textarchive.ru

Главная > Книга

Сохрани ссылку в одной из сетей:

Андрей Амальрик:

Глядя ретроспективно, можно сказать, что в оппозиционное движение вливались две струи. Во-первых, люди, с юности понимавшие природу советского режима. Они <...>  смотрели  на  него как на печальную неизбежность – и пытались приспособить-ся к нему или найдя какую-нибудь нишу, или – наиболее циничные – становясь его функционерами <...> . Во-вторых, люди, с юности верившие в конечную правоту это-го режима и постепенно увидевшие разрыв между его идеалами и практикой, это  порождало  в них желание активно способствовать «улучшению режима» <...> . Одни из них оставались внутренне коммунистами <...> , отстаивали «социализм с челове-ческим лицом», другие постепенно отходили от коммунистической идеологии,  нахо-дя, что уже в ней самой лежит зародыш тоталитарного насилия.

  Можно говорить и о двух поколениях оппозиции – мировоззренческих,  а  не воз-растных – поколении 1956 года и поколении 1966 года.

  «Поколение 56-го года» сформировалось  под  влиянием  десталинизации, волне-ний в Польше, но главным образом – под влиянием венгерского восстания в октябре 1956 года. 

<...>  «Поколение 66-го  года» сформировалось под влиянием суда над Синявс-ким и Даниэлем в 1966 году, чехословацких  реформ 1967 – 68  годов  и,  наконец, со-ветского вторжения в Чехословакию в августе 1968 года.

  «Поколение 56-го года» было поколением «недоучек» – беру это слово в кавыч-ки,  поскольку  это любимыйэпитет советской печати по отношению к нам, но <...>   мы действительно слишком рано обнаружили свое несогласие, чтобы нам дали за-кончить  образование: и Галанскова, и Гинзбурга, и Буковского, и меня, и многих других по нескольку раз исключали из  университетов <...> .

  «Поколение 66-го года», напротив, было поколением «истаблишмента» – вместо недоучившихся студентов пришли доктора наук, вместо поэтов, не напечатавших ни  одной  строчки,  – члены официального Союза писателей,  вместо «лиц без опреде-ленных занятий» – старые большевики, офицеры, артисты, художники.

<...> 

В 1975 году Надежда Мандельштам, вдова поэта, сказала мне: «Я слышала, вы пи-сали, что этот режим не просуществует до 1984 года.Чепуха! Он просуществует еще  тысячу  лет!»

«Бедная старая женщина, – подумал я, – видно, хорошо по ней проехался за ше-стьдесят лет этот режим, если она поверила в его вечное существование».* *

Эрнст Неизвестный:

Понятием «катакомбная культура» воспользовались я и мои друзья в 1949 году для того, чтобы определить, чем мы хотим заниматься. Я в то время учился в Акаде-мии художеств и одновременно на философском факультете МГУ и обнаружил, что при существующей системе образования мы, после огромных трудов и нагрузки, выйдем из университета безграмотными людьми. <...> Я и трое моих друзей создали кружок, чтобы это преодолеть. Мы решили заниматься самообразованием. Никаких политических задач мы перед собой не ставили, да и политических концепций у нас не было. <...> Еще до Самиздата нам удалось перевести Орвелла и напечатать его в ограни-ченном числе экземпляров. Еще до Самиздата мы частично доставали, а частично копировали весь круг «веховцев», Шестова, Лосского, не говоря уже про Соловьева.

Кроме того, мы слушали доклады по теософии, по генетике, по тем дисципли-нам, которые считались запретными в Советском Союзе. Если бы нас власти спросили – занимаемся ли мы политикой, мы вынуждены были бы ответить искренне, что нет. Но в стране, подобной <...> СССР, и знание яв-ляется политикой.

