textarchive.ru

Главная > Документ


* Чем честнее человек, тем меньше он питает надежд на успея своей реформаторской деятельности.

Как только будут уничтожены и условия, при которых излишек поедал необходимое, сами собой возникнут усло­вия для необходимого, истинного, непреходящего; как толь­ко будут уничтожены условия, при которых существовала потребность в роскоши, сами собой возникнут условия, когда необходимые потребности человека будут удовлетво­рены с избытком, но по справедливости, благодаря без­мерному богатству природы и творческих сил человека. Как только будут уничтожены условия, при которых гос­подствовала мода, сами собой возникнут условия для истинного искусства и оно расцветет, как по волшебству; порукой тому благородство человека: святое, великое ис­кусство расцветет так же роскошно и полно, как расцвела природа, пройдя через родовые муки и обретя нынешнюю, современную нам гармонию. Подобно обретшей гармонию природе, и искусство будет жить и творить, удовлетворяя самым благородным и истинным потребностям совершен­ного человека — человека, каким он может быть по своей природе и, следовательно, должен быть и будет.

5. Антихудожественный строй жизни

при современном господстве абстракции и моды

Начало и основа всего сущего и мыслящего — действи­тельное чувственное бытие. Осознание своих жизненных потребностей в качестве общих жизненных потребностей вида (в отличие от других распространенных в природе ви­дов живых существ, не похожих на людей) —начало и ос­нова мышления. Мышление, таким образом, — это способность человека не только ощущать действительное и известное в соответствии с внешними проявлениями, но и раз­личать по существу, способность охватить и представить его во взаимосвязях. Понятие предмета —это мыслитель­ный образ его истинной сущности; представление о сово­купном целом, в котором мысль видит воплощение отра­женных в понятиях сущностей всех реально существующих предметов в их взаимосвязях, является результатом выс­шей деятельности души человека — духа. Совокупное це­лое заключает в себе также воплощение собственной сущности человека, которое является образотворящей силой мысли в произведении искусства, а эта сила и совокупность всех образно воплощенных ею реальных предметов имеет своим источником реального чувственного человека и, в конечном счете, его жизненные потребности и условия, вы­зывающие эти жизненные потребности, то есть реальное чувственное бытие природы. Там же, где мысль перестает замечать связь этих звеньев одной цепи, где она после дву­кратного и трехкратного самовоплощения начинает воспри­нимать себя в качестве собственного основания, где дух начинает считать себя не вторичным'и обусловленным, а чем-то изначальным и безусловным, то есть основой и ис­точником природы, — там не существует больше необходи­мости, там в сфере мысли царит безграничный произвол—свобода, как думают наши метафизики, — и этот произвол, подобно вихрю безумия, врывается в мир действительности.

Если дух создал природу, если мысль создала действи­тельность, если философ появился прежде человека, тогда ни природа, ни действительность, ни человек больше не нужны, их существование, будучи излишним, тем самым и вредно; излишнее становится несовершенным, когда появи­лось совершенное. Природа, действительность и человек получают смысл, оправдание своего существования лишь в том случае, если дух (абсолютный, несущий в самом се­бе свою причину и основание, сам себе закон) распоряжа­ется ими по своему абсолютному, суверенному желанию. Если дух является необходимостью, тогда природа оказы­вается чем-то произвольным, фантастическим карнавалом, пустым времяпрепровождением, легкомысленным капри­зом— «car tel est notre plaisir»—духа; тогда все чело­веческие добродетели, и прежде всего любовь, оказываются чем-то, что можно по желанию принять или отринуть; тогда все человеческие потребности превращаются в роскошь, а роскошь — в действенную потребность; тогда все богатства природы оказываются чем-то ненужным, а все извращения культуры чем-то необходимым; тогда счастье человека— лишь мелочь, а главное — государство; народ — лишь слу­чайный материал, а князь и интеллектуал — потребители этого материала.

Если мы примем конец за начало, удовлетворение за по­требность, насыщение за голод, то дальнейшее движение приведет лишь к воображаемым потребностям, лишь к ис­кусственному возбуждению голода —и таковы в действи­тельности жизненные побуждения всей нашей современной культуры, выражение которых — господство моды.

