textarchive.ru

Главная > Книга

Сохрани ссылку в одной из сетей:

Эдуард Лимонов:

Именно Стесин познакомил меня с Андрюшкой и полупосоветовал, полуприка-зал Андрюшке взять Лимонова к себе жить. «Возьми поэта, рванина, история тебя не забудет. Послужи искусству. Лимонов – гений, для тебя полезно будет пообщаться с гением». Я предполагаю, что именно так сказал Стесин, стоя перед мольбертом в сво-ем полосатом костюме гангстера и артиста филармонии. (Стесин работал помощни-ком известного фокусника, народного артиста СССР.) <...> Стесин насмешливо пог-лядел на сидящего в углу Андрюшку и потрогал приклеенное ухо. Считая свои уши слишком далеко отстоящими от черепа, Стесин приклеивал их. В солдатских сапогах (сапоги Андрюшка носил, подражая своему старому учителю живописи Василию Ситникову), в клетчатом синтетическом пальто (влияние нового учителя Стесина), Андрюшка разрывался между старым и новым. Словечко же «гений», следует ска-зать, употреблялось Стесиным чаще и легче, чем некоторые употребляют «е... твою мать!», но абстрактный живописец и возрастом (ему было двадцать восемь!), и наг-лостью, и самой принадлежностью к абстракционизму умело давил на Андрюшку. Шантажировал его. «Бери поэта, какашка!» – заключил Стесин, и мы ушли с пыта-ющимся держаться солидно Андрюшкой к нему домой.

<...>

Была у нас с ним жизнь в искусстве и только. Настоящая, неподдельная бедная богемность. Так бы нам жить и жить.33

Виктор Кривулин:

Это был 65-й или 66-й год, когда Генрих <Сапгир> писал «Псалмы». Я приехал в Москву и остановился у моего друга, художника Андрея Лозина – там же тогда посто-янно жил Лимонов, только что явившийся из Харькова и пытавшийся «зацепиться» в Москве. В то время он даже еще и брюки не шил, а пытался каким-то образом лега-лизоваться как поэт, литератор. Жил он у Лозина, в буквальном смысле слова, под батареей, на матрасике, постеленном на пол. К нему из Харькова то и дело наезжала жена Аня, существо необъятных размеров, но с красивым, эллински-правильным ли-цом. Она тщетно пыталась вернуть мужа обратно. Это был период «СМОГа».* * А «смогисты» видели в Генрихе не просто старшего товарища – он был для них, пожа-луй, единственным живым авторитетом, кумиром и учителем.

<...>

А тогда Генрих закончил очередной «Псалом», пришел к Лозину, чтобы впервые прочесть его публично. Читал он довольно долго, часа полтора, и не только «Псал-мы», разные тексты. И я читал. Это была пора коллективных чтений. Вообще, само чтение на той квартире Лозина, во время которого мы с Генрихом сблизились, про-должалось часов пять. Пришел потом Лен Слава, Губанов, еще кто-то. Возникла не-которая напряженность. К Лимонову «смогисты» относились ревниво и насторожен-но. А Генрих сидел в центре, как царь, как такой, что ли, «бобовый король»: мирил всех и был, что называется, над схваткой молодежи. <...> От него исходили поразите-льные лучи любви и они создавали особую атмосферу в среде этой московской боге-мы.

И была, естественно, совершенно черная пьянка. Надо себе представить Генриха, который пришел с двумя бутылками коньяка «Двин», уже тогда бывшего редкостью и дорогущего, в дом, где мы питались, в основном, так называемым «мылом»: это студень, килограмм которого стоил, кажется, рубль двадцать. И мы закусывали «мы-лом» ароматный коньяк. Генрих спросил, нужно ли еще купить. А все хотели жрать. Но Генрих сказал, что на жратву он денег не дает, а на выпивку дает. И послали хит-рого Алейникова, который купил очень много выпивки и какую-то супердешевую и несъедобную еду, поскольку тоже был голодный. То была обычная атмосфера мос-ковской богемы 60-х. Там случались поразительные и, во многом, не понятные до сих пор для меня вещи. Генрих пришел с какой-то бабой – это была, как потом выяс-нилось, Щапова, будущая жена Лимонова, героиня книжки «Это я, Эдичка», и там, по-видимому, и произошло их роковое знакомство. Щапова сидела, не снимая фран-цузской шляпы с очень высокой тульей – как с иллюстрации к «Трем мушкетерам». На ней было платье, буквально обвешанное массивными золотыми цепями и цепоч-ками – килограмм на пять желтого металла, который я по-началу и по недостатку во-ображения идентифицировал как латунь, это оказалось чистейшее «зеленое» золото. И вот Генрих с коньяком и со Щаповой, с одной стороны, а с другой стороны, квар-тира, где мы спали непонятно на чем, ели непонятно что и, тем не менее, жили в со-стоянии восторга. Все это вместе – самый настоящий праздник. Праздник встречи поэтов.*