<...>

С гордостью можно сказать, что мы не были расконспирированы. Наш кружок, начатый при Сталине, пережил и Хрущевский период, хотя строгая конспирация в последние годы была уже не нужна.40

Олег Целков:

Чистая случайность, в которой есть своя логика, <то, что шестидесятые стали временем новой культуры. – МУ>. Об этом замечательно сказал Синявский: «Их объ-единяет решение задачи не творческой, но нравственно-моральной». Слишком мно-го свободных людей тогда появилось, хотя наиболее ярких все-таки сажали. Создан-ное идиотами государство, которое не терпело отдельно взятого человека, не могло жить, не делая из него врага, подсознательно, конечно, родило моих персонажей. <...> Но я не занимался антисоветской деятельностью в прямом смысле. Мы не вели политических разговоров, разве что иногда говорили, что хорошо, что плохо. Для властей это не являлось криминалом. <...> Если я приятелю показывал свои карти-ны, а он мне свои стихи, к этому трудно было прицепиться юридически. И я сказал власти: «Нет, друзья мои, со мной этот номер не пройдет! Я у вас ничего не прошу, мне нужно только, чтобы меня милиция не трогала».

<...> Богема не была так разделена. Небольшие этажи были, но Женя Евтушенко мог появляться и в подвале. У Неизвестного вообще все время члены ЦК итальянс-кие сидели. Питерский круг Бродского был очень замкнутый и очень узкий. Но мы все друг друга знали. Все вокруг были гении. «Старик, ты – гений!» – главный ло-зунг эпохи.*

Александр Зиновьев:

<...> Крах марксизма был подготовлен всей послевоенной (послесталинской) эво-люцией страны<и> главными тут были внутренние факторы. Назову некоторые из них <...>. Прежде всего, происходило нарастание неадекватности марксистского уче-ния той реальности, которая формировалась. Реальный коммунизм превращал в бес-смыслицу и в объект насмешек многие положения марксизма, которые идеология раздувала <...>.

<...>

<Сам марксизм. – МУ > помешал научному пониманию советского и западного общества, а также происходивших в мире перемен. В той мере, в какой советское ру-ководство считалось с ним, оно совершало грубые ошибки. Марксизм занизил ин-теллектуальный уровень руководства, дезориентировал его. Сама идея материально-го изобилия при коммунизме и распределения материальных благ по потребностям оказалась самоубийственной для реального коммунизма, сместив систему ценностей из духовной сферы в материальную. <...> Коммунизм был идеологией низших слоев и нищих, а не сытых и благополучных. Обогащение общества и образование слоев благополучных и даже богатых привело к новому расслоению общества, к смещению системы ценностей в сторону материальных интересов, к рросту материальных ап-петитов высших и средних слоев, в которых тон стали задавать педставители поколе-ния предателей. <...> Один из самых поразительных парадоксов истории: именно по-пытки реализации коммунистической идеи изобилия стали основой гибели реально-го коммунизма. Коммунизм, улучшая материальные условия людей, тем самым гото-вил своих собственных могильщиков!*

«Восмидесятник»:

Итак, в среде «шестидесятников» по мере «возвращения», «очищения» и «обога-щения» сложилось твердое убеждение, что «объективная реальность» – это не форма привилегий правящей номенклатуры, а «единый пространственно-временной чувс-твенный мир». Она существует лишь благодаря человеку и «только человеческая личность может соединить в космическом единстве данные собственных чувств с пе-реданным во многих поколениях чувственным опытом всего человеческого рода».* * В результате подобного рода «откровений» в идеологическом пространстве Системы возникла «область разрыва», которая медленно разрасталась в поле «критического вопрошания, обращенного на настоящее».

Генрих Сапгир:

Потому что в шестидесятые и семидесятые и в Москве, и в Питере, и в других за-ветных местах России мы – молодые художники и литераторы, нельзя не объеди-нить, считали себя и свой кружок центром вселенной и то, что нам открывалось в ис-кусстве, – самым важным для себя и самого искусства. Мы всегда были готовы объя-виться, но общество, руководимое и ведомое полуграмотными начальниками или льстиво (вспомните Хрущева и Брежнева!) подыгрывающими им идеологами, на все свежее и искреннее реагировало соответственно: от «не пущать» до «врага народа». От «тунеядца» – до «психушки». Помню, поэт Борис Слуцкий говорил мне: «Вы бы, Генрих, что-нибудь историческое написали. Во всем, что вы пишете, чувствуется личность. А личность-то и не годится». Он и для детей мне посоветовал писать, про-сто отвел за руку в издательство. Отдушины были всегда. Непризнанные литераторы писали, неизвестные худож-ники работали. Создавали будущее, то есть теперь уже настоящее.* **