Мода является искусственным возбудителем неестест­венных потребностей там, где не осталось естественных; но то, что рождено не действительными потребностями,— всегда произвол и тиранство. Мода поэтому — чудовищная, дикая тирания, порожденная извращенностью человеческого существа; она требует от природы абсолютной покорности; требует от действительных потребностей полного самоотри­цания во имя воображаемых; заставляет естественное чув­ство прекрасного, свойственное человеку, преклониться пе­ред безобразным; разрушает здоровье человека и пробуж­дает у него любовь к болезни; отнимает у него силу и заставляет его находить удовольствие в слабости там, где царит нелепая мода, — там считают нелепостью природу; там, где царит преступная извращенность, — там естест­венность кажется самым большим преступлением; там, где безумие поставлено на место истины, — там истину готовы упрятать за решетку, как безумную.

Сущность моды — в абсолютном единообразии; она по­клоняется эгоистичному, бесполому и бесплодному боже­ству; она постоянно стремится к произвольным переменам, ненужным изменениям, к тому, что противоположно ее сущности, заключающейся именно в единообразии. Ее си­ла— сила привычки. Привычка же — всесильный деспот всех слабых, трусливых и лишенных настоящих потребно­стей. Привычка — это общность эгоизмов, она прочно свя­зывает между собой всех не нуждающихся ни в чем свое­корыстных людей; ее искусственно возбуждает и поддер­живает мода.

Мода не самостоятельное художественное создание, а лишь искусственно выращенный отросток на теле природы, которая является для него единственным источником питания, подобно тому как роскошь высших классов питается стремлением низших, трудящихся классов к удовлетворе­нию естественных потребностей. Поэтому и произвол моды вынужден искать опоры в реальной природе: все ее порож­дения, завитки и украшения в последнем счете имеют свЬй прообраз в природе; она не в состоянии, как и наша аб­страктная мысль в своих самых далеких блужданиях, по­родить в конце концов что-либо, чего нет изначально в чувственной природе и человеке. Но образ ее действия вы­сокомерен и произволен в отношении природы: она распо­ряжается и приказывает там, где в действительности сле­дует подчиняться и слушаться. Поэтому в своих созданиях она в состоянии лишь исказить природу, но не изобразить ее; она может лишь комбинировать и варьировать, но не изобретать, ибо изобретение на самом деле не что иное, как нахождение, то есть постижение природы.

Изобретения моды имеют механический характер. Меха­ническое отличается от художественного тем, что оно пе­реходит от одной комбинации к другой, от одного средства к другому, производя все снова и снова лишь средства, лишь машину. Художественное же идет обратным путем, отбрасывая одно средство за другим, одну комбинацию .за другой, и, стремясь в соответствии с разумом удовлетво­рить свои потребности, достигает в конце концов первоисточника всех производных комбинаций, то есть природы. Машина оказывается бесстрастным и бездушным благодетелем жадного к роскоши человечества. С помощью маши­ны оно подчинило себе наконец и разум; сойдя с пути художественных исканий и изобретений, человечество все дальше отходит от своей сути и тщетно истощает себя в механических изощренностях, в отождествлении себя с машиной, вместо того чтобы в произведении искусства слить­ся с природой.

Потребности моды тем самым оказываются прямо противоположными потребностям искусства; и потребности искусства не могут иметь место там, где мода диктует жизни свои законы. Стремление немногих искренно воодушев­ленных художников нашего времени могло свестись в дей­ствительности лишь к попытке пробудить средствами ис­кусства необходимые потребности; но все подобные стрем­ления тщетны и бесплодны. Дух не в состоянии пробудить потребности. Для удовлетворения действительных потреб­ностей человек легко и быстро найдет средства, но он ни­когда не найдет средств пробудить потребности, если в них отказывает сама природа, если в ней не заключены усло­вия для этого. Если нет потребности в произведениях ис­кусства, то невозможны и сами произведения искусства. Они могут возникнуть лишь в будущем, когда для этого создадутся условия в самой жизни.

