textarchive.ru

Главная > Книга


Историческое развитие восточного славянства, происходившее в тесной взаимосвязи с Византийской империей, формировало эталон государственности, могущества и мирового признания. Древнерусское государство в своем самоопределении стремилось стать равновеликим империи, мыслившей себя средоточием всех духовных и материальных благ, воспринимая иные народы как варварские, «тьму внешнюю». Равный диалог с Византией был возможен лишь через официальное крещение и государственно-политическое оформление в категориях, дававших Руси полноправный статус в христианском мире. Очевидно, что русских князей привлекала и византийская традиция главенства светской власти над церковной, а не наоборот, как в католичестве.

Государственную и культурную ориентацию Руси определяло и крещение в Константинополе первых русских и «архонтессы» Ольги в 860–960-х гг., а Русская Православная Церковь считает своим началом 862 г., когда на юге Руси Константином и Мефодием были крещены первые 200 семейств. Византийские хроники, а вслед за ними русские летописи относят начало русского христианства ко второй трети IX в., связывая его с походом Аскольда и Дира на Царьград, завершившийся мирным договором и, как следствие, крещением. Так, Византия, крещение русичей и мирный договор двух государств оказались связанными воедино и Русь более чем столетие до своего официального крещения уже воспринималась как часть «византийского содружества». Княгиня Ольга лишь продолжила эту традицию, принимая крещение во время своей поездки в Константинополь в 955–960 гг. Именно ее, «мудрейшую из всех людей» вспоминают бояре и «старцы градские», советуя Владимиру принять в качестве общегосударственной религии христианство византийского образца.

Иначе говоря, так называемый «выбор веры» был не одноразовым волевым актом князя Владимира и его окружения, а почти стотридцатилетним процессом распространения христианства на Руси, завершившимся официальным массовым крещением в 988 г. О том, что этот процесс стал неотвратимой культурно-исторической реальностью как раз и свидетельствует неудачная попытка реорганизации языческого пантеона Владимиром всего лишь за 8 лет до крещения.

Византийская восточно-христианская церковь выработала идеальную модель преодоления язычества в формах христианства. Богатое ритуалами, наглядной изобразительной символикой, театральностью и праздничностью, православие оказалось близким язычникам. Отсюда русский путь к Богу – путь «благодати и красоты», которая, по словам Ф.М.Достоевского, «мир спасет». Самобытным выражением древнерусской культуры стали не рациональные формулы схоластической мысли, а многообразные проявления «духовного делания», эстетического сознания, художественной образности 1. «Наши предки, – пишет А.М.Панченко, – воспринимали мир и переживали историю не прагматически, а духовно и эстетически, чураясь внешней мудрости», т. е. культуры, «независимой от православной веры»2. Божественная красота, ее ощущение и переживание стало решающим критерием при «выборе веры», теологическим аргументом присутствия Бога на земле, основой активного и плодотворного развития архитектуры, живописи, литературы. Русская религиозная традиция обретала сердечно-эмоциональную окрашенность. Организационное строение православной церкви как соборной, ориентировало на традицию, освященную заботами Отцов церкви, что находило соответствие в сакрализации восточнославянскими племенами религиозно-культурного опыта предков. Это приводило и идейному и ритуальному консерватизму древнерусской культуры, формированию в ней охранительных тенденций. А.М.Панченко определяет это проявление древнерусской культуры как косность, понимаемую не по-европейски, а «в соответствии с пониманием наших предков». Это означало жить без суеты и дерганья, по церковному идеалу благообразия, благолепия и благочестия. «Косность» стала дурным понятием не раньше середины ХVII когда стала цениться новизна и поколебался идеал созерцательного человека, привыкшего «крепкую думу думати», вытесняемого «человеком деятельным» 1. Русская культура на ранних этапах искала таких форм, которые позволяли сохранить сложившиеся социокультурные традиции. Этому в наибольшей степени соответствовал византийский вариант христианства, которому свойственны большая стихийность, устремленность в бесконечность, умение связать воедино хаос раздробленности различных крайностей»2.