Эрнст Неизвестный:

Если у меня был бунт, то это был бунт человеческий и, в определенном смысле, эстетический. Потому что серость и человеческая отчужденность той жизни, с моей точки зрения, была абсолютно неадекватна моим представлениям о жизни. В этом я был очень солидарен с моим другом, философом Мирабом Мамардашвили, который тоже никогда не был диссидентом. У нас был просто эстетический протест против ву-льгарной повседневности советской жизни.*

Мераб Мамардашвили:

Я жаждал внутренней свободы, и философия оказалась тем инструментом, кото-рый позволял мне ее добиться... 38

Иосиф Бродский:

Эстетический выбор – всегда индивидуален, и эстетичесское переживание – всег-да переживание частное. Всякая новая эстетическая реальность делает человека, ее переживающего, лицом еще более частным, и частность эта, обретающая порой фор-му литературного (или какого-либо иного) вкуса, уже сама по себе может оказаться если не гарантией, то формой защиты от порабощения. Ибо человек со вкусом, в ча-стности литературным, менее восприимчив к повторам и ритмическим заклинани-ям, свойственным любой форме политической демагогии. <...> добродетель не яв-ляется гарантией создания шедевра, <но> зло, особенно политическое, плохой сти-лист. Чем богаче эстетический опыт индивидума, чем тверже его вкус, тем четче его нравственный выбор, тем он свободнее – хотя, возможно, и не счастливее».8

Эрнст Неизвестный:

Я воевал в составе Второго Украинского фронта. Был контужен, был ранен, пос-ледний раз – очень тяжело. Был награжден, один раз посмертно, орденом «Красная Звезда», который достиг меня лет через 25. Об этом писал стихи Вознесенский – «Лейтенант Неизвестный Эрнст».

<...>

Я никогда не был диссидентом и никогда в жизни не протестовал ни против чего. Воспитанный своим отцом, я с детства воспринимал идеологию коммунизма только как идеологию. Идею тотального коммунистического диктата я воспринимал не как политическую ошибку, а как антропологическое преступление. Так же я восприни-мал и фашизм. Поэтому я был добровольцем во время войны с фашизмом. С комму-низмом я не воевал, я его воспринимал как данность. Я не хотел менять политичес-кую систему хотя бы потому, что я не знал как. Для меня главное – защита собствен-ного человеческого достоинства, эта защита не была политизированной – это было просто естественно. Я не мог терпеть оскорблений, надругательств, несправедливос-ти по отношению ко мне. Я никогда не хотел, чтобы Вучетич или другие лепили так, как мне хочется. Я до сих пор считаю, что они лепили правильно – согласно своей точке зрения. Я не хотел, чтобы от меня требовали, чтобы я работал хуже, чем могу. Хуже – это значит не так, как мне подсказывает моя человеческая и художественная совесть. Когда надо мной измывались, оскорбляли, я не мог этого терпеть и протесто-вал. В действительности же я не был диссидентом, потому что у меня не было ника-кой альтернативы.*

<...>

Довольно долго и у меня были иллюзии – не иллюзии, связанные с их нравствен-ностью или принципиальностью. Я никогда не думал, что это нравственные, принци-пиальные люди. Я всегда знал, что история – это не девушка, и в ней было очень много насильников, злодеев и садистов, но я не представлял, что великую державу, весь мир и саму историю могут насиловать столь невзрачные гномики, столь малень-кие кухонные карлики, и это меня всякий раз оскорбляло. Я был согласен на ужас, но мне нужно было, чтобы этот ужас был сколько-нибудь эстетичен. Этот же, бытовой, мещанский ужас людоедов в пиджаках, варящихся в собственной лжи, морально раз-рушал меня. 40

Лейтенант Неизвестный Эрнст,

когда окружен бабьем,

как ихтиозавр нетрезв,

ты спишь за моим столом,


когда пижоны и паиньки

пищат, что ты слаб в гульбе,

я чувствую,

как памятник

ворочается в тебе.


