

Весь набор противопоставлений в аксеологическом аспекте (в оценочном поле) репрезентируется оппозицией «хороший - плохой». Близкое, свое оказывается положительным, а далекое, чужое маркирует отрицательный член оппозиции.

Совместив названные перспективы анализа пространства, выделим три основные составляющие: внутреннее (расположенное в плоскости круга), свое, близкое, положительное пространство;внешнее (расположенное вне круга), далекое, чужое, а значит, отрицательное пространство; пограничное пространство, граница. Остановимся подробно на двух из них.

Конституент «внешний»

Понятие «внешний»связано с «далекий», «чужой» и «неизвестный». «Далекое» может соотноситься: с определенной стороной света, чаще всего с севером (двн. nordsоta – «Land im Norden») или западом (свн. wester -land/ westerrоch - «Abendland»); с чем- то отрицательным в моральном смысле (двн. wоtuobele - далекое пространство, где, предположительно все наоборот, ему свойственны прямо противоположные моральные законы); с безграничным (двн. wоto - «weit, grenzenlos»); с неидентифицированным пространством (оно где-то, неизвестно, где, вне своего, за его границами двн. alleswвr/ anderswвr, свн . alswв – anderswo, urlende – auЯerhalb des Landes); с горем, страданием (двн. elilenti/ свн. ellende, свн. ellentuom «проживание в чужой стране»→ «чужая сторона»); с пустынностью, запущенность, необжитостью (двн. durrо, einфti – Einцde, Wьste, wild8 в значении «плохо обрабатываемая земля», свн. heide, ungevilde); с тьмой (свн. finstirland – Land der Finsternis); с хаосом и злом (двн.site«вялый, лишенный энергии»9, свн. (j)ensоt/ jene sоte,«далекая сторона», «жизнь после смерти», «берег пограничной реки, отделяющей мир живых от мира умерших»); с небытием10; с движением, в семантической мотивировке лексем со значением «далекий» (гот. fairra, др.- англ. feorr, двн. ferro) отражена идея движения и.- евр. * per- «выведение из» (гот., др.-англ., двн faran), оно обозначает движение вперед (гот. fair«перед»), имплицирующее переступание границы, расширение пределов [Топорова 1994: 70].

Конституент «пограничное пространство»

Граница – важный символ, реализующий такие семантические оппозиции, как «внешний - внутренний» и «видимый - невидимый» и формируемый на их основе противопоставление открытости - укрытости, соответственно опасности – (риска) – безопасности (надежности).

Как отмечает Л.Б. Лебедева, «конец или предел является необходимой психической опорой для восприятия любой данности. Пространство - это данность, вне которой человек себя не мыслит. В своих отношениях с пространством человеку требуется границы, которые замыкают пространство вокруг него» [Лебедева 2000: 93]. В мифопоэтической традиции предел выполняет важнейшую функцию: он отделяет космос от хаоса, конституирует и сакрализует космизированное пространство. Космос существует лишь благодаря наличию определенных границ, и в этом смысле его «предельность» противопоставлена безграничности, беспредельности хаоса. В древнегерманской мифопоэтической традиции понятие предела воплощается в различных образах. Прежде всего, речь идет об универсальном символе предела – мировом древе («древе меры» - др.- исл. mjзt- viрr), соединяющем все космические зоны и служащим эталоном измерения мира11.

Согласно Т.В. Топоровой, семантические мотивировки древнегерманских понятий «предел, граница» можно условно подразделить на три группы: отделение (свн. reinenabgrenzen, reinungeGrenze, Abgrenzung, индогерм. * krei «разделять, сепарировать» Разделяющая функция границы представлена в следующем ряду лексем: gisceid/ kesceite - Grenze, land- schei-dunge – Landesgrenze, schidezыn – Grenzzaun, schidmыre, где основную семантическую нагрузку несет компонент от двн. skeidan, свн. scheiden со значением «разделять, расчленять»), соединение (ср.: герм. * mairjф «граница», от и.- е. *mei «скреплять». Связь и.- е. *mei «скреплять» и *mai «отделять, рубить» (meizen «резать», гот. maitan «рубить»), определяет еще один существенный аспект герм. *mairjo, а именно имплицитно выраженная отделенность12); движение (аспект динамики имплицируется в и.-е. *ter «прорываться, преодолевать», а также в некоторых предлогах - гот. юairh «через», двн. durh, также ср.: лат. terminus «пограничный камень»)

Анализ двн. и свн. лексем, служащих описанию границы, позволяет сделать следующие выводы относительно характера границы и способа ее создания. Чаще всего граница - это некая линия в пространстве (untarmerchi - Grenzlinie), по одну сторону от которой располагается свое пространство, а по другую располагается чужая земля. Но наряду с таким представлением о границе существует ее описание как пограничной области, напр.: an - wande, anwende - Grenze, Grenzstreifen, angrenzender Acker, biunt/ piuntGrenze, Grenzstьck, bо- welt - Grenzfeld, e- vadediedurch e-zыn (Zaun) gebannte Flur, ыzgewandte - ungepfьgter Streifen zwischen zwei angrenzenden Дckern.

Особое отношение к границе имел лес, напр.: др.- исл. mзrk«пограничный лес», свн. vьrholz – Waldrand и свн. waldeshalp – am Wald entlang.

Граница может быть естественной (насаждение кустарника - двн., свн. hac, соответственно be- hagen, hagen, hegen, ver- hegen), ей на смену пришла граница, созданная человекомискусственно. Создание границы (свн. marcscheide) связано с целью не просто отгородить свое от чужого, но с намерением укрепления своего. В качестве средства укрепления, использовали как деревянные планки, доски (свн. planke –Plankenzaun, ver- tьllen , свн. tьlle, dil - «доска», свн. schоe, schоge – Umzдunung von Pfдhlen, свн. truoder, truodel –aus Latte gemachte Verzдunung), так и в более поздний период камень, напр.: ver- steinen. По своим защитным свойствам они значительно превосходили плетеные ограждения:zыnstelle, ban- zun, zыnstal, zыnstat, hove- zыn.

Еще у древних племен существовали особые способы маркировки границ13 (mвl – Zeichen, Merkmal, Fleck, Grenzzeichen, mвlstat – Grenzstдtte) своей территории, которыми являлись, судя по данным словарей, дерево14 (marcboum, mвlbaum), камень15(biet - stein – Grenzstein, mвl - stein, tirmstein, где terme, tirmeGrenze) или даже всего лишь небольшая пометка (надрез) на дереве, камне, напр.: lвche, lвchene (lвchstein – Grenzstein).

