textarchive.ru

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:

В 2003 году Герой Кыргызстана маэстро Джумахматов был в числе ветеранов – гостей Сталинграда-Волгограда в дни празднования 60-летия освобождения великого города на Волге. Сколько состоялось вот таких встреч тех, кто выстоял в самой страшной человеческой «мясорубке» прошлого века! И каждая по-особенному сердечная, теплая, откровенная. Их, сохранивших жизнь не только себе, но и товарищу по роте, командиру, армии, всей стране, все меньше…

В одной контратаке Джумахматов был контужен, отлежался в медсанба­те и вернулся в строй, в свою часть. Тех, кто выжил в этой, с по­зволения сказать, операции, направили для нового маневра на станцию «Калач», где находился большой мост через Дон. Эта стра­тегическая единица переходила из рук в руки месяца два. В сражениях за безымянный мост погибли тысячи солдат.

Наступила осень, пошел второй год войны. Уцелевшие ста­ли опытными вояками, появилась даже какая-то привычка к обстрелам, к командам, к атакам. Не зря говорят «ратный труд», вот и недавние новобранцы втянулись в эту адскую работу. Но на войне как на войне, и любая ошибка может стоить если не жизни, то здоровья.

...Как-то в минуту затишья, приподнявшись над окопом, Асанхан услышал сухой щелчок - так вошла в него вражеская пуля. Гим­настерка под кителем сразу набухла от крови. И вдруг сигнал - отступать. С простреленным и неперевязанным плечом он шел, ничего не видя перед собой, потеряв счет минутам и часам. И только благодаря Левенбергу и Кренгаузу, с которыми был неразлучен с фрунзенского вокзала, он не упал и не остался «в степи, под Херсоном» навсегда.

Следующая встреча с Сергеем Кренгаузом произошла неожиданно, так бывает только в кино. Однажды, много лет спу­стя, он увидел в Москве афишу со знакомой фамилией. Вот только тот ли Джумахматов? Вроде бы Асанхан говорил, что мечтает стать дирижером, да и по срокам все сходится. Пришли с женой в Концертный зал имени Чайковского (именно тогда Асанхан Джумахматович выступал с Госоркестром СССР), и - вот она, встреча через годы.

Всю ночь после концер­та не могли наговориться, вспоминали однополчан, подняли за тех, кто не вернулся, «фронтовые сто грамм».

«Были два дру­га в нашем полку...» Стас Левенберг в одном из боев под Ста­линградом погиб.

“Есть рождение, есть и смерть.

Есть добро и зло.

Все в свое время испытать суждено”, -

поется в «Манасе». Народная мудрость: «Если герой умер, мы молим Бога, чтобы долго жили люди, знавшие его».

А Сергея тяжело ранило, после войны он дос­лужился до подполковника. Конечно, побывал потом и во Фрунзе.

...Очнулся Асанхан в медсанбате. Сестрички с удивлением обнару­жили - живой. Разрезали одежду, пули не было. Но вся подлость в том, что она разрывная, и после себя оставила в теле не акку­ратную дырку, а месиво из костей, мяса и крови. Входное отвер­стие впереди - 4x5 миллиметра, а выход – 10х12. По международ­ным соглашениям 1899 года, принятым в Гааге, разрывные пули запрещено направлять в людей.

Но на то она и война, что на ней нет законов и правил.

Каждая обработка раны – и куда-то уходит сознание. Нашатырный спирт возвращает на землю. На третьи сутки тяжелораненых повезли в Сталинград. По дороге, лежа в открытом кузове грузо­вика, раненые видят новенькие самолеты, танки, свежие воинские час­ти. Кто покрепче, смог спросить: «Что же вы? Наших там убива­ют, а здесь...». Ответ был: «Нет приказа». Это маршал Жуков готовил крупное контрнаступление, в результате которого было окружено, взято в плен или уничтожено несколько сот тысяч фа­шистов во главе с фельдмаршалом Паулюсом, тысячи единиц военной техники. Сталинградская битва вошла в историю как блестящая стратегическая и тактическая операция. Там полег и курсантский полк Асанхана.