Я голову обнажу

и вежливо им скажу:


«Конечно, вы свежевыбриты

и вкус вам не изменял.

Но были ли вы убиты

за родину наповал?»*

«Восьмидесятник»:

На подобного рода «образы прозрения», Система, обладавшая непомерной из-быточностью власти, реагировала сугубо диалектически: тезис и антитезис разреша-лись в синтезе. Однако крепредставитель культуры андеграундая марксисткая линия номенклатуры все больше и бо-льше прогибалась под напором возрастающих запросов населения. Это давало «кри-тиканам» прекрасный материал для осмеяния режима.

«Мой разум смущен Твоими двусмысленными наставлениями. Поэтому, прошу тебя, скажи определенно, что будет самым лучшим для меня»* * – обращалось«Вер- ховное Начало» к своим мыслителям, и те давали компетентно подготовленный от-вет.

Академик Михаил Лифшиц:

<Существуют. – МУ> две линии, которые при всей своей формальной схожести далеко разошлись и со страшной силой столкнулись. <...> Раздвоение этих двух ли-ний не исчерпано, это – проблема дня. Победить прогрессивная сила может лишь пу-тем сублимации уравнительности до высоты революционной энергии, вооруженной разумом, теорией... А то ведь и глупость, которая также представляется самостояте-льной силой, и понижение уровня в чисто моральном смысле слова – все это так же не что иное, как действие односторонне развитой и снова подкрепленной ходом обс-тоятельст в уравнительной силы. Сталин с точки зрения государственности кое-как обуздывал уравнительную силу, хотя и сидел на ней, иногда выпуская ее наружу в виде пароксизмов террора.49

<...>

Оградить материалистическую философию от современных видов мнимонаучно-го скепсиса, тесно связанного с неполнотой эмпирической абстракции. Научиться проводить «принципиальную границу» в составе самих чувственно осязаемых, чувс-твенно воспринимаемых «вещей» и «явлений». Нужно найти опорные точки среди трясины безразличного опыта, которые дают нам относительно законченное знание, моменты абсолютной истины, и которые можно в духе терминологии Бэкона назвать всеобщими инстанциями.

<...>

«Идеальное в мире есть, но входит оно не через парадную дверь». 36

«Восьмидесятник»:

Разъяснения таких маститых ученых, как «эзотерический марксист» и гумманис-тически ориентированный большевик, М. А. Лифшиц, нравились партийному нача-льству. В них предлагались конкретные меры по «исправлению допущенных оши-бок», «научно», и при том достаточно внятно объяснялись неприятные эпизоды не-давнего прошлого. Подтверждая непреходящую ценность «идеалов» и отвергая либе-ральный хаос, они в то же время диалектически развивали Учение.

Поскольку «интегральная преступность» (читай: буйный молодняк) поддержива-ет якобы «уравнительную силу» в ее противостоянии с «прогрессивной силой», раз-виваться, существовать и процветать разрешалось только тому, что Система отбира-ла как свое, для нее ценное и нужное.

Рассуждая об «оттепели», о запущенном механизме рефлексии, о молодежи, ко-торая рвалась в бой, а значит уже поневоле должна была испить свою чашу проб и ошибок13, нельзя обойти вниманием и тех, кто «по штату» обязан был ей эту чашу поднести. Так, например, академик М. А. Лифшиц в различные периоды своей дол-гой жизни являлся: ближайшим соратником Д. Лукача, «почвенником» и «монархи-стом» в эпоху становления социалистического реализма; «безродным космополи-том», другом и защитником А. Платонова в период «ждановщины»; идеологичес-ким советником А. Твардовского в эпоху «оттепели»; гумманистом-«западником», знатоком философии Возрождения и одновременно горячим советским патриотом, ведущим идеологом советского искусствоведения в 60-х – 80-х годах. Это был мыс-литель высокого класса, по уровню эрудиции и оригинальности мышления не сопос-тавимый ни с кем из своих коллег, непримеримых борцов с модернизмом. Помимо Гегеля и классиков марксизма-ленинизма Лифшиц любил цитировать Р. Бэкона, В. Оккама и «новаторов» позднего средневековья, а так же Джанбатисто Вико, о кото-ром он написал единственную в СССР (!) книгу. Во всех этих качествах он является знаковой фигурой своего времени, «философом-послушником»по определению Жиля Делеза:

