textarchive.ru

Главная > Документ

Сохрани ссылку в одной из сетей:

НАТАН РАХЛИН НА ФРУНЗЕНСКОМ БАЗАРЕ

Начало Великой Отечественной войны было и ожидаемым, и неожиданным. Сталин долго заигрывал с Гитлером, делил с ним Прибалтику, Польшу, вел переговоры, подписывал какие-то документы. Мы были уверены в мудрости его внешней политики, и все-таки известие о нападении Германии прогремело «громом средь ясного неба».

Поначалу особой тревоги и страха не было. Более того, первое время царила какая-то нелепая бравада. Слова песни из фильма «...если завтра война, если завтра в поход, мы сегодня к походу готовы» повторяли, как молитву. В молниеносном разгроме фашистов не сомневались.

Когда же стало известно, что в кровопролитных боях оставляются Минск, Рига, Смоленск, Киев, огромные территории, - люди тысячами, не дожидаясь повестки, обращались в военкоматы с просьбой отправить их на фронт. В том числе и те, кто имел право в силу возраста или профессии остаться в тылу. Каждому казалось, что именно его не хватает там, в схватке с фашистом, именно он приблизит победу.

В 40-м году важнейшей общественно-политической кампанией в Киргизии было сооружение Большого Чуйского канала способом народной стройки. Коллектив театра тоже имел свой участок БЧК и в полном составе выезжал на место работы в Кантский район. Летом жили в палатках, работали, по вечерам давали концерты. Пропаганда была очень сильная, рисовалось пышное урожайное изобилие, которое Киргизия получит в связи с новым каналом. Да и все понимали, что орошение просто необходимо знойной земле. Работали с энтузиазмом. Пожалуй, этим словом можно охарактеризовать общее настроение тех лет. Это была молодость страны, а молодости свойственно увлекаться до самозабвения, до максимализма.

Наряду с этим театр продолжал выступать в поездках по республике, где артистов принимали более чем тепло. А ведь их искусство - музыкальная драма, опера, танец, оркестр - было в глубинке новым. Но музыка сразу находила путь к зрителям. Когда Сайра Киизбаева (Айчурек) или Марьям Махмутова (Чачикей) выходили на импровизированную сцену в гриме, в костюме, в образе, люди искренне думали, что это живая героиня эпоса и восторженно ее приветствовали. Эта наивность была трогательна, не хотелось развеивать прекрасные иллюзии.

Много было иллюзий в те годы. На экраны вышел фильм «Если завтра война» и стал очень популярным. Впрочем, тогда пользовались огромной любовью почти все фильмы, начиная с «Чапаева». Каждую картину смотрели по восемь-десять раз, ведь в год выходило их всего несколько. К тому же почти в каждой была превосходная песня, с которой зрители выходили из кинотеатра. В фильмах тех лет наша славная кавалерия и танкисты, маршалы и бойцы не знали поражений. Все это вселяло уверенность в завтрашнем дне, хотя людям внушали, что молодая Советская республика окружена врагами, да и внутри их якобы предостаточно.

На каждом предприятии, в том числе и в театре, работали оборонные кружки, люди стремились выполнить нормативы почетных значков ГТО (Готов к труду и обороне), БГТО (Будь готов к труду и обороне), «Ворошиловский стрелок», «Осоавиахим» (Общество содействия обороне, авиационному и химическому строительству). Раздача наград еще не была поставлена на поток, и значком ГТО гордились, как орденом.

В тот день, когда объявили о начале войны, я был у Токтоболота Абдумомунова. Мы подружились в театре, куда он часто наведывался. Дубовый парк и наш театр - место встреч, знакомств, прогулок. Молодежь собиралась в компании, и все отправлялись к кому-нибудь в гости. Так было и на этот раз. Токтоболот работал редактором на радио, пытался писать художественную прозу. Позже он станет известным драматургом, возглавит Театральное общество республики, его имя будет присвоено Кыргызскому академическому театру драмы.

Но это все будет потом, а пока мы - Токтоболот, его будущий зять Хусейн Кольбаев и я - сидим в его комнате, шутим, смеемся, как могут смеяться люди в 17-18 лет. Известие о войне тоже восприняли легкомысленно. Сыграли свою роль и молодость, и агитация. К тому же мы просто не понимали, что это такое – война. “Если смерти – то мгновенной, если раны – небольшой” - вот наше представление о ней, опять-таки почерпнутое в песне. Перспективы на другом – культурном - фронте расстилали перед нами яркие туш-кийизы и шырдаки. Одним словом, розовый туман перед глазами вместо суровой действительности.