В превращенной в госпиталь 19-й школе лежал неделю, ждал парома. Он появился, взял на борт несколько десятков раненых и поплелся вверх по течению Волги через Камышин в Сызрань. Днем хоронился где-нибудь под утесом крутого бере­га, а ночью, не зажигая огней, шлепал по реке. Немцы регуляр­но бомбили, и тогда оставалось надеяться на чудо. И оно про­изошло - ни один снаряд не достал. Дней десять-двенадцать продолжалась эта игра в кошки-мышки - столько раненые добира­лись до цели своего бесконечного путешествия.

Дальше начались типичные скитания по госпиталям: Сыз­рань, Челябинск, Троицк... Троицк - это Южный Урал, место ссылки Токтогула. Великолепные сосновые леса, грибы. Фронт далеко, но он в каждом из них, в каждой ране, в каждом стоне.

16-17-летние девчушки-медсестры раздевают догола, и от стыда теряется дар речи. Но это необходимо: раненое плечо непри­вычно белое, а все тело черным-черно от грязи. Операция. Наконец руку подня­ли на 45 градусов и загипсовали. Настолько прочно, что гипс выдерживает вес полного 12-литрового ведра (врачи проверяли). Раненые называли эту повязку «самолетом». С поднятой чуть ли не на уровень плеча рукой, с тяжелым гипсом, который пан­цирем охватывал плечо и грудь, Асанхану пришлось породниться на один год и еще два месяца! Спал, ходил, ел. Единственное утешение было - здоровая правая.

Несколько раз гипс разрезали, делали рентгеновские снимки и - не находили ничего утешительного. Закрывался и вновь от­крывался гниющий свищ. Хирурги уже прорабатывали вариант ампутации, но надеялись на силу молодого организма. Да и Асанхан надоел всем своими рассказами о литаврах, о Рахлине, о том, что будет дирижером... Врачи решили бороться до последнего.

Главный врач Троицкого госпиталя Сусанна Иосифовна Удрис назначила Джумахматова своим переводчиком. Некоторые раненые в возрасте 40-50 лет - татары, казахи, башкиры, узбеки - не знали русского, и он помогал им общаться с медперсоналом. Общение это было, однако, не всегда обычным.

Под наркозом некоторые выдавали себя - «самострел»! Тех­ника проста: идет операция, дают наркоз и говорят: «Ты дома, вокруг тебя твои дети, жена, мать. Расскажи им про войну». Де­зертир все и выбалтывал, мне оставалось только переводить. Что с ними потом было? Так как ранения эти всегда неопасные, «са­мострелов» быстро ставили на ноги - и на фронт, в штрафной батальон. А оттуда две дороги - к смерти или в герои. Первая, конечно, намного короче, потому что штрафбаты бросали в са­мое пекло и за спиной у них были пулеметчики заградотряда: даже только оглянуться - казнь на месте. Переживал я за этих ребят, но работал честно. Как воевал. И им желал того же.

Троицк - небольшой городок, каких в России много. Его од­ноэтажные дома зимой заносило чуть ли не до крыш, а летом их накрывали пыльные бури. Тоска...

Жили только известиями с фронта. Из писем от родных узнал о гибели братьев под Моск­вой и под Полтавой. А когда пришло сообщение о решительном повороте войны, каким стала победа под Сталинградом, радости не было предела. Ради этой победы, как тогда казалось, стоило пережить и боль, и утраты.

Жалко было девушек-санитарок. Страшная работа сутками, кругом мужики - не мужики. А душа и тело молодые, любви про­сят. И влюбиться не успеешь - раненый уже здоров, уезжает или отправлен в тыл на реабилитацию. А я старожил, гипс мой уже примелькался в коридорах Троицкого госпиталя. И медсестра Нина оказалась к его владельцу неравнодушной.

Пригласила домой. Отец - секретарь райкома партии, мать - врач. Мне - 20, ей - 25, между нами ничего не было, да и, навер­но, не могло быть. Так и дружили. Под Новый, 1944 год меня выписывают, Нина провожает на вокзале, обещаем писать друг другу. Но когда поезд трогается, она вдруг истошно, по-бабьи кричит: «Куда ты, Асанхан! Как же я теперь без тебя?!». В этом вопле - вся женская неизбывная тоска. Сколько этих несостояв­шихся невест и черных вдов оставила война наедине со своим горем...”