IХ–Х вв. – это время активной христианизации европейских народов и у каждого из них был свой путь к Богу, который выразился в формировании собственного типа духовности. Сознательный выбор православия на Руси осуществлялся в соответствии с национальными традициями: решение о выборе «закона греческого» – это коллективное согласие великого киевского князя, его бояр и «старцев градских». В соответствии же с дипломатическим и нормами времени была организована военная кампания и как условие договора – требование князем руки багрянородной принцессы и крещение победителя, а как следствие, – языческие меры в распространении нового культа. Претензия на родство с византийским василевсом через брак с принцессой была беспрецедентной для Константинополя. Она нарушала нормы наказа «великого и святого» Константина: «никогда василевс ромеев не породнится через брак с народом, приверженным к особым, чужим обычаям, по сравнению с ромейскими усмотрениями, особенно с иноверными и некрещенными»3. Военно-дипломатические успехи киевского князя, ситуация в Византии в конце Х в., оказались сильнее ромейской предубежденности, что дало возможность стать свойственником византийского императора и получить крещение в качестве победителя, а не просителя. Если в начале славянской истории встреча с Византией на Дунае способствовала становлению общеславянского самосознания, то теперь столкновение Руси и Византии легитимизировало новый народ. Он сломал стереотип ромейского превосходства, противопоставив ему собственное этническое самосознание, соединенное с конфессиональной принадлежностью.

Принятие христианства как проявление воли великого киевского князя Владимира закрепило в русской социокультурной истории ведущую роль светской власти, которая с принятием христианства самоопределялась в ее ценностях. Это нашло свое развитие в канонизации князей и княгинь. Значительную часть древнерусских святых составляют канонизированные общецерковно или местно русские князья. Культ святых благоверных князей имеет два начала. Одно восходит к восточнославянскому почитанию княжеского рода, который первоначально был дружинным, а с развитием государственности становился общерусским. Второе начало имеет христианские основания, которые вошли в идеал княжеской власти: «подвиг жертвенного служения... за Землю Русскую, за православную веру»1. Свет вселенского христианства в сферу русской государственности первым внес Владимир и был в 1015 г. причислен к лику святых как равнопрестольный. Канонизация древнерусских князей имела два предназначения: достижение единства Русской Земли под властью династии князей – братьев Рюриковичей и сакрализацию единовластия. Недаром крестное имя Владимира – Василий, восходящее к греческому «basilevs» (царь, государь). Эти предназначения оформились в идеале сильной власти в образе царя-батюшки, воплощающего в себе высший порядок. Русская традиция в своем развитии к обожествлению империи и императорского сана, свойственного для Византии, добавила святость к личности царя, которая одна лишь и оправдывала бытие державы.

Самостоятельность выбора православия, внутренняя подготовленность древнерусской культуры к пониманию и принятию «чужих» ценностей, определили динамику христианизации Руси. В отличие от большинства славянских народов, на, Руси не было возвращения к язычеству. Оно сохранялось «на уровне религиозных представлений, расхожих верований в сфере ментальности»2, делило с христианством сферы влияния. Языческая оппозиция «человек-природа» сохранялась, определяя повседневную жизнь. Христианство, задающее новую систему координат «человек-Бог», создавало духовные импульсы, которые придавали «земной жизни дальний смысл и направленность к высшему идеалу»3. Нормировалась единая в своей основе древнерусская культура, отходившая от строгих византийских образцов.

Православие привносило социокультурные программы, имеющие далеко идущие последствия: самодержавие, мыслившееся как власть от Бога, соборность – единство, основанное на совокупности и преданности общей родине. Появились новые поведенческие идеалы: миролюбие, милосердие, любовь, долготерпение, изменялась вся область символов, знаков, кодов, посредством которых формировалась новая картина мира. На Руси с принятием христианства появляется монументальная архитектура, живопись, письменность, которые должны были передать в осязаемых образах христианское вероучение. Они и становились стержневыми, системообразующими формами древнерусской культуры.

Выбор веры осмысливается как начало истории русского христианства. В контексте летописей рассказ о выборе веры становится историософской традицией. Летописец повествует о начале Руси, ее единстве как о замысле Божьем, который проявляется в становлении народа (языка), государства (княжеской власти) и христианской культуры (религии). «Единому государству – Русской земле – нужна была единая культура, воплощенная в единой вере и едином законе»1. В контексте этой традиции события русской жизни не просто вписывались в Священную историю, а ее сюжеты становились прецедентами, первообразами русской истории и культуры.