Семантика глаголов, объективирующих в языке процесс создания границ, связана со значением круга, что объясняется сакрально- магическим значением последнего, напр.: umbemыrenumringen, begьrtenumgдrten

О большом значении, которое придавали границе, свидетельствует наличие в двн. и свн. обширной лексико- семантической группы со значением «граница»: gemerchi, gemerkede, marchunga, greniz, grenize.

Создание границы считалось очень важной правовой процедурой, что отразилось в семантике лексемы mar - reht «Mдrkerrecht, Abgabe des Mдrkers oder der Gemarkung». Связь границы с областью правопорядка можно проследить не только на примере специальной маркировки места раздела своей и чужой территории. Установление границы означало создание на отграниченной территории особого правопорядка, который заключался в ненарушении мира и спокойствия населявших это пространство людей, что четко выражено в значении двн. и свн. лексем fridu,fried16 (be- vriden, einfriedigen, ver- vriden „огораживать, создавать защиту»)17

Граница в узком смысле слова – это пределы своего дома. Потолок (thekkо), пол (двн. asterоh), стены, а также порог (infart - Schwelle), дверь(turi/ tuori/ thuri/ tura/ dura, свн. hыs- tьr, klфsentьr, ьbertьr/ obertьr)/ ворота (ingang), окно, нерегламентированный вход- выход, которым пользуются лишь в крайнем случае - символы такой границы18.

Из сказанного выше можно заключить, чтоопределение границ продиктовано необходимостью «устройства» человеком своей территории, на которой он проживает и которая становится «средством его защиты». Устанавливая границы, он обособляется в пределах своего космизированного пространства среди себе подобных. Семантические мотивировки границы свидетельствуют о важной роли в ее обозначении идеи движения, ее разделяющей и объединяющей функции, а также связанной с ними, вытекающей из промежуточного положения границы, ее посредничества между двумя территориями правовой функции.

В ходе проведенного исследования составляющих концепта констатируем изменение в диахронии их смыслового наполнения.

На древнем этапе развития человека и общества, свое пространство мыслится скорее как «(временное) укрытие», наиболее общая лексема со значением «оседлость», двн. heima, свн. heim. Такое укрытие представляло собой своего рода землянку (свн. ert- gerьste), непрочное, часто покрытое (двн. gezelt от *tлldan «прикрыть») теплой прочной тканью убежище (двн. filzhыs). Заключение о функциональном назначении временного жилища позволяют сделать свн. лексемы: heribergа,selde, sцlde, seldenhыs. Это - защита, ночлег для войска, место расположения войска, также rвwa/ restо – место, предназначенное для отдыха (от лат. restвre «оставаться»). Временные постройки, как, например, свн. buode, hiusel, hьtte, heim, gezelt, herberge, loube обладают минимальными удобствами и практически лишены комфорта.

С переходом к оседлому образу жизни свое пространство стало мыслиться не как временное убежище, это, прежде всего, хорошо защищенное пространство, что непременно предполагает его ограждение, дифференциацию обрабатываемого и окультуренного (rыm, lant, ackerвместе сhыs, herd, bыr, hof) от дикого, неосвоенного (ellende, site, walt, heideи др.) Следовательно, свое пространство есть обязательно огороженное пространство. Принципиально значимой становится граница.

Итак, семантико-этимологический анализ лексики, диахроническое рассмотрение лексико-семантической группы, в которую входят языковые единицы со значением пространства, позволяют нам сделать некоторые выводы относительно концепта «пространство». Выявленная лексико-семантическая группа языковых единиц достаточно обширна. Она позволяет классифицировать единицы, объективирующие концепт, по 3 группам, вербально реализующим такие концептуальные области, как свое, чужое и пограничное пространство. Поскольку ментальная репрезентация объективно существовавшей пространственной действительности в разные исторические периоды различна, различен и тот смысл, который вкладывается в понимание своего, чужого и пограничного пространства.

Таким образом, в диахронии наблюдается изменения в структуре концепта, происходит, с одной стороны, его «переструктурирование», с другой, – меняется концептуальное наполнение языковых единиц со значением пространства. Причина таких трансформаций – экстра- и интралингвистические факторы.

Список литературы

  1. Лебедева, Л.Б. Семантика ограничивающих слов [Текст] / Л.Б. Лебедева // Логический анализ языка. Языки пространств / под ред. Н.Д. Арутюнова, И.Б. Левонтина.- М.: Языки русской культуры, 2000.- C. 93 - 97.

  2. Страхов, А.Б. О пространственном аспекте славянской концепции небытия [Текст] / А.Б. Страхов // Этнолингвистика текста. Семиотика малых форм фольклора. Тезисы и предварительные материалы к симпозиуму. – М., 1988. - C. 92- 94.

  3. Топорова, Т.В. Семантическая структура древнегерманская модель мира [Текст] / Т.В. Топорова. - М.: Радикс, 1994.- 191 с.

  4. Цивьян, Т.В. Модель мира и ее лингвистические основы [Текст] / Т.В. Цивьян. - М.: Ком Книга, 2005.- 280с.

Н.Д. Кручинкина

Саранск, Россия

СТРУКТУРА КОНЦЕПТА И ЕЕ ЛЕКСИЧЕСКОЕ ВЫРАЖЕНИЕ

Изучением природы концепта как категории занимается когнитивная лингвистика. Это связано с тем, что концептообразование является результатом мыслительной деятельности. Современную когнитивную лингвистику интересует выявление механизмов семантического структурирования концептов разного характера в процессе их вербализации [Алефиренко 2005б: 88].

Структура схожих концептов в разных языках включает в себя как элементы их универсализации, так и их спецификации. В связи с этим наряду с национальной специфичностью концепты обладают и универсальными чертами. Влияние этнокультурного фактора объясняется, с одной стороны, субъективизацией отражательной функции языка, с другой – социальным и этнокультурным характером языка. Универсальные концепты могут меняться под воздействием этнокультурных концептов и обратно. Другое дело, что этноконцептосфера в ее проявлении в лексической системе конкретного языка может иметь универсальные черты тех или иных концептов в разной степени значимости, т.е. в разной системе семантических координат. Как отмечают З.Д. Попова и И.А. Стернин, «национальная специфика концептов проявляется в наличии различий в одноименных концептах в разных национальных культурах, а также в наличии … уникальных концептов, характерных только для одной культуры» [Попова, Стернин 2007: 142].

Изучение объема и структуры концептов, отражающих универсальные явления жизни разных этносов, но все же получающих разное отражение в общественном этническом сознании разных этносов и, соответственно, по-разному структурированных в разных национальных языках, представляет большой интерес для когнитивной лингвистики, этнолингвистики, этнокультурологии и социолингвистики.