В компаньоны лейтенанту Джумахматову дают двух демобилизованных солдат - безногого и безрукого. Они из Смоленска, но никого из близких у них не осталось, и он должен где-нибудь устроить их во Фрунзе. Так обычно происходило в те дни.

Накануне сняли гипс, и рука так под углом и осталась. На­чинаются многомесячные тренировки, методику которых будущий дирижер разраба­тывает сам.

31 декабря они сошли с поезда на перрон фрунзенского вок­зала.

Куда идти? Конечно, к сестре, которая когда-то, ка­жется, уже сто лет назад, провожала с этой станции на фронт.

Радости не было предела, Асанхан даже на минуту забыл о своих подо­печных. С фронта он не писал Шаимбюбю - было не до того, а пока валялся по госпиталям, переписка с родными наладилась, и поэтому был в курсе дел многочисленной семьи Чокоевых. И мамы, которая жила всю войну в колхозе.

А ребят по указанию военкомата Джумахматов отвез в Кант, где они по­лучили жилье и работу. Затем встречал их на родном курорте «Иссык-Ата», целебные воды которого хорошо залечивают фрон­товые раны.

С Троицком связан еще один эпизод. Супруга второго секре­таря ЦК компартии Киргизии журналист Анна Фомиченко была родом из этого города. Она включила главу об Асанхане Джумахматовиче, а также о хирургах Миррахимове, Ахунбаеве и Мамакееве в свою книгу «Судьбы». Это была первая большая публикация о дирижере Джумахматове. С тех пор приходилось быть «героем» множества статей, интервью, но та дороже всех.

Война внесла свои жестокие коррективы. Погиб близкий друг, солист балета Анарбек Мамакеев - светлая ему память! Вернулись с фронта Нурдин Тугелов, Сапарбек Кабеков.

Кыргызские музыканты внесли свою немалую лепту в По­беду - создавали новые произведения, выступали в так называе­мых оборонных концертах. И даже женщины-актрисы встали в строй: Сайра Киизбаева, Марьям Махмутова, Анвар Куттубаева, Мыскал Омурканова в составе фронтовых бригад выезжали на Калининский, Ленинградский, Украинские фронты, в Пан­филовскую дивизию. Владимир Власов в своей книге воспоминаний «Встречи» рассказывал, что наши красавицы выступали на морозе в открытых концертных платьях, чтобы создать у бойцов праздничное настроение, напомнить им о Доме.

Фрон­товики окружены особенным, каким-то восторженным внима­нием. Впервые за много месяцев вкушают восторг покоя, мира.

На работу устраиваться Асанхан не спешит, да и не знает еще, чем сможет заняться, имея «полторы руки».

Каждый вечер - на танцах. Молодой офицер (успел дослужиться до старшего лейтенанта), недурен собой, девушки в восторге. Опять окунулся в музыкаль­ную жизнь города. Многие из тех, кого он оставил, уходя на войну, были еще здесь - Шульженко, свешниковцы, филиал Мос­ковской консерватории, Яхонтов.

Но не было уже Госоркестра, из которого Асанхан ушел на войну. Оставив гостеприимную Киргизию, оркестр концертировал в Казахстане, Сибири, на Урале, а весной 1943 года исполнением «Ленинградской симфонии» Шостаковича возобновил свою деятельность в Москве.

Известие о Победе встретили в музыкантском кругу, с коллегами по оркестру театра, который в 42-м стал име­новаться Театром оперы и балета. Будущее опять казалось безоблачным, ну хотя бы почти...

ЧАСТЬ ВТОРАЯ

УДЕРЖИСЬ В СЕДЛЕ

АЗЫ ПРОФЕССИИ

Джумахматову, по его словам, всегда везло на учителей.

Вот и на этот раз, возвратившись после фронтовых госпиталей на Родину, он, по сути, вернулся под опеку композитора и педагога Власова, с которым несколько лет назад готовил «Айчурек». От Владимира Александровича узнал, что в национальной студии при Московской консерватории открыт дирижерский класс.

В авгус­те 45-го «квартет» в составе Джумахматова, Абдраева, Тулеева и Аманбаева отправился в Москву. Вступительные испытания пройдены успешно. Но человека с покалеченной рукой, разумеется, в дирижеры никто принимать не спешил. Асанхан обратился прямиком в военкомат, так как знал, что имеется распоряжение идти навстречу фронтови­кам в трудоустройстве, в распределении на учебу. Оттуда в консерваторию поступило письменное распоряжение.