На Пушкинской один салон открылся –

там где атланты еле держат крышу

сооружения эпохи репрессанс

Там собиралися чердачные поэты

читать свои подпольные поэмы

и громко ржал по вечерам Пегас

Там были девочки пригодные для рая

и молодые бородатые евреи

и коммунальные мегеры за стеною

обмыли кости всем и джинсы простирнули

Бывали мэтры-концептуалисты:

порой Некрасов чаще Рубинштейн

и редко Пригов (чопорный речистый

и в связях осмотрительный шатен)

У них был свой салон –

солиднее и чище

где их портреты уже щурились со стен*

«Восьмидесятник»:

Колоритные «посиделки» проходили на1-й Тверской-Ямской в квартире Марии Вячеславовны Раубе-Горчилиной39 Здесь, на правах «друга дома», отрешенный от шума и гомона московской жизни, как в скиту, проживал Зенон Комисаренко – в те годы старейший русский художник-абстракционист. По воспоминаниям Максима Архангельского,* *последнего мужа Раубе-Горчилиной, Комисаренко всегда:

«<...> был молчалив и сосредоточен. Отсутствие ярко выраженных внешних про-явлений его личности было следствием его абсолютной сосредоточенности на твор-честве. Он приходил к Марии Вячеславовне и складывал свои материалы и работы в одной из трех комнат, которую она ему предоставляла для жизни и работы. Он был женат, но жена не давала ему работать дома. Главное мерило работы, на обыденно-мещанский взгляд, деньги, его работа не приносила, а жена была мещанкой. Мария Вячеславовна была ее противоположностью. Она прежде всего ценила талантливых людей, потому что сама была талантливой художницей. Она была изящна, изыскан-на в манерах и безупречна в своих вкусах. Во многом это было следствием ее дворян-ского происхождения и удивительного сочетания традиционного воспитания с ду-ховным преображением в стенах революционного ВХУТЕМАСа 20-х годов, где она училась. Родные и близкие люди с оттенком почтения, любви и признания звали ее «Мадам». Зенон приходил в отведенную ему комнату каждый день и подолгу работал над своими удивительными цветовыми фантазиями. Их рождение любопытно. Он захо-дил в «Детский мир» и покупал там комплекты цветной фольги. Перед началом ра-боты он брал листы фольги, мял их и бросал на подоконник. Формально – это была его натура. На самом деле это и было той отправной точкой, тем толчковым момен-том в реальном мире, из которого он уходил в мир кристаллических, космических, нереальных колористических всполохов причудливых и нездешних форм существо-вания несуществующего, загадочного, запредельного. Божественного, если угодно. Прозрачные блики неведомого мира. Зенон был в относительно безразличных отно-шениях с реальностью. Его стихией было нездешнее. Космос. Поэтому ему всегда бы-ло хорошо. В 20-е гг. он работал у Горчилина, первого мужа Марии Вячеславовны, создателя и директора первого кинематографического техникума. Зенон Комисаренко умуд-рился прожить в возбуждении московского ритма молчаливую жизнь творческого отшельника и умер в 1977 году».