Лишь из жизни, которая только и рождает потребность в искусстве, может оно черпать материал и форму: там, где жизнь подчиняется моде, она не в состоянии питать искус­ство. Отклонившись от естественной необходимости и из­брав ложный путь, дух произвольно (а в так называемой повседневной жизни и непроизвольно) так обезобразил материал и исказил формы жизни, что, возжаждав вы­рваться из своей роковой изоляции и вновь соединиться с природой, испить живительной влаги из ее рук, он уже не может об'рести для этого материал и формы в реальной сегодняшней жизни. Стремясь в поисках спасения к безого­ворочному признанию природы, видя возможность прими­рения с ней в ее верном воспроизведении, в чувственно наличном произведении искусства, дух убеждается, однако, что нельзя достичь примирения приятием и воспроизведе­нием современности — жизни, обезображенной модой. Поэтому в этом своем стремлении он невольно начинает по­ступать произвольно. Природу, которая в естественной жизни сама открылась бы ему, он вынужден искать там, где он еще надеется найти ее не столь обезображенной. Повсюду и всегда, однако, человек набрасывал на природу покров если не моды, то, во всяком случае, нравствен­ности. Естественные, благородные и прекрасные правила нравственности почти совсем не искажают природы, они, скорее, образуют соответствующее ее сути человеческое одеяние. Подражание этим правилам, их воспроизведение (без них современный художник не может подступиться ни с какой стороны к природе) по отношению к современ­ной жизни является таким же произвольным актом, неот­делимым от заранее обдуманного намерения; и то, что создается с искренним стремлением подражать природе, оказывается в современной общественной жизни или непо­нятным, или всего лишь новой модой.

Стремление к природе в современных условиях и напе­рекор этим условиям приводит на самом деле лишь к ма­нере и к частой беспокойной смене различных манер. В ма­нере непроизвольно вновь дает себя чувствовать сущность моды. Лишенная необходимой связи с жизнью, манера так же произвольно диктует свои законы искусству, как и мо­да— жизни, сливается с модой, так же непререкаемо гос­подствуя над всеми направлениями в искусстве. Наряду со своей серьезной стороной она с той же необходимостью в полной мере обнаруживает и смешную сторону. Наряду с модой на античность, Ренессанс и средние века нашим искусством время от времени овладевали в большей или меньшей степени и различные другие манеры: рококо, нра­вы и одежды диких народов вновь открытых стран, ста­ринные китайские и японские моды. Переменчивая манера в качестве бесполезного стимулятора преподносит искусст­венному миру знати, утратившему бога, фанатизм религи­озных сект; извращенному миру моды — наивность швабских крестьян; хорошо откормленным идолам нашей инду­стрии нужду голодных пролетариев. В этих условиях духу, стремящемуся к воссоединению с природой в произведении искусства, не остается ничего другого как надеяться на будущее или принудить себя к смирению. Он понимает, что может обрести спасение лишь в чувственно наличном произведении искусства, а значит, лишь в современности, которая нуждалась бы в искусстве и создала бы его благодаря своей верности природе и красоте. Следовательно, он надеется лишь на будущее и верит в силу необходимости, благодаря которой появится произведение искусства будущего. Во имя той современности он отказывается от этой современности — от того, чтобы произведение искусства появилось на поверхности современного общества, то есть он отрекается и от самого общества, поскольку оно во власти моды.

Великое универсальное произведение искусства, которое! должно включить в себя все виды искусств, используя каждый вид лишь как средство и уничтожая его во имя достижения общей цели — непосредственного и безусловно­го изображения совершенной человеческой природы, — это великое универсальное произведение искусства не явля­ется для него произвольным созданием одного человека, а необходимым общим делом людей будущего. Это стремление, которое может осуществиться лишь при совместном усилии всех, отвергает современное общество — соединение произвола и своекорыстия, — чтобы найти удовлетворение, насколько оно достижимо для отдельного человека, в оди­ноком общении с самим собой и будущим человечества.

6. Контуры произведения искусства будущего

Одинокий дух, стремящийся найти искупление перед природой художественной деятельностью, не может создать произведение искусства будущего. Это дано лишь духу общественному, нашедшему удовлетворение в жизни. Но одинокий дух в состоянии мысленно представить себе это произведение. Характер же стремления духа — его стрем­ление к природе — препятствует вырождению этих пред­ставлений в пустое мечтательство. Дух, ищущий спасения в природе и не находящий поэтому удовлетворения в совре­менности, находит образы (созерцание которых в состоянии примирить его с жизнью) не столько в природе в целом, сколько в человеческой природе, раскрывающейся перед ним в ее историческом развитии. В этой природе, в ее узких границах, угадывает он тот образ, который благодаря свое­му стремлению к природе он может представить себе и за пределами этих узких границ.