В театре в первые недели спектакли шли по расписанию, но все больше людей мы недосчитывались по обе стороны рампы. В основном призывали артистов хора, балета. Оркестр получил бронь-освобождение. Наверное, мы считались более ценным “человеческим материалом”. Но многие добровольцами уходили на фронт - артисты Нурдин Тугелов, Сапарбек Кабеков, писатели Сооронбек Жусуев, Темиркул Уметалиев…

Начали прибывать первые эвакуированные. В сентябре приехал из Москвы в полном составе Государственный симфонический оркестр СССР, его возглавлял Натан Рахлин. В 1938 году на первом Всесоюзном конкурсе дирижеров он поделил с Мелик-Пашаевым второе место. Первое было у Мравинского.

Рахлин – музыкант от природы, самородок, свободно играл на многих инструментах. Начинал скрипачом в киевском кинотеатре, в гражданскую войну “сигналил” в кавалерийской бригаде. Рассказывали, что люди приходили слушать его соло в траурном репертуаре. Я свидетель - однажды кларнетист Госоркестра пожаловался на неудобство пассажа, и Натан Григорьевич тут же продемонстрировал обратное. Лучше всего он играл на духовых, а из них – на баритоне. Его игре на гитаре могли бы позавидовать виртуозы, хотя этому он нигде специально не обучался. Его слух был абсолютным, а сам он – абсолютно музыкальным. Память? Он дирижировал всегда наизусть. Это был ярчайший дирижер, особенно ему удавалась романтическая музыка, вернее, романтизмом были проникнуты все его интерпретации. И Бах, которого он сам оркестровал и играл затем необычайно глубоко”.

Рядом с нынешним зданием театра оперы и балета долгие годы был большой фонтан. Ныне здесь сквер отеля «Хайятт», который украшает скульптурный портрет легенды кыргызского танца, балерины Бибисары Бейшеналиевой работы Тургунбая Садыкова.

А когда-то на этом самом месте стояла мечеть, подлинное произведение искусства старых мастеров, сравнимое со знаменитой мечетью в Караколе. Но советская власть с ней поступила, как с большинством храмов, - придала совсем другие функции. До войны здесь жил и репетировал дунганский оркестр под управлением Михаила Жеребкера, в котором Асанхану Джумахматову тоже довелось играть, и тоже ударником.

Теперь в бывшей мечети расположились музыканты Госоркестра. Недалеко, в подвале жилого дома, была кухня, где в огромном котле им варили кашу-затируху, очень, кстати, вкусную.

Профессор Сибор (скрипка), знаменитая арфистка Эрдели, трубачи Табаков, Полонский, Юрьев, флейтист Левин, концертмейстер оркестра профессор Берлин - первоклассные музыканты, каждый мог бы стать знаменитым солистом. Но они создавали удивительно слаженный, гармоничный коллектив единомышленников. В день спектакля некоторые из них играли в оркестре театра, и это было хорошей школой. Святослав Калиновский блестяще вел партию малого барабана, Аркадий Шапиро - ксилофона.

Общение с замечательными музыкантами запомнилось на всю жизнь. Братья Янкелевичи, Арсений и Александр, играли в армейских оркестрах еще в гражданскую войну, они знали знаменитых песенников Даниила, Самуила и Дмитрия Покрасс (Самуил в 20-х покинул Россию). Много рассказывали юному музыканту о Троцком, о Фрунзе. О том, какое огромное внимание уделялось военным оркестрам. Председатель Реввоенсовета Троцкий считал, что оркестр «подтягивает» войска, снимает усталость в походе и тому подобное. Он не пропускал ни одного концерта своего главного детища - оркестра РККА под управлением Льва Штейнберга (вторым дирижером был тогда Василий Целиковский), иногда и сам садился за барабан.

Два последних месяца перед отправкой на фронт Джумахматов совмещал работу в трех оркестрах - театральном, Госоркестре СССР и дунганском народном ансамбле. Выступали разными составами в госпиталях, в колхозах, на заводах.

