textarchive.ru

Главная > Книга

Сохрани ссылку в одной из сетей:

Дьёрдь Лукач:

<...> не осветив прошлого, невозможно осветить, понять и настоящее. «Один день Ивана Денисовича» Солженицына является важным симптомом открытия литерату-рой социалистического настоящего.

<...> Смысл художественного открытия, сделанного Солженицыным, заключается в том, что один единственный, лишенный особых событий день одного произвольно взятого лагеря он возвел в символ еще не преодоленного, еще не отраженного писа-телями прошлого. Художественно – серым по серому – данный фрагмент жизни пи-сатель превратил в символ обыденной (хотя сам по себе лагерь является наиболее крайним проявлением сталинской эпохи) жизни при Сталине. И это удалось ему именно благодаря поэтическому способу постановки вопросов: какие разрушения произвела эта эпоха в человеческой душе? кто сумел остаться в ней человеком, сох-ранить человеческое достоинство и полноту? кто и как смог отстоять свое я? кто убе-рег человеческую сущность? у кого она была извращена, сломана или уничтожена? Строгое ограничение повествования рамками лагерной жизни дало Солженицыну возможность поставить эти вопросы одновременно и в общем, и в конкретном плане.

<...> Солженицыну <...> чуждо <...> формальное экспериментаторство. В челове-ческом и философском, социальном и художественном смыслах <он. – МУ> пытают-ся переделать себя применительно к действительности, которая всегда была исход-ной почвой для подлинного обновления формы искусства. Такой вывод позволяют сделать все произведения Солженицына, и нетрудно установить, как тесно они связа-ны с проблемами подлинного обновления марксизма.*

Избранные места из полемической переписки Михаила Лифшица и Александра Солженицына:

М. Л.:

– Вы, сударь, всем обязаны революции, которую ныне топчете. Чем бы вы были без нее? Потомок южнорусских помещиков, «экономистов», вышедших из крестьян, вы расточали бы имущество, накопленное предками-маклаками. В лучшем случае вы были бы декадентским писателем, маленьким Буниным. Революция дала вам душев-ный подъем, потом ужас, трагедию каторги, которая и стала важным содержанием, золотоносной жилой вашего творчества. Революция сделала вас глубоким писате-лем.

А. С.:

– Выходит, что для того, чтобы сделать человека писателем, его нужно держать в лагере?

М. Л.:

– Нет, выходит, что писателем становится человек, переживший трагедию своего народа. И там, где вы говорите как выразитель этой трагедии русской революции, не навязанной кем-нибудь, а выросшей из того же корня (чего и опасался Ленин, кото-рого вы теперь хаете, как грязный обыватель), там вы социалистический, советский писатель и потому писатель вообще. Но у вас темечко не выдержало, как сказал Твардовский, и теперь вы больше уже ничего не напишете. <...>

<...>

И то скороспелое сведение концов с концами, представителем которого является

Солженицын, знающий, кто виноват во всем – большевики, Ленин, может быть, нем-

цы, а то и жиды, чего он еще не решается сказать.* *

Илья Эренбург:

Многие из моих сверстников оказались под колесами времени. Я выжил – не по-тому, что был сильнее или прозорливее, а потому, что бывают времена, когда судьба человека напоминает не разыгранную по всем правилам шахматную партию, но ло-терею.* **

Бенедике Сарнов: В том, что Эренбург верой и правдой служил этому режиму, у меня тоже (уже тог-да) не было ни малейших сомнений. Даже не просто служил, а состоял на службе: получал задания, выполнял кое-какие щекотливые поручения, в исполнении кото-рых потом отчитывался перед группенфюрерами различного ранга, а порой и перед самим фюрером.

<...> – Эренбург, – сказала <мне Надежда Яковлевна Мандельштам>, – наводил мосты. А это самое трудное. Какие именно мосты наводил Эренбург и почему это самое трудное, я понять еще мог. А вот, почему она считает, что Эренбург – фигура трагическая, тогда так и не по-нял. Понял позже, когда, читая в очередной раз книгу ее воспоминаний (уже книгу, а не рукопись), прочел: «Беспомощный, как все, он все же пытался что-то делать для людей...