Изучение структуры концептов необычайно важно и для успешного межкультурного общения. Для адекватного межкультурного общения необходимо иметь представление не только об особенностях бытия этноса, на языке которого происходит общение, но и о той концептосфере, которая находит свое выражение в лексико-семантической системе данного языка. Трудность взаимопонимания при межкультурном общении может состоять в этом плане в том, что 1) внутри одного языка далеко не всегда концепт может быть представлен идентичной по звуковому образу лексемой; 2) между концептами, отражающими в разных этнокультурах сходные реалии могут быть существенные различия. При реализации в системе конкретного языка системы концептов формируется концептосфера языка, которая определяется Н.Ф. Алефиренко как «сфера вербализованных знаний, обусловливающая во многом менталитет личности, группы, народа, т.е. характер, поведение, строй мыслей» [Алефиренко 2005а: 197].

Формирование языковой концептосферы связано с триадой взаимоотношений между действительностью, сознанием и языком. В современной лингвистике проблема соотношения языка, сознания и действительности вышла на первый план. С этим связано и то внимание, которое в настоящее время уделяется когнитивной лингвистике, проблемам концептуализации и проблеме языковой репрезентации того или иного концепта. В последнем случае важно выделить две ипостаси явления концептуализации: универсально-логическую и идиоэтническую [Кацнельсон 1972: 12; Бондарко 1996: 7, 9].

С.Д. Кацнельсон усматривает некую симметрию между системой мышления и системой языка, но вместе с тем и определенную асимметрию между этими двумя системами: «система мышления дублируется системой языка, которая, повторяя основные структурные особенности первой системы, вместе с тем существенно отличается от нее» [Кацнельсон 2001: 471]. Ю.С. Сорокин и И.Ю. Марковина наибольшую целесообразность в рассмотрении идиоэтничности видят в рамках триады "этнос-язык-культура" [Сорокин, Марковина 1988: 5]. Исследователю это позволяет «судить не только о поверхностных, но и о глубинных структурах ("архетипах"), управляющих ментальным и нементальным поведением тех или иных лингвокультурных общностей и формирующих у этих представителей определенную "картину мира"» [Сорокин, Марковина 1988: 5]. Ж.-Д.Саленс, говоря об этнографии этнолингвистического субстрата, рассматривает ее в рамках социальной и культурной матриц жизни этноса [Salins 1992: 84-91; 145-160].

Язык в его знаковой системной составляющей является еще одним важным фактором, который влияет на структурный, фреймовый аспект оформления концептов. Г.В. Колшанский вполне правомерно утверждает, что язык, используемый для общения, является первичной основой существования общественного сознания [Колшанский 1984: 29]. Можно к этому добавить, что в языке в не меньшей мере, чем в экономической, правовой, социальной, когнитивной надстройках семантическая структура концептов оформляется, «консервируется» и передается при общении в виде реализованных лексических значений, лексической комбинаторики соответствующих лексем или пропозитивных знаков.

Лексическое выражение концептов может варьироваться от языка к языку. В первую очередь это отмечается на лексико-семантическом уровне. Тот или иной объем концепта и его содержательная структура в сознании разных этносов и впоследствии в лексико-семантическом выражении в конкретном языке связаны с тем, что каждый язык отражает в своей лексико-семантической системе результаты определенного восприятия мира и своей этнической реальности. Подобно тому как С.Д. Кацнельсон говорит об идиоэтническом мышлении, идиоэтническом сознании, этнолингвисты, этнокультурологи могут говорить об "идиокультуре" [Сорокин Ю.А., Марковина 1988: 9].

Выявить объем и структуру концепта в языковой экспликации возможно через изучение содержательной структуры парадигмы лексем, в которых реализуются конституенты структуры концепта. Экспликация конституентов структуры концепта происходит в тексте: в совместной встречаемости с определенными лексемами, в определенном семантическом поле. Например, французский концепт repas, который означает как принимаемую в определенные часы дня и в определенной последовательности пищу, так и сам процесс приема пищи [TLF], реализует свой временной признак в лексемах petit déjeuner,déjeuner,dîner,souper [Mauchamp 1996: 94]. Признак материальной субстанции, т.е. принимаемой пищи или приготовленных блюд реализуется в большом количестве лексем. Например, важным составляющим этого конституента, реализующимся в названиях с региональной составляющей, является сыр [Mauchamp 1996: 94-95; Monnerie-Goarin 1996: 52], 365 сортов которого [Sarasibar 2005: 47] производят во Франции в разных регионах. Назовем лишь некоторые из них: le camembert, le brie, l’emmental, le roquefort, le cantal, la tomme [Monnerie-Goarin 1996: 52; Sarasibar 2005: 46].

Для концепта repas характерно включение в объем своего значения и принимаемые напитки, к числу которых, конечно, относится вино. Для французской столовой культуры в понятие вина входит не только важный компонент цветового обозначения (белое и красное), но и непременно название вина, так как во Франции те регионы, в которых растет тот или иной сорт винограда, нередко увековечивают себя в названии сорта вина или другого алкогольного напитка: le beaujolais, lebordeaux,lebourgogne, lecognac, lechampagne[Monnerie-Goarin 1996: 45; Sarasibar 2005: 46].

Концепт repas в своей структуре содержит обязательный этикетный конституент, который включает в себя и поведение за столом [Mauchamp 1996: 97–98, 102] (манера сидеть, темы общения, манера общения), умение пользоваться столовыми приборами, и умение сервировать стол с учетом той конкретной ситуации, того повода, по которому собираются за столом [Кручинкина 2007: 163].

Составляющей концепта является и французская кухня, которая в данном случае имеет этнокультурный характер. Французская кухня это, в первую очередь, сами французские блюда, искусство их приготовления, последовательность их подачи и потребления в зависимости в том числе и от времени суток [Mauchamp 1996: 94-98].

Список литературы

  1. Алефиренко, Н.Ф. Современные проблемы науки о языке [Текст] / Н.Ф. Алефиренко: учеб. пособие. – М.: Флинта: Наука, 2005а. – 416 с.

  2. Алефиренко, Н.Ф. Спорные проблемы семантики [Текст] / Н.Ф. Алефиренко. – М.: Гнозис, 2005б. – 326 с.

  3. Бондарко, А.В. Проблемы грамматической семантики и русской аспектологии [Текст] / А.В. Бондарко. – СПб: Изд-во С-Петерб. ун-та, 1996.–220 с.