Тогда же во Фрунзе прибыл эшелон со специалистами и оборудованием Ворошиловградского оборонного завода, а с ним - прекрасный оркестр, созданный бывшим артистом МХАТа Городецким, заместителем директора завода по хозяйственной части. Ворошиловградский стал основой Фрунзенского завода имени Ленина.

Надо сказать, что для культуры тыловой Киргизии война обернулась исключительно важными событиями. Фрунзенцы в тот период узнали, наверное, не меньше «звезд», чем Москва.

Почти два года выступала во Фрунзе Клавдия Шульженко (в зале музыкально-хореографического училища им. Муратаалы Куренкеева). В кинотеатрах и ресторанах города устроились известные эстрадные музыканты. В центральном кинотеатре «Ала-Тоо» играл пианист-виртуоз и композитор Александр Цфасман со своим превосходным джаз-оркестром. В цирке работал оркестр Скоморовского. Пушкинские вечера давал в театре выдающийся мастер художественного слова Владимир Яхонтов. Сатирик-куплетист Илья Набатов бил своим словом фашистов. Хороших концертных залов в городе было немного, а коллективов и солистов – обильно, как никогда: Государственный хор СССР под управлением Александра Свешникова, хор имени Пятницкого и другие.

Таким образом, Фрунзе, а также Алма-Ата, Ташкент, где были не менее знаменитые артисты и музыканты, превратились в культурные центры страны. Подобное созвездие талантов во Фрунзе, в республику удастся привлечь лишь много лет спустя в связи с фестивалями «Весна Ала-Тоо».

Каждое воскресенье Госоркестр СССР посвящал свой концерт детям, вел его второй дирижер Леонид Пятигорский. В вечерних концертах не было равных Натану Рахлину. Среди огромного репертуара особенно впечатляла «Фантастическая симфония» Берлиоза: острые перепады темпа, ритма, красочная палитра оркестра, мистика почти зримых образов магнитом манили молодого музыканта-ударника в театр даже в свободные от выступлений дни.

Случилось так, что профессор Леонид Юфин, литаврист Госоркестра, человек преклонного возраста, скончался. Он, как и многие его сверстники, вырванные из привычной мирной московской жизни, потерявшие к тому времени близких, нашел свой последний приют во Фрунзе. И за литавры Госоркестра предложили встать... Джумахматову. До сих пор в его трудовой книжке есть запись «литаврист высшей категории», которая ему дороже всех, самых престижных. Так вплоть до декабря, когда Асанхан ушел на фронт, ему посчастливилось играть под началом Натана Рахлина, и это решило его судьбу.

Чувствовать себя частью этого грандиозного организма, дарящего фантастические по красоте, нежнейшие и мощные звуки, было огромным счастьем. Асанхан вел партию литавр, как будто загипнотизированный дирижером-жрецом. «Прелюды», «Мазепа» Листа были как бы продолжением романтической исповеди. Вальсы, польки, марши Штрауса с чарующим флером романтики «золотого века» уносили в беззаботные дни (не случайно потрясающий успех выпал в конце войны на долю американской кинокартины «Большой вальс»). На симфонии Калинникова люди в зале плакали - такая это русская, привольная музыка, напоминающая каждому что-то бесконечно дорогое.

Сейчас по грамзаписям невозможно составить сколько-нибудь полное впечатление от оркестра Рахлина, это можно было сделать только в концертном зале, в плену обаяния его личности. Мануальная техника Натана Григорьевича была удивительно пластична и точна, что одновременно воодушевляло оркестр и властно вело его за дирижером. Именно на тех концертах, послушно следуя воле маэстро и творя вместе с ним это чудо, Джумахматов решил стать таким, как он. Но тогда даже в самых смелых планах Асанхан не мог себе представить, что встанет однажды за пульт этого замечательного оркестра, и сам Натан Григорьевич пожмет ему руку как своему коллеге.

Много лет спустя произошло и то, и другое. С Госоркестром СССР Джумахматов работал в московском Концертном зале имени Чайковского. Во главе со своим новым главным дирижером Евгением Светлановым оркестр был также участником фестиваля «Весна Ала-Тоо», где вновь Асанхану Джумахматовичу посчастливилось с ним играть. В программе были Пятая симфония Чайковского и Фортепианный концерт Тихона Хренникова.