3.2 Духовно-культурные факторы единства «всей земли Русской»

принятием христианства Русская земля осознавалась как «новая» и населяли ее, естественно, «новые люди». Князь Владимир в молитве, произнесенной при крещении, воскликнул: «Христе Боже, створивший небо и землю! Призри на новые люди сия, и дажъ имъ, господи, увhдhти тобе ...Благословенъ господь Иисус Христос, иже възлюби новыя люди, Русскую землю, и просвъти ю крещеньем»2. В середине XI в. этот мотив звучит у Илариона в «Слове о законе и благодати», у Иакова Мниха в «Памете и похвале князю Володимеру», в «Житии святых мучеников Бориса и Глеба». Определение «новый» имеет двоякий смысл. Один употребляется по отношению к народам и землям, принявшим Новый Завет и ставшим христианами: «Тако глаголетъ Господь», – говорится в речи Философа-грека. Второй смысл используется по отношению к русским людям, воспринявшим христианское  учение, «поскольку они являются новыми христианами последнего времени»3. Нестор в прологе к «Чтению с житии и погублении блаженных страстотерпцев Бориса и Глеба» (конец XI в.) называет ново крещенный русский народ «работниками одиннадцатого часа», имея ввиду то состояние ума и души, с которым трудились первые русские христиане на ниве евангельского пути. В первые века своего христианства Русь стремилась выдержать ставку буквального следования заповедям Христа, что привело в середине XI века к духовному конфликту с Византией. За шестьсот лет официального христианства здесь научились примирять непреклонное «требование соблюдать заповеди Бога» («акривия») с умением поступиться ими «если это целесообразно в видах спасения ближнего или интересов правой веры»1 и собственного вселенского государства («икономия»). Русь сумела осмыслить нестандартную ситуацию и выразила точно обоснованную позицию, которая составила «нравственные императивы русской жизни» (В.Н.Топоров) и в последующем развитии русского самосознания определила основания «Русской идеи».

С 40-х годов XI в. до начала ХIII в. в образно-литературной форме были сформулированы три смысловые аспекта этой идеи-концепции: 1) Единство «всей Земли русской», что наиболее полно было высказано в «Повести временных лет» (ок. 1111–1118 гг.), «Слове о полку Игореве» (кон. XII – нач. ХIII вв.), «Слово о погибели Русской земли» (не ранее 1240 г.).; 2) духовное преемство и единство с христианским миром, что впервые прозвучало в «Слове о законе и благодати» Илариона (1049 г.); 3) Святость как высший нравственный идеал поведения, жизненная позиция, явленные, в первую очередь, в канонизации Бориса, Глеба, Феодосия.

Единство «всей Земли русской» как высший идеал на основе которого должна была строиться Русь, имело государственно-политическое содержание (национальная независимость и единство княжеского рода); национально-церковное самоопределение (автокефалия русской церкви); достижение этнокультурной целостности. Оно мыслилось как триединство государства (царство), церкви (священство) и народа (мир) и было ответом на византийский универсализм. Сам факт крещения уже был проявлением возросшего государственного самосознания. Восприятие православного вероучения; о «единой и единственной православной державе, рядом с которой не может быть никакой иной»2, стимулировало представление в русском самосознании о том, что Русь хоть «бо и невhдомh» (Иларион) земля, а равна со всеми другими христианскими народами.

В этих реалиях актуальными становились вопросы титулования государей и совершенствования престолонаследия. Князь Владимир, став свойственником византийского императора, утвердился в своих претензиях на царский титул. По примеру библейского царя Соломона, он дал десятину первому соборному храму крещенной Руси – церкви Богородицы, названной поэтому Десятинной церковью. «Повесть временных лет» проводит аналогию в строительстве этого храма с первым иерусалимским собором: призвание мастеров, строительство на горе, украшение обрядовой утвари, семь лет работы, «праздник велик» по завершению строительства. Владимир стал чеканить собственную монету с изображением князя на престоле и в императорском венце. В «Повести временных лет», «Слове о законе и благодати» киевский князь сравнивается с византийским императором Константином: «Он в елинех и римлянех царство Богу покори, ты же – в Руси: уже бо и в онех и в нас Христос царем зовется», – провозглашал Илларион 1 и именовал Владимира «единодержец земли своей». В «Сказании о Борисе и Глебе» он называется «самодержец всей Русской земли». Титулами «самодержец» и «единодержец» в дальнейшем будут именоваться русские князья: Ярослав Мудрый, Владимир Мономах, Андрей Боголюбский. В русских реалиях ХI–ХIII веков эти титулы не содержат идеи божественного происхождения княжеской власти. Она наследуется от Олега, Игоря, Святослава, князей-язычников и становится «единодержавной» лишь «по Божественному промыслу, которому приобщился Владимир»2. В середине ХII в. в летописной традиции появляется понятие самовластия, осмысливаемое не в традиционных христианских категориях самоценности, самовластия души, а как самостоятельное правление государя, праведная государственная власть. «Держава самовластна ко Богу изваяная славою паче звезд небесных не токмо и Роускых концех ведома, но и соущим в море далече», – говорится в Ипатьевской летописи в панегирике великому киевскому князю Рюрику Ростиславичу» 3.