В салонах, мастеских и на квартирах в течении 30 лет читали стихи «независи-мых поэтов», демонстрировали картины «независимых художников».Квартирные выставки в большинстве своем приобретали ореол сакральности и одновременно за-являли художественную позицию. Вокруг обладателя квартиры формировалось свое направление в зависимости от круга общения. Святослав Рихтер, например, показы-вал Дмитрия Краснопевцева, Вадим Кожинов – Льва Кропивницкого, Андрей Вол-конский – Олега Целкова, Илья Цирлин – Михаила Кулакова, Лидию Мастеркову, Александра Харитонова. «Лианозовцы» собирались у Оскара Рабина и Л. Кропив-ницкого (1960-е годы), молодые концептуалисты – в мастерской Михаила Однора-лова и Леонида Сокова (1970-е годы).

Существует перечень квартирных выставок 1956 – 1979 годов, составленный Лео-нидом Талочкиным. Начинается он с выставки в квартире физика Рокотяна, в 1956 году.

Валентин Хромов:

<В феврале 1957-го года впервые с 30-х годов открылась квартирная выставка в Москве. Его устроителем был художник Игорь Куклис>. На улице Чаплыгина около Покровских ворот в квартире физика Валентина Рокотяна, с февраля по апрель и по май на эту выставку стояла очередь по всей лестнице и выходила даже на улицу. Ког-да я выходил из метро «Площадь Дзержинского», «Лубянка» нынешняя, то там уже спрашивали, а где выставка? Стояла картонная коробка, на которой было написано «На краски», и туда клали деньги и на эти деньги друзья Куклиса очень долго гуля-ли. Все стены были увешены в три ряда работами. Результаты творчества 55 – 57-го года все были на этой выставке от пола до потолка. Был вечер поэта Красовицкого, были академик Ландау, Лившиц академик, его секретарь. Они там сели с трех часов до 12-ти ночи, все смотрели и открывали рот. Ландау говорил: «Я люблю стихи Лер-монтова, но то, что я слышал сегодня, меня потрясло». Выставка была довольно сме-лой по тем временам. Оттепель уже закончилась. <...> Это можно видеть и по Ленин-ке, где Троцкий и Бухарин опять ушли в спецхран, пролежав в открытом доступе не-делю или две. Так же и «Нью-Йорк Таймс» исчез. Никита Сергеевич вспомнил това-рища Сталина. В январе в Ленинграде стали ребят забирать за то, что венгерские со-бытия не правильно оценили. В Москве взяли поэта Леонида Черткова. <...> на пять лет посадили. За что? За стихи и антисоветскую пропаганду. Выставка открылась как раз через месяц после <его>ареста.*

Всеволод Некрасов:

Всегда это был риск, и всегда это было связано с неприятностями от мелких до крупных. Вынужден был Оскар Рабин завести такое обыкновение. Такой уклад, ко-торого не было ни у кого в Москве. Не потому что он такой диссидент и хотел идти на посадку, не потому что он смелее всех, хотя выходило так. Я в Лианозово попал в 59-м году одновременно с выпуском «Синтаксиса». Это был самиздатовский журнал, Гинзбург выпускал, севший через какое-то время за него именно. Это был 59-й год, только прошло дело Черткова, было такое горячее. Все были достаточно злые и упер-тые на этом своем. У всех было что почитать, показать и все считали: ну, заяц, пого-ди, посмотрим. Вот ты меня съешь, а не подавишься ли? Не то, что подпольно, а пря-мо диссидентская, отчетливо упертая на своем подпольном положении. И как резу-льтат – продукция.*

«Шестидесятник»:

На головы «независимых» сыпались обвинения в бездарности, непрофессиона-лизме, инфантилизме, антиобщественной позиции и т. п. прегрешениях.

«И вот , когда сопоставляешь, с одной стороны, профессионально слабые работы, бездарную мазню, пошлость, претензии на новое слово в искусстве, а с другой – хва-лебную буржуазную информацию в адрес советских „авангардистов“, то становится совершенно очевидно, что речь идет не о свободе творчества, но о политике, о борь-бе двух идеологий – коммунистической и буржуазной».