  4. Кацнельсон, С.Д. Категории языка и мышления: из научного наследия [Текст] / С.Д. Кацнельсон. – М.: Языки славянской культуры, 2001. – 864 с.

  5. Кацнельсон, С.Д. Типология языка и речевое мышление [Текст] / С.Д. Кацнельсон. – Л.: Наука, Ленингр. отд-ние, 1972. – 216 с.

  6. Колшанский, Г.В. Коммуникативная функция и структура языка [Текст] / Г.В. Колшанский. – М.: Наука, 1984. – 176 с.

  7. Кручинкина, Н.Д. Концепт repas во французской концептосфере [Текст] / Н.Д. Кручинкина // Язык и культура в России: состояние и эволюционные процессы. – Самара: Изд-во Самарского университета, 2007. – C.163–165.

  8. Попова, З.Д., Стернин, И.А. Когнитивная лингвистика [Текст] / З.Д. Попова, И.А. Стернин. – М.: АСТ: Восток– Запад, 2007. – 314 с.

  9. Сорокин, Ю.А., Марковина, И.Ю. Культура и ее этнопсихолингвистическая ценность [Текст] / Ю.А. Сорокин, И.Ю. Марковина // Этнопсихолингвистика; отв. ред. Ю.А. Сорокин. – М.: Наука, 1988. – С. 5–18.

  10. Mauchamp N. Les Françis. Mentalites et comportements [Texte] / Avec la collaboration de B. De Peyret. – P.: CLE International, 1996. – 160 p.

  11. Monnerie-Goarin A. La France aux cent visages [Texte]. Livre de l’étudiant. – P. : Les Editions Didier, 1996. – 224p.

  12. . Salins de G.-D. Une introduction à l’ethnographie de la communication [Текст] / G.-D. de Salins . – P.: Didier, 1992. – 224p.

  13. Saracibar I., Pastor D., Martin C. , Butzbach M. Junior Plus 2. –P.: CLE International, 2005. – 76 p.

  14. Trésor de la langue française. В тексте TLF [Электронный ресурс]. Режим доступа: http://www.cnrtl.fr/portail/ свободный.

С.С. Кудинова

Коломна, Россия

СИМВОЛИЧЕСКИЙ КОМПОНЕНТ КОНЦЕПТА Цветок

В АНГЛИЙСКОЙ КУЛЬТУРЕ

Быстрое развитие лингвистической науки в ее когнитивной направленности обусловливает интерес к проблеме формирования и функционирования концептов в языке. В когнитивной лингвистике уделяется особое внимание изучению природы концепта. Концепт является базовым понятием, которое необходимо раскрыть исследователю, работающему в рамках когнитивной семантики.

Рассматривая сущность концепта, исследователи особо отмечают его принадлежность этнокультурному миру человека. Семантическое его содержание при этом интерпретируется в контексте форм мысли носителя языка как этнокультурная репрезентация. Таким образом, познание концепта помогает воссоздать этнокультурный образ, особенность менталитета носителя языка. «Концепт являет собой выражение этнической специфики мышления, и его вербализация обусловлена лингвокогнитивно этнокультурно маркированной ассоциативной компетенцией носителя концептуальной системы» [Фесенко 2000: 144].

В современной лингвистике можно выделить три основных направления, или подхода, к пониманию концепта: лингвистическое, когнитивное, культурологическое.

Маслова В.А. перечисляет следующие инвариантные признаки концепта:

- это минимальная единица человеческого опыта в его идеальном представлении, вербализующаяся с помощью слова и имеющая полевую структуру;

- это основные единицы обработки, хранения и передачи знаний;

- концепт имеет подвижные границы и конкретные функции;

- концепт социален, его ассоциативное поле обусловливает его прагматику;

- это основная ячейка культуры [Маслова 2007: 46-47].

Поскольку все исследователи рассматривают концепт как мыслительную категорию, то одним из основных аспектов его анализа становится лингвокогнитивное направление, представленное в работах Е.С. Кубряковой, А.П. Бабушкина, З.Д. Поповой, А.И. Стернина, Н.Н. Болдырева. В частности, «Краткий словарь когнитивных терминов» под редакцией Е.С. Кубряковой трактует концепт как единицу «ментальных или психических ресурсов нашего сознания и той информационной структуры, которая отражает знания и опыт человека; оперативная содержательная единица памяти, ментального лексикона, концептуальной системы и языка мозга (lingua mentalis), всей картины мира, отраженной в человеческой психике» [КСКТ 1996: 90]. Н.Н. Болдырев пишет: «Языковые значения передают лишь некоторую часть наших знаний о мире. Основа же для этих знаний хранится в нашем сознании в виде различных мыслительных структур – концептов разной степени сложности и абстрактности» [Болдырев2001: 27].

Концепт – это как бы сгусток культуры в сознании человека; то, в виде чего культура входит в ментальный мир человека. И, с другой стороны, концепт – это то, посредством чего человек – рядовой, обычный человек, не «творец культурных ценностей» – cам входит в культуру, а в некоторых случаях и влияет на нее [Степанов 1997: 53].

Несмотря на множество исследований, посвященных описанию разных концептов и разных аспектов концепта, остается еще немало нерешенных вопросов в изучении английской концептосферы. Следует отметить, что в последнее время особое значение приобретает “символический компонент” в структуре концепта. Когда концепт, обладающий высокой культурной значимостью для общества, становится средством передачи особой информации, выходящей за пределы его значения, можно говорить о символическом концепте. Выявлению более полной картины концептосферы способствуют частные описания конкретных концептов.

Лексическую единицу Цветок можно рассматривать как концепт, так как в английском языке это слово имеет в содержании достаточно богатый культурный фон, в том числе ценностную составляющую. Описываемый нами концепт Цветок является лексическим с точки зрения языковой реализации, вербализованным, актуальным, относится к конкретным концептам, так как обозначает конкретную предметную реалию, но при этом, обладая обобщенной семантикой, является гиперонимом, охватывающим всю совокупность конкретных видов цветов. Несомненное наличие ценностного компонента позволяет отнести исследуемый концепт к лингвокультурным концептам. Вероятно, Цветок можно рассматривать и как художественный концепт, поскольку этот образ является одним из ключевых в поэзии.