Класс дирижирования вел про­фессор Виктор Сергеевич Смирнов, теоретические предметы - Фридрих Теодорович Мюллер, инструментовку - Юрий Александрович Фортунатов.

Смирнов - дирижер оркестра Всесоюзного радио и оркестра русских народных инструментов имени Осипова, композитор, пианист с пальцами хирурга. Остроумный, веселый, он был искренне уважаем и любим свои­ми учениками. Кстати, своим происхождением он связан с осно­вателем всемирно известной фирмы-производителя водки «Смирнофф». Близким человеком ему была Вера Дулова, арфа № 1 Советского Союза. (Неожиданная деталь: Асанхан встречает даму по поручению B.C. у служебного входа в ГАБТ с его нежными записками).

Национальная студия давала среднее специальное образова­ние по ускоренной программе. Вместе с Джумахматовым учились Эдуард Айрапетян из Таджикистана, Хыдыр Аллануров и Вели Ахметов из Туркмении, Усман Османов из Казахстана.

Государственным экзаменом было выступление с симфоническим оркестром Мос­ковской филармонии (тогда это был оркестр Кирилла Кондрашина). Асанхан дири­жировал «Итальянское каприччио» Чайковского. Окончил сту­дию с отличием.

Сделав один выпуск, студия больше не функционировала, так как, очевидно, выполнила свою роль «куз­ницы» первых профессиональных кадров для республик Советского Союза.

Любопытно, что из всех, с кем Джумахматов учился в студии, только он продолжил музыкальное образование в консерватории, получив высшую квалификацию. Думается, в этом есть свои причины. Во-первых, студия давала очень хорошую школу, во-вторых, выпускники сразу включились в дело разви­тия своих культур, а забот здесь было много. И, наконец, в-тре­тьих, «москвичи» сразу заняли на местах довольно высокие по­сты, за активную работу вскоре получили почетные звания, и в повышении профессионализма в вузе уже не нуждались. Он нарабатывался в живой практике.

Требования к студентам предельно высокие. Правда, сюда тоже пыталась нало­жить свою тяжелую длань идеология. Ограничивался список изу­чаемых и исполняемых композиторов и произведений. Великие имена западной, да и советской музыкальной культуры XX века замалчивались. Партитуры Шенберга, Орфа, Хиндемита передавались из доверенных рук в руки. Настольными кни­гами были творения Бетховена, Моцарта, Листа, Шопена, Вагнера, русских классиков.

Несмотря на молодость (Асанхану было всего 25), он считался на своем 1-м курсе достаточно зрелым человеком. Еще бы: за плечами ссыл­ка, война, работа, жизненного опыта хватает на двоих. Поэтому ребята видели в нем старшего товарища.

Мы были дружны с Гилельсом, и я знал все его «сердечные дела». Жена Эмиля, Роза Тамаркина, тоже пианистка, рассталась с ним, и он ухаживал за красавицей Фаризет Хуцистовой, за которой приударяли все студенты. Ее звали почему-то Лялей, может быть, за маленький рост и по-детски наивные глаза, в глубине которых навсегда поселилась боль. Отец Ляли, первый секретарь ЦК компартии Осетии, и ее мать были зверски убиты энкавэдэшниками прямо на глазах у дочери за сопротивление во время ареста. В тот черный день Ляля поседела...

Мы с ней поступили в национальную студию одновременно, она - на композиторскую специальность. Жили в соседних ком­натах общежития на Дмитровской. Так как Ляля всегда опазды­вала на занятия, мне было поручено преподавателем теории му­зыки Фридрихом Мюллером ее будить и сопровождать в консерваторию. Вот с первым как раз было труднее всего. При­шлось однажды утром, с заблаговременного разрешения Ляли, вылить на нее ведро холодной воды.

Мюллер был педант. Но, несмотря на всю строгость, студен­ты его любили, и потому еще, что он – ни больше ни меньше - спаситель консерватории. Будучи начальником пожарной охра­ны здания в годы войны, Фридрих Теодорович (мы, упрощая, звали его Федором Федоровичем) во время дежурства на крыше схватил неразорвавшуюся бомбу и сбросил ее вниз, на улицу Гер­цена. Кстати, тем же самым занимался в первые месяцы войны и Шостакович, только в Ленинграде.