Толпы пришли на его похороны, и я обратила внимание, что в толпе – хорошие человеческие лица. Это была антифашистская толпа, и стукачи, которых массами нагнали на похороны, резко в ней выделялись. Значит, Эренбург сделал свое дело, а дело это трудное и неблагодарное». <...> Эренбург был бесконечно далек от официальной советской ортодоксии. Смолоду и до конца дней он был еретиком, диссидентом, изгоем. И этим своим из-гойством очень дорожил.*Вот как написал он об этом однажды подруге своей юно-сти Елизавете Полонской:

«Не отдавай еретичества. Без него людям нашей породы (а порода у нас одна) и дня нельзя прожить... Не отказывайся от этого. Слышишь, даже голос мой взволно-ван от одной мысли. <...> Мы евреи. Мы глотнули парижского неба. Мы поэты. Мы умеем насмехаться. Мы... Но разве этих четырех обстоятельств мало для того, чтоб не сдаваться?» (Борис Фрезинский. Судьбы Серапионов. – СПб., 2003, с. 320.)» Это, правда, было написано в незапамятные времена – в 1923-м. Много воды утекло с той поры, многое изменилось в его жизни. И оставаясь по сути все таким же еретиком и диссидентом, он теперь – не только формально, но и внутренне, психоло-гически, – был диссидентом внутри системы. И едва ли не всегда (во всяком случае, с середины 30­-х) вся эта его диссидентская фронда была ему начальством расчетливо дозволена. В этой команде он был незаурядным, пожалуй, даже уникальным игроком. Но – всегда в команде. И даже весело глумясь с другом Пабло над главной советской свя-тыней <см. выше>, он оставался человеком команды.* *

Евгений Евтушенко:

На встрече правительства с интеллигенцией в 1963 году я пытался убедить Хру-щева, что стиль художника и его идеология – это разные вещи, и привел в пример члена ЦК компартии Франции Пабло Пикассо, у которого есть и абстрактные карти-ны. Вдруг раздался скрипуче ворчливый голос Эренбурга: «Ну что вы, Евгений Алек-сандрович, какой же Пикассо абстракционист? У него был кубистский период, супре-матистский, но он никогда не был абстракционистом». Хрущев очень обрадовался, что Эренбург меня подрезал: «Ну, вот видите… Илья-то Григорьич больше нас с вами знает, кто абстракционист, а кто нет…» Я удивился, что Эренбург оборвал меня по та-кому пустяку, когда на кону было существование наших молодых художников, обви-няемых в абстракционизме как в смертном грехе, тем не менее как педант Илья Гри-горьевич был прав. Но раз уж Сталин прощал ему его капризную независимость, то мне сам Бог велел.* **

Не люблю в Эренбурга – камней,

хоть меня вы камнями побейте.

Он, всех маршалов наших умней,

нас привел в сорок пятом к победе.

Танк назвали «Илья Эренбург».

На броне эти буквы блистали.

Танк форсировал Днепр или Буг,

но в бинокль наблюдал за ним Сталин.

<...>

Желчным скептиком став от обид,

был в наивности неподражаем

вечный русско-советский жид

и крещатицкий парижанин.

Он был счастлив на rue de Passi

и под лорковскими небесами,

но дамокловы эти усы

над беретом и там нависали.

А усам-то – им как угодишь?*

«Шестидесятник»:

Другой фигурой Nr. 1 в эпоху «оттепели» был молодой поэт Евгений Евтушенко.

Вот основные вехи его пути на Олимп советского правдоискательства:

1957 год. За выступление в зациту Владимира Дудинцева и его антиноменкла-турного романа «Не хлебом единым» исключен из Литинститута.

1961 год. «Литературная газета» печатает стихотворение «Бабий Яр». Тираж га-зеты разлетается из киосков за считанные часы. Читающая публика была в шоке от такой дерзости – еще бы, в стране «дружбы народов» поэт посмел прямо, без эфе-мизмов, заговорить об антисемитизме. Композитор Дмитрий Шостакович положил слова стихотворения «Бабий Яр» в основу своей симфонии № 13, первые исполнения которой в концертных залах Мо-сквы и Минска в 1962 году. Реакция слушателей была не манее бурной. В результате Идеологический отдел ЦК КПСС внес предложение в Секретариат ЦК КПСС: «Ограничить исполнение 13-й симфонии Шостаковича». И ограничили. 1962 год. В разгар компании против «независимого художественного движе-ния» – «разгром Манежа» (см. ниже) заступается перед Хрущевым за «провинив-шихся» друзей-художников».