На картине Джона Миллэса, английского художника XIX столетия, «Офелия» изображена шекспировская героиня, в роскошном одеянии, окруженная множеством цветов и медленно утопающая в речном потоке. Цветы на берегу и разбросанные по ее платью – это говорящие символы любви, утраты, предательства, обмана и одновременно надежды. После смерти отца, отвергнутая своим любовником, Гамлетом, бедная Офелия лишилась рассудка. Ива, растущая вдоль берега, склоняет над ней свои острые белесые листья (his hoar leaves), гирлянды из лютиков (crow-flowers), маргариток (daisies) и пальчатокоренников (long purples) окружают тело бедной девушки. Шекспир не случайно выбирает цветы, значения которых понятны его современникам. Водяные лютики олицетворяют невинность, маргаритки – скорбь, а лиловый пальчатокоренник (разновидность орхидеи) ассоциируется с мужской изменой… Увядшие розы вокруг мертвого юного тела говорят о загубленной молодости и красоте. Венок из фиалок, обвивающий шею девушки на картине Миллэса символизирует преданность (“I would give you some violets, but they withered all, when my father died”) [Bullen 2004: 10]. Интересно, что художник изображает и незабудки (само название этих цветов, как в русском, так в английском, говорит само за себя), увековеченные ещё Колриджом в одном из стихотворений и символизирующие вечную память, хотя Шекспир не упоминает их в своем произведении. «Анютины глазки» (pansies, от франц. pensée - размышление) в английской культуре веками ассоциировались с лицом человека, погруженного в глубокие раздумья. Миллэс также бросает в ручей яркие красные маки – для англичанина символ смерти и вечного сна.

Поэты и художники всегда прибегали к языку цветов как символу чувств и переживаний, и особенно ярко этот язык прослеживается в английской культуре с их многовековой любовью к садам, паркам и всему, что с этим связано. Именно поэтому символический концепт Цветок здесь получает «новую жизнь» и в определенном контексте начинает выполнять функцию выражения другого, более ценного содержания, что, несомненно, заслуживает тщательного изучения.

Список литературы

  1. Болдырев, Н.Н. Концепт и значение слова [Текст] // Методологические проблемы когнитивной лингвистики. Воронеж: Воронежский государственный университет, 2001. – С. 25-36.

  2. Демьянков, В.З. Когнитивная лингвистика как разновидность интерпретирующего подхода [Текст] / В. З. Демьянков // Вопросы языкознания. — М.: Наука, 1994 (6). ­– №4 – С. 17-33

  3. Краткий словарь когнитивных терминов [Текст] / Под общ. ред. Е.С. Кубряковой. М., 1996. (КСКТ)., 1996.

  4. Маслова, В.А. Введение в когнитивную лингвистику: Учебное пособие [Текст] / В.А. Маслова. – М.: Флинта: Наука, 2004. – 296 с.

  5. Степанов, Ю.С. Константы: Словарь русской культуры. Опыт исследования [Текст] / Ю.С. Степанов. – М.: Школа "Языки русской культуры", 1997. – С. 40-76

  6. Фесенко, Т.А. Концептуальные системы как контекст употребления и понимания вербальных выражений [Текст] // Когнитивные аспекты языковой категоризации. Сб. науч. трудов. – Рязань, 2000. – С.141-144.

  7. Bullen, Annie The Language of Flowers [Text] / Annie Bullen. – Jarrold Publishing, 2004. – 80p.

Т.Ю. Кужелева

Тюмень, Россия

ГЕНЕЗИС ДЕЛОВОГО ПИСЬМА
В АНГЛИЙСКОЙ И РУССКОЙ ЛИНГВОКУЛЬТУРАХ

Данная статья посвящена рассмотрению генезиса делового письма в английской и русской лингвокультурах. Прежде всего, следует отметить, что последние десятилетия ознаменовались появлением целого ряда исследований как культурологической, так и лингвистической направленности, в которых стала прослеживаться ориентация на выявление своеобразия каждой лингвокультуры. В свою очередь сопоставительное изучение лингвокультур, активно развивающееся в настоящее время, способствует обнаружению особенностей национального мировосприятия. Сравнение (сопоставление) вообще является одним из основных приемов научного познания, как, впрочем, и человеческого познания в целом [Зеленецкий 2004: 7].

Обращение к генезису делового письма вызвано тем, что внимание лингвистов обращено, в основном, к анализу современного состояния языка делового общения, тогда как история становления и развития английского и русского делового языка, и в частности языка деловых писем, остается неосвещенной. Так, например, по словам О.В. Никитина, собственной генеалогической спирали эволюции делового письма в России пока нет, следовательно, назрела необходимость создания собственной истории делового письма и эволюции его языка с древнейших времен до начала XIX века [Никитин 1999: 122]. Данная тема представляется особенно актуальной, так как языковые традиции официально-делового стиля сформировались много веков назад [Иванова 2001: 140].

Выбор языка делового общения в качестве объекта исследования оправдан тем, что деловое общение, как показывают современные исследования, занимает важное место среди различных типов речевого общения. Это связно с развитием международных деловых контактов, освоением новых технологий, созданием многочисленных совместных предприятий и интенсификацией профессиональной деятельности, осуществляемой в тесном контакте с зарубежными специалистами. Следует отметить, что жанры делового языка, в частности деловое письмо, обладают этнокультурной спецификой, и в этом плане изучение соответствующих жанров представляется важным для обеспечения более полного понимания в межкультурном общении. Таким образом, изучение особенностей делового общения становится в настоящее время объектом внимания многих наук, в частности, психологии, социолингвистики, культурологии, риторики, речеведения [Костюк 2001: 88].

Обращаясь к этапу становления официально-делового стиля, необходимо отметить, что данный стиль занял особое положение среди других письменных стилей благодаря тому, что сферой его обслуживания стали важнейшие стороны государственной жизни, включающие внешние отношения, торговлю и закрепление частной собственности. Необходимость письменного закрепления всевозможных договоров, актов, оформления различных положений и т.п. начала формировать своеобразный «язык», который сохранял прежние черты с учетом изменений, привнесенных временем и жизненным укладом.

К какому же веку относится зарождение официально-делового стиля? На Руси деловые документы появились после введения в Х в. письменности. Первыми письменными документами, зафиксированными в летописи, являются тексты договоров русских с греками 907, 911, 944 и 971 гг. А в XI в. появляется первый свод законов Киевской Руси "Русская правда" - оригинальный памятник письменности, позволяющий судить о развитости системы юридической и общественно-политической терминологии в то время. В языке "Русской правды" уже можно выделить особенности словоупотребления и организации речи, которые относятся к характерным чертам делового стиля. Это высокая терминологичность, преобладание сочинения над подчинением в сложных предложениях, наличие сложных конструкций с сочинительными союзами "и", "да", "же", а также бессоюзных цепочек [Багумян 2003: 2]. Однако как указывает В.В. Виноградов, превращение письменно-деловой речи в особую функционально-стилевую разновидность русского литературного языка произошло лишь приблизительно в XV – XVI вв. [Виноградов 1978: 118].