Непременно предлагалось (в угоду «Верховному Началу») покончить с:

«теми явлениями в нашем искусстве, в которых так или иначе видят черты идей-ного или формального сходства с буржуазным искусством, несовместимые с нашим мировозрением, с советским образом жизни. Нельзя допускать, чтобы под видом но-ваторства и творческих поисков к нам проникала вражеская идеология»,**

Хотя подобные «камни» в огороде андеграунда и воспринимались как сигнал «Опасно!», на практике отношение системы к художественному инакомыслию выра-жалось в установках, типа «Давить, но не до смерти», «Не пущать, но и не запре-щать», «Контролировать, но не репрессировать»... Потому по воспоминаниям оче-видцев не только в Москве, но и в Ленинграде:

«в середине 70-ых выставки неофициального искусства забили из-под земли. Часть этих выставок были вполне официальными, часть квартирными. Первая официальная выставка – в доме культуры Газа на Охте. Очередищи... Помню оттуда огромное полотно Арефьева «Обстригатель ногтя» – несколько кубистический мужичище сидит на полу и, согнувшись, отстригает ноготь на ноге.* Первая выставка, на которую я попала, происходила в квартире Кости Кузьмин-ского на бульваре Профсоюзов. Кузьминский был в Питере одним из столпов второй культуры – поэт, весёлый эпатажник, всех знал, всюду бывал. <...> Выставка продер-жалась, кажется, с неделю. Потом пришёл милиционер и сообщил, что соседи жалу-ются – посетители громко топочут по лестнице. Помню <...> поп-арт Жени Рухина. Рухин через несколько лет после той выстав-ки сгорел в собственной мастерской. Шли разговоры, что его подожгло ГБ, но такие разговоры всегда идут. Вполне вероятно, что сгорел спьяну. Кузьминский тоже представил несколько работ – чего-то такое прибитое к холс-ту. К тому же и сам он определённо был экспонатом – лежал на диване с котом на го-лой груди. 

И главное – картины Гоосса. Темноватые, в духе старых мастеров, но с гротеском. Изумительный портрет в старинной шляпе. Петух. <...> Оторваться не могла. Когда я рассказала про художника Гоосса маме, работавшей бухгалтером в Мариинке, она сказала, что есть у них оркестрант Гоосс. Фамилия редкая, может, родственник. Ока-залось, что музыкант художнику дядя. Так мы познакомились с Володей Гооссом и с его женой Людой.

<...>

Володя Гоосс был в стороне от художнической тусовки – высокой власти не было до него дела, зато им заинтересовался местный участковый. На дальней рабочей ок-раине, где жили Володя с Людой, не было больше художников. И милиционера край-не раздражало, что есть у него в районе некий неработающий элемент, объявляющий себя живописцем.

Однажды вечером нам позвонила Люда и сообщила, что Володю взяли на улице и шьют наркотики.

<...>

История была шита белыми нитками – марихуану явно подсунули в карман. Бы-ли две подосланные девки, которые утверждали, что Володя им предлагал покурить травку, но они не могли связно и непротиворечиво рассказать, когда и при каких об-стоятельствах. Был ещё некий свидетель, который всячески отрицал, что имеет какое бы то ни было отношение к милиции или к народной дружине, но почему-то запу-тался в объяснениях, когда судьиха заинтересовалась тем, откуда у него в кармане взялся свисток, в который он засвистел, почуяв в Гооссе подозрительный элемент. Получалось из его объяснений, что свисток затерялся в кармане с лета, с походов за грибами, а повязали Гоосса зимой, в трескучие морозы, так что в летнем плаще сви-детель никак не мог бы на улице находиться – он бы замёрз.

Судьиха сняла обвинение в распространении наркотиков. Но никак, бедненькая, не могла понять, почему нигде  не работающий тунеядец именует себя художником. Был бы художником, служил бы, например, на обойной фабрике.

<...>
В общем, получил Володя химию за тунеядство».*

Наль Подольский:

«Химия» – это работа на предприятиях народного хозяйства с частичным огра-ничением свободы, способ доставить рабочую силу туда, куда иначе человека заг-нать невозможно. Гоосс попал в Кингисепп – город, над которым властвовал комби-нат химических удобрений, тех самых, что отравляли овощи по всей стране. Кирпич-ные трубы разливали над городом едкие газы, дожди шли вонючие, лужи мерцали радужной пленкой, а снег зимой ложился слоями разных цветов. Ни кустов, ни де-ревьев в городе не было, ибо растения его атмосферы не выдерживали. Единствен-ное развлечение населения – пьянство и пьяные драки.