Газета «Правда» публикует стихотворение Евтушенко «Наследники Сталина» (по прямому указанию Н.С.Хрущева), вызвавшее негодование у партийной номенк-латуры. Стихотворение это впоследствие не пропускалось цензурой в сборники поэ-зии Евтушенко. Словно и не было такого стихотворения...

1963 год. «Тамиздат»: нелегальная публикация в немецком журнале «Штерн» и французском «Экспрессе» повести «Преждевременная биография рано созревшего молодого человека». На специальном пленуме правления Союза писателей СССР «За высокую идейность и художественное мастерство советской литературы» поведе-ние Евтушенко объявлено «позором», а его произведение – политически вредным, антипартийным и даже антисоветским явление. Впрочем, дальше слов дело не пош-ло.

1967 НаVI Съезде советских писателей поэт избран в состав Правления Союза писателей СССР.

1968 год. Неистовая телеграмма поэта Генсеку ЦК КПСС Л.И.Брежневу с проте-стом против ввода войск Варшавского договора в Чехословакию. Стихотворение «Танки идут по Праге...»

1969 год.«Антисоветскому» поэту вручили – без особой шумихи орден «Знак Почета». В день вручения ордена поэт передал главному идеологу партии Суслову стихотворение о боях с китайцами за остров Даманский и вместе с ним следующее письмо: 

«Зная всю Вашу занятость, тем не менее прошу Вас ознакомиться с прилагаемым мною стихотворением „На красном снегу уссурийском“, родившимся в это тревожное для всех советских людей время. Стихотворение это, по-моему, нужно нашим читате-лям.  Обращение к Вам вызвано тем, что в последнее время я встречаю серьезные за-труднения в публикации своих стихов, как бы патриотичны они ни были. Прошу оказать Ваше содействие в публикации этого стихотворении на страницах „Правды“ или „Известий“». 

Неделю спустя стихотворение было опубликовано в «Литературной газете». 

1974 год. Евтушенко, узнав об Указе Президиума Верховного Совета СССР о вы-сылке из страны Солженицына и аресте писателя, дозвонился до председателя КГБ Ю. Андропова и заявил, что, если хоть один волос упадет с головы Солженицына, он, Евтушенко, покончит с собой. <…> Одновременно он отправил телеграмму на имя Брежнева, где уже в более спокойном тоне высказывал опасения за судьбу Солжени-цына.

18 февраля: экстренное совещание секретарей Союза писателей СССР, РСФСР и Московской писательской организации, посвященное критике Евтушенко. Выступи-ли 15 человек. Евтушенко был означен «политической проституткой» (С. Михалков), «политическим авантюристом и прохвостом» (С. Наровчатов), «беспринципным че-ловеком» (С. Баруздин) и т.п. Были высказаны конкретные предложения о том, что и как надо сделать, чтобы советское общество «раз и навсегда» отвернулось от Евту-шенко с презрением и забыло его. Об итогах совещания информация была направле-на непосредственно в Политбюро ЦК КПСС. Однако указаний оттуда, что делать да-льше, руководство Союза писателей не получило.

1983 год. Партию и государство возглавил главный гонитель диссидентов Юрий Владимирович Андропов, что не мешает Евтушенко в связи со своим 50-летием быть награжденным орденом Трудового Красного Знамени.* 

Сегодня можно прочесть много любопытных историй о реакции властей на все «выходки» Евтушенко.Прочесть, удивиться и восхититься!

Как и все прорабы духа**он был накрепко пристегнут к «государевой кормуш-ке». Однако никто другой не умел с таким блеском как Евтушенко играть роль «при-дворного диссидента»: маневрировать, мимикрировать, протестовать, каяться в гре-хах и, будучи неисправимым, «исправляться». После очередной «проработки» ему, обычно, дозволялось публиковать несколько подборок «правильных» стихотворе-ний, чтобы подтвердить свое доброе имя «инакомыслящего, но вполне советского поэта».