В английском же языке зарождение деловой письменности произошло на несколько веков раньше. Так, например, самые ранние письменные памятники, относящиеся к официально-деловому стилю, в частности грамоты, датируются VII столетием, например, законы Этельберта, короля Кента. Самое раннее упоминание о грамотах мы можем найти в “Жизни епископа Уилфрида”, оно относится к периоду между 671 и 673 гг. Что же касается собственно деловых писем, то их появление можно отнести к началу XV в. [Richardson 1980: 1]

Какие факторы повлияли на зарождение и становление деловой письменности? Как утверждает О. В. Никитин, сложно переоценить влияние Византии и древних цивилизаций на структуру “делового” развития Руси [Никитин 1999: 122]. Далее, вплоть до XVIII в. на Руси имел широкое распространение церковно-славянский язык, который также оказал свое влияние на формирование деловой письменности. Что же касается делового английского языка, то он был подвержен значительному влиянию со стороны латыни, а также французского языка.

Таким образом, зарождение деловой письменности в английском языке произошло несколько раньше, чем в русском. Однако изучение становления языка делового общения в английской и русской лингвокультурах показывает, что этот процесс в обоих социумах обусловлен действием нескольких сходных экстралингвистических факторов. Во-первых, на формирование деловой письменности повлияли внешние традиции. Во-вторых, и в том, и в другом социуме процесс становления деловой письменности происходит в условиях сосуществования двух языков: английского и латинского, русского и церковно-славянского. Следует признать, что данные факторы, воздействовавшие на развитие деловой письменности, являются сходными, но не идентичными. Действие их в разных культурах имело разные манифестации и привело к отличающимся результатам.

Список литературы

  1. Багумян, Е.В. Лингвотекстовые аспекты социального программирования [Электронный ресурс] / О.В. Багумян // Режим доступа: /. 2003, свободный.

  2. Виноградов, В. В. Основные проблемы изучения образования и развития древнерусского литературного языка [Текст] : избр. тр. / В.В. Виноградов. – М.: Наука, 1978. – 320с.

  3. Зеленецкий, А.Л. Сравнительная типология основных европейских языков [Текст]: учеб. пособие / А.Л. Зеленецкий. – М.: Academia, 2004. - 247с.

  4. Иванова, А. Культура письменной деловой речи государственного служащего [Текст] / А. Иванова, М. Панова // Гос. служба. – 2001. - № 2. – С. 138-150

  5. Костюк, С.В. Полилог в деловом общении [Текст] / С. В. Костюк // Вестник Моск. ун-та. Сер. 19, Лингвистика и межкультурная коммуникация. – 2001. - № 3. - С. 88-99

  6. Никитин, О. В. Проблемы изучения языка русской деловой письменности в научных воззрениях В. В. Виноградова [Текст] / О. В. Никитин // Вопросы языкознания. - 1999. - № 2. – С. 114-127

  7. Richardson, М. The Earliest Business Letters in English [Электронный ресурс] / M. Richardson // Режим доступа: /cgi/content/abstract/17/3/19. 1980, свободный.

А.М. Лагоденко

Белгород, Россия

РЕПРЕЗЕНТАЦИЯ ЭМОЦИОНАЛЬНОГО КОНЦЕПТА «ТРЕВОГА»
В СОВРЕМЕННОМ АНГЛИЙСКОМ ЯЗЫКЕ

В конце XX века В.И. Шаховский ввел термин «эмотиология» в лингвистический обиход, что сделало возможным выявление степени языкового отражения наших чувств, нашего эмоционального состояния.

Эмоции — социально-психологическое явление, занимающее важное место в жизни человека и его языке. В современном языкознании в отдельную парадигму выделяют эмотиологию или лингвистику эмоций (Бабенко 1989; Фомина 1996; Шаховский 1987 и др.), что свидетельствует об актуальности изучения языка эмоций, с одной стороны, и о большом накопленном учёными эмпирическом материале, с другой [Красавский 2001: 5].

Язык – это не только орудие культуры, но и орудие эмоций. Эмоции являются специфической формой человеческого отношения к миру, лингвистов же интересует их языковая интерпретация. Мысли и эмоции сливаются в процессе коммуникативной деятельности, причем эмоции могут даже превалировать. Каждая языковая личность, независимо от культурных различий, переживает одни и те же базовые эмоции, и это роднит людей различных культур. Но варьирование и интенсивность базовых эмоций у разных народов различна, что делает каждого человека уникальным [Маслова 2006: 255].

По мнению Красавского Н.А., известная абстрактность эмоций является основной причиной их сложной вербально-концептуальной организации. Архитектоника, в частности лексически выраженных концептов эмоций (радость, гнев и т.п.), таким образом, сложна, поскольку трудно постигаемо само данное психическое явление. Помимо ядерной части в неё включена широкая периферия, формируемая многочисленными образно-оценочными коннотациями, своеобразными коллективно-индивидуальными результатами мыслительной деятельности человека [Красавский 2001: 90].

Объектом исследования в настоящей работе являются абстрактные существительные, репрезентирующие концепт «тревога». Целью данной работы является исследование концептуализации понятия «тревога» в современном английском языке.

Анализ эмоциональных концептов требует выявления их свойств, которые наиболее ярко могут быть представлены через существительные.

Согласно электронному словарю Roget’s New Millennium Thesaurus существительное care актуализируется в языке посредством следующей цепочки синонимов: alarm, anxiety, burden, distress, fear, solicitude, trouble, uneasiness, worryи др.

Как мы видим, существительное fear/страх является одним из синонимов, с помощью которого репрезентируется концепт «тревога». В этой связи представляется необходимым заметить, что «страх» и «тревога» это два близких, а не тождественных по смыслу понятия. Современная наука разграничивает эти два понятия, а основным критерием такого разграничения является характер угрозы. По мнению В. Н. Карандашева и др., о страхе говорят при наличии реальной объективной опасности, а при переживаниях опасения, не имеющего объективного обоснования, говорят о тревоге [Карандашев и др. 2004: 26].

Например, Кэррол Изард считает, что страх нельзя отождествлять с тревогой. К. Изард рассматривает тревогу как более сложное эмоциональное образование, формирующееся на основе страха, часто в комбинации с другими базовыми эмоциями. По его мнению, тревога – это комбинация нескольких независимых эмоций, среди которых страх является доминирующей. Таким образом, по мнению К. Изарда, тревога является комплексным эмоциональным переживанием, а не отдельным монолитным феноменом [цит. по Карандашев 2004: 25].