А с Рахлиным Джумахматов встретился в курортном латвийском Дзинтари. На Рижском взморье, где проходили традиционные фестивали симфонической музыки, дирижер из Кыргызстана дал два концерта с Большим симфоническим оркестром Всесоюзного радио и Центрального телевидения. Исполнил Четвертую и Седьмую симфонии Бетховена, а также «Смерть Изольды» и «Полет валькирий» Вагнера. Во втором концерте с популярными ариями Кончаковны и Кармен солировала Тамара Синявская, молодая воспитанница художественной самодеятельности, и уже бесспорно талантливая.

С Натаном Григорьевичем мы жили в одной гостинице и выступали «с сегодня на завтра». Он высоко отозвался о моей работе. Только тогда, уже имея за плечами большой дирижерский опыт, я почувствовал, что достиг желаемого профессионального уровня, потому что услышал слово одобрения от человека, которому поклонялся, кто был, сам того не зная, моим первым наставником в мире дирижерской профессии.

Но люди - не боги. Дважды Рахлин приходил главным дирижером в украинский Госоркестр, затем создал Государственный симфонический оркестр Татарской АССР. И дело не только в «походной» судьбе артиста. У Натана Григорьевича были некоторые, мягко говоря, странности в характере, не совпадающие с принципами тех лет. Чего стоит хотя бы история с покупкой им на фрунзенском базаре целой арбы риса, который он то ли хотел раздать голодным, то ли перепродать с выгодой? Сейчас ни то, ни другое никого бы не удивило. Но тогда этот экстравагантный поступок главного дирижера чуть не сорвал ответственный концерт - Рахлин попал в милицию. Позже газета «Правда» обвинила его в спекуляции дачами (он сдавал в аренду дачу на Черноморском побережье). И, наконец, вовсе абсурд: якобы Натан Рахлин намеренно занижает темпы исполняемых произведений при записи на радио, чтобы получить больше «повременных» рублей. Профессионал высочайшего класса, он просто не смог бы такое сделать!

А вот рассеянность Рахлина - черта сколь типичная у таких людей, столь и комичная. Дирижируя как-то в Киеве балетом «Тарас Бульба» Соловьева-Седого, Рахлин откланялся после одного из средних актов и, очевидно, решив, что это финал, пошел домой. Я свидетель того, как его отлавливали в трамвае и водворяли за пульт.

В деловом общении с музыкантами своих оркестров он был чуть ли не деспотом. Обычно не рассчитывал график репетиций: первую часть симфонии мог учить три дня, а на остальные части времени почти не оставалось. Хайкин шутил: «Его бы опускать на парашюте за пульт за двадцать секунд до концерта, и тогда он распорядится временем как надо». Действительно, это в Paxлине отмечали все.

Мой учитель Лео Гинзбург позже писал: «Наступает концерт, и ценой огромного напряжения, энергии и темперамента он проводит его блестяще. Причем нередко тщательно отрепетированные куски исполняются иначе, чем было установлено на репетиции».

Найденное на репетиции, даже в мучительных поисках, для Рахлина далеко не истина. Только на концерте неожиданно возникало то, что ему было нужно. Он так и говорил: «Я никогда не репетирую эмоцию. В сущности, только вечером я имею дело с интерпретацией». Его вдохновляла публика, сама исключительная обстановка концерта.

На другом полюсе, скорее всего, Арий Пазовский, который много работал в ведущих театрах Ленинграда и Москвы. На каждую оперу (например, «Сказка о царе Салтане», «Фауст», «Валькирия», «Руслан и Людмила») он тратил до ста репетиций-корректур. Мне рассказывал Борис Хайкин: «Как-то я прохожу за кулисами Большого и слышу - Пазовский с оркестром репетирует марш Черномора: «та-а-рам-там, та-а-рам-там». Я провел спевку «Севильского цирюльника», иду обратно, по-прежнему раздается «та-а-рам-там». Поработал в своем кабинете, оделся, выхожу. Опять - «та-а-рам-там...». Арий Моисеевич вносил даже в подготовленные до него спектакли значения метронома. В сущ­ности, его оперы шли, как в записи, - без души”.

Импровизация Натана Рахлина была глубоко продуманной. Это наблюдение сделал Евгений Светланов, который отмечал в одной из статей: «Рахлину особенно удавались большие, «необозримые» музыкальные полотна. Но, согласитесь, разве можно было рассчитывать на успешное претворение в жизнь размашистых концепций, руководствуясь одними лишь бушующими страстями, плывя на гребне их без руля и без ветрил?! Конечно же, нет».