Сосед ученый Галилея

был Галилея не глупее:

он знал, что вертится Земля.

Но у него была семья.*

«Восьмидесятник»:

Если «при царизме» русский человек формировался как «исповедующееся жи-вотное», то при советской власти он воспитывался как «кающийся зверь».**

И Иосиф Виссарионович, почитаемый как «отец народов», и Никита Сергеевич, и Леонид Ильич и иже с ними, культивирвали патернализм. Когда нашкодившие «детишки» каялись, «папашки», ворчали и милостливо прощали.

Евгений Евтушенко справлялся с ролью «кающегося зверя» лучше многих дру-гих, исхитряясь достаточно сильно кусать власть и одновременно облизывать ее. Как поэт, в свои «звездный час» онбыл больше, чем поэт, и создал произведения, конге-ниально продолжающее лучшие либерально-демократические традиции русской ли-тературы. Либералы-«шестидесятники» всячески поддерживали Евтушенко в трудную ми-нуту. Мария Вениаминовна Юдина, например, утверждала,* ** что он заглянул в ок-но к Истине. Для меня лично в этой оценке не слышится нот преувеличения.

Когда, в августе 1968, когда Евтушенко распространил в «самиздате» свое стихот-ворение «Танки идут по Праге...» , где сквозь слезы рвали душу такие вот слова:

Прежде чем я подохну,

как – мне не важно – прозван,

я обращаюсь к потомку

только с единственной просьбой.

Пусть надо мной– без рыданий

просто напишут, по правде:

«Русский писатель. Раздавлен

русскими танками в Праге».

– это воистину была та самая Истина. И я вполне представляю себе парня, который в тот черный августовский день бился головой об стену в своей комнате, а его мама, боясь, что услышат соседи по коммунальной квартире, все повторяла: «Ну, тише, тише. Успокойся. Не надо так. Все же одобряют».

Ну, а когда Евтушенко в 1971 году заверял с трибуны V съезде писателей о своей непоколебимой вере в такие ценности, как «наш народ, его иcторический путь и идеи нашего общества»*– это тоже была «истина», но возглашавшаяся с высо-кой трибуны. А в такие «истины» тогда уже никто не верил. 

То, что мог позволить себе Евтушенко в эпоху «зрелого социализма», на заре советской власти дозволялось только Сергею Есенину, и никогда больше никому.

Евгений Евтушенко:

<...> иногда к смелости существует гаденькое, завистливое отношение: «Значит, кто-то позволил смельчаку действовать». Кстати, именно здесь истоки легенды о том, что моя смелость была санкционирована. Чепуха! На меня ведь писали доносы все шефы КГБ: и Семичастный, и Шелепин, и Андропов – лично. В книге «Волчий паспорт» приведены пространные цитаты из таких доносов. Пожалуй, самым страш-ным было андроповское письмо, в котором Юрий Владимирович утверждал, что мои высказывания и выступления напрямую инспирируются зарубежными врагами со-ветского строя и социализма. Но я никогда не был антисоветчиком, как, впрочем, и солдатом партии. Я был идеалистом-социалистом.* *

«Восьмидесятник»:

Другим «кающимся зверем» всесоюзного масштаба был в эпоху «оттепели» поэт Андрей Вознесенский, который властями считался как бы содельником Евтушенко.