Новые титулы означали, во-первых, легитимность великокняжеской власти и, во-вторых, демонстрировали право на суверенитет и независимость Руси от претензий Византии на всехристианское единство. При этом русские князья не использовали в государственно-правовом этикете императорский титул василевса – «царь». В древнерусской традиции до начала XIII им именовались Иисус Христос – Царь Небесный и император Византии. Этот титул и соответствующие атрибуты у потреблялись в церковно-литературной традиции и по отношению к князьям, но только тем, которые совершили богоугодные деяния в утверждении ценностей христианской веры. Г.П.Федотов обращает внимание на то, что русская церковь при канонизации святых князей учитывает не политические заслуги, а «подвиг жертвенного служения любви: за свой град, за землю русскую, за православных христиан»4.

Царский титул, византийская трактовка монарших прерогатив, согласно которым, Бог – это царь небесный, а царь – земной бог, утвердится лишь после падения Византийской империи (1453 г.) и освобождения от татаро-монгольского нашествия (1480 г.). С усвоением греческого идеала власти прекращается княжеская святость, и из московских государей никто уже не был канонизирован. Их родословные претензии, восходящие к императору Августу, разрушали традицию «общих предков», общих заступников в лице святых князей, восходившую к языческим временам. Новыми смыслами наполнятся понятия «самодержавие» и «самовластие». Самодержавие, единодержавие из идеи о властителе, независимом ни от какой сторонней внешней силы (идея национального суверенитета), превратится в представление о государе с неограниченной внутренней властью (императорское величие), которая исходит сама из себя, сама себя держит и ничем извне не ограничена.

Такие претензии монарха на духовную исключительность, самообожение постоянно соблазняли российскую верховную власть и в позднем Средневековье (Иван IV Грозный), и в Новое время (Петр I), и народ – ответил на это феноменом «самозванства». В его основе лежит концепция «возвращающегося избавителя», истинного царя, повторяющего в своих основных характеристиках образ идеального, святого, благочестивого князя. В русском общественном мнении, публицистике конца ХV–ХVI вв. самодержавие расценивается как тиранический произвол и неправедная власть. Духовной исключительности самодержца будет противопоставлено понятие самовластия как самоценности души и богоподобия каждого человека (Федор Курицин «Лаодикийское послание»).

В домонгольский период сохранялась традиция княжеского «родовластия», которое заключалось в совместном владении русскими землями. «Ряд Ярослава» 1054 г. закрепил систему распределения русских городов и земель на основе родового старшинства, по которому великокняжеский титул и киевский престол («во отца место») закреплялось за одним, преимущественно старшим из братьев-сонаследников, что называется «синьоратом». Условия престолонаследия оговаривались межкняжескими договорами и отражались в терминологии родства: отец – старший брат – младший брат. Этим решались две проблемы: сохранение государственной целостности и родового единства княжеской династии. В русской летописной традиции «княжеский «братский» род воплощал единство Русской земли и нового народа – они и были «субъектами» начальной русской истории (и права) в христианском значении этого понятия»1. Они крестили Русскую землю, их усилиями просвещен народ, они стали творцами истории, когда обратились к Божьей правде. Древняя Русь видела в едином княжеском роде «не столько начала власти, сколько начало служения»2 народных вождей и заступников, деяниями которых заложены победы и слава Русской земли.

Традиции коллективного княжения прерываются в условиях раздела территории Русской земли между Ордой, Польшей и Литвой. Титул великого киевского князя теряет первоначальный смысл и вместо него появляется «Великий князь всея Руси», который отражает отношения не родства, а подчинения и князья обращаются к нему уже как к «господину князю великому». В результате, субъектом истории становится не княжеский род, а князь, возникает «государева служба», в которой отсутствуют взаимные обязательства и подразумеваются «безусловная и полная отдача себя», с одной стороны, а с другой лишь милость государя 1. Единство же княжеского рода в последующие периоды стало мифологемой русской культурной традиции.