Мы жили рядом - моя комната, а также двери комнат Мюл­лера, Ляли, слепого пианиста Леонида Зузина и пианиста Бори­са Землянского выходили в один коридор. В отличие от нас, мо­лодых, находившихся в постоянной влюбленности то в одну, то в другую симпатичную студентку, Борис был, как айсберг. Только позже мы узнали секрет его холодности. В 1958 году об­щественным судом консерватории судили «голубых» - Бориса Землянского и Наума Штаркмана, тоже прекрасного пианиста. На следующий день Бориса нашли в петле.

Я как инвалид войны получал две литерные карточки - от Киргизии и от Москвы. Одну продавал за огромные деньги - 4000 рублей, а вторую отоваривал. В месячный паек входили 40 кило­граммов картошки, 19 кг мясных продуктов, табак, спиртное, сла­дости. Вместе с Мюллером и Иосифом Берманом, будущим за­местителем концертмейстера Госоркестра СССР, мы тащили этот груз из Армянского переулка в общежитие и складывали под кро­вать. Потом все вместе это поглощали. Табак я, как некурящий, отдавал товарищам, а шоколад - Ляле.

Если по утрам лекций не было, то мы с ней брали 40 и
41-й классы для индивидуальных занятий. Мне нравилась эта очаровательная худенькая девушка, но я молчал об этом. Видя во мне только друга, Ляля как-то поведала тайну: ей сделал пред­ложение Эмиль Гилельс. Но он - еврей, а она - мусульманка, что делать? Я рассеял ее сомнения на этот счет, и в качестве «свадебного генерала» предложил пригласить генерала настоящего - дважды Героя Советского Союза, легендарного кавалериста Плиева, жившего в Москве, а сам был дружкой на свадьбе.

Гилельс - один из первых советских пианистов, для кого рано приоткрылся «железный занавес», и он часто гастролировал за рубежом. Ляля же, как дочь «врага народа», долго оставалась невыездной. И только по личному разрешению Молотова после триумфа Гилельса в Париже она получила наконец выездную визу. Это была счастливая семья. Эмиль, к сожалению, рано умер, и Ляля осталась верна его памяти.

Как-то, будучи в Москве, я позвонил Юрию Константино­вичу Курпекову, своему консерваторскому однокашнику. Он око­ло тридцати лет служил заведующим сектором музыки в ЦК КПСС, все наши почетные артистические звания «прошли» че­рез его руки.

- Как там наша Лялечка?

- Жива-здорова. Но живет очень одиноко, похоронила дочь. Вот ее телефон.

С волнением набираю незнакомый номер:

- Фаризет?

- Это кто же знает мое настоящее имя? Ну конечно, Асанхан, это ты!

И еще эпизод. Дирижирую «Русалкой», в середине акта кто-то легко хлопает меня по плечу. Не оглядываясь, «стряхиваю» руку и довольно решительно обрываю «нарушителя». Оказыва­ется - Ляля, она гостит во Фрунзе у своего дяди, все такая же шаловливая, как двадцать пять лет назад, все тот же легкий кав­казский акцент...”

...Левая рука стала поддаваться и выполнять команды, хотя на свое « законное» место так (до сих пор) и не вернулась. Вдохновленный успехом, Асанхан идет в Гос-оркестр, его принимают как старого знакомого и ставят - ну конечно, ударником. Играет он все-таки не на литаврах, а на треугольнике и ему подобной «мело­чи».

Снял квартиру, учился, выступал, вел общественную рабо­ту.

Очевидно, фигура в ладно сшитой военной форме (после войны фронтовики еще долго носили мундиры) внушала дове­рие, и Джумахматова вновь назначили секретарем комсомольской организация национальной студии МГК. В студии было около тридцати групп - кыргызская, узбекская, башкирская, немецкая и другие. Каж­дый вечер комсорг должен навестить одну из них, поинтересоваться учебой, досугом студентов. Один раз в месяц - комсомольское собрание. Тематические вечера, культпоходы, праздники проводила тоже комсомольская ячейка. Выбрали Асанхана также в члены Краснопреснен­ского райкома комсомола.