Поскольку настоящие авангардисты сидели в «катакомбах» официал Вознесен-ский ассоциировался у прогрессивной молодежи с крутой «заумью» и «сюром»:

«При появлении „Параболической баллады“ кто-то упрекнул Вознесенского в во-спевании окольно-параболических путей и недооценке прямой линии. „Треугольная груша“ долгое время служила дежурным символом заведомой бессмыслицы. «Анти-миры» дали повод думать об авторе как о негативисте, строящем свой мир не то на потусторонних, не то на нигилистических основаниях».* **

На Вознесенского вместе с Евтушенко и Ахмадулиной обрушивается государст-венная опала самого Хрущёва. На встрече с деятелями искусства под аплодисменты зала Хрущёв кричит: «Убирайтесь вон, господин Вознесенеский к своим хозяевам. Я прикажу Шелепину и он подпишет вам заграничный паспорт!» Поэт сходил с трибу-ны в небытие. В «Правде появляются стихи А. Прокофьева: «В отставку! В отставку!! В отставку!/В отставку уходит поэт». Развязана компания по дискредитации его име-ни. На улице Горького в Окнах Роста уже в 80-х годах изоб-ражён рабочий, выметаю-щий «нечисть» метлой. Среди сора-нечисти изображён Вознесенский со сборником «Треугольная груша». Положение поэта в СССР двойственно. С одной стороны пар-тийные бонзы заискивают перед его мировой славой. С другой запрещено упомина-ние его имени в прессе без специального разрешения идеологического отдела ЦК КПСС. ****

Виктор Соснора:

Сначала был Вознесенский.

Его поэма Мастера, напечатанная чудом в «Литературной газете», была как удар бомбы по всей советской поэтике. Соответственно, как штыки, встали громоотводы, миллионы штук от «серых кардиналов» до «трудящихся», все обрушилось на не-го. Я уж не говорю о поэтах, эти, как всегда, шли в теневом авангарде, создавая вок-руг «Мастеров» истерику. Даже Слуцкий, тогда самый знаменитый поэт и любитель молодых... мой друг.

И тогда встал Асеев. Он опубликовал статью «Что же нам делать с Вознесенс-ким?». Всей сутью статьи он взял огонь на себя, этот старый и опытный боец футу-ризма. С Асеевым были шутки дурные в его руках сверкали провода в самый Верх, недоступный тем, кто гавкал.

И тогда Слуцкий, как бы в противовес, принес Асееву мою свежую поэму «Слово о полку Игореве». Тоже история, но как бы без идеологических выпадов. Но вместо противовеса Асеев сплюсовал эти поэмы, и его понесло. В чем дело? Разве кто-то кого-то обидел? Или же восставал против их излюбленной Системы? Эти могучие старики ждали своих детей, их не было. И так прошло мучительных 30 лет. И вдруг, как бы в один миг взошло множество талантливейших внуков. Старые львы оживи-лись и бросились пестовать юных львят. Эти внуки прошли блокады, войны, и к 23-м годам это уже были зрелые и непримиримые мужи. С нами ожили Шкловский, Сель-винский, Каменский, Крученых и даже такие, как Катаев, Паустовский, Твардовский и пр. И вот я сижу в своей коммуналке, после рабочей смены (я зарабатывал на хлеб на заводе). Звонок. В трубке: «Говорит Асеев! (как „Говорит Москва!“) Это был ок-тябрь 1959-го. Немедленно приезжайте в Москву. Я занимаюсь вашим „Словом“».

И он занялся. К Новому году он уже выступил по всесоюзному радио и дал интер-вью Герберту Маршаллу (Англия), Иpжи Тауфеpу (Чехословакия) и другим крупней-шим поэтам Европы, да и культуртрегерам, в том числе и Арагону. Началась война. Он собрал всех. И перечисленных мною выше, и тех, с кем поссорился 30 лет назад, он стал мириться и подключил Лилю Юрьевну Брик со всем ее громадным междуна-родным фейерверком, и А. Л. Дымшица, очень влиятельного и неоднозначного. Тот был после войны фактитически министром культуры ГДР, а затем, в Москве, в самом реакционном журнале «Октябрь» «серым кардиналом», но он же был и эстетически чуток первый издал О.Мандельштама, вел тонкую линию и с поэтами, и с юным живописным авангардом. Затем Асеев взял в когти члена пpа-вительства Поспелова, академика Д. Лихачева, личного секретаря Хрущева Лебедева и зятя Хрущева редактора «Известий» Аджубея, гл. редактора «Огонька» Софронова и др. К чему я? Время! Ни Запад, ни современные молодые слюни не поймут. Почему ради мальчика такой государственный шум? Да потому, что Хрущев разрушил ста-линский ГУЛАГ, но отнюдь ничего не хотел менять в своем ГУЛАГЕ, что и доказал через 4 года позорной войной с культурой, до судебных процессов и тюрем. Но по самодурству характера, по какому-то неписанному двойничеству он дал «щелочку» все ж свободы, и старые воины понимали, что эта „оттепель“ вот-вот заледенеет и нужно пользоваться каждой минутой, чтоб подышать. Вот и шла война за молодежь. За четыре месяца я стал знаменит, распечатан в самых верхнепартийных изданиях и вошел в первую четверку поэтов страны. Что еще ему удалось? Выпустил первую книжечку моих стихов и буквально бичом загнал в Союз писателей. По тем временам неслыханно много, хотя он считал, что ничего не сделал.