Не все устраивало окружающих в Натане Григорьевиче. Такая выдающаяся личность, как Рахлин, почти обязательно противоречива, но и влечет к себе, как магнит, воздействует на людей независимо от их воли. Механизм этого влияния и есть та самая тайна, которой должен владеть дирижер.

Много с тех пор Джумахматов видел и слышал дирижеров и оркестров, но впечатления от встреч с Рахлиным ничуть не потускнели.

А Рахлинский “деспотизм” ему был по душе. И стоя в самой отдаленной от дирижера точке оркестра - в группе ударных, молодой музыкант впитывал каждое слово, каждый жест, чтобы потом (когда - он не знал, но был уверен, что это случится обязательно) повторить их по-своему, по-джумахматовски.

ИСПЫТАНИЕ ОГНЕМ

Каждый день с утра до вечера в театре - репетиции соседних дра­матических трупп, музыкальные спектакли, а если вечер свободный, то обязательно - на концерт Шульженко или Набатова. Или танцевальный вечер в кинотеатре «Ала-Too». Красавиц здесь было немало: киевлянки, одесситки, москвички, ленинградки, харь­ковчанки... Большинство мужчин уже на фронте, и женщины приглашали друг друга. Это и грустно, и очаровательно.

После танцев провожали барышень, случалось, через весь город, потом возвращались по темным улицам, а это было небезопасно. Но молодость брала свое.

В декабре, в тяжелые дни боев под Москвой Асанхан Джумахматов подал заявле­ние в военкомат с просьбой направить его в действующую ар­мию.

Что им двигало? Спустя полвека не так-то просто в этом разобраться. Но несомненно, что, кроме общего патриотическо­го движения, присутствовало и желание реабилитировать отца, гордое имя Джумахмата.

Через две недели томительного ожидания (а вдруг откажут?) пришла повестка: сегодня же явиться на призывной пункт. Старшая сестра еле успела на железнодорожный вокзал попрощаться. В вагоне новобранец оказался с друзьями - артистом цирка и артистом драматической труппы театра. И еще здесь были неразлучные Стас Левенберг и Сергей Кренгауз. Подполковни­ка Кренгауза Асанхан Джумахматович встретил много позже в Москве, в Зале имени Чайковского, где давал большой концерт. Он ему в прямом смыс­ле слова спас жизнь, но об этом позже.

По пути в Ташкент, где формировались воинские подразде­ления, к поезду прицепляли еще и еще вагоны - в Луговой, в Джамбуле... Не исключено, что где-то пересеклись пути Асанхана с айтматовским Данияром, с сыновьями Толгонай. Повести «Джамиля» и «Материнское поле» при всей их потрясающей поэтичности почти документальны. В Ташкенте новобранцев экипировали и повезли через Бyxapy и Чарджоу в Красноводск, крупный порт на берегу Каспия (ныне город носит имя президента Туркменистана - Сапармурада Туркменбаши). На пароме переправились в Баку.

Впервые Асанхан, человек до мозга костей сухопутный, узнал, что такое морская болезнь. Каспийское море - вовсе не море, но штормы и бури там почти океанские. Именно в такой шторм паром и попал. Один из бывалых дал Асанхану пробковый пояс и засунул под лавку со словами «заснешь - твое счастье». И действительно, утром, проснувшись, он не узнал своих - настолько измотала их качка. Много позже он полюбит море. Конечно, благодаря музыке, которая смогла растолковать, что такое «воля волн», «бе­лый парус» и «струя лазури».

В Баку призывников распределили в Гроз­ненское военное училище, что по ту сторону горной цепи Кавкасиони, в 280 километрах по Северо-Кавказской железной до­роге, в Чечено-Ингушской автономной республике. В военном городке - железный порядок.

Грозный - красивейший город (в войну он не был сдан фа­шистам, но, к сожалению, так называемые чеченские войны в 90-х его почти полностью разрушили). Рядом в горах бьют фон­таны боржоми, нарзана, в лесу масса фруктовых деревьев. Спе­циальный взвод собирал яблоки, груши и варил целые котлы компота.

На горе Бекташ учились стрельбе, рукопашному бою, рыть окопы. В 21.00 - отбой, в 6.00 - подъем. За 5 минут надо было успеть одеться, заправить койку, умыться и встать в строй. С той поры осталась спартанская привычка подниматься ни свет ни заря, действовать по-солдатски быстро.