«По мере того как мысль вырождается, философ законодатель уступает место философу-послушнику. Вместо критика установленных ценностей, вместо творца но-вых ценностей и перспектив, на свет является хранитель общепринятых ценностей. Философия отныне – не что иное, как перепись доводов, при помощи которых чело-век убеждает себя в необходимости повиноваться». 18

Все «философы-послушники»,подвизавшиеся на лоне эстетики, академики Виктор Вансалов, Владимир Кеменов, Александр Лифшиц, его «официальный» оп-понент Александр Дымшиц*, пеклись не о «художественном творчестве», которое по определению связано с открытием новых возможностей видения жизни, а о том как эту жизнь «надлежит оценивать, соизмерять, ограничивать», как «распоряжаться, манипулировать людьми и судьбами». В желании получить свободу вжизни как та-ковой онисправедливоусматривали опасные для Системы тенденции, полагая вслед за Кантом, что:

«когда речь идет о моральной ценности, то суть дела не в поступредставитель культуры андеграундах, которые мы видим, а во внутренних принципах, которые мы не видим».38

Вышепоименнованные «товарищи ученые», как правило, излагали свои взгляды в форме теоретических дискуссий, докладных записок, на страницах книг и толстых журналов.Их рекомендации проводили в жизнь низовые власти, которые и осущест-вляли, в зависимости от обстоятельств, те или иные карательные меры. Эта ветвь власти действовала жестко: наиболее одиозные и неуступчивые отлучались от обще-ственной жизни, остальных, после проработки, снова заволили в стойло. Те, кто в эпоху сталинизма истреблялся в рамках «пароксизмов террора», в условиях «оттепе-ли» и последовавшего за ней «застоя» уходили на дно общественной жизни. В резу-льтате такого рода селекции общество, смотревшееся после сталинских чисток идей-но гомогенным, расслоилось. В его придонном слое возниклаособого рода общность андеграунд, в котором развилась альтернативная (контр) культура «независи-мое» художественное движение.

Андрей Синявский:

То была пустота, чреватая катастрофами, сулящая приключения, учащая жить на фуфу, рискуя и в риске соревнуясь с бьющими как попало, в орла и в решку, разряда-ми, прозревая в их спышках единственный, никем не предусмотренный шанс выйти в люди, встретиться лицом к лицу с неизвестностью...* *

«Восьмидесятник»:

В интеллектуальной «пустоте», стисненной догмами и нормативами, возникло событие повседневной жизни, являвшее собой систему, организовавшиюся без прис-воения себе каких-то:

«внешних качеств, а напротив, <существующую. МУ> всего лишь на уровне тех качеств, которыми онa уже <располагалa. МУ>. Такая Система может быть названа ризомой».18, 20, 43

Образно говоря, андеграунд как ризоморфное образование можно описать в ви-де растения, у которого на поверхности торчат листочки, цветочки да стебелечки, а под землей располагаются клубни, свзанные между собой нитями-отростками. Таки-ми клубнями были, в частности, салоны, локализованные в жилых квартирах, худо-жественных мастерских, 12 кафе («Артистическое»10, «Русский чай»,*– в Москве, «Сайгон» и др. – в Ленинграде**) и, как это не парадоксально, на кухнях. В фило-софствовании на тему прошлого «кухонный дискурс» неразрывно связан с понятием

«шестидесятник».* ** 45

Валентин Воробьев:

В Москве, как грибы после дождя, росли «салоны», куда можно было прийти, на-питься самогону, послушать крамольные стихи Игоря Холина и там же завалиться спать под рояль. В кружки проникали иностранные эстеты. Их принимали с распро-стертыми объятьями, и не ошиблись в их верности.