А потом начались другие дела. Асееву готовили Полное собрание сочинений, он был выдвинут на Ленинскую премию, он был полон энергии и абсолютно убежден в этих штуках. И в 62-м году все это рухнуло. Сочинения выбросили из издательства, премию не дали, и на него полетели листья во всех газетах, хамили, как умеют.

Между тем он был уже двадцать лет серьезно болен туберкулезом две пункции в неделю, он не выходил из дома 20 лет, даже форточку не открывал. Тюрьма. Пол-ный пыла и надежд, после удара он сник. Если прежде он был одинок косвенно, теле-фон звонил без конца и его голос раздавался во всей стране, то теперь он стал одинок реально, как и бывает со всеми в таких случаях: телефон замолк, печать закрыта, tbc-процесс вспыхнул, и он сидел, большеголовый, с зеленым хохолком на макушке, и бледные глаза уж не метали громы, сидел старый, смертельно больной человек с ча-шечкой бульончика<...>. Через месяц он попал в больницу уже с легочным кровоте-чением и через два умер.*

«Шестидесятник»:

К категории «кусучих шестидесятников» помимо Евтушенко и Андрея Вознесенс-кого, можно отнести Беллу Ахмадулину, Роберта Рождественского, Булата Окуджаву, Василия Аксенова, Андрея Битова, Александра Кушнера, Виктора Соснору и др. Все они, выказывая инакомыслие, гражданское мужество и личную порядочность, часто становились объектами жесткой «критики» со стороны партийного начальства. Од-нако все они были «управляемы» и не брезговали кормиться с «барского стола».

«Восьмидесятник»:

В этом смысле весьма показательна судьба такого незаурядного поэта времен «от-тепели» как Горбовский, автора знаменитого блатного романса «Когда качаются фо-нарики ночные».

Генрих Сапгир:

Глеб Горбовский – наиболее яркий и талантливый поэт 60-х годов. Его читали в обеих столицах, перепечатывали и увозили на Запад. В начале 60-х мы сошлись, и время от времени виделись. Потом Глеб перестал пить, что само по себе прекрасно, но начал в своих стихах учить любви к родине и добру, что добром никогда не конча-ется. С тех пор мы не виделись. Но я по-прежнему люблю его ранние стихи. Они нео-быкновенно свежи, остроумны и правдивы». 48

На лихой тачанке я не колесил,

не горел я в танке,

ромбов не носил,

не взлетал в ракете

утром, по росе...

Просто жил

на свете,

мучился, как все.**

«Шестидесятник»:

Не желавшие в своих стихах гордиться любовью к своей Великой Отчизне, т. е., попросту говоря, «лизать», сворачивали с «магистрального направления советской культуры» на ее боковые тропинки. Одни уходили из сферы массовой культуры в различного рода интеллектуальные ниши, тесно связанные с андеграундом (напри-мер, Ахмадулина, Кушнер, Соснора). В конце концов многие становились открытыми врагами Системы. Такого рода вольнодумцы (Василий Аксенов, Анатолий Гладилин, Оскар Рабин, Эрнст Неизвестный, Андрей Волконский, Александр Пятигорский, Игорь Голомшток, Александр Зиновьев и др.) как правило выдавливались в эмигра-цию.