<...>

Обладая лагерным опытом, Гоосс устроился сносно. Вследствие непригодности к физической работе (все тот же старый перелом) его приставили к какой то химиче-ской установке, не требовавшей от него практически никакой деятельности. С дру-жинниками не собачился и позволял себе нелегально на субботу и воскресенье уез-жать в Петербург.

Попадая в привычную богемную обстановку, он мгновенно забывал о существо-вании Кингисеппа. В один из воскресных визитов в наш город он встретил свою дав-нюю подружку, с которой когда то забрался на охраняемую территорию Смольного. За прошедшее время она успела выйти замуж, родить сына, развестись и поступить в Академию художеств на скульптуру. Она считалась талантливой и многообещаю-щей, только вот общеобразовательные предметы ей ни как не давались. Они вместе курили гашиш и выпивали с друзьями – в общем, два дня в неделю были счастливы. Володя везде представлял ее как свою жену. Иногда в эти уикенды он даже ухитрял-ся что то писать.

И вот однажды, в разгаре веселого и счастливого праздника у него не хватило решимости уехать в окаянный Кингисепп. Он прогулял день, потом еще и еще, а дальше уж – семь бед, один ответ. Гоосс стал беглым преступником. На «химии» та-кие случаи были не редкость, и кончались они либо взяткой, либо перекочевывани-ем «на зону». Володя был в бегах почти год. Он успел написать десятка полтора поло-тен и несколько продать, съездить на юг и заработать там на ниве монументальной пропаганды приличные деньги, каковые по возвращении в Питер стал тратить со вкусом и удовольствием. Но все на свете кончается, а деньги – скорее всего. К тому же нельзя быть вечно беглым каторжником. И он, и его дама понимают – надо сда-ваться. Она надеется разжалобить прокурора и едет в Кингисепп вместе с Володей. По пути они сочиняют историю о том, что он сбежал из страха перед дружинника-ми, главный из которых грозился зарубить его топором.

Говорят, что ангелы хранители отчасти перенимают замашки своих подопеч-ных и, что бы выручить их, готовы на что угодно. Наверное, это правда, потому что ангел хранитель Гоосса перед его явкой с повинной надоумил дружинника зарубить одного несчастного «химика» именно топором. К приезду Володи дружинник был арестован и ждал суда, а жалостная история, рассказанная супружеской парой, легла на благодатную почву. Его не перевели в лагерь и даже не надбавили срок. Ему оста-валось дотерпеть ровно столько, сколько он не дотянул – около девяти месяцев. Все вернулось на круги своя – он снова пять дней в неделю отсиживает у химической установки и два дня проводит в Питере. И выдержать это нужно уже менее девяти месяцев, а дальше – законная свобода. Но образумить Гоосса не удавалось никогда никому – ни людям, ни судьбе, ни самому Господу Богу. В один из приездов он встречает неотразимую для себя девицу, и начинается очередная большая любовь. Какая уж тут «химия»! Он опять в бегах. Это рецидив, и на него объявляют розыск.

<...>

В Петербурге он несколько остепенился. В очередной раз женился, то есть обза-велся новой возлюбленной и поселился у нее. Вернулся к живописи.

<...>

Далее он съездил по приглашению в Лондон и ухитрился продать там картину за десять тысяч фунтов (с его слов). На время он почувствовал себя обеспеченным че-ловеком, хотя до пачки денег в прихожей было еще далеко.

Теперь Гоосс – авторитетный художник, у него постоянно имеются ученики, и для Володи это – немаловажное обстоятельство. Художников андеграунда постоянно попрекали отсутствием специального образования, с подтекстом, что ты, мол, не нас-тоящий художник. Советская Россия была единственной страной в мире, где худож-ник должен был доказывать, что он художник. Одним из доказательств было нали-чие учеников. Оно приподнимало учителя и в собственных, и в чужих глазax, и к то-му же кого то учить – это тоже способ учиться. Как только Гоосс стал выставляться, у него появились ученики.

<...>

К живописи Володя стал относиться вдумчивее. «Выпуклую», пастозную техни-ку оставил и не возвращался к экспрессионизму. Все время пишет по разному, что то ищет. Но не говорит, что именно. Мне думается, он хотел сохранить экспрессию, но при этом загнать ее внутрь, чтобы она была не на поверхности, а в глубине картины. А это запрос очень и очень серьезный, сродни поискам философского камня. В тог-дашних полотнах Гоосса экспрессия иногда вообще пропадает, и картины теряют «нерв». Независимо от того, чего он добивался, сколько нибудь внятной новой мане-ры Володя найти не успел.