В настоящей статье для описания эмоционального концепта «тревога» мы будем применять метод концептуального анализа, который заключается в выявлении признаков, формирующих структуру концепта, их классификации, интеграции и интерпретации.

Категория СВОЙСТВО концепта «тревога» реализуется посредством атрибутивных сочетаний лексем-репрезентантов, актуализирующих данный концепт. Таким образом, категориальный признак интенсивностипроявляется в следующих примерах:

My intense anxiety to find myself face to face with her companion helped me to decide in the negative [Wilkie Collins, “The Woman in White”, p. 72];

There was suppressed anxiety and agitation in every line of his face [Wilkie Collins, “The Woman in White”, p. 129].

Здесь интенсивная степень тревоги указывает на напряженность, нервозность, некую подавленность.

В следующих примерах слабая степень тревоги указывает на тревожное предчувствие, беспокойство, беспомощность:

His implicit confidence in Miss Fairlie made him satisfied with what she had thought fit to say to him, and he was honestly innocent of the slightest feeling of anxiety to hear more [Wilkie Collins, “The Woman in White”, p. 134];

“…my sister’s future is my dearest care in life, and I have influenced enough over her to give me some power, where her marriage is concerned, in the disposal of it” [Wilkie Collins, “The Woman in White”, p.83];

Mr. Fairlie suddenly opened his eyes again, and rolled them with an expression of helpless alarm in the direction of the window [Wilkie Collins, “The Woman in White”, p. 33].

Категория СОСТОЯНИЕ представлена следующими категориальными признаками:

а) внезапное появление эмоции:

He was bitter about Sam's sudden solicitude[BNC];

Out of which maladroit delay sprang anxieties, disappointments, shocks, catastrophes, and passing-strange destinies [Th. Hardy, “Tess of the D’Urbervilles”, p. 49].

б) исчезновение, избавление от эмоции:

If she tried to be cheerful, to dismiss all care, to take pleasure in the daylight, the flowers, the baby, she could only be this idea to them – “Ah, she makes herself unhappy” [Th. Hardy, “Tess of the D’Urbervilles”, p. 115];

On the tenth day it pleased a merciful Providence to relieve our household from all further anxiety and alarm[Wilkie Collins, “The Woman in White”, p. 293].

в) скрытое/явное переживание эмоции:

To Laura’s secret surprise and to my secret alarm, he called her by her Christian name, asked if she had heard lately from her uncle, inquired when Mrs. Vesey was to receive her invitation to Blackwater, and showed her so many other little attentions that he almost recalled the days of his hateful courtship at Limmeridge House [Wilkie Collins, “The Woman in White”, p. 223];

His evident concern on seeing the change for the worse in the young lady’s looks was expressed with a mixture of tenderness and respect, with an unassuming delicacy of tone, voice, and manner, which did equal credit to his good breeding and his good sense [Wilkie Collins, “The Woman in White”, p. 100].

Следующие лексемы-репрезентанты концепта “тревога” сочетаются с глаголами со значением наличия и проявления чувства.

Не concealed it from her; but if ever he heard me answer sharply, or saw any other servant grow cloudy at some imperious order of hers, he would show his trouble by a frown of displeasure that never darkened on his own account [E. Bronte, “Wuthering Heights”, p. 89];

In 1975, the Faulks committee on libel expressed great concern about stories which added to the grief of a widow --; and recommended that relatives should be allowed to sue within five years of death (a cynical estimate, critics suggested, of the length of a widow's solicitude)[BNC].

Категорию ИНСТРУМЕНТ можно проследить в следующих примерах, главным образом, в сочетаниях с каузативными глаголами:

Enough that I have found it out – and the finding has caused that trouble and anxiety which made me so inaccessible to you all through today [Wilkie Collins, “The Woman in White”, p. 255];

I hesitated, I thought it all very strange, I almost feared that her ladyship’s mind hadbeen a little affected by recent anxiety and suffering [Wilkie Collins, “The Woman in White”, p. 304].

Исходя из вышесказанного, можно сделать вывод, что изучение механизмов структурирования абстрактных концептов эмоциональных состояний и выявление языковых средств репрезентации концепта “тревога” представляется одним из способов исследования абстрактных понятий в концептуальной структуре. Анализ примеров подтверждает тот факт, что в основе комбинаторики лексем лежит принцип семантической конгруэнтности.

Список литературы

    1. Карандашев, В.Н., Лебедева, М.С., Спилбергер, Ч. Изучение оценочной тревожности: руководство по использованию [Текст] / В.Н. Карандашев, М.С. Лебедева, Ч. Спилбергер. – СПб, 2004. – 80 с.

    2. Красавский, Н.А. Динамика эмоциональных концептов в немецкой и русской лингвокультурах: дисс. …доктора филол. наук [Текст] / Н.А. Красавский. – Волгоград, 2001. – 507 с.

    3. Маслова, В.А. Введение в когнитивную лингвистику: учебное пособие [Текст] / В.А. Маслова. – М.: Изд-во «Флинта», изд-во «Наука», 2006. – 296 с.

    4. BNC – British National Corpus [Электронный ресурс] // режим доступа: http://www. natcorp.ox.ac.uk, свободный.

    5. Roget's New Millennium Thesaurus, First Edition (v 1.3.1), 2007 [Электронный ресурс] // Режим доступа: http://www. , свободный.

Т.И. Латенкова

Тюмень, Россия

КОНЦЕПТ «ЧЕРНЫЙ ЦВЕТ» В ДРЕВНЕАНГЛИЙСКИХ

ЗАГАДКАХ И ЗАКЛИНАНИЯХ

(на примере цветообозначения «wann»)

В древнеанглийских пословицах и заклинаниях находят отражение народный быт, обычаи, наивные представления об окружающей среде англо-саксонского этноса и его взгляд на эту среду через призму цвета.

Чаще всего в них вербализуется концепт черного цвета, представленный лексемамиwann, sweart, blaec.

Особая значимость черного цвета, очевидно, связана с первичностью категоризацией черного цвета в языке, т.к. истоки возникновения цветовой терминологии видят в естественно-природном окружении и окраске непосредственных источников существования древнего человека [Самарина 1992: 152].

В древности цвет не отделялся от предмета и являлся его конкретной характеристикой. Об этом свидетельствует история формирования цветообозначений wann, sweart, blaec.