Он был комсоргом Московской государственной консервато­рии и потом, в 50-е годы, когда вернулся сюда на учебу, изби­рался членом партбюро театров, в которых работал. Ему важно было быть в гуще жизни. (Таким мэтр остается и до сих пор). Кроме шелухи деклараций, решались и серьезные де­ловые вопросы.

Это было трудное время. Сорок восьмой год вошел в исто­рию страны как еще одна страница сталинского мракобесия, как время расправы над интеллигенцией. Постановление ЦК ВКП(б) «Об опере «Великая дружба» В. Мурадели» задело не только му­зыкальный театр, но и все современное музыкальное искусство, поставило с ног на голову все представления о содержательнос­ти, народности, талантливости музыки. Об инакомыслии уже не было и речи, по крайней мере в открытых ее формах. Почти все, кто уцелел в 30-е и в войну, знали и соблюдали правила этой странной политической игры. Но ста­линисты находили все новые и новые изощренные способы издевательств над собственным народом.

Над консерваторией нависли тучи. «Сверху» спускались один за другим лозунги, полные «заботы» компартии о политическом «здоровье» музыкантов и о «благозвучии» советской музыки. Нестандартное музыкальное мышление, поиски новых средств выразительности объявлялись «тлетворным влиянием Запада». Постепенно эта атмосфера отравляла души, и люди, стараясь хоть как-то спастись, обелить себя, «топили» своих коллег, не обошлось и без сведения личных счетов. Бог им судья.

Преподаватель кафедры марксизма-ленинизма Ашот Апресьянц по доносу как бывший «армянский дашнаковец» был ис­ключен из партии и уволен, а это означало новые неприятности. Партийное собрание кончилось, он один остался в зале, и никто к нему не подошел. Прокаженный?

Проводились «показатель­ные» мероприятия - публичные экзекуции уважаемых, автори­тетнейших музыкантов. Профессора с мировыми именами вы­нуждены были опять и опять доказывать свою лояльность, отчитываться, как мальчишки, за любой «идеологический» про­мах: Гедике, Нейгауз, Дорлиак, Аносов, Гаук, Гинзбург, Васи­ленко… Страх, который немного отступил у народа-победителя, снова душил людей.

И рядом с этим попранием человеческих прав - строжайшая этика отношений «студент - профессор». За грубость был ис­ключен из консерватории талантливый скрипач Юлиан Ситковецкий, позже снискавший мировую славу.

Обвинение в «формализме» и «антинародности» прокатилось тяжелым катком по многим композиторским судьбам, на­чиная с Шостаковича, Прокофьева, Хачатуряна. Ректор, ком­позитор Виссарион Шебалин был уволен (у него в классе учился Сейдалы Медетов), Шостакович тоже. Со дня на день ждали аре­стов. За что?!

Но консерваторская молодежь умудрялась и в этих условиях веселиться, устраивала капустники, на которых «изгоняла дья­вола» его же оружием. Однажды Гилельс сел за контрабас, а сту­дент кафедры струнных за фортепиано. Под всеоб­щий хохот они устно пересказали содержание некой «Формалистической сонаты», дали единственный, заключительный аккорд и объя­вили: «Концерт окончен».

Много лет спустя мы узнали, что Шостакович, оказывается, в том же 48-м году тайком написал камерно-вокальную композицию «Формалистический раек», где вывел, подражая Мусоргскому, гнусные фигуры «жандармов искусства», уничтожив их силой своей сатиры. Может быть, к созданию «Райка» его подтолкнул каким-то образом именно тот капустник?

Появилась «мода» исключать из партии музыкантов с боль­шими именами за так называемый плагиат (иного способа «достать» уважаемых людей, скорее всего, не было). Аспирант кон­серватории Загир Исмагилов, автор первой башкирской оперы «Салават Юлаев», был уличен в «воровстве» музыки у своего педагога, между прочим, Владимира Георгиевича Фере. Целая кампания травли была направлена против узбекского классика Мухтара Ашрафи и его казахского коллеги Ахмеда Жубанова.