Но все это – нормальные издержки творчества. А в остальном жизнь вроде бы устоялась. Беды позади, художник свободен и эстетически, и физически, твори ско-лько хочешь и как хочешь. Это – душевный комфорт, и на поведенческом уровне Во-лодя меняется в лучшую сторону. Он общается с людьми спокойнее, все реже прояв-ляет агрессию, и иметь с ним дело стало намного проще, чем раньше.

<...>

Судьба всегда очень точно находит уязвимые места человека и обрушивает на не-го свой свинцовый кулак именно тогда, когда он этого не ждет. Все произошло в те-чение одного дня. На обычной тусовке в мастерской одного живописца — не хочу здесь упоминать его имя, ибо он к происшедшему никак не причастен — Гоосс позна-комился с приезжим молодым человеком, кажется, из Житомира. Тот, как в старое доброе время, сказался поэтом, и ему явно хотелось вписаться в богемную жизнь Пе-тербурга. Как он затесался в компанию художников, никто потом объяснить не мог. Как всегда, что то пили и о чем то болтали, затем часть компании, человека четыре, переместилась к Гооссу. Человек из Житомира увязался за ними. У Володи опять что то пили и о чем то болтали, и приезжий внезапно решил перестать быть поэтом и сделаться художником и, вроде бы, стал напрашиваться в ученики к Гооссу. Потом друзья Володи ушли, а человек из Житомира остался. Дальнейшему свидетелей нет, но ясно одно: произошла отчаянная, жестокая ссо-ра. Бывший поэт так озверел, что набросился на хозяина дома с ножом и нанес ему более десятка ударов, последние из которых достались уже покойнику.

Так нелепо и страшно завершил свой земной путь Владимир Гоосс, живописец, мастер скандала, человек удивительной дерзости, активно живущий в памяти всех, кто его знал.*

АРТ-Азбука («АПТ-АРТ»):

<В начале 1980-х> квартирная галерея Никиты Алексеева с самого начала стала не просто «свободной хатой», где можно «повесить картинки», а своего рода «местом силы» для художественного андерграунда первой половины восьмидесятых. АПТАРТ – это и творческая среда, способствовавшая появлению новых идей и трансформации старых, и своеобразный элитарный клуб единомышленников, и «экспертный совет» – единственный в своем роде, кстати сказать. То есть АПТАРТ заменил своим участникам нормальный художественный процесс. Все, что делалось в рамках АПТАРТа, и было художественным процессом.* *

«Шестидесятник»:

Итак, тем, кому становилось невтерпеж «кусать и лизать», так или иначе ломали жизнь. Одни из них были вынуждены уехать за границу, другие наглухо затаиться, третьи отказаться от своих эстетических амбиций. Вот, к примеру, судьба Сергея Прокофьева – сына знаменитого композитора. Ему, представителю номенклатуры и в то же время «независимому художнику», абстракционисту, десять лет не давали жениться на англичанке, авторе книги о первом русском авангарде Камиле Грей.

Андрей Ерофеев:

<...> Камила Грей хотела приехать сюда и выйти замуж, ей давали визу, визы не хватало на то, чтобы подать заявление и пожениться, ее отправляли назад в Лондон. Вот так это все продолжалось в течение десяти лет. Человеку сломали жизнь полнос-тью, и Камиле, и Олегу Прокофьеву. Потому что он уже боялся всего, не дай бог спро-воцировать эту власть, не дай бог быть авангардистом, не дай бог быть абстракцио-нистом. И уже потом после смерти Камилы Грей, умерла здесь от желтухи, отвозя ее в Англию, он там и остался.*

Эрнст Неизвестный:

На меня кинулись уже в 1955 году, после того, как я показал свои эксперимента-льные работы. И кинулись по двум причинам. Первая – с точки зрения руководите-лей Академии художеств я был отступником, предателем, беглецом из стана победи-телей. Меня приняли в МОСХ сразу со школьной скамьи, без испытательного срока, чего не бывало, мне было оказано очень большое доверие, мне дали характеристики сугубо официальные люди, как вице-президент Академии художеств М. Г. Манизер. Инициатором этого был Президент Академии художеств Александр Герасимов. И вдруг я, принятый в Союз художников как образец художника-реалиста, выставляю какие-то чудеса! Поэтому 8 лет спустя, ставший к тому времени президентом Акаде-мии художеств Серов позже так двусмысленно, но милостиво и отозвался обо мне в своем выступлении: я, первоначально, числился своим. Он говорил, что у меня ог-ромный реалистический талант, но что я его закопал в угоду модернизму. Обида бы-ла страшная, меня пытались отговаривать Манизер и Томский, что, мол, вам нужно, у вас широкая дорога, и т. д. Это был один мотив, который меня преследовал до встречи с Хрущевым.

Вторая причина заключалась в том, что я параллельно учился на философском факультете, и в нашей художественной среде считалось, что я умею формулировать мысли, и мои друзья поручали мне отстаивать какие-то наши теоретические пози-ции. Сам того не желая, и не любя выступать публично, я стал своего рода рупором. <...>

Атаковали, конечно, и других, но меня в особенности. В одном постановлении ЦК меня вообще обвинили не в художественном или искусствоведческом, а просто в ре-визионизме. У меня тогда были огромные неприятности, не было заказов, было очень тяжело, и после венгерских событий я уехал домой, на Урал.

Когда я вернулся в Москву в 1957 году, там происходила первая международная конкурс-выставка искусства. Жюри было международное, и я получил все три меда-ли. От золотой мне пришлось отказаться в пользу своего друга скульптора Фиейско-го, потому что меня вызвал к себе министр культуры Михайлов и сказал, что непри-лично, чтобы все три медали собирал один человек, и что он мне обещает всяческую поддержку, если я откажусь от золотой. Я снял с конкурса свою работу «Земля». Впо-следствии эта гранитная скульптура была подарена Косыгиным финскому президен-ту Кекконену, и у меня сохранилось письмо от Кекконена, где он меня благодарит за этот подарок. Две остальных медали я получил: серебряную – за бюст «Мулатка» и бронзовую – за женский торс, обе скульптуры также в черном шведском граните. Это как-то исправило мое положение на некоторое время. 40

Живу, дышу.

Чему я рад? –

Материализованная

Нелепость,

Систематизированная

Глупость,

Отлично налаженный Агрегат...*



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Марк уральский избранные но не званные историография независимого художественного движения

    Книга
    ... быть расширен в обе сторо-ны. МаркУральскийИзбранные, нонезванныеИсториографиянезависимогохудожественногодвижения Оглавление 2 От автора 4 Глава І: Система ...
  2. Марк Семёнович Солонин 25 июня Глупость или агрессия?

    Документ
    ... избранного ... Карелию независимым государством ... бетона марки 750 ... получает звание генерал ... отнюдь не «художественная ... , Уральского ... движения, а не ... историографияне знала никакой «2-й советско-финской войны», а термин «война-продолжение» был известен, но ...
  3. Марк Семёнович Солонин 25 июня Глупость или агрессия?

    Документ
    ... избранного ... Карелию независимым государством ... бетона марки 750 ... получает звание генерал ... отнюдь не «художественная ... , Уральского ... движения, а не ... историографияне знала никакой «2-й советско-финской войны», а термин «война-продолжение» был известен, но ...
  4. Гражданская война как феномен мировой истории ( материалы научной конференции 26 апреля 2008 г ) екатеринбург-2008

    Документ
    ... был избран губернский ... . По художественным и публицистическим ... историографии и остается интересным для исследователей. В «Записках» просле­живается жизнь Белого движения ... «Уральской республики», ноне потерял ... независимые СМИ, городская не­зависимая ...
  5. Уральский экономический в биографиях Под редакцией профессоров

    Документ
    ... звании полковника. Валентин Михайлович прибыл в Свердловск и был избран Ученым советом Уральского ... и независимой лаборатории ... не только научную, но ... движении, ... звании профессора. С 1977 г. Марк ... историографии ... Уральской архитектурно-художественной ...

Другие похожие документы..