В Грозном мне дали под начало взвод из сорока бойцов, все они из разных концов страны, но Стас и Сергей пока рядом - они командиры отделений моего взвода. В мае 1942 года я был принят в компартию и пробыл в ее рядах 49 лет, кстати, одного года не хватило до золотой медали «50 лет в КПСС».

По соседству с нами дислоцировался чеченский кавалерийс­кий полк. Мы, кыргызы, знатоки и ценители лошадей, с вос­торгом наблюдали, как грациозно сидят чеченцы на своих вели­колепных конях. Но однажды утром мы не увидели ни коней, ни всадников - полк в полном составе ушел в горы, не желая сра­жаться с Гитлером. Участились случаи нападения чеченцев на красноармейцев. Нам было приказано выходить за пределы гарнизона группами числом не менее 10 человек, с ору­жием и 60 патронами на каждого.

У горцев в генах умение воевать на своей, сложной для дру­гих местности, вести партизанскую войну. Они подкрадываются неслышно, как кошки, неожиданно атакуют, наносят удар кин­жалом и - исчезают так же незаметно. Убивали солдат, несущих караульную службу, охранявших склады, многотонные баки с высококалорийным горючим - чеченской нефтью, и целые не­фтяные озера. Достаточно одной спички, чтоб загорелось.

Кульминацией в этой «необъявленной войне» стал такой случай. При переходе нашего взвода по «чертовому мосту» через реку Сунжу раздались выстрелы со стороны поросшего лесом склона горы. Убитых не было, но терпение командования лопнуло, и вскоре вызванная авиация буквально полила это место горючей смесью. Гора горела неделю, уцелевшие люди выходи­ли из леса черными, с поднятыми руками”.

Наверное, эти факты и привели Сталина к мысли выселить чеченцев и другие народы Кавказа в Сибирь и Среднюю Азию, что он и сделал со свойственной ему масштабностью и жестоко­стью. Но уже после того как произошел перелом в Отечествен­ной, когда в этом не было ни стратегической, ни тактической надобности. Выдернутыми «с корнем» из родной земли оказа­лись, как обычно, невинные люди - женщины, дети, старики. Несчастным пришлось искупать вину своих сородичей. Не гово­ря уже об их потомках, которые с таким трудом прижились на новом месте, а потом вновь обретали свою родину.

Позже Джумахматову довелось общаться, работать, дружить с чеченцами, кабардино-балкарцами. В один день он с замечательным танцовщиком Махмудом Эсамбаевым получил звание народного артиста Киргизской ССР. Поэт Кайсын Кулиев был некоторое время заместителем директора оперного театра. Умные, красивые, талантливые люди с трагической судьбой...

Однажды ночью нас подняли по тревоге. Бросили в Сальские степи, описанные Шолоховым в «Тихом Доне», потом под Ростов, который переходил из рук в руки и требовал подкреплений.

Курсантов высадили на узловой железнодорожной станции “Котельниково” и приказали стоять до последнего. Мы находились в замаскированных вагонах. Молодые командиры, не имея ни житейского, ни военного опыта, считали возможным держать людей кучно. Все пришло позже, но чего это нам стоило в первый год войны!..

Долго ждать не пришлось. Первый же немецкий бомбардировщик сбрасывает бомбу на соседний вагон, где хранились одежда и продукты. Между налетами кое-как разгружаем горящий вагон и рассредоточиваемся по станции. Эта вражеская атака не столько напугала, сколько раззадорила. Захотелось поддать жару немцу, действовать, но четких приказов нет, чувствуется расте­рянность командиров.

Ночью собрали наш стрелковый курсантский полк на марш-бросок в степь. Стояла удушливая июльская жара 42-го года. А в Калмыкии жара - ничуть не менее страшная напасть, чем декабрь­ский мороз 41-го, разоруживший фашистов под Москвой. Жаж­да заставляла пить даже из луж, кишащих жабами, но солдаты – народ живучий. Все предвоенные уроки Осоавиахима с противо­газами и песенками «на земле, в небесах и на море» оказались бесполезными в борьбе с холодом, жарой, пылью и профессиональной несостоятельностью офи­церов.