Весной 1953 года мы с моей женой Эркин Мадемиловой сни­мали квартиру напротив театра имени Станиславского и Неми­ровича-Данченко по улице Пушкинской, в самом центре Моск­вы. Столица жила в большом напряжении: Сталин уже несколько дней находился при смерти. А 5 марта с утра весь район оцепили люди в форме и автомашины. Чтобы попасть в магазин, надо было пролезать под автобусами, грузовиками и показывать пас­порт с временной пропиской многочисленным патрулям.

Гражданская панихида по Сталину проходила в Колонном зале Дома Союзов. Три дня беспрерывно играла музыка, огром­ной честью считалось здесь выступить. Я был в составе студен­ческого оркестра.

Тем временем в Большом зале консерватории вывесили портрет вождя. Звучит орган, выступают Генрих Нейгауз, Яков Флиер, другие знаменитости. Все преподаватели, со­трудники и студенты консерватории по очереди стоят в почет­ном карауле у портрета. Ко мне, как комсоргу, подошел декан теоретико-композиторского факультета профессор Семен Семе­нович Богатырев. Он был на занятиях очень строгим, и студенты его страшно боялись. Так вот, этот «сухарь» смиренно просит: «Разрешите мне уйти». Я, разумеется, разрешил: пожилому, усталому человеку трудно изображать в этот «исторический мо­мент» беспредельную скорбь.

Невольно приходит сравнение этих похорон с проводами в последний путь Константина Николаевича Игумнова, скончав­шегося в памятном 48-м. Игумнов владел феноменальным даже среди пианистов мирового класса «виолончельным» тембром. Его рояль заполнял весь зал рокочущим и в то же время бархатис­тым, глубоким и чистым звуком. Он и Гедике жили в здании кон­серватории, и, приходя по утрам на занятия, я видел, как Алек­сандр Федорович Гедике кормил своих голубей...

Из Большого зала были вынесены все кресла, на возвышение поставили ог­ромный, по росту профессора Игумнова, гроб. И начался... кон­церт, прекраснее которого мне больше никогда не доводилось слышать. Квартеты имени Бородина, имени Бетховена, Александр Гольденвейзер («Траурный марш Шопена»), Гоар Гаспарян («Грезы» Шумана), Эмиль Гилельс, Давид Ойстрах, Академи­ческая хоровая капелла, Государственный симфонический оркестр, наконец, сто трубачей и ударников Москвы во главе с Ти­мофеем Докшицером...

Два часа гениальной музыки в гениальном исполнении. Это было так искренне и так не похоже на фальшивую медь офици­альных похоронных церемоний!”



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Издательство " лицей " педагогическая методическая и учебная литература

    Литература
    ... , методическая и учебная литература Издательство «Лицей» (г. Саратов) работает ... всем учебным дисциплинам. Книги издательства «Лицей» неоднократно отмечались дипломами ... книжных выставках. Подробную информацию об издательстве, книжной продукции, ценах и ...
  2. Издательства России Издательство " АСТ"

    Документ
    ... издательства "Росмэн" - Издательство "Дрофа" Сайт издательства "Дрофа" - Издательство "Вагриус" Сайт издательства "Вагриус" - Издательство "Амадеус" Сайт издательства "Амадеус" - Издательство ...
  3. ©издательство " радио и связь" 1987

    Документ
    ... Б.М.Галеев, С.М.Зорин, Р.Ф.Сайфуллин СВЕТОМУЗЫКАЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ ©Издательство "Радио и связь", 1987 Предисловие Светомузыка ... СВЕТОМУЗЫКАЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ Редактор Л. Н. Ломакин Редактор издательства И. Н. Суслова Художественный редактор Н. С. Шеин ...
  4. © Издательство " Литературный Кыргызстан"

    Документ
    © Труханов Н.И, 2007. Все права защищены © Издательство "Литературный Кыргызстан", 2007. Все права ... © Труханов Н.И, 2007. Все права защищены © Издательство "Литературный Кыргызстан", 2007. Все права ...
  5. © Издательство " Яуза"

    архив
    ... Живой огонь Учение древних ариев © Издательство "ВАГРИУС", 1995 © П.Глоба, автор, 1995 ... © А.Пьянков, художник, 1995 © Издательство "Яуза", оформление, 1995 Редактор Ю. В. Новиков ...

Другие похожие документы..