Во избежании крайностей у свободомыслящих интеллектуалов:

«Вырабатывалась самоцензура, которая сосуществовала наряду с внешним идео-логическим контролем. Внутренний цензор подсказывал автору, где можно позво-лить себе смелость, а где лучше промолчать, какие темы можно поднимать, а какие не стоит. Отдельные элементы идеологии воспринимались как формальность, услов-ность, которую необходимо учитывать».

Конечно же «коммунальный» дискурс:

«подчинявший каждое наше душевное и телесное движение – даже на лавочке в сквере не дай было Бог принять вольную, не предусмотренную правилами позу! – заклюют»,

по форме изменился не сразу. По-прежнему:

«рефлексия здесь не поощрялась (и, значит, пробы наши были напрасны), тогда как любые ошибки, связанные с нарушением порядка, карались, и мы всегда <это> знали или догадывались <об этом> – даже те, кто никогда не был в заключении; а много ли таких? – хотя бы на одну ночь, на две – там?»13

Но тональность дискурса была уже совсем иная.

«Свое самоощущение в 60-е по сравнению с 40-ми очевидец описывал так: „Отсутствие страха. Я понял, что больше не боюсь. Я осторожен, это так. Я не ищу не-приятностей… Я всегда был осторожен и раньше, но тогда это не было гарантией бе-зопасности, вообще не было никаких гарантий. Теперь они есть. Страх исчез…“».*

Подвергая желчной критике марксизм, Иван Ильин писал:

«Ему нужно социализировать не только имущество, но и весь уклад человечес-кой жизни, чувств и мыслей; ему нужно социализировать душу человека и для этого выработать новый тип — примитивного существа с вытравленной личностью и угас-шей духовностью, существа, не способного к личному творчеству, но склонного жить в стадном всесмешении».* *

Однако, что касается СССР, то здесь, несмотря на все «чистки» и репрессии, по-кончить духовностью не удалось. После «оттепели» в ее развитии произошел резкий скачок. Тип примитивного существа с вытравленной личностью и угасшей духов-ностью так и остался в «совке» метафизической абстракцией, протестным художест-венным образом, как например, в искусстве Олега Целкова.

А. Пятигорский:

Режима уже не боялись, над ним иронизировали, он вызывал досаду и раздраже-ние, как вечная лужа у подъезда собственного дома. Возникла <рефлексивная крити-ка. – МУ>, прояснявшая всем, кого это интересовала, что: <...> «внутренняя чест-ность сталинизма» <проистекает. – МУ > оттого, что его универсальная критика че-ловека была абсолютной. *



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Марк уральский избранные но не званные историография независимого художественного движения

    Книга
    ... быть расширен в обе сторо-ны. МаркУральскийИзбранные, нонезванныеИсториографиянезависимогохудожественногодвижения Оглавление 2 От автора 4 Глава І: Система ...
  2. Марк Семёнович Солонин 25 июня Глупость или агрессия?

    Документ
    ... избранного ... Карелию независимым государством ... бетона марки 750 ... получает звание генерал ... отнюдь не «художественная ... , Уральского ... движения, а не ... историографияне знала никакой «2-й советско-финской войны», а термин «война-продолжение» был известен, но ...
  3. Марк Семёнович Солонин 25 июня Глупость или агрессия?

    Документ
    ... избранного ... Карелию независимым государством ... бетона марки 750 ... получает звание генерал ... отнюдь не «художественная ... , Уральского ... движения, а не ... историографияне знала никакой «2-й советско-финской войны», а термин «война-продолжение» был известен, но ...
  4. Гражданская война как феномен мировой истории ( материалы научной конференции 26 апреля 2008 г ) екатеринбург-2008

    Документ
    ... был избран губернский ... . По художественным и публицистическим ... историографии и остается интересным для исследователей. В «Записках» просле­живается жизнь Белого движения ... «Уральской республики», ноне потерял ... независимые СМИ, городская не­зависимая ...
  5. Уральский экономический в биографиях Под редакцией профессоров

    Документ
    ... звании полковника. Валентин Михайлович прибыл в Свердловск и был избран Ученым советом Уральского ... и независимой лаборатории ... не только научную, но ... движении, ... звании профессора. С 1977 г. Марк ... историографии ... Уральской архитектурно-художественной ...

Другие похожие документы..