В истории развития человечества четко выступают два основных момента: родовой, национальный, и сверхнацио­нальный, универсальный. Если вторая тенденция получит свое завершение в будущем, то первая тенденция нашла свое завершение в прошлом. У нас есть все основания восхищаться тем, до каких пределов смог развиться человек под почти непосредственным влиянием природы, бессоз­нательно подчиняясь ей в соответствии с происхождени­ем, языковой общностью, однородностью климата и при­родных условий своей общей родины. В естественных нра­вах и обычаях всех народов — в той мере, в какой речь идет о нормальном человеке, пусть и ославленном дика­рем,— мы познаем суть человеческой природы в ее благо­родстве и красоте. Нет ни единой добродетели, присвоенной религией в качестве божественной заповеди, которая не была бы присуща естественной нравственности; нет ни единого действительно человеческого правового понятия, развитого позднее и при этом, увы! — предельно искажен­ного цивилизованным государством, которое не получило бы в ней ясного выражения; нет ни единого общепризнан­ного изобретения, усвоенного — с высокомерной неблаго­дарностью — позднейшей культурой, которое не было бы этой культурой заимствовано из мастерской естественного разума.

То, что искусство не является искусственным продук­том, что потребность в искусстве не произвольно приду­мана, а свойственна естественному, истинному и неизуро­дованному человеку,— кто может доказать это с большей очевидностью, чем эти народы? Откуда наш дух может черпать доказательства необходимости искусства, как не из самого факта потребности в искусстве и тех замеча­тельных плодов, которые принесла эта потребность у есте­ственно развившихся народов, у народа вообще? Перед каким явлением мы останавливаемся с чувством большего стыда за бессилие нашего легковесного искусства, чем перед искусством греков? Мы смотрим на него, на это искусство любимцев любвеобильной природы, совершенных людей, ярко и победно свидетельствующих о творче­ских силах матери-природы вплоть до унылой поры совре­менной модной культуры,— на это искусство смотрим мы, стараясь понять, каким должно быть произведение искус­ства будущего! Природа сделала все, что было в ее силах: она создала грека, вскормила его своим молоком, напи­тала его материнской мудростью и, явив его нам с закон­ной гордостью матери, воззвала ко всем нам, людям, как любящая мать: «Вот что я сделала из любви к вам, сде­лайте же из любви к себе все, что вы можете!»

Мы должны превратить искусство древних греков в искусство всех людей; отделить его от тех условий, благодаря которым оно было только древнегреческим, а не общечеловеческим искусством; религиозные одежды, которые делали его общегреческим искусством и исчезновение ко­торых превратило его в обособленный вид искусства, от­вечавший не общим потребностям, а лишь требованиям роскоши,— преобразовать эти древнегреческие религиоз­ные одежды в узы религии будущего, всеобщей религии, чтобы уже сейчас получить верное представление о про­изведении искусства будущего. Но именно этих уз — рели­гии будущего — нам, несчастливцам, создать не дано, ибо, сколько бы ни было нас, стремящихся к созданию произ­ведения искусства будущего, мы всего лишь одиночки. Произведение искусства — это живое воплощение религии, но религия не придумывается художником, она порождается народом.

Удовлетворимся же тем, что без всякого эгоистическо­го тщеславия, не ища спасения в какой-нибудь своекоры­стной иллюзии, честно и с горячей верой в произведение искусства будущего будем исследовать сущность различ­ных видов искусства, которые в своей разобщенности и раздробленности образуют сегодня современное искусст­во. Исследуя, укрепим верность глаза созерцанием искус­ства греков и смело и доверчиво обратимся с результатами этих исследований к великому, всеобщему произведению искусства будущего!

II.АРТИСТИЧЕСКИЙ ЧЕЛОВЕК И ИСКУССТВО,

ВЫРАЖАЮЩЕЕ ЕГО НЕПОСРЕДСТВЕННО

1. Человек как предмет и материал искусства

Можно говорить о внешнем и внутреннем человеке. Органами чувств, воспринимающими его как предмет ис­кусства, являются глаз и ухо: глазу раскрывается внешний человек, уху — внутренний.