Вырыли окопы глубиной два метра (против авиабомб и сна­рядов) невдалеке от какой-то речки. Добраться до нее - пробле­ма, ведь на том берегу немцы. Весело поют что-то под ак­компанемент губной гармоники. Нам ничего не оставалось, как тоже запеть. Потому что всю ближайшую неделю ни им, ни нам так и не поступило приказа стрелять. Очевидно, и у них началь­ство отчего-то растерялось или мозги от жары расплавились.

Вообще, предусмотрительность и расчетливость германского ген­штаба - такой же миф, как наше «ни пяди земли...» .

Итак, идет тихая ночная война: то наши отправляются за водой и возвращаются без бойца, то немцы кого-нибудь теряют. С пленными работала разведка. Тем временем даже те жалкие крохи еды, которые удалось спасти от бомбежки, подошли к кон­цу. А в степи пасутся брошенные местными жителями (мы сто­яли под Чапрушниками) коровы, лошади, козы, бараны. Один такой барашек угодил в котел нашей роты. Но даже с голодухи роскошный, горячий шорпо невозможно взять в рот без соли. И только простирнув в казане пару заскорузлых за эту неделю гим­настерок, мы впервые плотно пообедали.

В один из дней над нашими расположениями зависла вра­жеская «рама» - самолет-разведчик. Это значит, что дислокация обнаружена и все координаты известны. И точно - началась артподготовка к серьезному бою. Снаряды с зажигательной смесью быстро превратили желтый песок в черный. Атака. Впереди идут венгры, румыны, за этой «живой стеной» - немцы. Гул летящих и разрывающихся снарядов оглушает. А у нас нет автоматов, только допотопные винтовки, рассчитанные на перезарядку пос­ле каждого выстрела. Мы, не оказывающие настоящего сопро­тивления встречным огнем, превращаемся в живую мишень. И таких атак несколько. Сколько там погибло наших ребят!..

Но, как оказалось, за нами стояла артиллерия. Она подавила огонь противника, но только для того, чтобы уцелевшие смогли отступить. И так мы пятились вплоть до Сталинграда. Наше от­ступление, прерываемое контратаками отчаяния и безвыходно­сти, показано в кинокартине «Они сражались за Родину». При всей условности искусства, надо признать, что Сергей Бондар­чук снял по Шолохову почти документальный фильм.

Казалось, что вал гитлеровского наступления неудержим. Не помогали и приказы «Ни шагу назад!». Какое там - ни шагу, если мы отсту­пали десятками километров в день... Так мы оказались рядом с городом, которому суждено было стать последним и неодоли­мым для немцев форпостом страны”.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Издательство " лицей " педагогическая методическая и учебная литература

    Литература
    ... , методическая и учебная литература Издательство «Лицей» (г. Саратов) работает ... всем учебным дисциплинам. Книги издательства «Лицей» неоднократно отмечались дипломами ... книжных выставках. Подробную информацию об издательстве, книжной продукции, ценах и ...
  2. Издательства России Издательство " АСТ"

    Документ
    ... издательства "Росмэн" - Издательство "Дрофа" Сайт издательства "Дрофа" - Издательство "Вагриус" Сайт издательства "Вагриус" - Издательство "Амадеус" Сайт издательства "Амадеус" - Издательство ...
  3. ©издательство " радио и связь" 1987

    Документ
    ... Б.М.Галеев, С.М.Зорин, Р.Ф.Сайфуллин СВЕТОМУЗЫКАЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ ©Издательство "Радио и связь", 1987 Предисловие Светомузыка ... СВЕТОМУЗЫКАЛЬНЫЕ ИНСТРУМЕНТЫ Редактор Л. Н. Ломакин Редактор издательства И. Н. Суслова Художественный редактор Н. С. Шеин ...
  4. © Издательство " Литературный Кыргызстан"

    Документ
    © Труханов Н.И, 2007. Все права защищены © Издательство "Литературный Кыргызстан", 2007. Все права ... © Труханов Н.И, 2007. Все права защищены © Издательство "Литературный Кыргызстан", 2007. Все права ...
  5. © Издательство " Яуза"

    архив
    ... Живой огонь Учение древних ариев © Издательство "ВАГРИУС", 1995 © П.Глоба, автор, 1995 ... © А.Пьянков, художник, 1995 © Издательство "Яуза", оформление, 1995 Редактор Ю. В. Новиков ...

Другие похожие документы..