В ХIV–ХV вв. идеальный образ княжеского рода, как строителя государства и церкви начальной Руси, стал идейным фундаментом возрождения русской православной государственности и преемства великокняжеских престолов: Киев – Владимир – Москва. При этом была осуществлена целостная культурная программа: строительство Успенского собора в Москве (1362 г.) в подражание Владимирскому Успенскому собору (1158–1160 гг.), который в свою очередь, имел образцом Успенский собор Киево-ПечерскоЙ Лавры (1073–1077 гг.). В 1395 г. в Москву была перенесена икона Владимирской Божьей матери из Владимирского Успенского собора, куда она была помещена Андреем Боголюбским при основании нового княжения на северо-востоке Руси. В 1408–1427 гг. Феофаном Греком, Андреем Рублевым и другими мастерами создаются фрески и росписи Благовещенского собора Московского Кремля и Спасского собора Московского Андроникова монастыря, т. е. в этот период строятся и украшаются соборы и палаты Москвы и Московского Кремля. В 1448 г. происходит разрыв Московской митрополии с Константинополем, а в 1493 г. Иван III принимает титул «Государя всея Руси». Все это было направлено на возрождение изначального единства Руси и утверждение права Московского царства на древне-киевское наследие.

В послании новгородцам Иван III перечисляет свои и их общие корни: Рюрик, правнук Рюрика, великий князь Владимир, Всеволод Большое Гнездо – от этих великих князей, «дед и прадед наших», «един род»2. Культ благоверных князей, воителей и заступников за Русскую землю, особо проявился в монгольскую эпоху, а в народном эпосе он оформился в киевском былинном цикле о князе Владимире Красное Солнышко, вобравшем в себя события языческого прошлого и христианского начала. Историческое самосознание народа, усваивая реалии татаро-монгольского нашествия, обратилось к прошлому «национальных начал и вершин» (М.М.Бахтин). Они были первоначалами не только в хронологическом повествовании, а и в ценностно-временном содержании: «все хорошо, все существенно хорошее («первое») – только в этом первом... мир «начал» и «вершин» безупречен и в превосходной степени образцов он готов, завершен и неизменен и как реальный факт и как смысл, и как ценность»1.

Этнический и социокультурный синтез различных районов Русской земли осуществлялся градостроительной политикой великих киевских князей: Владимира, Ярослава Мудрого, Владимира Мономаха. «Сие не добро, еже мал город около Киева», – говорил Владимир и велел ставить города в крайних пределах Русской земли, в пограничье со степью, определяя тем самым границы княжеской власти и нового молодого государства. Символическое осмысление новых городов закреплялось в их названиях, получаемых от крестильных имен князей: Владимир Волынский, Ярославль, Юрьев.

С принятием христианства и строительством монументальных храмов менялся облик города. Его средоточием, главной святыней становился кафедральный собор («Где София, там и Новгород»), который организовывал вокруг себя все пространство, улицы, концы города. В свою очередь, город втягивал в сферу своих интересов посад и деревни, образуя с ними единое целое. Сами города тяготели к стольному городу, образуя иерархию статусов в зависимости от места князя в очередности наследования отцовского места. Все это вместе образовывало единое целое, нераздельность княжеской власти, русских земель и веры. Автор «Слова о погибели Русской земли» с гордостью описывал панораму «всей земли Русской»: «до угров и до ляхов, до чехов, от чехов до ятвагов, от ятвагов до литовцев, до немцев, от немцев до карелов, от карелов до Устюга, где обитают поганые той мичи иза Дышащее море, от моря до болгар, от болгар до бургасов, от бургасов до черемисов, от черемисов до мордвы – то все с помощью Божьею покорено было христианским народом, поганые эти страны повиновались великому князю»2.

В 867 г. византийский патриарх Фотий писал о Руси как о «народе неизвестном», пришедшем «с крайних пределов земли». Спустя двести лет русский митрополит Иларион торжественно заявил о том, что Русская земля «вhдома и слышима есть всъми четырьми конци земли». Эти слова звучали как право русского народа на равенство в христианском мире и духовное преемство. «Все страны благий Бог наш помиловал, и нас не презрел – восхотел и спас нас, и в разум истинный привел и в пустой, пресухой земле нашей, идольским зноем иссушенной, внезапно потек источник евангельский, питая всю землю нашу»3, – провозглашал Иларион. В иерархии многочисленных христианских церквей было определено, что только церковь, созданная Христом и его учениками, считается истинной. Церковь же, не имевшая апостольского благословения и принявшая учение через посредство других, считалась рангом ниже, подвластной и зависимой. На эти логические конструкции древнерусская мысль ответила легендой о крещении Руси Андреем Первозванным, заявив тем самым, что у нее те же учителя и наставники и она имеет право на автокефалию. Киевский князь Ярослав Мудрый осуществлял целую программу, направленную на. реальное достижение самостоятельности русской церкви: в 1037 г. в Киеве учреждена русская митрополия; созданы новые православные центры – Св.София (1043), Киево-Печерский монастырь (1051 г .); в 1054 г. назначен русский по происхождению митрополит Иларион; создан собственный пантеон святых; в результате Киев стал духовно-религиозным средоточием того времени.