Глаз воспринимает телесный облик человека, сопостав­ляет его с окружением и выделяет его из окружения. Телесный человек и непроизвольные выражения его впе­чатлений, полученных извне и выражающихся в физиче­ской боли или в физическом удовольствии, непосредствен­но воспринимаются глазом; опосредствованно глаз воспринимает и чувства скрытого от глаз внутреннего человека благодаря выражению лица и жесту; но прежде всего благодаря выражению глаз, с которыми непосредственно встречаются глаза наблюдающего, он может сообщить последнему не только чувства, но и выразить деятель­ность разума. Чем определеннее внешний человек выра­жает внутреннего, тем выше оказывается он как артисти­ческий человек.

Непосредственно же внутренний человек раскрывается слуху благодаря звуку своего голоса. .Звук — непосредст­венное выражение чувства, физическое же его местопре­бывание— в сердце, откуда исходит и куда возвращается ток крови. Благодаря слуху звук, идущий от сердечного чувства, достигает сердечного чувства; боль и радость чувствующего человека сообщаются благодаря богатой выразительности голоса непосредственно чувствующему человеку.

И там, где способность телесного человека выражать и сообщать свои внутренние чувства понятно для глаза достигает поставленных ей границ,— там решительно выступает голос, обращающийся к слуху и через слух к чув­ству. Там, однако, где непосредственное выражение с по­мощью звука голоса при сообщении вполне определенных чувств сочувствующему и сострадающему внутреннему че­ловеку достигнет своих границ, там выступает опосредо­ванное звуком голоса выражение с помощью языка. Язык — сконцентрированная стихия голоса, слово — уплот­ненная масса звука. В нем чувство открывает себя через слух чувству, которое в свою очередь должно быть уплот­нено и сконцентрировано и. которому другое чувство хочет открыться со всей ясностью и определенностью. Язык, следовательно,— орган понимающего и ищущего понимания особого чувства — разума. Неопределенному чувству, чув­ству вообще, хватало непосредственности звука, оно до­вольствовалось им как достаточной чувственно приятной формой выражения — благодаря его распространенности оно могло выразить себя в своей всеобщности. Определенная потребность, пытающаяся выразить себя в языке, более решительна и постоянна; она не может ограничить­ся удовлетворением, полученным от чувственного выраже­ния как такового; она стремится выразить лежащее в ее основе конкретное чувство в его отличии от всеобщих чувств — и, следовательно, описать то, что звук передавал непосредственно как выражение всеобщего чувства. Гово­рящий поэтому должен заимствовать образы у близких, но отличных предметов и сочетать их. Для этого сложного опосредованного образа действия он вынужден, с одной стороны, распространяться вширь; однако, стремясь в первую очередь к взаимопониманию, он, с другой сторо­ны,— старается ускорить этот процесс, по возможности не задерживаясь на звуках как таковых и оставляя без вся­кого внимания их общую выразительность. Ограничив себя таким образом, отказавшись от чувственной радости звуковой выразительности — во всяком случае, от той сте­пени радости, которую находят в своем способе выраже­ния телесный человек и человек чувствующий,— человек разума оказывается, однако, в состоянии с помощью свое-­го средства — языка —достичь точного выражения там, где первые не могут переступить поставленных им границ. Его возможности безграничны: он охватывает и расчле­няет всеобщее; разъединяет и соединяет по желанию и , в зависимости от потребности образы, черпая их с по­мощью органов чувств из внешнего мира; сочетает и раз­деляет конкретное и общее, стремясь достичь ясного и понятного выражения своего чувства, впечатления, желания. Он не может перейти положенных ему пределов лишь там, где надо выразить смятенность чувства, силу радости, остроту боли. Когда же особое, произвольное отступает перед всеобщим и непроизвольным охватившего его чувства, когда, переступая границы эгоизма личных чувств, он вновь обретает себя во всеобщности великого всеох­ватывающего чувства, в абсолютной истине чувства и пе­реживания— там, следовательно, где он должен подчинить свою индивидуальную волю необходимости страдания или радости, должен покорствовать, а не повелевать,— там безграничное, могучее чувство требует единственно воз­можного непосредственного выражения. Тогда он вновь должен обратиться ко всеобщему выражению и проделать путь, обратный тому, которым он шел к своей особости, искать у человека чувствующего чувственной выразительности звука, у физического человека — чувственной выра­зительности жеста. Ибо когда дело идет о самом непосред­ственном и точном выражении самого высшего и самого истинного, доступного человеческой выразительности вооб­ще, тогда нужен совершенный цельный человек, а таким является человек рассудка, полностью слившийся, в совершенной любви с человеком телесным и человеком чувст­вующим, а не каждый из них в отдельности.