<...> В начале шестидесятых в центре Москвы освобождалось огромное количест-во подвальных помещений, самой судьбой определенных под «салоны» бездомной богемы. Их сдавали за взятки. Туда потянулся любопытный народ поглазеть на кара-кули подпольных живописцев, послушать запрещенные стихи, потрепаться и завести новые знакомства. 12

Николай Панченко:

Тогда у каждого была своя «кухня». У Надежды Яковлевны Мандельштам – тоже, и туда входили такие, например, люди, как отец Александр Мень, Андрей Синявский, Вяч. Вс. Иванов, владыка Иона, Варлам Шаламов, Александр Любищев, знаменитый биолог, который жизнь свою провел в борьбе с Лысенко, Варя Шкловская, Женя Пас-тернак, Нина Бялосинская, Сергей Аверинцев. Бывали в этом кругу Иосиф Бродский, Белла Ахмадулина, Лев Гумилев, художник Володя Вейсберг <...>. И многие другие прошли через маленькую кухоньку сначала в Лаврушинском переулке, в доме Шкловских, потом на Большой Черемушкинской улице, где друзья помогли Надежде Яковлевне купить однокомнатную квартирку. Помнится, когда в клубе «Кристалл» состоялся первый вечер памяти Надежды Мандельштам, большой зал, мест на трис-та, был битком набит, и при этом – ни одного незнакомого лица.* ***

Илья Бокштейн:

Много народа собиралось у Фриде.В свое время у нее в Борисоглебском переулке был шестиэтажный дом, ей оставили в нем комнату – двадцать шесть метров. Вот там, действительно, собиралось до сорока человек. Каждую субботу. Это был настоя-щий салон! И в каком районе! Он сводил меня с ума своими старинными зданиями, купеческими особняками, домиками, оставшимися чуть ли не с григорьевской Моск-вы.      

У Фриде я бывал часто – там было очень приятно... Какие-то барочные стульчи-ки, гобеленчики. Хозяйка варила брагу, которую называли «брага из Борисоглебс-ка». Помните у Губанова: «И в серебрянную чашу молодую брагу льют!»

  У Фриде в основном читали стихи. Это ведь было время, когда в художественных текстах, на «закрытках» (в салонах – недаром их тогда много развелось) можно было что-то сказать. Многие постоянные посетители стали потом известными поэтами.  <...> ...У нее устраивались выставки авангардных художников <...>. По догадке могу сказать, что выставлялись Плавинский, Ситников, Штейнберг, Вейсберг... – они все у нее бывали.

      <...> у Фриде, конечно, не могло не быть стукачей. Дом был совершенно откры-тый, ходили все кому не лень. Когда начинались какие-то скользкие разговоры, хо-зяйка всегда их пресекала:«Что за провокация?! Не допущу, не допущу!» Но когда мы оставались с ней одни, она говорила мне о свиньях-большевиках. 9*

Зана Плавинская: Старушка Екатерина Сергеевна Фриде – известная мадам большого салона в Бо-рисоглебском переулке. В прошлом художница по костюмам в «Камерном театре» у Таирова. В этом доме на Писемского (тогда «уже» и «еще» не Борисоглебском), ря-дом с домом, где жили когда-то М. Цветаева с мужем С. Эфроном, какие кипели стра-сти! Стихи и попойки, трагические стукачи и роковые романы, буги-вуги и маслени-цы с блинами, с кофием, варенным в десятилитровом ведре на коммунальной кухне, с литературными полемиками до мордобоя, с красотками, кроме юности ничем не блиставшими, с дерзкими мэтрами самиздата, с ордой молодых художников, так и не добежавших до финиша персональных выставок с каталогами. Как счастливы бы-ли все, несмотря ни на что.* *

«Восьмидесятник»:

Существует мнение, что салон «мадам Фриде» был организован по инициативе Г. Сапгира, по крайней мере, он посещал его регулярно, выступая там с чтением своих стихов. Так же можно услышать рассказы, что мадам Фриде была якобы штатным со-трудником КГБ, а ее салон – «чистой воды гадюшником».