Так, по данным этимологического словаря цветообозначение sweartтемный, смуглый, черный”восходит к индоевропейскому корню *suord со значением “черный, грязный”, лексема wann“темный, бледный, смуглый, ”берет свое начало от прагерманского *uaə-n- “лишенный, неполный, пустой” blaec«черный, темный»этимологически соотносится с *bhleg“сиять, блестеть, гореть” [Watkins 2000: 198] .

Этимология лексем wann, sweart, blaec свидетельствует о том, что в основе их формирования лежит представление о каком то предмете, возможно, его качестве, фазе в развитии, или естественном процессе, например, последовательные фазы хроматических изменений при наступлении ночи или процесса горения.

В древнеанглийском языке сохраняются следы конкретно-предметного метода цветообозначений. Концепт цвет представлен как неотъемлемый признак объектов окружающей действительности, колористически маркируемых в нашем сознании.

Древнеанглийское цветообозначение wann, wonnимело большую семантическую нагрузку и называло не собственно черный цвет, а несколько значимых оттенков темного цвета, иногда и его отсутствие. Эта лексема употреблялась в таких значениях, как “темный, грязный, черный, иссиня-черный, бледный” при описании окраски естественной среды, природных явлений, объектов, материалов и т.д.

Некоторые авторы (Lerner, 1951; Mead, 1899; Schwertner, 1915) указывают, что цветообозначение wannописывало не столько прототипические черные, сколько темные или грязные предметы [Kerttula Seija 2004: 45-69].

Необходимо отметить, что в древнеаглийском языке все же зафиксированы случаи, когда лексема wann описывает прототипические черные предметы. Так, wann передавало более темный оттенок при описании времени суток, например, ночи wonnum nihtum “темная ночь”.

Это прилагательное употреблялось как эпитет в значениях “темный”, “серовато-синий”, “темно-серый с синеватым оттенком” цвет по отношению к явлениям природы.

Например, цветообозначение wann использовалось для названия цвета водных источников, а именно, в описании мутного цвета воды (волн) в шторм: famig winneð wæg wið wealle, wonn ariseð dun ofer dype “пенящиеся гребни волны бъються об утес, темные вздымаются над глубоким морем”; серого, темного цвета облаков в плохую, штормовую погоду won wægfatu “темные облака”.

Мы также находим примеры, где лексема wann обозначает очень интенсивный оттенок черного цвета ‘черный с синим отливом, иссиня-черный” и употребляется для характеристики человеческой внешности, его черного цвета волос: wonfeax Wale, wonfah Wale “черноволосая валийская служанка”, se wonna þegn “черноволосый слуга”.

Существует мнение, что употребление цветообозначения wann со словом wale обусловлено аллитерацией, как основопологающим принципом древнеаглийского стиха [Matschi Marion 2004: 114 – 115].

Возможно, являясь компонетом сложного слова, прилагательное wann передает существенный признак, характерный именно для волос, а не другой части тела человека. Его акцентация заставляет обратить особое внимание именно на цветовую окраску волос, т.к. оно сливается с существительным в единое целое, выражая один признак, который является неотъемлемой частью его носителя.

Известно, что жители Британских островов до вторжения римлян именовались кельтами. Ученые утверждают, что эта этническая группа, скорее всего, представляли собой смешанную расу, а племена, с которыми они породнились, повлияли на их внешний облик, обычаи и язык.

По мнению некоторых из них в эпоху завоевания римлянами Британских островов существовали две этнические группы, которые отличались по телосложению и цветом волос. Более ранняя из этих групп, по-видимому, жила на островах с древнейших времен. Этнологи называют их по-разному: иберами, средиземноморцами, берберами, басками, силурийцами и эскарийской расой. По телосложению эти типичные жители неолетической Англии были людьми невысокого роста, коренастыми, темноволосыми, темноглазыми, темнокожими и имевшими удлиненный череп.

Классические источники сходятся во мнении, признавая силурийцев Южного Уэльса представителями совершенной иной расы, чем подавляющее большинство жителей Британии. Смуглый цвет лица и курчавые волосы этих иберийцев являются, по мнению Тацита, свидетельством их испанского происхождения [Кельтская мифология. Энциклопедия 2002: 10 - 11]. Их потомков все еще можно найти в некоторых частях Англии, особенно в Южном Уэльсе. С приходом германцев на британские острова кельтские племена были обращены в рабство.

Очевидно, валлийские рабы носили длинные очень черные волосы, чем отличались от коренного населения. Этот необычный иссиня-черный цвет волос, как отличительная черта их внешности лег в основу понятийного содержания лексемы wannв древнеаглийском языке.

В некоторых случаях, цвет предметов, описываемых при помощи цветообозначения wann, не может быть определен однозначно.

В текстах встречаются примеры, где wann употребляется при описании цвета вина и называет неопределенный оттенок черного цвета, мутный или смешанный цвет, возможно “синевато-багровый”: swa gemædde, mode bestolene, dæde gedwolene, deoraþ mine won wisan gehwam “такое безрассудное лишение разума, заблуждаясь в поступке, они любят мой темный способ”. Также словосочетание won wisan “темный способ, состояние” может подразумевать вторичный нецветовой, отвлеченный смысл “зловещий, дурной” и передавать идею о помутнении разума, отсутствии и лишении здравого смыла у человека как результат воздействии вина.

В ряде случаев лексема wannописывает не темные цвета, а бледные, переходящие в светлые оттенки.

Полярность семантики лексемы wann“темный, смуглый, бледный/светлый” объясняется тем, что доминирующим признаком в смысловой структуре цветообозначения wann является сема “отсутствие цвета, лишенный блеска” [Matschi Marion 2004: 114]

В заговоре от проказы, цветообозначение wannобозначает бледный, светлый цвет ногтейбольного человека þa hand- næglas wonne“бледные ногти”. Первыми признаками проказы являлись бледные, лишенные окраски ногти и слезливость глаз gif mon biþ on wæterælfadle, þonne beoþ him þa hand- næglas wonne and þa eagan tearige “ если кто-нибудь заболеет водяной проказой, его ногти станут бледнымии глаза начнут слезиться”.

В древнеанглийский период концепт черного цвета представленный цветообозначением wann мог выступать выразителем отрицательной эстетической или эмоциональной оценки и передавать негативный оценочный смысл.

Andrew Breeze в своей статье «Old English wann "dark, pallid": Welsh gwann "weak, sad, gloomy."» выдвигает гипотезу о том, что прилагательное wannкельтского происхождения, возникшее в результате выпадения согласной g от валийского слова gwann“слабый, грустный, мрачный” [Breeze Andrew, 1997: 10-13].

Если принять во внимание этот факт, то можно предположить, что некоторые реалии и явления оружающей действительности, описанные с помощью лексемы wann,вызывали у