Путь от внешнего телесного человека через человека чувства к человеку рассудка является путем увеличиваю­щихся опосредованностей: человек рассудка, как и само средство его выражения — язык, в наибольшей мере опо­средован и зависим; все предшествующие качества долж­ны нормально развиться до того, как будут созданы условия для его собственного развития. Наиболее обу­словленная способность является одновременно и наибо­лее высокой, и естественная радость от сознания высоких непревзойденных качеств заставляет человека рассудка высокомерно воображать, что он по своему усмотрению вправе распоряжаться, как служанками, теми качества­ми, которые служат ему основой. Это высокомерие, одна­ко, побеждается могуществом чувственного впечатления и сердечного чувства, лишь только они выступают как свойственные всем людям, как впечатления и чувства всего человеческого рода. Отдельное впечатление или чув­ство, вызванное в человеке как индивидууме конкретным личным соприкосновением с данным конкретным предме­том, он может подавить, поняв, что существует более бога­тое сочетание разнообразных явлений; но самое богатое сочетание всех известных ему явлений приводит его в кон­це концов к родовому человеку в его связи со всей при­родой и перед величием оного исчезает его высокомерие. Теперь он будет стремиться ко всеобщему, истинному и безусловному, жаждать раствориться не в любви к тому или другому предмету, а в любви вообще: так эгоист ста­новится коммунистом, одиночка — всем, человек — богом, отдельный вид искусства — искусством вообще.

2. Три чисто человеческих рода искусства в их первичном единении

Три главные художественные способности цельного че­ловека непосредственно и сами собой получили, развив­шись, тройственное выражение в искусстве — первоначаль­но в лирическом произведении искусства, затем в своей высшей завершенности — в драме.

Танец, музыка и поэзия — так зовутся три старшие сестры, которые сплетаются в хороводах повсюду, где только создаются условия для появления искусства. Их нельзя разлучить друг с другом, не расстроив хоровода; в этом хороводе, который и есть само искусство, они сплелись физически и духовно с такой чудесной силой во взаимной склонности и любви, что каждая из них, ото­рванная от сестер, обречена влачить лишь жалкое искус­ственное существование; если в этом тройственном союзе они сами создавали себе блаженные законы, то теперь каждая из них должна подчиняться насильственным, ме­ханическим правилам.



Скачать документ

Похожие документы:

  1. Рихард вагнер искусство и революция (1849)

    Документ
    РихардВагнерИскусство и революция (1849) Где некогда приходилось умолкать искусству. Вступали в ... дух великой нации, то произведениеискусствабудущего должно заключать в себе ... человека, который с улыбкой посвященного в тайны природы может сказать ...
  2. Рудольф штейнер рихард вагнер в свете духовной науки

    Документ
    ... совершенно другим, нежели тогдашние посвященные. Это пророческое видение будущего выражено в саге о Зигфриде ... и религиозным служением. Воплощая в своих произведениях идею интегрального искусства, РихардВагнер опирался на двух великих ...
  3. Рудольф штейнер рихард вагнер и мистика из ga 055

    Документ
    ... РихардВагнер как художник даровал миру, должно было, считал он, быть религиозным посвящением ... искусствабудущего - связь между настоящим и будущим, причем искусству ... искусств. Таким предстал перед РихардомВагнером дух древнего произведенияискусства, ...
  4. Фридрих Вильгельм Ницше Несвоевременные размышления - 'Рихард Вагнер в Байрейте' Ницше Фридрих Вильгельм Несвоевременные размышления - 'Рихард Вагнер в Байрейте'

    Документ
    ... воспитатель" (1874), "РихардВагнер в Байрейте" (1875-1876). Произведение публикуется по изданию: ... и юность далеко не предвещают будущегоВагнера, и то, что теперь, ... отклик уже теперь потрясает посвященныеискусству учреждения современных нам людей; ...
  5. Рудольф штайнер тайна грааля в творении рихарда вагнера «парсифаль»

    Лекция
    ... в будущем выяснится ещё и другое, а именно, что в РихардеВагнере мы ... поэтому искусствоРихардаВагнера представляет для оккультиста особый интерес. О произведенияхРихардаВагнера нужно ... от таких посвященных. Знаменитая школа посвящения существовала ...

Другие похожие документы..