Под сводами Софийского собора прозвучало «Слово о законе и благодати» Илариона, которое учитывало духовные основы византийского православия, но при этом отразило русское осмысление христианской традиции.

1. Монопольному праву византийской церкви на исключительное владение благодатью была богословски убедительно противопоставлена идея равенства народов во Христе.

2. Византийская христианская традиция связывала утверждение добра, мира, очищения со вторым пришествием Христа, а Иларион представил само принятие христианства как уже состоявшееся преображение человека и преодоление несовершенства мира.

3. Самостоятельность Руси в принятии христанства без греческого посредничества представлена как проявление воли Бога и свершение пророчества о неизбежности того часа в мировой истории, когда к благодати обратятся «языки» последние и они станут первыми.

4. Уверенность в величии настоящего Русской земли и в новых достижениях ее народа. В молитве о Русской земле Иларион провозглашал: «Мирh утверди, страны укроти, гладь угобзи, владык наши огрози странамh, боляры умудри, грады разсели, Церковь твою вhзрасти».

5. Русская земля и народ обретают у Илариона религиозный смысл и в национальном самосознании Русь становится не просто государством, а чем-то большим, всеобъемлющей реальностью, которая в ХIV–ХV вв. обретет самоназвание «Святая Русь».

Православие, с его соборными установками на коллективное восприятие и созерцание истины, становилось фактором самоосознания и самопознания народного единства. На становление русского национального самосознания, этнокультурной целостности повлияли три условия: во-первых, восприятие православия как «русской веры»; во-вторых, обозначение «Руси» одновременно как особого народа и особого государства; в-третьих, противопоставление «новоизбранных людей Русской земли «иностранцам» (немцам, варягам) и «иноверцам» («латинянам» и «басурманам»)1. Отсюда – взаимопроникновение конфессиональной, этнической и государственной принадлежности. В этом единстве объединяющим началом национального самосознания выступала православная вера. В ключевые моменты истории (татаро-монголъское нашествие, смутное время) народ готов был скорее «расстаться с властью и государственностью, чем с верой и Церковью»1. В.В.Розанов об этом единстве писал: «Кто любит русский народ – не может не любить Церкви. Потому что народ и его Церковь одно. И только у русских это – одно»2.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Своеобразие русской культуры в ее историческом развитии

    Книга
    ... Володина Н. Е. Выжлецова СВОЕОБРАЗИЕРУССКОЙКУЛЬТУРЫ В ЕЕИСТОРИЧЕСКОМРАЗВИТИИ Великий Новгород 2002 ББК 71 ... В. П., Володина Т. В., Выжлецова Н. Е. Своеобразиерусскойкультуры в ееисторическомразвитии / Под ред. В. П. Большакова. Великий ...
  2. Новицкая Особенности культуры в ее историческом развитии

    Документ
    ... Новицкая Л. Ф. Особенности культуры в ееисторическомразвитии (от зарождения до ... культуры 101 Общее своеобразие античной культуры и культурности 109 Глава четвертая. средневековаЯ культура в ее ... христианской культуры // Собр.соч. М.: Русская книга, ...
  3. Новицкая Особенности культуры в ее историческом развитии

    Документ
    ... Новицкая Л. Ф. Особенности культуры в ееисторическомразвитии (от зарождения до ... культуры 101 Общее своеобразие античной культуры и культурности 109 Глава четвертая. средневековаЯ культура в ее ... христианской культуры // Собр.соч. М.: Русская книга, ...
  4. Русская культура краткий очерк истории и теории

    Литература
    ... функции “ взаимоупора” в русскойкультуре и ееисторическомразвитии? Роль диалога и диалогизма в русскойкультуре. Как взаимодействуют в русскойкультуреее центростремительные и центробежные тенденции ...
  5. Русская культура краткий очерк истории и теории

    Литература
    ... функции “ взаимоупора” в русскойкультуре и ееисторическомразвитии? Роль диалога и диалогизма в русскойкультуре. Как взаимодействуют в русскойкультуреее центростремительные и центробежные тенденции ...

Другие похожие документы..