Для тоталитарного режима «совка» кэгэбэшная «крыша» – явление вполне зау-рядное. Когда власти допускали «свободу», они одновременно организовывали и присмотр за ней. По утверждению бывшего начальника печальной памяти 5-го уп-равления КГБ*** занимавшегося «диссидентами», считалось важным убедить Запад в самой возможности существования в Советском Союзе некоей независимой от госу-дарства иттеллектуальной оппозиции. Так, «Интурист» и институт переводчиков по-лучали списки разрешенных КГБ адресов «независимых» художников. При этом ста-рались убить двух зайцев – выставить себя в лучшем свете: «Да, Система, но не тота-литарная!» и одновременно продемонстрировать, в полном соответствии с методи-кой «третьего рейха», что «ненормальное» искусство способны создавать только не-нормальные люди или всякого рода отщепенцы.

Генрих Сапгир:

«На Южинском», как мы говорили, стоял <...> примечательный дом. Туда, в ста-ринный розоватый особняк-коммуналку к прозаику и философу Юрочке Мамлееву приходили бледные юноши и девушки, так называемые сексуальные мистики. Я не-сколько раз посетил эту полутемную замысловатую квартиру, никакого разврата не обнаружил, наоборот – одни философские разговоры. Но! Это был секс в высшем мистическом смысле! И в славянофильском тоже. Помню, в моей восьмиметровой комнатке, куда набивалось до тридцати человек, Юра, близоруко склоняясь к тетра-дочке под бумажным горелым абажуром настольной лампы, вкрадчивым шепотом читал свои первые астрально-барачные рассказы. Его герои были призрачны и со-вершали свои физические отправления как молитву. Основная идея: через Ничто к Абсолюту. Это впечатляло, жизнь вокруг была так же нереальна».*

«Шеститидесятник»:

В 1970-х годах, двухкомнатная квартирка в «хрущобе», где проживал художник Андрей Лозин, стала своего рода «клубом знакомств» андеграунда.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Марк уральский избранные но не званные историография независимого художественного движения

    Книга
    ... быть расширен в обе сторо-ны. МаркУральскийИзбранные, нонезванныеИсториографиянезависимогохудожественногодвижения Оглавление 2 От автора 4 Глава І: Система ...
  2. Марк Семёнович Солонин 25 июня Глупость или агрессия?

    Документ
    ... избранного ... Карелию независимым государством ... бетона марки 750 ... получает звание генерал ... отнюдь не «художественная ... , Уральского ... движения, а не ... историографияне знала никакой «2-й советско-финской войны», а термин «война-продолжение» был известен, но ...
  3. Марк Семёнович Солонин 25 июня Глупость или агрессия?

    Документ
    ... избранного ... Карелию независимым государством ... бетона марки 750 ... получает звание генерал ... отнюдь не «художественная ... , Уральского ... движения, а не ... историографияне знала никакой «2-й советско-финской войны», а термин «война-продолжение» был известен, но ...
  4. Гражданская война как феномен мировой истории ( материалы научной конференции 26 апреля 2008 г ) екатеринбург-2008

    Документ
    ... был избран губернский ... . По художественным и публицистическим ... историографии и остается интересным для исследователей. В «Записках» просле­живается жизнь Белого движения ... «Уральской республики», ноне потерял ... независимые СМИ, городская не­зависимая ...
  5. Уральский экономический в биографиях Под редакцией профессоров

    Документ
    ... звании полковника. Валентин Михайлович прибыл в Свердловск и был избран Ученым советом Уральского ... и независимой лаборатории ... не только научную, но ... движении, ... звании профессора. С 1977 г. Марк ... историографии ... Уральской архитектурно-художественной ...

Другие похожие документы..